# "Первопроходцы" - Глава 2

Станислав Александрович Олейник

ПЕРВОПРОХОДЦЫ


## Глава 2


Гражданская война...


...Революция и гражданская война прокатилась по Прикамью, как и по всей России, крутым валом. Участниками этих событий в те далекие времена были рабочие Воткинского и Ижевского заводов, и крестьяне сел и деревень, расселенных по левому и правому берегах реки Камы.

Советская власть тогда была сосредоточена в уездном городке Осе. На 1-м Осинском уездном съезде Советов, который состоялся 28 января 1918 года, и была тогда провозглашена Советская власть. А на следующий день, она была провозглашена и в центре Еловской волости, - в селе Елово. Первым председателем волостного исполкома был избран Иван Плотников, а волостным военным комиссаром был назначен Никанор Стариков. Для охраны только что сформировавшейся власти был создан ревком и отряд из 28 красногвардейцев. Для содержания и вооружения отряда нужны были средства. Исполкомом было принято решение деньги - 300 тысяч рублей взять у Еловских купцов, а оружие было собрано у населения.

Естественно, люди, которые потеряли власть, богатство, не смирились с новыми порядками. Не мирились с новыми порядками и рабочие прикамских заводов и крестьяне сел и деревень. То тут, то там возникали волнения. Вот тут-то отряду и нашли прямое применение. Он стал часто привлекаться для подавления мятежей в деревнях и селах волости.

Особое вдохновение этим мятежам принесли слухи о восстании рабочих Ижевского и Воткинского заводов. И слухи эти оказались не просто слухами, а явью....

...А все началось, казалось бы, с малого. Комиссаров не удовлетворили выборы рабочих Воткинского завода своих уполномоченных. Совдеп не допустил их в свой состав, не говоря уже об управлении заводом. Тогда при организации коллегиального Совета управления заводом, комиссары просто назначили туда самих себя и своих людей - матроса Бердникова, мастера Казенова, каторжанина Баклушина и недоучившегося студента Серебрякова, которые и стали впоследствии руководством завода. Такая, не пользующаяся доверием новая администрация завода, вызвала возмущение среди рабочих. Скрытые обиды и злоба стали переходить в открытую ненависть к новой власти, и все это вело к взрыву. Атмосфера дошла до белого каления. То же самое происходило и на Ижевском заводе. Отличие было лишь в том, что новая администрация завода зашла еще дальше. Она приказала чекистам расстрелять несколько известных рабочих...

1918 год. Прикамье переживало ужасное время. На всей территории от Перми до Казани, по правому и левому берегам Камы, свирепствовали насилие и большевистский террор. Жизнь каждого человека висела на волоске. Всюду под ударами красных лилась кровь невинных жертв, коими были переполнены все тюрьмы. Там в невероятных условиях мучались офицеры и чиновники, священники и торговые люди, рабочие и крестьяне. Каждую ночь шли пытки и расстрелы. В городе Сарапуле, где стоял штаб 2-й Красной армии, со всего края свозили заложников, которых и держали в трюмах речных барж, прозванных в народе, как "баржи смерти". Из одной только Уфы на баржи было доставлено более 200 таких жертв, которые после того, как чехи заняли Уфу, были все расстреляны и сброшены в Каму.

Казнь захваченных восставших Воткинских рабочих красными карателями. Осень 1918 год.


По селам и деревням рыскали агенты ЧК, наводя на всех смертельный ужас. Продовольственные отряды Красной армии отнимали у крестьян хлеб, скот и другие припасы, беспощадно расправляясь с теми, кто осмеливался протестовать против красного насилия. Но нашлись смелые и сильные духом люди, которые начали борьбу с насильниками. Поручики Жуланов и Непряхин Еловской волости, Осинского уезда, в Осинском уезде штабс-капитан Жуланов и поручик Рычагов в Красноуфимском уезде, подобрали таких же, как они смельчаков и, укрываясь в Прикамских лесах нападали на красные продовольственные отряды, уничтожали их, добывая одновременно оружие для борьбы с большевиками.

А в это время на Воткинский и Ижевский заводы стали доходить слухи, что на Волге и Белой, около Самары и Уфы уже нет большевиков. Как-то веселее стало на душе, и появилась надежда избавиться от окружающего их ужаса.

На тайных совещаниях фронтовиков обоих заводов было решено захватить склады оружия и боеприпасов. Никто не сомневался, что все заводское население, так и крестьяне окружных деревень станут на сторону восставших.

Не смотря на то, что сил у красных было больше, чем у восставших, это не страшило фронтовиков.

7 августа, ночью Ижевский завод восстал.

Рабочие Воткинского завода в это время были доведены до пределов ненависти и злобы и представляли собой бочку с порохом. Воткинские фронтовики держали постоянную связь с ижевцами. В день восстания в Ижевске, были посланные туда из Воткинска фронтовики, поручик Непряхин, прибывший к этому времени в Воткинск из прикамских лесов, прапорщики Разживин и Петров. Они доставили ижевцам просьбу, возможно скорее прислать воткинцам оружие. Руководством восстания в Ижевске было решено послать на помощь воткинцам роту в 250 человек, причем каждый боец должен был нести по две винтовки. Эта рота должна была подойти к Воткинскому заводу на рассвете 17 августа, а ее первый залп и должен был быть сигналом к восстанию. Никто из рабочих и не догадывался об этом. Все держалось в строжайшем секрете, ибо это было вопросом жизни и смерти. До последнего дня об этом знала только пятерка тайного Совета фронтовиков. Был разработан план восстания. Велись тайные переговоры с отдельными офицерами-воткинцами. Штабс-капитаны Мудрынин и Шадрин, капитан Чебкасов, ротмистр Агафонов, поручик Пьянков дали свое согласие руководить действиями восставших.

В это время, красные не догадываясь, что их ждет в ближайшее время, были заняты формированием отрядов для отправки на фронт против ижевцев. Готовился даже бронепоезд.

Завод спал, и не было никаких признаков столь уже близкого восстания. Только Совет фронтовиков во главе со своим председателем, решительным и смелым прапорщиком В.И. Мерзляковым, и членами Совета Разживиным, Непряхиным, Мехоношиным и Пьянковым заканчивали детальную разработку действий по разоружению главной опоры большевиков - их красного гарнизона. Было решено по первому сигналу захватить Совдеп и исполнительный комитет. Овладев имевшимися там винтовками, захватить почту, телеграф и телефонную станцию, управление завода и казначейство, а также разобрать рельсы у железнодорожного моста через реку Сивую...

Приближался час "Х". Все фронтовики заняли назначенные места и ждали прихода Ижевской роты, и шедшего с нею оружия. Прошел час, другой. Августовское утреннее солнце осветило завод, а ижевцев все нет, и нет.

Только в 8 часов утра раздался залп, рассыпанные цепи ижевцев входили в завод со стороны Сарапульского тракта. Красные были застигнуты врасплох. Среди красноармейцев началась паника, но, все же сгруппировавшись, ядро более 250 человек, оказало яростное сопротивление. В то время фронтовики - воткинцы, вооруженные одними револьверами в руках сбили красные посты, захватили Совдеп, и, вооружившись захваченными винтовками, бросились на помощь ижевцам. Закипел уличный бой. Частая стрельба огласила улицы. Красные, спасаясь, метались с улицы на улицу, но было уже поздно. Часть красноармейцев разбежалась, побросав винтовки, а главное ядро, человек 360, успело достигнуть кромки леса и ушло в сторону села Дебесы. Коммунисты и чекисты, попавшие в руки восставших рабочих, безжалостно уничтожались.

Из окружных сел и деревень активное участие в восстании принимали офицеры, заработавшие свои чины на немецком фронте. Из них особенно отличились, - организатор "осинцев", штабс-капитан Жуланов, поручики Родычин, Ходырев, Балабанов, Улитин, братья Дробинины, Юдины, и боевые унтер-офицеры, и солдаты.

Кипела боевая работа. Был образован штаб обороны, все было сосредоточено в одних руках командующего армией.

Воткинцы били и громили красные отряды, расширяя территорию повстанческого движения Прикамского края. Поднимались деревни, села. Крестьяне решили покончить с красными комиссарами, выгребавшими из амбаров последние остатки хлеба. По лесным дорогам к Воткинскому заводу тянулись вереницы и молодых 18-19 летних парней и бородатых мужиков. Восстание перекинулось уже и на противоположный берег...

Да, это был страшный удар в самое сердце советской власти. Восстали не офицеры и генералы старой армии, не капиталисты или городская буржуазия. А восстали рабочие и крестьяне. Моральное банкротство советской власти сказалось тогда по всей яркости. Коль скоро в самой цитадели советизма, среди рабочих и крестьян двух крупных заводов, поднята борьба против диктатуры советской власти, то это ли не означало начало конца? Но Ижевский и Воткинский заводы поставляли оружие для Красной армии, а после Тульского оружейного завода, в то время работавшего очень плохо, эти заводы оставались основными поставщиками ружей и отдельных к ним частей. А потому, отдать эти заводы белым, было бы равносильно подписать капитуляцию. Допустить этого молодая Советская власть, никак не могла. В ответ на восстание посыпались истерические приказы Троцкого сравнять вероломные Ижевск и Воткинск с землей, "...беспощадно уничтожить ижевцев и воткинцев с их семьями". Из Москвы, Петрограда, Казани были двинуты коммунистические и латышские части, получившие задание, во что бы то ни стало очистить Ижевско-Воткинский район от белых.

Спешно началось формирование частей красной гвардии и в Осинском уезде. В мае 1918 года в уезде было объявлено военное положение. Формировались 1-й и 2-й Камские полки. В Еловской волости в селе Крюково был сформирован 3-й Камский полк. Командиром полка был назначен Соловьев. В состав полка был включен батальон китайских интернационалистов под командованием Ли Чунсена и Куо Вандюна.

Весной 1918 года добровольческие Воткинские и Ижевские дивизии белых, пошли в наступление на Пермь. Шли и пешим порядком, и на захваченной у красных военной флотилии. В районе села Елово с ними вступил в бой 3-й Камский полк. Полк потерпел поражение. Погибшие красноармейцы, матросы и китайские интернационалисты, были захоронены на краю села и только после освобождения Прикамья от белых, их останки были перенесены и захоронены в центре села.

Оставшиеся в живых были помещены на баржу смерти. Такие баржи смерти были сначала у красных, которые содержали там всех противников советской власти, а на данный момент, они оказались в руках белых...

...Конец мая 1918 года. Тяжелый бой, гремел тогда на берегах и водных просторах Камы, более суток. Жители села Елово притихли в своих домишках, и выжидали, - кто победит, - красные, или белые....

...Только позавчера, за все эти месяцы смуты, было сравнительно тихо. Но вечером, когда под небосводом яркой блесной качался месяц, а по искристым заливам шумно играли судаки и сомята, к селу неожиданно подошла большая колонна красных. А чуть позднее, к пристани причалил пароход "Русло". Народ совсем затих. Он уже привык выжидать.

С утра было пасмурно и мглисто, с неба сыпалась мелкая водяная пыльца. Красногвардейцев в селе уже не было. Только у пристани пыхтел парами пароход "Русло". Неожиданно, снизу Камы, откуда-то из-за утеса, послышалась ружейная и пулеметная стрельба. Она то усиливалась, то затихала. Несколько снарядов выпущенных из пушки установленной белыми на Красной Горке, разорвались вблизи церкви Петра и Павла. Один снаряд попал в колокольню и разворотил ее левую сторону. От пристани отчалил пароход "Русло" и, пыхтя, медленно пошлепал плицами вниз по Каме. К ружейной и пулеметной стрельбе, добавились еще и орудийные выстрелы. Они то усиливались, то снова затихали, и, наконец, все, как-то сразу, стихло. Сквозь моросящую мглу доносились только одиночные ружейные выстрелы. Начался сильный дождь. А к вечеру, обыватели увидели на улицах конных и пеших белых. Богатеи, те все высыпали на улицу, зазывали к себе домой офицеров. Командовал белыми штабс-капитан Жуланов, сын местного купца Афанасия Жуланова. Оставив за себя своего заместителя поручика Мазунина, и отдав тому все распоряжения, он ушел в дом к своим родителям.

Утром все мужское население согнали на край села, где к ним обратился штабс-капитан Жуланов. Он призвал всех добровольно вступать в ряды повстанческой армии. А если кто добровольно не пойдет, тот будет призван в принудительном порядке. В конце импровизированного митинга, всех мужчин с подводами отправили на недавнее поле боя, чтобы собрать всех погибших, как белых, так и красных. Похоронили и тех и других на окраине села, но в разных могилах. Тяжело пришлось этой "похоронной команде", когда вытаскивали погибших с полуобгоревшего сидящего на мели парохода "Русло". Тогда там были собраны почти все Еловские лодки. А на берегу, прямо под дождем, под усиленной охраной, сидела довольно большая кучка, взятых в плен красногвардейцев.

На следующий день, почти все население Елово высыпало на берег. На стрежне, чуть ниже села остановилась баржа. Баржа, как баржа, но на ней стояла, пока пустая виселица. Всем стало ясно, - пришла печально известная "баржа смерти". Подождав, пока команда баржи, убрав чалку, бросит якорь, тянувший ее буксир, дав несколько коротких гудков, ушел выше села к нефтебазе, за нефтью. А в это время к берегу, где находились пленные, каратели гнали с ближайшей округи приговоренных к смерти. А потом, их всех вместе, оборванных, избитых шомполами и нагайками, принимали на барже, и бросали в трюм. Среди прибывших арестованных, выделялся высокий плечистый парень в грязной солдатской шинели. Руки его были завязаны сзади. Макар Заварзин, так звали этого парня, оказавшись на палубе с последней лодкой, осмотрелся. На барже было тихо. Легкий ветерок лениво покачивал три пустые петли виселицы. По палубе, уныло опустив хвост, бродила рыжая собака-дворняжка.

Солдат-конвоир тронул замешкавшегося Макара за плечо:

-Давай, паря, трогай, тебя там подпоручик Беляев ждет не дождется.

-Не хватай! - вырвал плечо из под руки конвоира Макар. - Сам пойду. Солдаты, оцепив задержанного, с винтовками наперевес, повели его в каюту начальника конвойной команды. Каюта была маленькой, и разделена на две части занавеской. За столом, застеленным зеленоватой скатертью, сидел средних лет подвыпивший подпоручик. Перед ним стояла полупустая бутылка с вином, и два наполовину наполненных стакана. Рядом стояло блюдо с яблоками.

-Николя, никак новенькие поступили? - из-за занавески выплыла полная фигура, рослой ярко накрашенной брюнетки. Подойдя к Макару, она дыхнула на него пьяным перегаром, и, потрепав рукой его подбородок, пропела. - Какой красавчик! Николя, ты должен подарить его мне. Я сначала должна сама с ним поиграться...

-Потом, потом, Марго, - недовольно поморщился подпоручик, принимая от конвойного пакет с сургучной печатью.

Осмотрев пакет, он поднял глаза на конвойного и коротко скомандовал:

-Развяжите его!

