# Пересылка

Владимир Васильевич Осипенко

Пересылка


Да, контрабанда -- это ремесло...


В. С. Высоцкий


Пересылка -- это ворота в Афган. Гостиница-общежитие и пара бараков на аэродроме Тузель в Ташкенте. Прибыл я туда 19 февраля 1984 года и замёрз так, как нигде и никогда раньше. Нет, я, конечно, бывал на морозах, и подолгу. Но, во-первых, сибиряк не тот, кто не мёрзнет, а тот, кто тепло одевается, но я-то ехал в Ташкент! Во-вторых, потом, как правило, бывали тёплые помещения, натопленные печки, горячие батареи и остальные прелести цивилизации. А в Ташкенте всего-то около нуля, и единственное доступное тёплое место во всём городе -- это такси. Но это не надолго, да и дорого. А дома там все приспособлены спасать только от жары. Жесточайшие сквозняки и температура, почти неотличимая от уличной.

Захожу в гостиницу ближе к полуночи. Позади два перелёта: из Вильнюса в Москву и из Москвы в Ташкент. Разномастная, полувоенная и полутрезвая публика. У некоторых лица красные, выгоревшее на солнце полевое обмундирование. У многих из них ордена, медали. В зависимости от степени усугубления смотрят на меня с сочувствием, жалостью или злорадством.

--  Ты не ссы, капитан, всё будет нормалёк...

Да я, в общем-то, и не... Кто я такой, как зовут и куда направляюсь -- никого не интересует. Зато почти каждого интересует мой увесистый чемодан, точнее его содержимое. Поэтому без особых церемоний, с прямо-таки окопной прямолинейностью:

--  Ну, давай!

Один мелкий, с эмблемами "трубопроводчика", уцепился за мой чемодан, то ли помочь донести, то ли просто умыкнуть, пока я стою как столб и не знаю, куда двинуться дальше. Однако не угадал. Во-первых, не с его здоровьем таскать такие тяжести, а во-вторых, я был нормально проинструктирован и не собирался выпускать своё добро из рук. Знал я о живущих при Тузеле офицерах и прапорщиках, которые потеряли или пропили свои деньги вместе с документами и теперь промышляют тем, что разводят таких зелёных и неопытных, как я. Это были своего рода талантливые люди. Таких рассказов про афганскую войну, с такими кровавыми подробностями я больше не слышал нигде и ни от кого. Самое нелепое, что некоторые из них до Афгана так и не доехали...

Кое-как мне удалось стряхнуть с чемодана "трубопроводчика" и прорваться к окошку, за которым сидела дама неопределённого возраста. За два рубля она зарегистрировала меня, дала какую-то бумажку и сказала:

--  Иди, располагайся.

--  Куда?

--  Куда хочешь!

Вот он, самый ненавязчивый в мире сервис! Видя мою несговорчивость, аборигены демонстративно перестали меня замечать. Открываю первую дверь. В нос ударяет тошнотворный запах табака и перегара. Под ногами перекатываются и звенят бутылки. На табуретах остатки еды. Безуспешно пытаюсь впотьмах найти свободную койку. На каждой либо чьё-то бренное тело, либо чьё-то барахло. Пару раз нарвался на добротный казарменный мат.

На третьей или четвёртой комнате буквально с порога был обматерён особенно грязно. У меня куда-то пропал весь пиетет перед ветеранами. Внутри сгорел какой-то предохранитель, я поставил чемодан и включил свет.

--  Какая собака гавкает?! Вставай!!!

Пару человек выглянули из-под одеял, но никто не поднялся. Я подошёл к первой кровати, на которой лежали вещи, и сказал:

--  Это моя кровать. Уберите своё барахло!

Тишина. Молча сгрёб всё и свалил в угол. Выключил свет и лёг, не раздеваясь. Пружина внутри звенела от напряжения.

