# Грозненские миражи (главы 5 - 8)

Константин Юлианович Семёнов

5


Кулеев сдался через полчаса и еле подавил раздражение. Впрочем, этого следовало ожидать: найти что-нибудь в громадной квартире самостоятельно он не мог уже давно. Тем более, какую-то там коробку.

Пришлось обращаться к жене. Ольга удивлённо подняла выщипанные брови, но ответила и даже не стала ничего выяснять. Обиделась. Ничего страшного - не первый раз.

Удивительно, что она её вообще не выбросила. А что - потом можно было сказать, что потерялась при переезде. А может, так было бы лучше?..

Валентин сдул с коробки пыль, осторожно открыл.

Книжка здорово истрепалась и при прикосновении развалилась на две половинки. Обложка порвалась, края обвисли бахромой, и не бежал уже холодок по хребту при взгляде на звездолёт. Да и сам звездолёт был теперь еле виден. Но стоило только провести рукой по этой выцветшей, давно не гладкой обложке - и в голове что-то смутно забрезжило. Показалось, что исчезли стены и потолок, а мир распахнулся в сияющую, манящую миллиардами звёзд бездну.

Ненадолго.

Мираж прошел, и на руке опять лежала старая истрёпанная книжка с еле различимым названием: ' А. Кларк. Космическая Одиссея 2001 года'. Как же тогда был рад Тапик, как же благодарил! А потом книжка пошла по рукам: кто её только не читал. И вот конец - пятнадцать лет в коробке. Или больше?..

Валентин осторожно положил книжку на стол и вытащил из коробки полиэтиленовый пакет с фотографиями. Пакет рассохся, карточки встали поперёк и никак не желали вылезать. Кулеев дёрнул сильней, пакет порвался, и фотографии чёрно-белым водопадом хлынули на пол. Последняя, планируя, как бабочка, упала прямо на ногу. Валентин наклонился, протянул руку - и так и застыл.

С мутноватой, немного пожелтевшей поверхности ему улыбались трое: два парня со старомодными длинными причёсками и девушка. Весёлые, беззаботные, молодые.

Павлик, Валя, Аня.

И каждый смотрел ему прямо в глаза.


Двойной 'Икарус' проехал мимо Совета Министров, притормозил, раздражённо выпустил чёрный выхлоп и начал поворот налево. Остальной транспорт привычно ждал.

Наконец, автобусная кишка развернулась, проползла метров двадцать мимо Минфина и снова начала поворачивать. Теперь уже направо - к мосту.

- Чёрти что! - сказал Павлик. - Когда только новый мост строить начнут?

Валя проводил взглядом поползший к мосту автобус и снова отвернулся к Сунже. Противоположный берег уже был совсем зелёным: бурно разросшиеся деревья и кусты полностью скрывали набережную 'музыкального' сквера. Валька поискал глазами айлант и удивился, как здорово тот прибавил за год. Скоро, пожалуй, и тутовник догонит.

- Скоро тут вообще проехать будет нельзя, одна сплошная пробка. А выхлопы? Не пойму, как они терпят - всё-таки Совмин. А всего-то и надо, мост...

- Ты мне про городской план хочешь рассказать? - тихо сказал Валька, и Павлик сразу замолчал. - Больше нечего? Только не делай вид, что не понимаешь.

Пашка вздохнул, зачем-то посмотрел на небо, проводил взглядом плывущие в сторону Трека облака, снова вздохнул и пожал плечами. Нагнулся, подобрал валяющуюся у скамейки ветку и стал что-то чертить на мокром асфальте. Ничего говорить он, похоже, не собирался.

- Тапик, - так же тихо сказал Валя, следя за веткой, - ты понимаешь, что друзья так не делают?

- Почему? - тут же спросил Павлик и нарисовал заострённый книзу овал.

- Потому! Потому что друзья.

- Ну и что? - сверху овала добавилось несколько волнистых линий.