Нахмурив брови, Беляев медленно читал сопроводительную бумагу. Марго сидела напротив и курила папиросу. Выставив из под халата бесстыдно оголенную ногу, она взглядом хищницы смотрела на стоявшего перед столом Макара. Парень был, бесспорно, красив, и не только лицом, но и телом. Его природную красоту не портила ни ссадина на левой скуле, и ни растрепанные на голове волосы Она медленно раздевала его взглядом, потом, пробежав взглядом по тщедушной фигуре подпоручика, раздраженно ткнув потухшей папиросой в блюдечко, встала, и скрылась за занавеской.

В сопроводительной записке коротко излагалась история Макара Заварзина. Рабочий Воткинского механического завода. Он, как и все восставшие рабочие завода, добровольно вступил в полк капитана Жуланова. Два дня назад разведка белых поймала красногвардейца, то ли командира, то ли комиссара. Макару Заварзину было поручено сопроводить задержанного комиссара в штаб. Но, неожиданно посочувствовав большевику, тот отпустил его. Пришел в Елово сам. В контрразведке во всем признался. Вот так и оказался Макар на барже смерти.

Подпоручик, прочитав бумагу, посмотрел на Макара, и, неожиданно улыбнулся:

-Садись, солдат. Устал, наверное, пока шел от Дуброво до Елово?

-Да уж, малость есть, смело кивнул Макар, и сел на стул, на котором совсем недавно сидела Марго.

-Что ж ты, солдат, большевика-то отпустил? Сам большевик, что ли? Сказал бы, что тот сбег, да и все. А ты, дурак, взял да признался, что сам отпустил. А тебя бы они не отпустили, поверь мне. Они тебя бы сразу к стенке поставили. Ну, что молчишь, отвечай, когда тебе начальник конвойной команды задает вопросы, - повысил неожиданно голос подпоручик.

-Да нет, господин подпоручик, не большевик я, да и нешибко к большевикам-то меня тянет. - Сразу подтянулся Макар. - А отпустил, потому, что похож он был на моего старшего брата, погибшего в 14 годе в Карпатах.... Уж больно похож, господин подпоручик ...

-Эх, наивная ты простота, солдат, "похож на моего брата". И соврать-то даже не можешь. Нет у тебя брата, и не было никогда. Сестра у тебя есть. Ты забыл, что ваш полк формировался в Воткинске. И твои сослуживцы показали, что нет у тебя брата. Вот так-то, солдатик. Курить-то хочешь? - неожиданно спросил подпоручик.

-Да, не плохо бы, - снова осмелел Макар. А то кисет-то мой с табаком отобрали конвойные....

-Что ж, кури солдат, - подпоручик подсунул Макару пачку папирос и коробок спичек.

Макар закурил. Затянулся пару раз и почувствовал, как все вокруг поплыло. Но это было ненадолго. Вскоре голова снова прояснилась, но во рту оставался неприятный привкус. Ему, в последнее время привыкшему к махорке, душистый табак папиросы был не привычен.

-Так, так, так, - подпоручик постучал по столу пальцем, и снова посмотрел на Макара.

-Жить то, хочешь?

-Да как не хотеть-то, господин подпоручик.

-И невеста наверное есть?

-И невеста есть, - кивнул Макар.

-А что же, ты, дурак, большевичка - то отпустил? "На брата он похож", видите ли, - подпоручик неожиданно сменил добродушную беседу на допрос задержанного солдата. - Отвечай!

-А что отвечать-то, - Макар поднялся со стула и смело посмотрел в глаза подпоручику. - Ошибся я, вступив добровольцем в полк. Не будет толку-то, побьют вас всех...

-Значит, комиссар переубедил тебя, но почему с собой - то не взял? - неожиданно спокойно отреагировал на реплику Макара подпоручик.

-Да, звал он, а я не пошел. Не хочу воевать, - ни за белых, ни за красных...

-Да, солдат, вижу, не хочешь ты жить. И, посмотрев на конвой, скомандовал, - в приход его...

-Подожди, подожди, Николя! - Из-за занавески, словно выпорхнула огромная Марго. На ней были туго обтягивающие огромный зад, офицерские бриджи, на ногах, блестящие хромом сапожки. Объемную грудь обтягивала черного шелка кофточка. На офицерском ремне висела кобура с револьвером.

-Это нечестно, Николя! Ты же мне обещал этого красавчика! - глаза Марго от возбуждения лихорадочно блестели.

-Ты же знаешь, Марго, я никогда не нарушал своего слова, - подпоручик, достал папиросу из пачки, постучал мундштуком о коробку и сунул в рот. - Сейчас конвойные его приготовят, и он твой.

-Давайте, братцы! - махнул он рукой конвойным.

Солдаты схватили Макара под руки, вытащили на палубу и стали срывать шинель.

- А ну, не трожь! Я сам! Он словно пушинок стряхнул от себя конвойных. Снял шинель, посмотрел на виселицу, и сказал:

-Я готов...

Скрипя кожей портупеи, подошел подпоручик. Показав глазами на виселицу, он усмехнулся, - туда, солдат, не пришла еще твоя очередь. Сначала сюда, - он перевел глаза на широкую скамью.

-Ложись!

-Ваше благородие, дозвольте рубаху-то снять. Иссекут ее. - Он уже понял, - будут пороть розгами.

-Сними.

Подошла Марго. Лихорадочно блестевшими глазами, он пробежала по мощному торсу Макара, провела рукой по его могучей волосатой груди, и, прерывистым голосом скомандовала:

-Штаны сними! Их тоже иссекут!

Пробежав взглядом ниже пояса Макара, Марго, сверкнув глазами, скомандовала, - ложись на скамью. В руках у нее был пучок розг.

-Макар, зло посмотрел на женщину, и лег на лавку.

Марго била по телу Макара со сладостным остервенением. Словно пули посвистывали тугие прутья.

-Раз, два, три...- считал конвойный урядник. У каюты заиграла гармонь. Она гремела и гремела над рекой. Макар догадался, - играют, чтобы заглушить его крики.

-От бабы да кричать?!- мелькнуло у него в голове, и он, стиснув зубы от боли, не кричал, и даже не стонал. Вся спина, и то, что ниже пояса, было покрыто частой решеткой горячих, набухших кровью рубцов. Макар словно через кровавую пелену, обвел всех взглядом. Вот подпоручик Беляев, с улыбкой смотрит на него. В руке его дымящаяся папироса. Вот, выставив обтянутый бриджами широкий зад, наклонившись над ведром, умывается Марго. Ей поливает из ковша молоденький солдатик. С широко открытыми от изумления ртами, стоят солдаты конвойной команды. А как же. Такое у них случилось впервые. Подвергнутый экзекуции дезертир, не то, что не издал ни одного крика, но даже не застонал.

Премозвогая боль, Макар с трудом натягивал на себя рубаху, шаровары, потом шинель. Словно издалека, до него донесся голос подпоручика Беляева, - в трюм его...

В трюме находилось около двух сотен смертников. Тут были и русские и татары, и чуваши, и башкиры. Бывшие солдаты - фронтовики, красногвардейцы, партизаны, члены сельских и деревенских советов. Люди были собраны почти со всего Прикамья белыми карательными отрядами. Одеты были в драные шинели, зипуны, какие-то дерюги, рваные армяки. Кто был бос, кто в лаптях. Кожаная обувь, которая годилась для носки, была отобрана конвойной командой. Все были исхудалые, длинноволосые, бородатые, грязные. Лежали на почерневших от времени голых досках, под которыми, то тут, то там, хлюпала вода. Стоял густой запах гнили, тлена. В трюме лежало уже четыре трупа, но конвойная команда не разрешала их выносить. Всем было понятно, - сделано специально, чтобы показать, - с этой баржи никто живым не выйдет. Трупы собрали и сложили в корму трюма, туда, где была большая груда дров, которыми, в холодное время суток, протапливали каюты конвойной команды и конвойного начальника.

Гудки возвратившегося с нефтебазы буксира, в трюме услышали почти все. Потом заиграла гармонь. Сразу зашевелился лежавший и сидевший в трюме народ. Послышались голоса:

-Опять кого-то порют!

-Господи, опять!

-Да нет, просто гармошка играет...

-Какая на хрен гармошка! Ты послушай!

-Да, снова кого бьют, - и снова тишина в трюме.

Затихла гармонь. Снова гудок буксира, и баржа, лениво дернувшись, медленно тронулась.

Открылся люк. Смертники даже не успели посмотреть какое там небо, как сверху что-то огромное покатилось вниз по трапу. Гулко ударилось о доски и кучей осталось лежать. С грохотом захлопнулся люк, и снова тишина. Трюм, сжавшись, притих. Теперь оставалось ждать, кого потащат на виселицу. Так было всегда, - сначала порют, потом виселица...

-Эй, друг, - тишину нарушил хриплый голос, - ты откель будешь-то?

Макар молчал.

-Да каюк ему. Видать, после кокаина Маргуша так распоясалася, што парня-то и погубила! - раздался голос с противоположной стороны.

Несколько человек бросились к трапу. Один из них прижался ухом к груди, Прислушался, и тихо скомандовал:

-Воды. Живой пока...

После того, как обтерли смоченным подолом рубахи лицо, Макар открыл глаза.

-Ты кто? - спросил он склоненное над ним бородатое лицо.

-Я то кто? Из Дуброва я. Председатель совета. Как с фронта пришел, так и выбрали. А звать-то меня Михаил Зубов.... А ты то кто будешь, паря?

-Воткинский, я.... С завода.

-Ни хрена себе, - из темноты послышался знакомый уже голос, - так вы же все противу советской власти воюете, Как ты тута-то оказался?

-Ладно, приставать к парню-то, попал сюды, значит он не противу советской власти, - повернулся в темноту на голос Зубов...

Михаил Зубов на барже полмесяца. Так сказать, старожил. Так долго никто из заключенных на барже не задерживался. И никто из них так и не понял, как этот человек, как-то сам по себе, был признан ими непререкаемым авторитетом. А началось все недели две назад. Тогда рано утром, урядник, наклонившись к открытому люку, громко называл фамилии очередных жертв на экзекуции. Тогда это была не порка, а виселица. Когда назвали его фамилию, после некоторого молчания, он неожиданно спокойно заявил, что Мишку Зубова уже как неделю тому, отправили в штаб "духонина". Выматерившись, урядник, зачитывавший фамилии, сказал, что этого не может быть.

-Как не может быть!? - прикинулся возмущенным Зубов, и, перемеживая все забористым матом, добавил, - вы лучше бы вели свою бухгалтерию, а меньше пили свою самогонку. А не веришь, так давай спускайся сюда, да пересчитывай всех по новой.

Трюм замер. Такой смелости от Зубова никто не ожидал. И надо было отдать должное всем этим смертникам, - ни у кого из них, даже мысли не было, чтобы ценой спасения своей жизни, выдать Зубова. После этого он и был признан непререкаемым авторитетом. Он оказывал помощь больным, внушал всем веру в спасение. Но никак не мог придумать, как спастись. Он знал, что вызывают наверх по одному. Повесят, или расстреляют, вызывают следующего. Порой, за день, в расход пускали до десятка смертников.


Макар Заварзин был младше Зубова лет так, на десяток. И по молодости своей на фронте не был. А солдатом этой весной стал по своей дурости. В последнее время славился он в Воткинске, как гордый, горячий и бесшабашный парень. А совсем недавно, он был совсем другим. Этой весной с Макаром произошло, что-то непонятное. Как работящий, прилежный и грамотный юноша, окончил церковно-приходскую школу, он был принят на завод учеником токаря. Отец его также начинал токарем, а стал мастером с высокой зарплатой. Рассчитывал, что и сын пойдет по его стопам. Но, увы, гражданская война все перемешала. Макар стал часто прогуливать работу. Каждую ночь напивался, буйствовал. Когда пришла советская власть, его вызвали в ЧК и предупредили, если он не прекратит пить, и не выйдет на работу, он, по закону военного времени, будет расстрелян.

Но пить он перестал не по этой причине. Рабочие Ижевского и Воткинского заводов, а также крестьяне округи, не выдержав издевательств ЧК, и беспричинных расстрелов, подняли восстание. Вспомнив, что и ему в ЧК угрожали расстрелом, он, как и многие его знакомые, записался добровольцем в полк, которым командовал их земляк, уроженец какого-то села с верховьев Камы, фронтовик, капитан Жуланов. Вот так и стал Макар Заварзин рядовым Воткинского полка добровольческой дивизии. В бою под селом Дуброво, был взят в плен какой-то комиссар. Ротный, прапорщик Зуев, из инженеров завода, вызвал к себе знакомого по заводу Макара Заварзина, и сказал:

-Вот, что Макар, я знаю тебя, как надежного человека. Ты должен доставить комиссара в штаб полка. Полк сейчас в Елово, это двадцать километров от Дуброво. Доставишь, возьмешь расписку, и жди нас там. Мы соединимся с полком через пару дней. Прочистим тут деревеньки, и будем в Елово. Ты парень здоровый, молодой. Надеюсь, комиссар от тебя не сбежит. А для надежности свяжи ему сзади руки.

Комиссар оказался таким же рабочим, как и он, Макар, но не с Воткинского, а с Мотовихинского завода. Пока шли, о политике не говорил ни слова. Постоянно шутил, рассказывал анекдоты, над которыми оба смеялись как дети. О том, что комиссара звать Петром, а по фамилии Морев, Макар знал из сопроводительной бумаги. Когда до Елово оставалось верст десять, Макар решил сделать привал. Расположились под разлапистой елью.

-Давай-ка, Петя, - обратился он к пленному по простому, развяжу тебе руки, а то сидеть-то тебе будет несподручно. Развязав руки, он снял вещмешок, достал краюху хлеба, разломил пополам и протянул пленному. - Возьми, погрызи, что есть, а то небось со вчерашнего во рту-то ничо не бывало. А вот попить-то, только вода, - он снял фляжку с ремня и положил ее рядом. Когда перекусили. Макар достал кисет с махоркой и предложил пленному закурить.

-Тебя то, как звать? - неожиданно спросил пленный комиссар своего конвоира. - Меня-то ты знаешь, как я понял из бумаги, что у тебя за пазухой, а как тебя звать, не знаю. Все-таки, как-никак, уже знакомцы.

-Макаром, - Заварзин посмотрел на пленного, - тебе-то зачем?

-Ну, как же, - ответил тот, собирая в руку оставшиеся от корки хлеба крошки, и бросив их в рот, добавил, - как никак, христиане...

-А што ж вы, христиане, да еще рабочие, своих братовьев-то под расстрел ведете. Скольких-то рабочих, да баб-то их вы расстреляли у нас в Воткинске!? - Не выдержал Макар, и так зло посмотрел на пленного, что тот невольно сжавшись, подумал, - да, понаделали делов-то, вот сейчас и приходится расхлебывать, - а вслух сказал:

-Революций, Макар, без жертв не бывает. Тех, кто у вас в Воткинске, да Ижевске так поступал, все отданы под суд революционного трибунала.... А ты знаешь, Макарушка, как ваши-то добровольцы, с красными-то поступают....