На утро большинство соседей исчезло. Остальных поднял и выгнал умываться. Когда вернулись, заставил заправить постели и сложить на свои койки пожитки. После этого попросил всех выйти покурить, а одного привести уборщицу. Я всё ждал, что кто-то что-то вякнет: меня ж никто не назначал здесь командовать! Ночная злость искала выхода, но, к моему изумлению, всё исполнялось с полуслова. Открыл настежь окна, попросил сменить на моей кровати постель и провести влажную уборку. После этого с чистой совестью залез под одеяло, накрылся сверху шинелью и моментально заснул.

Разбудила какая-то зараза, пальчиком тряся за плечо.

--  Товарищ капитан, разрешите, мы здесь в уголочке, на табуреточке...

--  Увижу хоть крошку...

--  Не-не, мы всё уберём.

Я опять накрылся шинелью, но сон пропал. И хотя соседи разговаривали шёпотом, поневоле слушал, как отчаянно и жестоко сражался один из собутыльников в Афгане, сколько ему пришлось пережить и как бессовестно его обмануло начальство с наградами. Он здесь потому, что вот-вот должен подойти Указ на Героя и тогда они все увидят... и он сможет вернуться домой...

Вдруг прозвучала фраза про 103-ю дивизию, и я высунулся, чтобы повнимательней рассмотреть возможного однополчанина. Им оказался давешний "трубопроводчик", вешавший лапшу на уши общевойскового старлея.

--  Так, кто здесь из 103-й, подходи, поздороваемся. Заодно расскажешь, каким боком ты имеешь отношение к десантникам.

"Трубопроводчик" как-то сразу догадался, что его сейчас будут бить и со словами "пойду, принесу водички" исчез. Оставшемуся в недоумении сотрапезнику я сказал:

--  Товарищ старший лейтенант! Вас ждут настоящие боевые товарищи и заслуженно надеются на угощение. Закрывайте лавочку.

Вдруг заглядывает в комнату какая-то физиономия и спрашивает:

--  Кто капитан Осипенко? На прививки!

Оделся, вышел. Направили в один из бараков. Там орудуют медбратья-срочники в сапогах и халатах поверх ХБ. Там и в штанах было холодно, а мне:

--  Спустите брюки, расслабьтесь, -- и тут же заученным движением насаживают на шприц, как кусок говядины на шампур. А у меня мурашки с палец от холода. Вот иголка и сломалась.

--  Что у вас за кожа?

--  Это что у вас за погода? Спиртиком больше потёр бы для сугреву.

Только с третьего раза он таки меня проткнул и засандалил дозу всякой гадости, которая должна была спасти меня от букета экзотических афганских болезней. У всех одна ватка, а у меня вся задница, как после шрапнели. До Афгана не доехал, а уже за Родину кровь пролил. Медбрат, перед которым каждый день мелькают сотни таких задниц, смотрел с уважением... или недоумением, мне всё равно.

Узнал, что мой борт возможно завтра и уехал со старлеем смотреть Ташкент. Были бы деньги, из такси не вылез бы. Но хотелось есть. У меня в чемодане было килограммов двадцать разной снеди, но сразу для себя решил, что достану только в батальоне.

Ресторан железнодорожного вокзала. Холод собачий. Зал, как ангар для самолётов. Посетителей двое. Это мы. Но официанты выдерживают паузу, чтобы, наверное, клиенты созрели. Наконец, один подходит и бросает на стол огромный гроссбух-меню. Мы, не раскрывая, дуэтом:

--  Чаю!!!

Два чайника с прикрученными проволокой крышками к ручкам стоят на столе, а мы, приложив к ним ладони, греемся. Потом что-то ели. Главное достоинство пищи было в том, что она была тёплая. Узбекская кухня не впечатлила, хотя в Литве мы с удовольствие у друзей делали манты.

На выходе гардеробщик, пожилой узбек в национальном костюме, пытался подать шинели и обрызгать одеколоном из пульверизатора. Каждый рубль был на счету, поэтому мы снова дуэтом сказали "нет!". Хотя, если честно, дело было даже не в деньгах. Мы просто не представляли, как один советский человек мог холуйствовать перед другими и получать за это деньги. Таковы были издержки воспитания.