-Знаю, - неожиданно прервал пленного Макар, и, поднявшись на ноги, прицепив к поясу ополовиненную фляжку с водой, забросив на плечи вещмешок, взял винтовку наперевес, и зло скомандовал, - А ну, хватит болтать, марш вперед!

-А руки-то, Макар, што не связал, а вдруг сбегу.

-От меня не сбежишь, - ответил тот. А побежишь, так с винтаря достану...

-Эх, Макар, Макар, - тяжело вздохнул неожиданно пленный. Ведь ты же, грамотный рабочий. Неужели тебе непонятно, что вся Россия поднялась против эксплуататоров. Не победить вам, Рассею-то. А она от вас ничо не оставит. Подумай-ко над этим.

Когда подходили через лес к деревне Барановке, от которой до Елово оставалось версты три, Михаил неожиданно скомандовал:

-А ну, стой!

Пленный остановился.

-Вот, что, Петр, Давай-ко, беги отсюда, куда глаза глядят!

Пленный медленно повернулся к конвоиру, удивленно посмотрел на того. Нет, стрелять в него тот явно не собирался. Винтовка, которую он всегда держал наперевес, висела на ремне за правым плечом.

-Может, вместе пойдем, Макар, - неожиданно тихо предложил пленный. Он уже понял, конвоир не шутит.

-Нет уж, товаришок, не пойдем, - Макар зло посмотрел на пленного, - мне вы, и красные, и белые, - вот уже где, - Он ребром ладони провел у себя по горлу. - А ну, давай, беги отсель, пока я не передумал, - Макар забористо матюгнулся, и не оглядываясь, пошагал в сторону Елово.

Почему он признался, что отпустил пленного сам, и соврал, что тот похож на его несуществующего брата, Макар не мог объяснить и сам себе. Когда он передавал сопроводительную бумагу начальнику контрразведки, и объяснил тому, где пленный, тот лишь удивленно посмотрел на него, и коротко сказав одно слово: "Дурак". Потом написал какую-то бумагу, положил ее в коричневый пакет, залил сургучом, приложил печатку, передал двум солдатам, и скомандовал:

-Арестовать, и на баржу к подпоручику Беляеву.


Подпоручик Беляев заглянул в журнал, где был список смертников, допил из стакана вино, вышел из каюты. Марго, нанюхавшись кокаина и напившись вина, спала на кровати, за занавеской. Увидев подпоручика, солдаты поднялись с лавки и, подтянувшись, выжидающе смотрели на своего конвойного начальника. Подпоручик посмотрел на виселицу, где висели два тела, поморщился, и коротко скомандовал:

-Убрать! Уже завоняли, пора обновить!

Урядник бросил взгляд на стоявших рядом солдат, и молча кивнул на виселицу. Те быстро обрезали веревки, подхватили тела и сбросили их за борт. Также сноровисто забросили на перекладину две новые веревки.... Подпоручик удовлетворенно кивнул, и показал уряднику на люк трюма.

Открыли люк. Из залитого мраком трюма баржи, дохнуло сыростью и резким запахом тлена. Подпоручик отвернулся, вздохнул, и решительно наклонился над люком. В затхлой барже, словно по подземелью, прокатился его голос:

-Макар Заварзин!

Трюм дышал тяжелым молчанием.

-Опять старая песня, - вздохнул подпоручик и, посмотрев на урядника, скомандовал:

-Разберись-ка Афанасий, - и, отойдя в сторону, достал из кармана бридж пачку с папиросами, закурил.

Урядник опустился по пояс в люк, и прокричал:

-А ну, мать вашу...! Выходи, пока не закидали вас гранатами! Выходи Заварзин! Живо!

-Обожди, маленько! - донеслось из глубины трюма. Обожди, дай сапоги сыму, тута есть кто и без сапог, а то пропадут зря-то.

И трюм словно прорвало. Поднялась разноголосица. Непонятно, кто и что кричал. В основном материли конвойную команду.

Макар вылез из люка, остановился, вздохнул. Вечер мягко катился по берегам Камы. От высокого правого берега на баржу падала тень. А в тени реки, уже светились бакены. На заплесках левого берега догорали отблески вечерней зари.

Взглянув на Каму, Макар неожиданно почувствовал себя, как никогда бодрым и сильным. Он чувствовал, как уверенно бьется его сердце. Он уже твердо знал, что будет жить. Как? Не знал. Но знал, что будет жить. Он уверенно, в окружении солдат подошел к виселице и остановился. Прогретая за день залитая гудроном деревянная палуба баржи, приятно ласкала его босые ноги.

Подпоручик Беляев стоял у виселицы. Он был также спокоен, а если быть точнее, равнодушен. Его усталые глаза светились тускло. Подпоручик посмотрел на потухшую папиросу, и небрежно бросил ее за борт. Эта небрежно брошенная за борт папироса, словно подчеркивала, что вот так небрежно, легко и бездумно, сейчас закончится и его, Макара, жизнь...

-Садись, посиди, - прервал его мысли подпоручик Беляев, кивая на стоявший под виселицей табурет.

Макар посмотрел на табуретку, на подпоручика. - Да пошел ты, подпоручик.... Вешай быстрее.... Благодетель хренов!

-Спокойно, солдатик, спокойно. Не надо митинговать.... Аудитория не та. Сейчас повешу.

Подпоручик поднялся на табуретку, начал привязывать висевшую на перекладине веревку. Никто из конвойной команды не умел вешать, как он. Солдаты делали это с какой-то воровской торопливостью, а подпоручик спокойно, не спеша, и, пока делал петлю, некоторые приговоренные падали у виселицы замертво, или сходили с ума. Он и сейчас, не изменяя своим правилам, готовил петлю неторопливо, - примерял, завязывал узлы, распутывал, снова завязывал, и изредка бросал взгляды на обреченного. Но тот, на удивление, стоял спокойно, и невидяще смотрел на бегущий мимо берег.

Когда, наконец, все было готово, Макара обожгла, как молния мысль, - это конец... Он беспокойно огляделся вокруг. Он стоял в окружении солдат конвой команды. Буксир, тяжело пыхтя, тянул баржу. От кормы буксира вилась взбудораженная вода. И снова солдаты с винтовками, виселица, подпоручик, готовящий петлю.... Макар вдруг почувствовал себя маленькой песчинкой в этом огромном мире...

-Ну - тес, а теперь нужно петельку-то смазать, - голос подпоручика, вернул Макара в действительность.

Прерывисто дыша, Макар наряжено следил, как подпоручик натирает петлю мылом, и вдруг почувствовал, как внутри его поднимается, какая-то дикая сила.

-Эх, хороша петелька! - снова до него донесся голос подпоручика.

Макар смотрел, как, подпоручик стал примерять петлю на себе. А когда, надев ее на свою шею, подмигнул ему, он вдруг почувствовал, что дикая сила рванула из него. Он не понимая, что делает, остервенело ударяет босой ногой по табуретке, на которой стоял с петлей на шее подпоручик, прорывается сквозь строй оторопевших солдат к борту баржи, и бросается в воду. Он уже не видел, как Беляев, взмахнув руками, сыто икнув, повис в петле. Не видел, как суматошно забегали по барже солдаты...

Повиснув в петле, подпоручик, крепко зажав в правой руке кусок мыла, судорожно дергал ногами. Глаза выскочили из орбит и наливались кровью.

Нож! Давай нож! - суматошно кричал урядник, стоявшему рядом солдату.

Лицо подпоручика быстро покрывалось сине-багровыми пятнами. И только теперь до урядника дошло, что нужно делать. Он обхватил подпоручика за ноги и приподнял.

- Режь петлю, сучий потрох, - крикнул он растерявшемуся рядом солдату. В руке того был нож. Петлю обрезали, подпоручика положили на палубу. Какое-то время он лежал неподвижно, потом порывисто закашлял, брызгая слюной и содрогаясь всем телом.

Склонившиеся над ним солдаты облегченно вздохнули.

-Где приговоренный!? - неожиданно рявкнул урядник. - Искать, сучьи выродки! Солдаты подскочили к борту, заклацали затворы, застучали выстрелы.


Макар пришел в себя только в воде. Он знал, что солдаты сейчас стреляют ему вслед, и поэтому, сколько хватало воздуха в легких, шел под водой. А когда вынырнул, глубоко вздохнул и оглянулся в сторону удаляющейся баржи. Он увидел солдат, суматошно бегающих вокруг виселицы, несколько из них стояли на корме и стреляли в его сторону. Мимо Макара неслись ветки, какие-то коряги. Он, напрягая все силы, саженками поплыл в сторону темнеющего берега.

Вокруг стонущее забулькало. "Стреляют", - мелькнуло у него.- "Не дай Бог, еще попадут", и не раздумывая, глубоко вздохнув, снова нырнул, и сколько хватило сил, поплыл под водой. Стиснув зубы, он остервенело греб руками, отталкивался ногами. Но воздуха не хватало. Голова, казалось, пухла и разрывалась. Когда уже не оставалось никаких сил, он решил вынырнуть. Вынырнул в торчащий из воды кустарник. Оцарапав плечо, он рванулся вверх, и, увидев над собой крону дерева, глубоко вздохнув, прикрыл глаза. Он держался руками за ветки, и отдыхал. Медленно приходя в себя, открыл глаза. О барже он уже не думал. Сумерки быстро сгущались. На небе стали появляться звезды. Макар посмотрел в сторону кроны, под тенью которой угадывался берег. Повел под водой ногами, и неожиданно почувствовал песчаное дно. Осторожно, выпутываясь из кустарника, выбрался на берег.

Шел долго. Пройдя версты две по течению, вдоль берега, остановился. До него донесся слабый запах дыма. Ошибиться не мог, где-то поблизости горел костер. Он уже хотел было бежать на дым, но здравый смысл остановил. А вдруг там белые?

Макар осторожно ступая босыми ногами по пожухлой траве, пробирался между деревьев. Вот блеснул огонек, вот еще раз, и вот перед его взором возник небольшой костер, на рогульках над ним висел котелок. По запаху варева, Макар угадал, в котелке готовится уха. Вокруг костра сидели трое бородатых мужиков. Двое в шинелях, один в армяке. Тот, который был в армяке, был перепоясан офицерским ремнем, на котором висела кобура с револьвером. На головах у всех были видавшие виды, солдатские картузы. Рядом лежали две винтовки и один обрез. Макар остановился и прижался к дереву. Мужики о чем-то тихо переговаривались. Вот свернули самокрутки, закурили. Крепко запахло махоркой. Макар решил, - нет, это не белые. А кто, красные, или просто бандиты, пока не ясно. Голод не давал покоя, и он ни о чем не думая, пошел прямо к костру.

-Здорово, мужики! - громко сказал он, остановившись перед костром.

Обомлевшие мужики, схватившись за оружие, молча смотрели на выросшую перед ними огромную фигуру полуголого бородатого человека. Он смотрел на мужиков без опаски.

-Ты хто таков? - тихо произнес один из мужиков. Он наставил на Макара свой обрез.

-Макар Заварзин, из Воткинска я. А недавно сбежал с баржи смерти. Слыхали про такую-то? Повесить хотели, а я взял, да сбежал. А вы кто такие-то будете? Вижу не белые, а кто не пойму.

Макар спокойно подошел к костру, и протянул к племени руки.

-Слышь-ко, мил человек, баржу-то мы видали, шла она мимо не так давно, буксир ишо ее тянул. И стрельбу слыхали.... Не по тебе ли стреляли-то?

-По мне, - кивнул Макар, потирая над пламенем руки.

-А не врешь? - глухо спросил сидевший рядом мужик.

-А ты догони баржу-то, да спроси у начальника конвойной команды подпоручика Беляева, - повернул голову в сторону говорившего Макар.

Двое мужиков захохотали.

-Ну, Митрий, рассмешил, "не врешь, вишь ли". Не врет он, Митрий. А ты садись, Макарушка, ближе к костру, мокрый весь, простынешь ишо.

-Ванька, достань из своей котомки-то гимнастерку, ту которую ты позавчерась снял с унтера.

И повернувшись к Макару, пояснил, - Недельку, как тому, под Крюково в лесу один унтер собирал грибы, да попал на нас. Пришлось шлепнуть ево. Гимнастерка-то как раз на тебя. Унтер-то такой же здоровый был, как и ты. Револьвер-то ево с ремнем я себе оставил, а винтовку мою, ты бери себе.

-А ты, Григорий Иваныч, доставай-ка сапоги унтера, глянь, парень то босой совсем, - язвительно ответил тот, которого назвали Ванькой, - между ног его была котомка, из которой он доставал гимнастерку.

-А как жо, отдам и сапоги, а вот шинельки-то на унтере не было. Ниче, бог поможет, так и шинельку добудем, - добродушно согласился тот, которого назвали Григорий Иванович. Макар безошибочно угадал в нем старшего.

Когда снял мокрые гимнастерку, и исподнюю рубаху, мужики, увидев его исполосованную розгами спину, переглянулись.

-Иван, хотел было расспросить его, но Григорий Иванович, тихо остановил, - ишо не время. Подожди, сам расскажет.

Угостившись ухой, накурившись махорки, просушив исподнюю рубаху, кальсоны и солдатские бриджи, он, заложив руки за голову, лежал у костра на лапнике, и рассказывал приютившим его людям про баржу смерти. Когда дошел, до того, как пнул табуретку, на которой стоял с петлей на шее подпоручик и нырнул в воду, внимательно слушавшие его, почти враз охнули.

-Ну, ты, Макар, и смелый мужик, затягиваясь самокруткой, Григорий Иванович, как до тебя дошло-то...

-А не знаю. Сам не пойму, как.... Там еще баба у подпоручика есть. Звать Марго, Нюхает кокаин, и пьет вино. Вот она-то меня и стегала розгами. Больно стегала, стерва.... С наганом на поясе ходит...

-Она што, жонка подпоручика-то, али как? - спросил лежавший рядом Иван.

Но ответа не получил. Макар уже крепко спал.

Утро было пасмурное, мглистое. Солнце спряталось, посыпалась мелкая водяная пыльца. Кама стала угрюмой, берега потеряли четкость своих очертаний. Григорий Иванович поднял всех рано. Макару пояснил, что все трое разведчики партизанского отряда, и теперь им нужно возвращаться назад. Макару предложил идти с ними.

-Вот, што, Макар, тебе идти-то некуда, пошли с нами. Кроме партизан, тут только белые. Поймают тебя, снова петля, в лучшем случае, расстрел. Тебе одна топеря дорога, - в партизаны.

Макар сразу согласился.

В партизанском отряде, в который привели разведчики Макара, насчитывалось не более тридцати человек. Основной костяк, - сбежавшие от белой мобилизации бывшие фронтовики, человек пять членов бедноты из села Дуброво, и до десятка рабочих с Воткинского завода. Узнав Макара, те удивились, как тот, добровольно вступивший в добровольческий полк, вдруг дезертировал. Но когда Макар рассказал всю свою историю, только ахнули. А когда рассказал, что попал на баржу смерти из-за того, что отпустил одного комиссара, Григорий Иванович, который стоял рядом спросил:

-Постой, постой, Макар. А как зовут этого комиссара-то?

-Как, Да Петр Морев, зовут-то его.

Услышав ответа Макара, все сразу закричали наперебой:

-Так энто наш командир! Энто про Макара тогда говорил он, што тот спас ево от смерти.

-Ну, повезло тебе, Макар, - улыбнулся Григорий Иванович, - завтра наш командир будет здеся, вот вы и повидаетесь...

На следующий день встреча бывшего конвоира и бывшего пленного, действительно была теплой. Они уединились в землянке и долго там разговаривали. Макар, рассказывая про баржу смерти, на которой до двухсот человек приговоренных к смерти, долго уговаривал Морева совершить на нее нападение...


Белые в панике отступали.

Баржа смерти, так и не дойдя до Перми, повернула назад.

В Гольянах, где несколько месяцев назад красный миноносец освободил такую же баржу смерти, как и у подпоручика Беляева, буксир заправился нефтью и мазутом, и, дав короткий гудок, взял эту баржу на буксир.

Конвойная команда повеселела:

-Теперь уйдем, от краснопузых! Уйдем, ребята! - подбадривали друг друга солдаты.

Буксир ходко тянул за собой баржу. Ночь прошла спокойно. На заре поднялся низовой ветер. Начался шторм. К вечеру шторм усилился. Ветер бил по правому борту буксира, отчего тот стал припадать на левый бок.

-Как бы плохо не было, - сказал капитан буксира Дехтянников, стоявшему рядом на мостике подпоручику Беляеву, перебравшемуся с Марго и конвойной командой на буксир еще вчера, - надо бы найти тихий затончик, и переждать шторм...

-Ты забываешь про красных, уважаемый, - с трудом сдерживая бешенство, оборвал его подпоручик. - Если хочешь быть повешенным, пожалуйста, я дам команду высадить тебя на берегу. Все забыл?

-Та нет, Арнольд Васильевич, не забыл я...

-Ну, так шуруй и дальше, как шуровал!

Сильно бросало и баржу. Волны с грохотом разбивались о ее борт, а то и прокатывались через ее низкую палубу. Баржа кренилась, дергалась, и тут же оглушенная волной, останавливалась, вырывая из воды канат. Виселица скрипела, и на ней, туда-сюда качались трупы. Истошно выла оставшаяся на палубе дворняжка. Трюм оглушали глухие удары волн. Живые еще смертники ползали по трюму, по мокрой соломе, среди трупов. Неожиданно раздался треск, скрежет. Нос баржи приподняло. В трюм со свистом ворвалась вода.

Миноносец, на котором пулеметчиком был Макар Заварзин, а комиссаром Петр Морев, быстро шел вверх по Каме. Командование красной флотилии, имея уже опыт ведения боевых действий с белыми, - не так давно, этот миноносец уже освободил захваченных смертников с баржи смерти под Гольянами, - выслушав рассказ Макара о второй барже смерти, с которой тому удалось сбежать, приняло решение перехватить и эту баржу. С этой целью и направлен был этот миноносец.

Оба, Макар и Петр Морев, одетые во флотскую форму стояли на мостике и взгядывались в бушующее марево.

Река, измочаленная бурей, летела навстречу миноносцу. На мачте рвался Андреевский флаг, под которым ходила камская флотилия белых адмирала Старка. Вся команда нацепила погоны. И командир миноносца, лейтенант царского флота Бутаков, перешедший на сторону революции еще в 17-м году, был с погонами лейтенанта российского флота.

На темном горизонте нарисовалась точка. Она то появлялась, то снова пропадала. Макар смотрел вперед, только на эту точку

-Вон она! - дернулся он, и сразу выскочил на палубу.

Но Макар ошибся. Это был буксир, который на всех парах летел на встречу. На нем не было никаких сигнальных огней.

-Миноносец включил предупреждающую сирену, прожектор, и выстрелом из носовой пушки, дал сигнал остановиться. Осветив прожектором посудину, миноносец подошел к ней вплотную. У бортов бурлила, пенилась вода. Высоко взлетали брызги.

-Принять швартовы!- с мостика миноносца прозвучала через мегафон команда.

До взвода матросов с винтовками наперевес вскочили на палубу буксира. С ними был и Макар. В свете прожектора, он сразу узнал подпоручика Беляева, стоявшего в промокшей гимнастерке и револьвером в руке. Рядом, стояла Марго. Вокруг замерли в ожидании матросы и солдаты конвойной команды. Они стояли с винтовками наперевес.

Макар сразу подскочил к командиру миноносца, и, сбиваясь от волнения, закричал:

-Товарищ командир, это они, каратели, я узнал подпоручика Беляева и его бабу, которая меня била розгами! А баржи-то нет, потопили они ее, сволочи, потопили...

-Тише, Макар, тише. Забыл, что мы белые. Уйди отсюда, чтобы они тебя до времени не узнали. Позову, когда понадобишься.

Увидев в свете прожектора, лейтенанта российского флота, подпоручик спрятал револьвер в кобуру, и что-то прокричал солдатам. Те опустили винтовки.

-Подпоручик Беляев? - подошел он к подпоручику.

-Так точно, господин лейтенант. С кем имею честь?

-Лейтенант Бутаков, - коротко представился командир миноносца, и, повернувшись к Марго, со словом, - мадам, - слегка наклонил голову.

-Прошу вас, господин лейтенант, в каюту, - подпоручик протянул руку в сторону сверкающих стеклами иллюминаторов, надстройки.

-Некогда, подпоручик, некогда! - прервал его лейтенант. Скажите лучше, голубчик, где баржа, которую вы тянули? Я получил приказ сопроводить вас с нею в Камбарку. Так, где она, я вас спрашиваю. Судя потому, что вы здесь со всей своей командой, вы ее потопили?!

-Нет! Нет! Господин лейтенант, она села на мель! Мы пытались снять ее, но ничего не получилось.... Буря, видите, какая...

-Где она?

-Версты две отсюда, - махнул рукой в сторону кормы подпоручик.

-Так, понятно. Где капитан буксира?

-На мостике, - ответил подпоручик.

-Верстов! - лейтенант повернулся в сторону вооруженных матросов.

-Слушаю, господин лейтенант! - бойко подскочил солидного возраста унтер-офицер.

-Верстов, команду обезоружить, арестовать, и сопроводить, - взгляд его задержался на Марго, - и сопроводить всех в трюм.

-Есть! - козырнул унтер-офицер, и звучно скомандовал, - оружие положить перед собой на палубу и всем построиться в две шеренги.

-К-как, арестовать?! - заикаясь, попытался возразить подпоручик. Но лейтенант его уже не слышал. Он в сопровождении полувзвода матросов шел в сторону спешащего навстречу капитана буксира.

Буксир с новой командой едва поспевал за миноносцем. На командном мостике миноносца рядом с его командиром стоял перепуганный капитан буксира.

Вон она! - неожиданно оживился капитан, показывая рукой на песчаную косу, на которой, то всплывало, то снова пропадало в пучине что-то темное, продолговатое. Было ясно, баржа не успев затонуть, была выброшена бурей на мель. Миноносец подошел к ней довольно близко. Пришвартоваться не было никакой возможности.

Макар не заметил, как в числе других матросов оказался на палубе баржи. Не помня себя, он пробился сквозь молчаливую толпу матросов к люку. Один матрос сбивал прикладом винтовки замок. Когда замок был сбит, Макар рывком поднял крышку люка.

Из глубины трюма послышались, то ли вопли, то ли стоны. Матросы зашумели. Первого, молоденького паренька, вытащили на палубу матросы. Остальные со стонами, со слезами выходили сами, и тут же падали на мокрую от воды, палубу. Они появлялись, как из гроба, оборванные, мокрые, костлявые, заросшие.

Последним вышел Михаил Зубов. Его-то сразу узнал Макар. Узнал Макара и Зубов.

-Это ты!? Живой!

-Сбежал, я тогда, товарищ Зубов, сбежал...

Из смертников был организован партизанский отряд, командиром которого все единогласно избрали Зубова. Снятые с виселицы тела казненных, с почестями были похоронены на высоком берегу Камы. Получив провизию, оружие, боеприпасы, отряд был спущен на берег.

Он снова пошел в бой, освобождая родное Прикамье от белых.

Баржу постепенно разбила буря, и она окончательно затонула. Плененные белые каратели были доставлены в Чистополь, где были судимы революционным судом...


Конец 1918 года. Белые с боями отступают на Восток. С ними ушла и часть богатеев уездного городка Осы, и волостного села Елово. С белым офицером убежала и старшая дочь Осинского купца Бутакова, потомка казака ватажки Ермака. Убежал с белыми и богатейший купец села Елово, Замахаев, потомок казака Осинского острожка Дмитрия Замахая, и одного из первооснователей села Елово, - Павла Фотина. Отдельные из тех, кто не успел бежать, примкнули к бандам дезертиров из красной армии и, как можно, вредили только начавшей зарождаться мирной жизни...

Скрываясь в лесах немногочисленные отряды зеленых, - так называли себя эти банды, поддерживали между собой тесную связь, ставили друг друга в известность обо всем, что происходило в той или иной волости губернии.

Вот и в этот субботний день до Еловских зеленых дошла депеша, что в волость идет карательный отряд красных.

Еловский отряд рассыпался. Узнав, что по их душу идет карательный отряд, в одну только ночь сбежало семеро человек. Утром, когда полусонные дезертиры выползли из своих землянок на перекличку, вот тогда-то атаман, старший урядник Барышников, выходец из села Дуброво, не досчитался семерых.

Посоветовавшись с сыном Барановского богатея Аристова, Барышников принял решение уходить в сторону Куеды, села, находившегося южнее, верстах в ста от Елово. За сутки до принятия этого решения, Барышников отрядил к Куединским зеленым двух верховых, чтобы предупредить тех о своем приходе.

Через сутки верховые вернулись, но... лучше бы они пропали на дороге. Куединских зеленых на стоянке не оказалось. Отряд куда-то исчез. В лагере все было на месте: землянки, шатер, атамана Петр Воробьева, бывшего прапорщика из Куединских, котла для варки пищи... Не было лишь хозяев лесного поселения.

Возвращаясь обратно, гонцы наткнулись на второй отряд Куединских зеленых, давших клятву не выходить из леса, ни за кого не выступать, ни за белых и ни за красных. В этом отряде тоже не знали, куда подались зеленые Петра Воробьева.


Барышников собрал у костра всех своих заместителей, которых у него было аж двое. Мишка Завьялов, сын мукомола из деревни Кресты, да Федька Карпухин, сын богатея из Маркет. Стали разбираться, кто конкретно сбежал. Было установлено, что дезертиры скрылись через болото, где мало постов.

-Кто был на посту у болота? - Барышников посмотрел на Мишку Завьялова.

-Савка Петров, наш гармонист.

-Давай его сюда!

-Он тоже сбежал.

Барышников дрожащими руками скрутил самокрутку и закурил. С таким развалом ему ни разу не приходилось сталкиваться. Что же, выходит измена, заговор? Как же так! А он ничего не знал.

-С оружием сбежали? - с трудом успокаиваясь, он посмотрел на Завьялова.

-С оружием.... Кроме обрезов, забрали пулемет "Кольт", "Максим" - то видно показался несподручным, да ящик гранат.

Выдержка окончательно покинула Барышникова. Пулемет? Ящик гранат? Обрезы? Все это отряд добыл в Крюково большой кровью.... И вот сейчас оружие уплыло.

А где начальник вооружения? Как он организовал охрану оружейной землянки? - Барышников повел покрасневшими глазами на Карпухина.

-Его нет, атаман, - глухо кашлянул тот в кулак. Афонька Карманов тоже сбежал.

-Ка-а-арманов?! - по складам переспросил Барышников.

-Точно, сбежал ночью, и у меня есть думка, што главным заводилой был именно он,- Мишка шмыгнул носом и отвернулся на костер.

Барышников замолчал. Это был удар под самое сердце. Заводилой оказался человек, которому он доверял, как себе.

После тягостного молчания, Барышников поднял взгляд на своих заместителей. Вот что, мужики, эти семеро гадов снялись ночью по моему приказу. Они ушли для выполнения одного срочного секретного задания.... Вы поняли!?..

-Не бойся, Иван Капитоныч, - снова кашлянул в кулак Федька Карпухин,- властям оне сдаваться не будут. Куды уж с оружием-то. Оне будут топеря у своих родных мест.

-Это точно, - поддакнул Мишка Завьялов. - Надобно отряду так и сказать, ушли, мол, в сторону Осы, по секретному вопросу. А уходить отсель надобно. Каратели рано или поздно дознаются про нас, тогда жди беды...

Рано утром следующего дня отряд зеленых, в количестве пятнадцати человек, под командованием Барышникова, снялся со стоянки, и верхом на конях подался в сторону Куеды.


Из семерых боевиков, дезертировавших из отряда Барышникова, трое были из Дуброво, двое из Крестов, и двое из Елово. Когда решили разбежаться по домам, поделили все взятое с собой из отряда оружие. На развилке дорог, попрощались и направились, кто в свое село, а кто в свою деревню...


...Федька Бурнышев и Ефимка Сальников, родились и выросли в селе Елово в семьях середняков. Попали в банду Барышникова по глупости. Напугавшись, что будут призваны в Красную армию, сбежали в лес. Какое-то время прятались в землянке в лесу под Сивяками. Когда заканчивались продукты, по ночам пробирались в свое село к родителям, и запасшись продуктами, снова исчезали. Вот там-то, под Сивяками, на них и наткнулись разведчики отряда Барышникова.

А когда после боя в Крюково, случайно увидели на заборе листовку, которая говорила о призыве в Красную армию молодежи достигшей девятнадцатилетнего возраста, вот тут-то и задумались. Им обоим было только по семнадцать лет.

Дисциплина в отряде была жестокой. Двоих, которые, задумали было дезертировать из отряда, лично расстрелял сам Барышников. Поэтому, молодые парни, не только боялись говорить о допущенной ими ошибке, но даже боялись и думать об этом. А когда узнали о прибытии в волость карательного отряда из уезда, твердо решили бежать.


В село пробирались ночью по зажатой рожью вертлявой стеге. Шли налегке. Обрезы зарыли под известной только им обоим елью, у подножия горы Фаор. А от гранат, при дележке, оба не сговариваясь, отказались сразу.

Низкая облачность и моросящий дождь, казалось, ползли прямо по земле, растворяя все в себе, и лес, и село и кладбище, через которое сейчас пробирались беглецы.

Впереди, натыкаясь на могилки, согнувшись, шел Федька Бурнышев, за ним, стараясь не отставать, Ефимка Стариков. Неожиданно темневший впереди Старикова силуэт Федьки исчезает, и почти сразу, откуда-то, из под земли, раздался глухой вопль:

- Ефимка! Помоги! Тут черт сидит!

Не успев ничего понять, Ефимка неожиданно проваливается в какую-то яму, и, обхватывая руками, что-то волосатое, мягкое, от ужаса кричит:

-Аа-аа-а!