Вернулись в гостиницу-общагу затемно. Разгуляево в полном разгаре. В холле и в коридорах полно краснорожих (понятно, не от загара) аборигенов и "готовеньких" новичков. Неужели вторую ночь спать в этом смраде? И точно! Посреди нашей комнаты составлены табуреты, на газетах закусь, внизу бутылки, накурено, пьяный бред. Подхожу к кровати, снимаю шинель, вижу, давешний "трубопроводчик" наклонился и что-то зашипел тучному военному, сидящему ко мне спиной.

--  Ну и что!!? Да я в рот имел этих десантов, -- еле ворочая языком, громко изрекает упитанный, без знаков различия хам.

Старлей, перед которым я целый вечер пушил хвост, вопросительно посмотрел на меня. Снимаю китель подхожу к импровизированному столу. Наступила какая-то нехорошая тишина. Наклоняюсь к толстому и беру двумя пальчиками полотенце, которое было переброшено через шею и свисало на груди. Глядя прямо в зрачки, тихонько спрашиваю:

--  Что ты, дорогой, такое кушаешь, что так много разговариваешь?

После этого сгребаю полотенце в пятерню и, наворачивая его на кулак, рву борова на себя. Полотенце удавкой перехватило горло горемыки. Глаза полезли из орбит, а изо рта закусь. Он попытался махнуть рукой, как будто хотел согнать с моего лица муху. Через три секунды рука, которой он ухватился за мой кулак, ослабла, глазки закатились, и он рухнул прямо на сдвинутые табуреты. Не давая долететь до пола и не выпуская полотенце, поволок страдальца за длинный язык в коридор. По дороге он некрасиво дёргал ногами, словно ехал на велосипеде. Прислонил тело к стене, разгладил на груди полотенце и от души врезал ладонью по толстой роже. Надо же помочь человеку прийти в сознание! Когда он заморгал, вернулся в комнату. Участники пьянки стояли молча, как у гроба безвременно покинувшего их друга и даже не жевали то, что было во рту.

--  Я пошёл, помою руки после этой мрази, а когда вернусь, ты, -- я указал пальцем на "трубопроводчика", -- доложишь о наведении порядка.

Когда вернулся, ни тела в коридоре, ни следов попойки в комнате не обнаружил. Только запах. И мелкого не видно.

--  Я отпустил его, а то, боюсь, он мог обмочиться, -- сказал старлей, расправляя свою постель.

Толком не зная местных законов и традиций, я ждал появления чего-нибудь типа патруля, коменданта... Всё-таки опасался, что меня могут не пустить в Афган! И действительно, через минут десять раздался стук в дверь! Комната на десять коек, проходной двор! -- и кто-то стучит! Я напрягся:

--  Заходите!

Заходят двое лейтенантов, бледные, чистенькие, с чемоданами. Понятно, новенькие. А я, значит, на вторую ночь уже старенький.

--  Разрешите... нам сказали, что у вас есть места...

--  Про правила ничего не сказали?

--  Нет, только что-то про дисбат...

--  Понятно, но это не для всех. Это надо заслужить. Располагайтесь.

Больше нас никто не побеспокоил.

Апофеоз пересылки -- таможня. Каждый вёз что-нибудь запрещённое или лишнее. Я, например, медицинский спирт, замаскированный под шампанское. Каждый вибрирует, кроме тех, кого руководство пересылки под белы руки само заносит на таможню. Гол как сокол, но документы в порядке. Кто-то здесь же прямо из горла допивал лишнюю водку и просил окружающих помочь. Кто-то нервно перекладывал что-то из кармана в чемодан и наоборот.

Я стоял перед сытым таможенником, как государственный изменник. Ну, как можно задавать вопрос: "Чужого ничего нет?", когда у меня полно: кому письмо, кому детский рисунок, кому какая-то безделица, напоминающая дом. Каждый пятый офицер полка воюет в Афгане. Не взять не мог и врать не умею. А этот, зараза, всё видит и тянет жилы. Но, убедившись, что я -- "мелкая картошка", пропускает в накопитель.

Уже как бы не Союз, ещё не Афган. По крайней мере, пересылка, до свидания!