-Твою мать! Да это баран! - прорвавшаяся откуда-то сзади ругань друга, прервала вопль Ефимки. Успокоившись, он повел в темноте руками, и, нащупав комолую голову, похожую на голову овечки, нервно хохотнул:

-Ни хрена, это не баран, это овца! Рогов-то на голове нету!


Известие, что губернский революционный трибунал скоро будет разбирать дела двух участников банды Барышникова, взбудоражило всех еловчан. А как же, почти все знали семьи Бурнышевых и Сальниковых, и их младших сыновей Федьку и Ефимку. Такое на селе было впервые...

За тяжелым дубовым барьером сидели двое загорелых крепких, высоких парней, которые явно выглядели старше своих семнадцати с половиной лет, года на два. Одеты оба были в выгоревшие гимнастерки и по внешнему виду ничем не отличались от сотен, а то тысяч таких же парней, какие всегда встречаются в базарные дни.

За все время, что проводили любопытные еловчане в зале суда, эти парни, казалось, не проявляли никакого беспокойства. На вопросы судей отвечали вяло, неохотно. В зал не смотрели. Все это даже обидело еловчан. В самом деле, обоим грозит "стенка", а они ведут себя словно старики.

Длиннолицый судья, что долго писал на лежащем перед ним листе бумаги, потом сердито хватал лежащего рядом бронзового льва, зачем-то прижимал к бумаге и снова клал на прежнее место. Федька бросил взгляд на Ефимку. Тот сидел с закрытыми глазами и медленно раскачивался на лавке.

-Подсудимый Бурнышев! Чтение обвинительного заключения закончено! Что вы можете добавить в свое оправдание? - заданный председателем трибунала вопрос, застал Федьку врасплох. Он плохо слушал скучное и длинное обвинительное заключение, и поэтому растерялся. Он даже не встал, как это полагается, а продолжал бессмысленно таращить глаза на покрытый зеленым сукном стол.

Федька отвел взгляд. Он не мог выдержать испытующего взгляда председателя трибунала. Что он может сказать в свое оправдание? Да ничего. Все, что было сказано в обвинительном заключении, все, правда.

Когда их с Ефимкой две недели назад поймали в бане, где они скрывались, он уже думал, - все, конец. Таких, как они, обычно расстреливали вместе. Вместо этого их посадили в подвал дома купца Замахаева, в доме которого теперь заседал трибунал, держали две недели, десятки раз вызывали на допрос. Что ему теперь сказать? Де нечего. И он молчал.

Он видел, как заерзали в креслах судьи. Не лучше себя вел и председатель. Неодобрительно покосившись на Федьку, он стал о чем-то шушукаться со своими помощниками. Но Федьке уже никого и ничего не боялся. Ни председателя трибунала, ни его помощников. Ему было все равно...

Так и не вынеся своего вердикта, трибунал стал читать обвинительное заключение по Ефимке. Ефимка, в отличие от Федьки, слушал стоя. На вопросы, что-то отвечал, но Федька ничего не слышал, как сквозь пелену наблюдал, что трибунальцы ушли в совещательную комнату.

-Встать!- рявкнул бородатый комендант трибунала.

Федька сделал попытку встать, но, увидев, что уже стоит, с тоской покосился на стоявшего рядом Ефимку.

Потом снова, зычный голос коменданта, скомандовавшего "Встать!" Потом, как сквозь сон до него донесся хриплый голос председателя трибунала:

- "...Из-под стражи граждан Бурнышева и Старикова освободить, дать им семь дней отпуску, затем явиться в уездный военный комиссариат и отправиться на колчаковский фронт. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит".

Федька ничего не понял. Он снова покосился на Ефимку. Тот стоял с широко открытым ртом, и широко раскрытыми глазами смотрел на председателя трибунала.

-Гражданин Бурнышев и гражданин Сальников, вы слышали приговор? Так вот вы свободны. Можете идти домой и готовить сухари. Революционный трибунал доверяет вам и надеется, что вы оправдаете его доверие. Тяжелы были ваши проступки, но трибунал, учитывая вашу несознательную молодость, нашел, что вы еще можете исправиться.


Как вышли из зала суда, Федька вспоминал с трудом. Он видел, как к Ефимке подбежали его родственники, и плача, подхватив под руки, потащили домой. Федька видел, как и к нему подбежала плачущая мать, как подошел постаревший, как-то сразу отец, и трое младших братьев. Все, что-то на перебой говорили про дом, тянули за руки, а он ничего не слыша, шел вдоль улицы. Остановился напротив церкви Петра и Павла. Постоял, повернулся в сторону проулка, идущего к речке Еловке, и, остановившись на крутом обрыве, сел под развесистый тополь. Почему он забрел сюда, куда в детстве приводил его отец, он и сам не мог понять. Он посмотрел на стоявшие вокруг тополя. Тогда они были чахлые, уродливые. Сейчас деревья подросли, возмужали и совсем не походили на те заморенные посадки.

До конца отпуска, который ему отвел революционный трибунал, оставалось четыре дня, а Федька все еще не решил, что ему делать, куда податься, как поступить. Идти, как ему предписал приговор трибунала, на фронт и кровью искупить тяжкую вину перед советской властью, или снова махнуть в лес. Леса-то в Прикамье большие, в них не то что человек о весь уезд укрыться может. Но и другое терзало душу. Ну, сбежишь, а дальше что? Жить с приговором, а потом под расстрел? Остается фронт. А это верная смерть. А ему очень хочется жить.

Может к белым податься? А дальше что? Снова фронт? Как в сказке получается. Дорог-то много, а все они ведут к смерти.... Нет, перехитрить нужно суд. Запереться в доме отца и сидеть там...


...Улица, в конце которой стоял дом Федьки, упиралась в глубокий овраг, а за ним, метров двести пройдя, и начиналось сельское кладбище. Шел мелкий надоедливый, как болотная мошкара, дождь. Мокрые, холодные листья тополей, кружась, с неохотой падали на сырую землю, залетали за ворот, словно искали защиты от сорвавшейся на прикамье непогоды.

Поеживаясь от холода, Федька сидел за забором и, ловя каждый шорох, не спускал глаз от кладбища, где у кладбищенской сторожки прятались от ветра красноармейцы. Обойти дозор полем нельзя, - грязь непролазная. Оставалось ждать ночи.

Густое медное гудение церковного колокола судорожно пронеслось по мокрым верхушкам деревьев. Власть на селе меняется почти каждую неделю, а церковный сторож все отбивает каждый прожитый селом час.

Стемнело быстро. Потонувшее в темноте село было настороженно и тихо. Даже собаки, словно чувствуя эту настороженность, попрятались в свои щели.

Со стороны кладбища послышались приглушенные слова команды, негромкая матершина, стук котелков и хлюпанье по грязи тяжелых сапог.

-Ать, два! Ать, два! Левой! Левой!..

-Вот шкура! - беззлобно подумал Федька. - Кругом грязь по колено, темнота, хоть глаз выколи, а этот командир гоняет красноармейцев, как при старом режиме. Нет уж хрен, чтобы я пошел в вашу армию. Вот доберусь до леса, выжду время, тогда и вернусь...

Но не довелось Федору Бурнышеву добраться до леса. Только стал приближаться к темнеющей громаде Фаора, удар сзади по голове опрокинул его прямо в дорожную грязь.

Очнулся, когда какие-то люди затаскивали его волоком под густую ель. Темень была непролазная, и увидеть, кто же его приголубил по голове, было практически невозможно. Единственное предположение, - не красные. Те бы сразу, с шумом, матом потащили его в село. А эти.... Разговаривают вполголоса, не шумят. Оставались только одно: или зеленые, или белые...

Дождь затих. Сквозь просвет облаков блеснула луна, которая на мгновение и высветила перед Федькой три темные фигуры, лычки на погонах стоявшего рядом с ним унтера, и кокарду на его мерлушковой папахе.

-Господи, - мелькнуло в голове у Федьки. - Вот дурак! Пошто сбежал - то! К белым ведь попал дурень! Отсидеться хотел в лесу.... Вот и отсиделся...

-А ну, краснопузый, подымайсь! Разлегся тута! Пошли давай! - ткнул его штыком в живот унтер. Предупреждаю, станешь дурить или перечить - штык в поясницу, и все. Ясно? Ну, пошли-поехали...

-Да не краснопузый я, - с натугой прохрипел поднимаясь на ноги Федька, - и никогда им не был...

-Давай шагай, шагай, потом разберемся, кто ты на самом деле-то, - ткнул его прикладом ниже спины, второй, здоровенный солдат. На его плечах висела котомка с продуктами Федьки.

Пробираясь между мокрыми ветвями елей, унтер, не доверяя Федьке, снова угрожающе напомнил:

-Слышь, конопатый! Не вздумай бежать! Чихнешь не тем боком, покуда ты и жил.... Зараз проткнем штыком! И не пикнешь!

-Да што, вы, мужики! Куды я побегу?..

-Ладно, "куды я побегу".... Пошли-поехали, давай!

Шли через смешанный лес. По всей видимости, они блуждали. Часто останавливались, и в полголоса ругались, споря, куда идти дальше.

Светало. На околице деревеньки Кресты остановились. Впервые Федька мог разглядеть своих провожатых. У них были ничем не примечательные, заросшие щетинной, лица, которые нельзя было ни запомнить, ни узнать потом при встрече. Одетые в затертые шинели, на головах помятые мерлушковые папахи, они бесстрастно разглядывали его, что-то прикидывая в уме.

-Вы што, мужики? - испуганно промямлил Федька, чувствуя, как у него стынет спина.

-Ничего, земляк, - спокойно отозвался тот, у кого на погонах были нашивки младшего унтер-офицера. Оглядев и пощупав рукой измазанный грязью старый армяк, мокрые сапоги, он разочарованно выругался:

-Дерьмо! И куды ты ночью-то, паря, направился в такой одежке, да ишо с харчами? Даже махорки-то ни хрена с собой не взял. Ты што, не куряший?

-Куряший я, - выдохнул продрогший Федька. Кисет-то вы не нашли, когда обыскивали. Он у меня в правом сапоге...

-Ну, едрена-вошь, Егорка! - унтер глянул на третьего, невзрачного солдатика, - как ты искал? - И посмотрев снова на Федьку, скомандовал:

-А ну, доставай!

-Федька присел на мокрое лежавшее у дороги бревно, снял сапог, развернул портянку, и достал довольно большой кисет с махоркой.

-Вот это дело, - унтер понюхал кисет, сунул его в карман, и подобревшим голосом скомандовал, - Ладноть, туды мы тебя завсегда успеем отправить. Доставим покуль к господину капитану. Пущай он и решат твою долю. И сплюнув в сторону, добавил: - Давай шагай-поехали, паря, вон к тому крайнему дому. Потом покурим.

Дом, к которому они подошли, был пятистенный, недавно срубленный, и явно принадлежал богатому крестьянину. Крытые тесом дворовые пристройки, прилегали прямо к дому.

Во дворе было трое солдат. Двое пилили дрова, третий колол. Увидев унтера с солдатами, впереди которых шел Федька, тот который колол дрова, воткнул топор, распрямился.

-Эко ково ты поймал-то, дядя Степан? Ха! Да это Федька Бурнышев! Это он сбег от нас толды из отряда! Ах, ты сучонок! А ну, сказывай, куды пулеметы дели!

Тут только Федька и узнал в этом, одетом в исподнюю рубаху, бывшего заместителя главаря банды унтера Барышникова, из которой он сбежал, Мишку Завьялова.

Ладно, Миша, - остановил его унтер. - Потише. Есть кому допрос-то вести. Вот пусть он допрос-то и ведет. Пойди да доложи капитану, что младший унтер-офицер Завьялов с командой разведчиков задержал .... Вообщем, ты ево знаешь, вот и доложи.... Тем более, как ты сказал, тут и пулеметы замешаны, а оне нам вот как нужны. - Унтер провел ребром ладони у себя по горлу.

Мишка нехотя натянул гимнастерку, подпоясался ремнем и, поднявшись на крыльцо дома, скрылся за дверью...

Вот так Федор Бурнышев снова оказался в своей бывшей банде, правда, теперь это уже был взвод под командованием все того же старшего унтер-офицера Никанора Барышникова.

Приняли его не просто так. Спрашивать было уже нечего. Он уже все рассказал начальнику отряда капитану Боборыкину. И про побег, и про похищенное беглецами оружие, и как оно было поделено между собой. И почему он сбежал из села. Поэтому Федьку добросовестно, уже ни о чем не спрашивая, просто побили.

На следующее утро по приказу капитана Боборыкина, старший унтер-офицер Барышников построил отряд в количестве двадцати человек, около дома мукомола Завьялова. Разведка донесла, что со стороны села Елово в сторону Крестов идет отряд красных карателей. Нужно было срочно уходить. До слияния с зелеными Барышникова, отряду капитана, состоявшему из десяти человек, от красных уходить было легче. О пулеметах спрятанных беглецами отряда Барышникова, нечего было и думать. Идти за ними, это нужно было бы возвращаться назад, навстречу красным. Уходить было решено в сторону Перми, где еще совсем недавно стояла дивизия колчаковской армии.

В густом еловом лесу, в небольшой впадине, решили остановиться. Кстати была и обнаруженная здесь, заросшая мхом, давно покинутая охотничья заимка. Над лесом тонкое, покрытое редкими облаками небо.

Первый день прошел в хлопотах и заботах. К избушке сносили принесенные с собой вещи, продовольствие, наводили порядок в запустевшей, пропахшей тленом заимке, заготовляли дрова.

Как назло, испортилась погода. Откуда-то навалилась громада литых туч. Они шли, наполняя лес липким мраком. Ветер злобствовал. Солдаты приумолкли. А утром, следующего дня капитан Боборыкин и его заместитель старший унтер-офицер Барышников, с удивлением увидели, что отряд их уменьшился больше чем наполовину. Из двадцати душ, осталось только семь. Исчезла также основная часть продовольствия. Барышников сгоряча было, решился броситься в погоню, но капитан, показав рукой на окружавшие заимку высокие хмурые ели, безнадежно махнул рукой:

-И куда ты, Иван Капитоныч, пойдешь-то? Сгинешь. Моли Бога, чтобы и те, пять человек, что с нами остались, не сбежали...

Но сбежали и эти, оставшиеся пять человек. Правда, поступили по-божески. Оставили им вещмешок с продуктами и топор...

...Вот так вдвоем и решили пробираться к Перми. Поздним вечером остановились у речки под высоким и крутым берегом. Иван Барышников из винтовки снял с дерева глухаря. С трудом развели костер, выпотрошили и ощипали птицу и на прутьях стали жарить куски глухариного мяса. Утомленные трудным переходом и тяжелыми думами, оба, и капитан, и старший урядник, вяло обгладывали глухариные кости. Боборыкин отбросил в сторону кость, и придвинулся к огню. Задумался. Думал о прожитой, не так уж долгой жизни. Он пришел с фронта. Думал обосноваться в Осе, жениться, заняться торговлей. И все вдруг рухнуло. Революция, - мать ее.... - Мысленно выругался он, и чтобы отвлечься от грустных мыслей, посмотрел на Барышникова.

-Как думаешь, Иван Капитоныч, завтра дойдем до Перми?

-Если красные не нагонят, дойдем, - уверенно ответил тот, и улыбнулся,- в картишки, не желаете ли переброситься, вашбродь?

-А у тебя есть карты? - Боборыкин удивленно посмотрел на унтера.

-А как же, вашбродь, вот они, - Барышников достал из внутреннего кармана засаленную колоду карт.

Решили сыграть в подкидного дурака.

Иван Капитоныч ловко перетасовал колоду, и раздал карты.

-Козыри - крести, - объявил он.

У Боборыкина неожиданно испортилось настроение. Играл он вяло, никак не мог сосредоточиться. И все время проигрывал. Наконец, решительно бросив свои карты в колоду, сказал, - все Капитоныч. Хватит. И откинувшись на лапник, добавил:

-Давай отдыхать.

За последние дни Боборыкин заметно изменился. Лицо его, смуглое и строгое, осунулось. Тяжелые веки устало опускались на глаза, а седоватая щетина, упорно превращалась в бороду. Все это заметно смягчило и ослабило суровость и твердость облика капитана.

-Ничего, господин капитан! - ободрил его неожиданно Барышников. - Нас, как ни как, двое. И оружие у нас есть, и патронов хватит. Только бы до какого-нибудь поселка дойти.

Боборыкин, казалось, не слышал. Он внимательно рассматривал темное над лесом небо.

-Как думаешь, Капитоныч, пурги завтра не будет?

-Не должно быть, вашбродь.

-И я так думаю, Капитоныч, если будет, красные нас по следу быстро нагонят...

На следующий день, перед Оханском, оба были задержаны отрядом колчаковцев.... В последствии оба воевали против красных в составе 15 сводной Воткинской стрелковой дивизии. В марте 1919 года с боевой колонной полковника Казагранди, корпуса генерала Вербицкого, под натиском красных под командованием командарма Блюхера, отступали дальше, на восток....

В бой с красными вступали часто. Генерал Вербицкий, считая воткинцев наиболее боеспособными, держал их постоянно в арьергарде. Воткинцы вновь были со своими командирами, во главе с полковником Юрьевым, награжденным уже белым Георгиевским крестом. В дивизии вместе со своим командиром Мудрыниным были и бородачи бабкинцы, и бородачи ножовцы, а неуязвимые еловцы - около своего односельчанина, теперь уже полковника, Жуланова.

Воткинцы били Блюхера практически везде. Били и в решительном бою на Иртыше под Тобольском, и у Тюмени, где прославленный военачальник едва сам спасся, выскочив из штаба ночью в нижнем белье и успев убежать в тайгу. Много воткинцев было награждено боевыми наградами, и офицерскими чинами.

Полковником стал капитан Боборыкин. Прапорщиком - старший унтер-офицер Барышников. Среди награжденных - прапорщики Непряхин, Разживин, Акундинов, Юдин, Лунников, Круглов, Шалавин, поручики Дронин, Ощепков, Белоногов, штабс-капитан Кривилев.

Прикамье опустело. В некоторых деревнях не осталось и десятка жителей...


Офицеры 15 Воткинской стрелковой дивизии при обсуждении

вопроса об оставлении Приморья. Осень 1919 год.


Зеленый цвет символизировал цвет Родины, ее надежд, ее полей и лесов, красный - принадлежность к рабочему классу и солидарность с рабочим движением.

Шесть таких знамен (вероятно, 4 воткинских и 2 ижевских) фигурировали во время парада частей 12 февраля 1920 г. на ст. Иннокентьевская под Иркутском.


Послесловие.


На горизонте за водной гладью, промелькнула крутым откосом Красная Горка, а потом, словно на полуострове, окруженном мерцающей на солнце простором водной глади, показались домики. Это и было мое родное село.

...Боже! Какое оно было в те далекие годы нашего детства! Бурлящее жизнью, звенящее ребячьими голосами! А Кама! Река наша!.. Какой она была красавицей!.. Песчаные берега... Белоснежные пароходы... Буксиры, тянущие за собой баржи и плоты. Чего стоил только пароход Камского речного пароходства "Жемчужина", на котором в тридцатые годы прошлого столетия снимались основные сюжеты кинофильма "Волга-Волга"... И где это все!?..

Село спряталось, так же внезапно, как и появилось. Как только автобус миновал перекресток, бегущий дорожкою в деревушку Сивяки, с ее покосившимися и почерневшими от старости избенками, появилось снова. Справа остался поселок Фаор. На одноименной, покрытой вековыми елями, горе, и лепился этот поселок, где, как говорит легенда, в старые времена был монашеский скит.

На автобусной остановке, вынесенной далеко за село, встречает на своей старенькой "пятерке" друг детства Володя Дребезгин, заслуженный строитель России, ныне обыкновенный пенсионер. Кроме Володи, из близких друзей на селе, пожалуй, остался только Саша Фотин, известный односельчанам, как Александр Дмитриевич, да один из братьев-близнецов, - Володя Брюхов. Брат его, Василий, бывший военнослужащий, сейчас на пенсии, и проживает с женой в Подмосковье. Кроме того в селе проживает школьный друг Виктор Жарин. А в деревне Барановке, Толя Джуро...

...Обнялись, смахнули с глаз предательские слезинки.

-Поехали? - спросил, усаживаясь за руль, Владимир.

-Я молча кивнул головой. Кивнул и Володя. Он знал, что каждый мой приезд в родное село, начинается с объезда памятных и дорогих для меня мест. И начинается этот выработанный на протяжении уже многих лет ритуал, с места, где нашли вечный покой те, которых мы знали, любили, и которых всегда помним.


...Липовая Гора... Как только Володя остановил машину, сразу вышли. Однажды он горько пошутил, что "население" здесь знает лучше, чем на селе. Старожилов в Елово осталось совсем мало. Село заселяется в основном жителями гибнущих в округе деревень.

Вышли на дорожку. Прошли мимо крестов, пирамидок со звездами и без, пока не оказались у знакомой могилки.

Подул ветер. Зашумели верхушки деревьев. Я стоял и не шевелился. Прикосновение ветерка было теплым и ласковым. Такими же теплыми и ласковыми были руки моей мамы, когда она гладила меня по голове, в то далекое, оставшееся где-то там, босоногое детство.

Постоял, мысленно поговорил с мамой, положил на могилку букетик полевых цветов, попросил за все прощение и попрощался. Смахнул набежавшую слезинку и вернулся к машине, где стоял ожидавший меня Володя.

Идем дальше.... Вот могила отца Володи, дяди Кости. Прошло уже много лет, а он для меня, как был, так и остался дядей Костей.... В центре кладбища могилка моего друга детства Шурика Зверева.... Вот лежит дядя по материнской линии Иван, вот еще один друг детства Боря Тарутин. А вот, где-то здесь.... Ага, вот она, могила друга моего отца, дяди Сережи Киселева.

Как сейчас помню, мою первую встречу с ним. Было это в конце сороковых прошлого столетия. Я еще и в школу-то тогда не ходил.... Шли мы с отцом мимо нашей средней школы, которой уже давно нет, по тротуару. Потом перешли дорогу и остановились у маленького магазинчика скобяных товаров, который в настоящее время перестроен и превращен в жилой дом.... И вдруг вижу, в нашу сторону, развалистой походкой, прихрамывая на левую ногу, идет огромный моряк. На голове бескозырка, на фланелевке два ордена и несколько медалей. Это и был дядя Сережа. Помню, они о чем-то поговорили с отцом, посмеялись. Дядя Сережа погладил меня по голове и сунул в мою руку кулечек с конфетами, как сейчас помню, - подушечками, и пошел в сторону дома культуры.

Когда ехали по селу, я попросил Володю проехать на улицу, где когда-то проживала наша семья. Вот и знакомый до слез дом, где прошло мое детство.

"Кто там проживает сейчас?" - мысленно спросил я самого себя, и поискал глазами любимую березу, которую посадил перед окнами еще в пятьдесят седьмом, выкопав совсем маленькую тогда в Большом логу.... Увы. Березы не было...

Проехали мимо церкви святых Петра и Павла. Постояли, повспоминали.... Посетовали, что на прицерковном кладбище сейчас стоят жилые дома и распаханы огороды. Вспомнили, как мы оба, где-то в конце пятидесятых, в разгар школьной акции по сбору удобрений, ранней весной оказались в церкви, чтобы собрать там птичий помет. Тогда в храмовом зале церкви был склад нефтепродуктов, который охранялся. А главная башня с колоколом, под которым в сооруженной там комнатке, постоянно дежурил кто-то из жителей села, не охранялась. До полуночи, дежурный каждый час бил в колокол, обозначая текущее время. А в случае случавшегося пожара, бил в набат. Вот тогда-то мы и залезли на чердак.

То воскресенье было холодным и ветреным. Чтобы полюбоваться селом с высоты птичьего полета, мы вылезли на крышу, на которой стояли пять маковок. Внизу раскинулось родное село. За ним темные воды Камы. А ниже, краснела своим обрывом знаменитая Красная Горка. Мы стояли на крыше несколько минут. Холодный ветер, казалось, забирался по фуфайки, в которые мы тогда были облачены, и даже в кирзовые старенькие сапоги, под намотанные на ноги портянки...

А вот и наша начальная школа. Окна моего первого класса, смотрят туда, где когда-то был школьный двор с красивыми белыми березками. А теперь пустырь. Школа давно не функционирует. На старых облезлых дверях висит огромный амбарный замок. В этой школе четыре года нас вела любимая наша учительница Фотина Анастасия Петровна. Неожиданно до боли сжало сердце.... Я будто снова услышал детские крики, и ее, Анастасии Петровны голос. Как сейчас, помню.... Это было в начале марта пятьдесят третьего года. Она зашла в класс, и со словами: "Дети, умер наш вождь Иосиф Виссарионович Сталин", - и заплакала. Заплакали и мы, дети.... Помню, на пустыре, за братской могилой погибшим в гражданскую войну красногвардейцам, был тогда траурный митинг. Казалось, тогда там собралось все село. От мала, до велика. Знамена с траурными лентами. На рукавах траурные повязки. А буквально месяц до этого, арестовали одного из сотрудников районного отдела народного образования.... РОНО тогда располагалось в небольшом дворике школьного двора, и мы, когда была перемена, с детским восхищением наблюдали, как этот огромный мужчина, вчерашний фронтовик, как мячиком играет двухпудовой гирей.... И вот он тогда, оказался вдруг врагом народа...

...Перевел взгляд, напротив, через дорогу. Дом, в котором когда-то был военный комиссариат, откуда Еловская молодежь, в том числе и я, были отправлены служить в Советскую Армию, стоит на старом месте. Сейчас в нем просто жилой дом. А тогда... Отправка в армию была праздником.... Песни, гармошки...

Посмотрел еще раз на школу. Где-то в пятьдесят четвертом, я, и друзья моего детства,- Юрка Павленко, сейчас проживает в г. Куеда, Юрка Безумов, - ныне проживает в Петербурге, и Ленька Родионов,- погиб, проходя службу в ВДВ, - оставили на стене свои автографы, которые, благодаря тому, что написаны химическим карандашом, сохранились и по сей день. Даже не верится. Столько лет прошло.

Проехали по улице, которая известна нашему поколению, как улица Ленина, а ныне ставшая улицей Кудрявцева. А когда-то была просто Камской. Какая она стала короткой, подрезанной с той и другой стороны. Кругом камская вода.... Но часть ее, где прошло наше детство, сохранилась. Темными провалами окон смотрит двухэтажное кирпичное здание, в котором длительное время был районный отдел милиции, сотрудниками которого тогда были наши, с Володей, отцы, вернувшиеся с войны после тяжелых ранений. Напротив одноэтажное кирпичное здание, где очень давно располагалась редакция Еловской районной газеты "Новый путь", в которой, в 1967 году, короткое время работала моя жена Светлана. А вот дом, в котором когда-то проживала семья Володи, в полуподвальном помещении которого, был районный комитет ДОСААФ.

Конечно, хотелось бы увидеть дом, на втором этаже которого в конце сороковых и начале пятидесятых проживала моя семья. Но, увы,... он, как и многие другие перед затоплением, были перенесены в другое, более безопасное место. Зато напротив, как и прежде, стоит потемневший от времени, в детстве казавшийся громадным, многоэтажный кирпичный дом, который почему-то назывался Домом инвалидов. На первом этаже, которого была пожарная часть. Я тогда проживал в доме напротив, и наблюдал за ее эволюцией. Сначала пожарники выезжали на лошадях, потом появилась "полуторатонка", а по простому, полуторка. До революции семнадцатого года, этот дом принадлежал богатому купцу, который в гражданскую войну сбежал с колчаковцами на Дальний Восток, а там в Китай.

По ту сторону улицы, как и прежде, стоит дом Григория Павловича Зверева, учителя географии нашей школы, фронтовика, командира противотанковой батареи. Его жена, тетя Сима - Серафима Николаевна, тоже учительница. Это родители моего друга Шурика, без преувеличения сказать, с пеленок, трагически погибшего в начале пятидесятых. Сейчас и их уже давно нет.

Зверевы - старейшая учительская династия. Учительницей до выхода на пенсию, была и их дочь Тамара. А сейчас учительствует в Еловской средней школе их внук Анатолий.

Дом Зверевых почти не изменился. Разве, что потемнел, да осел от времени. Помню, как бабушка Шурика, постоянно угощала нас, его друзей, пирожками, земляничным вареньем.... А какой у них был сад! Яблони, вишни, черемуха, клубника.... Помню, как однажды зимой, один из моих друзей детства, о котором я вспоминал раньше, Саша Фотин, поспорил со мной, лизну или нет, я железную скобу. Я взял и лизнул. Язык мой намертво прилип тогда к скобе. А бабушка, ругая Сашу, поливала тогда мой язык теплой водой.

Чуть дальше, если снова перейти улицу, - дом, в котором когда-то жил Саша Фотин. Тетя Нина, его мать, недавно умерла, работала в нашей средней школе техничкой, и ее обязанностью было звонить, перед началом и концом каждого урока, в колокольчик.

... Наша средняя школа.... Сейчас на ее месте стоит жилой дом. А чуть дальше, словно разгромленный бомбежкой или артобстрелом, бывший Еловский дом культуры... Кто бы знал, сколько с ним связано у множества поколений нашей молодежи. И не ошибусь, если скажу, - близкого, родного, святого. Какие тут были концерты! В конце сороковых, начале пятидесятых в наш клуб приезжали с концертами и областная и даже столичная филармонии. Помню, как был забит дом культуры в приезд самого Вольфа Мессинга.... А фильмы, какие тогда мы, мальчишки, смотрели. И "Тарзан", и "Королевские пираты"... А чтобы попасть на такой фильм, мы задолго до начала сеанса прятались под сцену зрительного зала, а потом, когда он начинался, вылезали, и как мышки, расползались по полу перед передним рядом.

На первом месте этих воспоминаний, конечно же, наша школа с ее любимыми учителями...

Учитель физкультуры Виктор Изосимович Усков, его жена, Татьяна Тимофеевна, учитель биологии. Уже оба ушли. Их дочь в настоящее время продолжает их святое дело. Она учительница в своей родной школе. В памяти Масленников Федор Трофимович, учитель истории, наш классный руководитель. Его наверняка помнят выпускники всего послевоенного периода. И не просто помнят, а вспоминают с особой теплотой. А преподаватель военного дела фронтовик Качин Карп Михайлович. Это он тогда организовал для нас шестиклассников в зимние каникулы лыжный поход в Сайгатку, - будущий город Чайковский, знакомиться со строительством Воткинской ГЭС...

...Воткинская ГЭС.... Тогда ее еще не было....

На противоположном берегу от села, в те далекие годы был леспромхоз. А сейчас там безбрежная водная гладь. Два берега тогда соединял паром, который таскал за собой небольшой катерок. На той, закамской стороне, тогда было три больших озера. Их называли Холодушевские озера. Вот мы и повадились ходить туда на рыбалку за карасями и линьками. Рано утром, вместе с удочками пробирались на паром, и прятались в пропахшем гудроном трюме, и вылезали оттуда, когда паром причаливал к противоположному берегу. Конечно, все тогда завило от настроения паромщика, - получить по спине шваброй, или нет. Если он тогда опохмелился, он нас просто не замечал. А если нет, тогда берегись. Шваброй по мягкому месту, тогда было не миновать.

Шли тогда три-четыре километра на озера вверх по берегу Камы. Добирались до "своего" озера, разжигали костер, и, разбросив удочки, рассаживались по берегу.

...Помню, как на лодке, мы добирались вверх по реке до деревушки Холодушево, чтобы побывать в обросшей легендами Холодушевской пещере. Пробирались по узкому лазу внутрь, фонариками освещали исписанные надписями стены, читали их, а потом гвоздями и лезвиями ножичков, оставляли и свои автографы.

Сейчас нет ни старого Холодушева, ни тем более, этой знаменитой пещеры. Все попрятала под себя водная гладь Воткинского водохранилища...

Помню, в один из приездов на родину, собрались мы, - я, Володя, и Саша Фотин, у него во дворе под навесом за столиком. Долго вспоминали наше детство. Как мальчишками ходили пешком на майские праздники на маевку, в лес, в район "заготскота", где собиралось тогда почти все взрослое население села. "Заготскот", так называлась тогда ферма приема скота. Скот принимался у населения со всей округи, а когда его оказывалось нужное количество, к берегу, приставала баржа, и он на ней отправлялся в Пермь, на мясокомбинат.

Маевка тогда проходила в прибрежном лесу, как раз напротив утеса "Красная Горка". Там разворачивались торговые палатки, на площадках проходили концерты самодеятельности, танцы. А мы, мальчишки, шмыгали между кучек сидящих под деревьями подпитых мужиков, и высматривали на траве вывалившуюся из карманов мелочь. Что находили, отдавали старшему, который потом покупал на всех калачи и поил всех морсом. Играли там, в лесу в войну. Играли сосновыми, еловыми шишками. Делились на два лагеря, и в кого попадали первым шишкой, тот был убит. Там же рядом, было кладбище старой деревни Еловки, из которой и выросло наше село. Оно выросло на высоком берегу, где когда-то, в далекие времена, шумел густой еловый и сосновый лес. Лес вырубили, а на пустыре стали строиться новые поселенцы. Эта деревушка, которая попросту стала сельской улицей, стояла до начала шестидесятых годов прошлого столетия, пока дома, перед затоплением, не были перенесены наверх, в основное село. Кладбище этой деревушки, которое было в том же лесу, и которое давно не использовалось, мы, мальчишки, посещали всегда с почтительной опаской. Он было очень старое, кресты почти на всех могилках были уже упавшими.... Таким оно и ушло под воду....

Но серьезные войны в детстве происхnbsp; -Я молча кивнул головой. Кивнул и Володя. Он знал, что каждый мой приезд в родное село, начинается с объезда памятных и дорогих для меня мест. И начинается этот выработанный на протяжении уже многих лет ритуал, с места, где нашли вечный покой те, которых мы знали, любили, и которых всегда помним.

одили всегда в селе, когда выходила улица на улицу. Улица Ленина, на которой жили мы, на улицу Советская, которая тогда была на селе центральной. Вооружались рогатками, и выходили на рынок за церковью. Тогда там были торговые ряды. Конечно, выбирали время, когда на рынке был выходной день. Начинали мы, пацаны - дошкоnbsp; nbsp;льники, потом вступали в бой старшие. Слава богу, насколько я помню, серьезных увечий тогда не было.

Любили мы в детстве купаться в речке Еловка, которая брала начало у Фаора, и текла мимо деревни Барановки, а дальше, вдоль высоких обрывистых склонов нашего села. Речка была мелкою, а чтобы была поглубже, мы строили на ней запруды. Собирали большую артель мальчишек, приходил кто с чем, - в основном с лопатами. Выкапывали по берегу дерн, и складывали его поперек реки. А чтобы запруда стояла дольше, оставляли посередине проход для стока воды. Там и купались. А когда подросли, ходили купаться уже на Каму. Там, немного выше пристани, и был наш, ребячий, пляж. Прогретый на солнце, чистый золотистый песок. Мы всегда тогда ждали прибытие парохода. Подплывали к корме, забирались по торчавшему из воды рулю на корму, и, чтобы не заметили матросы, рассаживались на внешней полоске палубы, и ждали, когда раздастся третий гудок. Как только пароход отчаливал от пристани, и набирал скорость, мы ныряли один за другим в бегущие за пароходом волны.

Помню, как в конце сороковых мы я с погодками был на сенокосе. Рано, утром выбравшись из шалашей, мы разобрали лошадей, и галопом погнали на Каму. Мне досталась молодая кобыла с жеребенком. И вот, когда до берега оставалось совсем немного, жеребенок, который, отстал от матери, неожиданно заржал. Услышав его крик, мать, резко останавливается, и я, перелетев через ее голову, плюхаюсь на землю прямо перед нею. Я лежал перед кобылой, и, морщась от боли, наблюдал, как побежавший к ней жеребенок, ткнулся мордой к ее соскам. Закрыв глаза, я почувствовал на лице, что-то теплое. Открыв, увидел, - кобыла, наклонив к моему лицу голову, теплыми губами, нежно ощупывала его...


Ехали к дому сестры по улице Героя Советского Союза, летчика-истребителя Непряхина Павла Марковича. Он ушел из жизни 23 мая 1958 года прошлого столетия, и похоронен рядом с братской могилой, где под бетонной пирамидой лежат матросы парохода "Русло", красногвардейцы и китайские интернационалисты, погибшие в гражданскую войну с колчаковцами. Его сын, мой друг детства, Боря Непряхин, как и его отец, стал летчиком, и долгое время летал на самолетах внутренних пассажирских линий, сначала СССР, потом России. Раньше эта улица называлась МТС, а попросту эмтээсовской, и появилась она стазу же после войны...

Неожиданно внимание привлек маленький, потемневший от старости домик.

-Подожди, Володя, - попросил я друга. Володя притормозил.

-Видишь вон тот домишко? Вон тот, по бокам его два больших, новых.

-Вижу, а что такое? Домик, как домик.... Там какая-то бабка свой век доживает...

-Да отец мне, когда я еще мальчишкой был, рассказывал, что они с мамой, как только поженились, снимали комнатку в этом домике. Там я и родился. Рассказывали, как к матке потолка на кольцо была прикреплена жердина, а к ней была привязана зыбка. Вот в этой зыбке я и находился. Еще рассказывал, что он с твоим отцом принимал участие в поиске и задержанию в приеловских лесах дезертиров.

-Помню, мне отец тоже об этом рассказывал, кивнул Володя. Он еще рассказывал, что в конце сорок пятого, в твоего отца дезертиры стреляли в окошко. Наверняка, вы тогда в этом домике и жили...

-Точно, именно в этом домике. Мне как-то очень давно, мать об этом рассказывала. Отец мне ничего не говорил, он и маме запретил рассказывать, а та все-таки рассказала. Так вот, это было в феврале 1944 года. Комнатенку освещала совсем небольшая керосиновая лампа. Я спал в зыбке. Отец с матерью сидели за столом. И вдруг звон разбитого стекла и выстрел. Пуля прошла рядом с головой отца, прошила низ зыбки, и ударила в стену. Отец тогда схватил наган, и выскочил на улицу. Но там уже никого не было. Лес тогда тут был рядом, вот стрелявший и скрылся. Так что я, наверное, второй раз тогда родился. Ударь пуля чуть выше, и ты бы никогда обо мне и не услышал...

-Это точно, кивнул Володя. Он достал пачку сигарет, угостил меня, дал прикурить и закурил сам, - Отец мой рассказывал, дезертира этого тогда поймали. И обрез изъяли, из которого он в твоего отца стрелял...

Когда проезжали мимо старого здания бывшей районной больницы, вдруг вспомнилось, - когда я учился в первом классе, стащил у старшего брата Валентина, который тогда увлекался охотой, банку пороха, и, позвав с собой соседского мальчишку Славку Кротова, направился с ним на речку Еловку. Там высыпал порох из банки, зажег спичку и поднес к кучке. Порох почему-то не воспламенялся. Тогда я нагнулся к кучке, набрал в рот воздух и дунул. Огромный столб пламени ударил меня в лицо. Помню, что лицо страшно жгло. Я, крича от боли, побежал к речке и холодной водой смачивал лицо, чтобы смягчить боль. Помню, как отец прибежал на речку. Подхватил меня на руки, и, дуя в лицо, понес к запряженной двуколке. Так и довез меня, кричащего на все село, до районной больницы. Там, заведующий больницей, доктор Николаев, смазал лицо какой-то мазью, смазал мазью и глаза, и наложил на них повязку. В больнице я пробыл около месяца. Доктор Николаев тогда сказал отцу, что мне повезло, - когда пахнуло в лицо пламя, я успел закрыть глаза.... В класс, конечно, вернулся героем.

Когда сидели во дворе дома моего друга Саши Фотина, вспомнили, как еще, будучи дошкольниками, пролезли через узкий лаз на чердак хозяйственного склада отдела милиции, где валялось изъятое у дезертиров и в последствии испорченное оружие, - обрезы, сабли, револьверы. Обрезы были без затворов, с погнутыми стволами. Сабли с обрубленными лезвиями, револьверы без барабанов. Было тогда нас трое. Я, Витька Меренков, сын бывшего фронтовика, старшины кавалерийской дивизии генерала Доватора, а на тот период старшины милиции ( погиб в семидесятых прошлого столетия), а кто третий, точно не помню, кажется Славка Кротов. Забрали по револьверу, засунули под рубашки, и снова через лаз выбрались с чердака. Помню, мы ходили в тот день и хвастались этим оружием перед мальчишками. А к вечеру, дав слово, друг другу никому не рассказывать, зарыли его на косогоре у речки. А уже утром следующего дня все трое были со своими родителями в райотделе милиции. Помню заплаканные лица своих подельников. Как со мной тогда говорил друг моего отца прокурор района Ромашов. Он достал из заднего кармана брюк свой браунинг, вытащил из него обойму, и, протягивая мне, сказал:

-Славик, вот видишь какой маленький пистолет. Хочешь из него пострелять? Постреляешь, но сначала скажи, куда зарыл револьвер. Друзья твои уже сказали.... Пришлось сказать и показать, где был спрятан револьвер и мне. Нужно отдать должное прокурору Ромашову, он дал мне выстрелить из браунинга, когда в милиции были стрельбы. Правда, поддерживал тогда в моей руке пистолет мой отец...


У дома сестры Александры, встречает она и отец.

-Ну вот, - бормотал он, смотря на меня слезящимися от волнения глазами, - Приехал, значит.... Только мамы-то нашей уже нет...- Последнее время он всегда встречал меня этими словами. Сейчас нет уже и его...

Смахнув слезу, я улыбнулся. С грустью обвел всех взглядом, подумал о прошедших го-

дах, как бросала судьба по жизни, войне в Афганистане, в которой пришлось участвовать полных три года...

Я еще раз посмотрел на родных, друзей, широко улыбнулся, и, прерывистым от волнения голосом, громко сказал: "Ну вот, я и дома. Встречайте гостя!"

...Перед отъездом, я попросил Володю прогуляться по берегу Камы. С грустью смотрел на ее спокойные воды, на дымящуюся в мареве далекую Красную Горку, и думал: "Сколько ты видела на своем веку.... Ты помнишь все, и кто был первым здесь поселенцем, и Ермака с казаками, потомки которых и по сей день живут на берегах великой реки. Ты помнишь и Строгановых, приведших Прикамье в государство Российское, Емельяна Пугачева, который ходил с казаками по Каме, и громил государевы вотчины. Ты помнишь и Демидовых, сделавших Урал кузницей России. Ты помнишь и гражданскую войну, когда шел брат против брата, сын против отца. Ты помнишь, как шли уральцы защищать Родину, в Великую Отечественную. Ты помнишь их сынов, которые прошли Афган.... Ты помнишь и гибель Великой Державы, ее сынов и дочерей, которые помимо их воли оказались выброшенными за ее пределы.... Многое ты помнишь, Красная Горка. Если бы ты умела говорить..."

Мы сидели и вспоминали свое детство. Друзей, которые уже ушли. Витьку Меренкова, который погиб в г. Краснокамске, Кольку Рожкова, который погиб от рук бандитов в г. Березники, где возглавлял городской уголовный розыск. Борьку Тарутина, председателя местного сельпо, умершего от разрыва сердца, Борьку Непряхина, сына Героя Советского Союза Павла Непряхина, умершего в середине девяностых прошлого столетия.... Вспоминали и тех, чьи предки воевали в гражданскую друг против друга.- Вовку Боборыкина, Братьев Паньковых, Юрку Жуланова, Нелли Юдину, отец которой вернулся с войны майором, и многих других...

Затем, переглянулись, и, не сговариваясь, встали на ноги и побрели в сторону церкви Петра и Павла.

Окрашенная багровым отсветом заката, церковь на вечернем небосклоне вырисовывалась особенно величественно.

Прошли мимо развалин бывшего районного отдела милиции, мимо дома уже ушедшего друга детства Леньки Морозова, который стоял на старом кладбище, и поэтому считался проклятым.

Перед церковью остановились.

-Послушай, Володя, - я посмотрел в глаза своему другу. - Ты помнишь, у братьев Плюсниных, отец их был начальником пристани?

-Помню, и что?

-Да я учился в одном классе и их сестрой, Ольгой. Помню, мы все мальчишки были влюблены в нее.

-Да, знаю. Красавица была. Она рано уехала в Пермь, поступила там в техникум и вскоре вышла замуж...

-А недавно умерла... Мне сестра рассказала...


-Да, слышал.... Сначала братья ушли, потом и сестра...

Мы снова направились в сторону реки. Подошли к обрыву. Я смотрел на спокойные воды Камы и вспоминал детские годы, проведенные в родном селе. Сколько раз после половодья бродили мы по песчаным берегам уральской реки, мечтая найти какой-нибудь клад. Клад не находили, но находили в песке разноцветные камушки, которыми потом игрались и резали стекло. Откуда было нам знать тогда, что находили мы полудрагоценные, а может быть и драгоценные уральские самоцветы, которые потом, как и наше детство, незаметно куда-то, пропали...

... Западный ветер принес из Закамья громадную черно-серую тучу. Она медленно ползла по небу, и гребень ее, озаренный отсветом заката, был тревожно-багровым.

-Как она появилась на небе? - удивился я. - Ведь так солнечно было днем! Пошли домой! Будет гроза!

-Не спеши, - ответил Володя, улыбаясь и поглядывая на тучу. - Ты помнишь, под какие грозы в детстве попадали? И ничего, не боялись. А сейчас, мы уже с тобой дедушки, нам ли бояться-то?..

-Как же не помнить? Помню. А ты помнишь, как клад в церкви нашей искали? - Я, улыбнувшись, посмотрел на Владимира...

-А что ж, и это помню. Тогда мы с тобой залезли на чердак церкви, а потом не знали, как оттуда выбраться...

Церковь, сейчас, как и в те, уже далекие годы стояла на краю села. С одной стороны ее опоясывал огромный сельский рынок, куда, каждое воскресенье, со всех близлежащих деревень съезжались колхозники торговать своим товаром.

Шли крытые тесовыми крышами ряды, под которыми на длинных прилавках деревенские бабы и мужики, торговали всевозможными сельскохозяйственными продуктами. А летом, всегда было много лесных ягод, орехов, грибов. То тут, то там, раздавался визг привезенных на продажу свиней. Там, где торговали семечками, зерном, было очень много воробьев, голубей, которые словно соколы пикировали на прилавки к мешкам, хватали одно-два семечка, и улетали. Часто на рынке вспыхивали между пьяными мужиками драки. Но тут, же затихали, как только появлялась милицейская двуколка, с сидящими в ней двумя стражами порядка.

С другой стороны, от начальной школы, и прилегавшему к ней РОНО, церковь опоясывал школьный сад, где росли малина, клубника, грядки с помидорами, огурцами, высились ветвистые черемухи, рябины.

Ближе, к дороге, которая соединяла улицы Ленина и Советскую, стояла амбулатория, которая позднее стала жилым домом. Через дорогу, военный комиссариат, а за ним колхозный двор. Церковь, стояла в окружении появившихся вместе с ней лип, на которые мы, мальчишки в летнее время лазили, чтобы разорять сорочьи гнезда. Вход в церковь был со стороны улицы Ленина через прицерковное кладбище, которое к тому времени уже постепенно затаптывалось, а позднее совсем исчезло. А далее, по решению местных властей, на нем разрешили строить жилые дома и садить огороды. Правда, дома те, в которых заселились хозяева, принесли им одни несчастья. Вот и стали они называться проклятыми. И все потому, что построены на могилах своих далеких предков.

Церковь не охранялась, разве, что на колокольне, в построенной времянке, постоянно дежурил хромой дед Евлампий, который через каждый час прожитого времени, ударял в колокол, и поднимал набат, если не дай Бог, где-то вспыхивал пожар. Мы, мальчишки были частыми гостями у Евлампия. С восхищением с высоты птичьего полета смотрели на домики родного села, на реку Каму, на пароходы, буксиры, баржи, которые тогда довольно часто, сновали по ней. С интересом смотрели на выцарапанные гвоздиками еще в начале века, на кирпичных стенах фамилии жителей села, многие из которых уже давно покинули этот бренный мир, и сами, высунув, от усердия языки, царапали свои имена и фамилии...

Перелезли мы с Вовкой через узкий лаз от середины колокольни на чердак амвона, тщательно осмотрели все закоулки и ничего, кроме куч скопленного многими годами голубиного помета, ничего не нашли. Правда, много позднее этот помет, который мы собрали и сдали в школе как удобрения, вывели нас с Володей на доску почета.

Но когда стали выбираться назад, чтобы залезть в подвал и продолжить искать клад, оказалось, не тут-то было.

Лаз, который нас пропустил вперед, назад выпускать не хотел. Бились мы часа два. Ничего не получалась. Только после того, как разделись до трусов, поцарапав и спину и плечи, все же выбрались. Быстро одевшись, спустились в подвал церкви, стали осматривать стены, простукивать их обломками кирпичей. Откуда было нам знать, наивным мальчишкам, что еще в годы гражданской войны, все закоулки церкви, в том числе ее подвал, и бывшее место жительства церковного дьяка, на втором ярусе колокольни, были тщательно обысканы доморощенными мародерами.

Зато истинными кладами для нас, вездесущих мальчишек, были огороды. Собирая для сдачи в "утиль сырье" животные кости, мы часто находили царские, с двуглавыми орлами, деньги. Деньги были в основном медные, редко серебряные. Достоинством от одной копейки, до пяти рублей, начиная с купцов Строгановых и заканчивая императором российским Николаем-11...

Помню, проснулся в то утро рано. Был июль месяц. Солнце еще не поднялось над крышей сарая. Спустившись по лестнице с сарая, где я спал в летнее время, побежал в огород. Там из самой крайней грядки, я одну за другой вырвал несколько штук розоватых редисок, две репки, и вернулся в дом. Тихо ступая босыми ногами по кухонному полу, я достал с полки початый каравай хлеба, отрезал себе ноздреватую горбушку и, посыпав хлеб солью, присел на табуретку. Вскоре на кухонном столе остались только хлебные крошки, да срезанные острым ножом мокрые от ночной росы мохнатые листья редиски и репки. Я уже собрался уходить, как на кухню зашла мама.

-Ты чего ни свет, ни заря поднялся? - тихо спросила она, глядя на меня заспанными глазами.

-Да мы с Вовкой Дребезгой, (так мы мальчишки называли по свойски Вовку Дребезгина), Юркой Жулановым, да Васькой Брюховым, вчера договорились поехать на закамские озера за карасями. Вот и собираюсь.

-А што ты ниче не сказал нам с папкой? Опять с ночевкой? А червей-то набрал? У нас вон они, какие на огороде красные и жирные

-Ага. С ночевкой. А червей ребята накопали. С меня половина каравая хлеба. Дашь? Ты же вон как вкусно их печешь. А папке-то когда говорить, он же на дежурстве.

-Ну, куда уж деваться-то, - улыбнулась ласково мать, - конечно дам. Иди тихонько во двор, чтобы не разбудить сестренку, а я тебе вынесу. Да, подожди-ка. Вот, молока вчерашнего выпей. - Она достала из - под лавки бидон с молоком и налила кружку. Выпив кружку молока, я со словами, - не надо выносить, сам возьму, - взял полкаравая хлеба, сунул его в котомку, и бросился во двор. Схватил складное бамбуковое удилище, с намотанной на нем леской, приготовленное еще с вчерашнего вечера, сунул босые ноги в разбитые сандалии, и выскочил со двора.

Солнце уже выползало из-за Крюковских гор, веселое и румяное, когда мы подходили к стоявшему у берега парому.

-Опять вы? - беззлобно пробормотал матрос парома хмурый с похмелья дед Ерофей. Он раньше нас гонял с парома за безбилетный проезд, потом плюнул, и стал "прятать" в трюм парома. Вот и сейчас, он хмуро окинул нас взглядом, и скомандовал, - марш все в трюм! А то увидит капитан катера, беды с вами не оберешься.

Капитана катера, а катер был буксиром парома, мы, мальчишки, знали хорошо. Это был фронтовик, дядя Егор. Мы не только его знали, но и страшно боялись его сурового взгляда, которым он смотрел из - под своих насупленных бровей. А, как оказалось, он оказался самым добрейшим человеком. Один раз, когда переправляли в село на пароме беременную женщину, она неожиданно начала рожать. Кроме деда Ерофея и мужа роженицы никого не было. Чтобы подать сигнал на катер, дед Ерофей начал размахивать белым флагом. Такой флаг был всегда на пароме на случай непредвиденных обстоятельств. И такое обстоятельство случилось. Катер неожиданно развернулся, и, как был с буксиром, так и пошел к парому. Дядька Егор перепрыгнул на паром, и, махнув рукой в сторону катера, бросился к роженице.

Родилась девочка. Кто мама, и как назвали девочку, никто из нас мальчишек не узнал, да и тогда к этому никто и не стремился. А вскоре об этом все забыли...

...Когда мы возвращались с уловом, деду Ерофею, всегда доставались карасики на уху или на жареху. Вот он и смотрел на наш безбилетный проезд, сквозь пальцы, и делал вид, что гоняет нас.

Шли мы по правому берегу Камы, против течения реки. Сандалии на шнурках на шее, Удилища в руках. Босиком брели по влажной от росы траве, густо усыпанной земляникой и лесной клубникой. Нравилась нам всем клубника. Она была чуть крупнее земляники и слаще. Вот мы шли и объедались ягодами.

До озер добрались уже к вечеру. Озера были в лесу, как раз напротив островов, которые стояли рядом, один поменьше, другой побольше, посередине реки Камы. Мы часто перебирались на них вплавь, и собирали там ежевику.

Слева осталось Черное озеро, большое, с темными водами. Говорили что оно очень глубокое, даже дна не достать. Почему называлась Черным, никто не знал. Видимо потому, что там не водилась рыба, да и вода была какой-то темной. А в полукилометре от него было наше озеро, где мы всегда удили карасей и линьков. Вот так, одно озеро аномальное, без рыбы. Второе кишело карасями и линьками.

Обошли стороной Черное озеро. Остановились на берегу нашего. В траве разыскали плот, сбитый досками из трех валявшихся на берегу Камы топляков, - так у нас называли тогда бревна, беспризорно плывущие по реке, а потом волнами выбрасываемые на берег.

Набрали в карманы дикого чеснока, которым были усеяны все берега озера, приготовили удочки, арканы, разобрали червей, и разбрелись, все по уже известным всем местам. Я с Володькой Дребезгой расположились на плоту. Клев был сильный. Шли в основном караси, реже линьки, попадались и окуньки. Все шло хорошо, но комары не давали покоя. Это был какой-то ужас. Пища они залезали даже в уши. Закутав майками головы, оставив только прорези для глаз, мы мужественно сидели на плоту. Только когда уже совсем стемнело, мы перебрались на берег. А через пару часов, - снова за удочки. Начинался утренний клев.

Собрались уходить уже к обеду. С опухшими от укусов комаров лицами и руками, но довольные хорошим уловом, мы подходили к берегу, где стоял у мостков паром. Отдав деду Ерофею аркан с карасями, мы все четверо, расположились на носу парома, и приятно обдуваемые мягким ветерком, молча смотрели на плывущую навстречу теплую камскую воду...

... А грозы так и не было. Она, словно оберегая нас, стороною обошла наше село. Где-то вдалеке громыхали сухие раскаты удаляющегося грома.


И уже, когда сидел в автобусе, который вез меня в областной центр, я вдруг с особой теплотой вспомнил последнюю нашу встречу с первой моей любовью, - Томарой Фотиной...

Было это осенью, как раз перед отправкой на службу в армию. Мы медленно шли по деревянному тротуару улицы Советской в сторону реки. На рынке, перед каменным барьерчиком сидела на скамеечке торговка. Голова ее была повязана цветным шерстяным платком. На камнях стояла доверху насыпанная семечками корзина. Из корзины доносился гутой запах жареных семечек.

-Два стакана! - сказал я, и подал торговке бумажный рубль.

Получив сдачу, я подал один стакан Томаре, второй высыпал в карман своих брюк.

Поднявшись на второй этаж пристанционной баржи, которая называлась просто "Пристань Елово", мы, облокотившись на перила, щелкали семечки. Шелуха медленно летела вниз. Вот она коснулась воды и чуть заметной белой точечкой плыла вниз по течению...

...А через два часа мы сидели в кинозале сельского дома культуры и смотрели интересную картину, как сейчас помню, - "Ночь перед рождеством..."

Еще совсем недавно я, сидя на этой скамейке, не мог достать ногами пола, и свободно болтал ногами. Как-то незаметно пролетело время, и я, уже совсем взрослый молодой человек, сидел рядом с любимой девушкой, сидел на этой же скамье, и твердо упирался ногами в тот же самый пол.

Томара смотрела на экран молча, только когда появлялись надписи, она быстрым шепотом прочитывала их, а когда я хотел однажды помочь ей читать, махнула рукой и цыкнула, чтобы не мешал. Я искоса поглядывал на Тому, ее косы, на ее чуть вздернутый нос, на чистые, гладкие щеки, на маленькие розовые уши с проколами для серег и радовался, что сижу с ней рядом и билет на ее место лежит у меня в карманчике рубашки.

Мне почему-то очень захотелось, чтобы меня немедленно увидели мои друзья...

Когда мы после кино оказались на улице, было уже темно. С Камы подул ветер, деревья, стоявшие вокруг дома культуры, зашевелились. Верхушки их, поскрипывая, закачались в разные стороны.

-Холодно! - сказала Тома, поеживаясь и прижимаясь ко мне.

Сначала я от робости попытался отпрянуть, но потом осмелел и, просунув свою руку под локоть Томары, взял ее под руку.

-Не надо, - шепнула Тома и выдернула руку.

Я не знал, что ответить ей, и пожалел, что не захватил с собой вельветовую курточку. Я смог бы отдать ее Томаре.

Дующий с Камы ветер, не на шутку разбушевался. Становилось холодно. Томара то и дело придерживала рукой волосы, оправляла юбку. Широкий воротник ее блузки постоянно подымался. Я держал Тому крепко под руку, чувствовал теплоту ее тела и шагал быстро, чтобы быстрее оказаться в парке, на скамейке под каким - нибудь деревом.

-Вот дует! - сказала Томара. - Как осенью.

-Неделя осталась до сентября, а там и осень, - поежился я, прижимаясь к плечу Томары.

Начинал накрапывать дождик.

-Ой! - Воскликнула Тома, - мне уже пора домой.... Проводишь?

Дом Томары стоял на углу проулка врезающегося в улицу Ленина. Если Советская была освещена горевшими лампочками на столбах, то Ленина, была темной. Только светлые пятна кое-каких окон, бросали на улицу свой свет. Остановились у калитки, и замолчали.

Я не знал, что сказать, да и Томара молчала. Откуда было знать, что судьба распорядится нашими молодыми сердцами по-своему. Расстаются они, как оказалось, навсегда, и никогда больше не увидятся. Томара через неделю уедет на учебу в медицинский техникум, а я, ровно через полтора месяца, буду призван в ряды Советской Армии.

Словно чувствуя, что это последняя наша встреча, я неожиданно прижался к Томаре, нашел ее губы и не умело прижался к ним.... Я тогда и не понял, что Томара и не думала от меня в тот миг отталкиваться. Видимо и у нее было такое же, как и у меня, чувство...

... Томара сейчас живет в Мурманске. У нее две взрослые дочки, любящий муж. Внуки. Иногда, как и я, приезжает в наше село. Но встретиться нам никак не удается. Мы лишь только передаем, друг другу через друзей приветы...