- Ты выделываешься или, правда, не понимаешь? Объяснить?

Ветка замерла, будто раздумывая, и добавила ещё волнистых линий. Потом резко отскочила и провела от низа овала две лёгкие вертикальные черты.

- Объясни.

- Тапа... - опять понизил голос Валька. - Пашка, сколько раз я тебя с девушками знакомил? Ты ж сам ни разу, только я....Так?

Павлик кивнул и нарисовал внутри овала вертикальную чёрточку.

- А ты? А ты с ходу всех отвергал. Не нравились, видите ли, ни одна не нравилась. Ну ладно, ты ж у нас эстет! Хотя я, честно, не понимаю, как это может быть, чтоб ни одна. Не под венец же, в самом деле. Нет бы оттянуться - я же вижу, как на тебя смотрят! В конце концов, это для организма вредно, ты ж, небось, до сих пор...

Пашка приподнял голову, глянул снисходительно-весёлым взглядом - Валька сразу осёкся - и снова вернулся к прерванному занятию. Внутри овала появилась горизонтальная чёрточка.

Валя помолчал, пытаясь понять, почему это ему стало неудобно, а не этому ненормальному, не понял и, наконец, разозлился.

- Ладно, это твоё дело! Не хочешь, не надо - говорят, бывают и такие придурки! И нечего на меня смотреть - я тебя не боюсь!

Павлик снова пожал плечами и поднял веточку, словно примериваясь к последнему штриху.

- Да, не боюсь! - почти прокричал Валька и внезапно успокоился. - Вот уж не думал, что мы из-за баб будем ссориться. Как быдло в стаде! Вон их сколько, только скажи...

- Ты её любишь? - спросил Павлик опуская ветку.

- Что?!

- Любишь?

- Тапик! Ты совсем ненормальный, да?

Павлик молча застыл с веточкой наперевес.

- Ты так ничего и не понял, Пашка! При чём тут это? Это моя девушка, пойми! Я её нашёл, полгода на неё потратил! А ты влез со своими вздохами. Отвали, Тапик!

- Так просто? - по-прежнему смотря вниз, спросил Павлик. - А её мнение тебя не интересует? Она что - вещь?

Валька посмотрел на него, как на инопланетянина и бессильно откинулся на спинку лавочки.

- Нет, Павлик, - сказал он мягко, как говорят с детьми, - она не вещь, она - женщина. А женщина достаётся тому, кто её сильней добивается. Кто сильней, кто настойчивее и увереннее - того она и будет любить, причём добровольно. Сама! Так природа устроила, а остальное - это всё слова. Тапа, всё равно у тебя нет шансов, ты же знаешь! Уйди!

- Нет, - улыбнулся Пашка и опустил веточку.

Ветка, словно живая, сделала несколько движений: внутри овала появились глаза, волнистые линии превратились в летящие по ветру волосы, а горизонтальные чёрточки в девичью улыбку.

Валька вгляделся и вздрогнул: с мокрого асфальта на них смотрела она.

Аня.


Она ещё что-то говорила, но Павлик уже ничего не слышал. Зрачки расширились, и Анины глаза, только что синие, стали непроницаемо-чёрными словно космос. В зрачках отражались звёзды. Это было похоже на мираж, на звёздный ветер из дальних галактик, на воронку. Сопротивляться не было никаких сил.

Пашка наклонился, прижался к горячим губам и провалился в бездну. Аня вздрогнула, приоткрыла губы, воронка втянула их обоих, и мир исчез. Схлопнулся в чёрную дыру, в которой остались только двое, а остальное....Остальное осталось снаружи, остальное оказалось миражом.

Через мгновение, а может, через вечность - в чёрных дырах нет времени - мир родился снова, и был он теперь немного другим.

- Как сладко ты целуешься! - прошептала Аня и потёрлась о его щёку. - Я будто бы умерла!

- Что ж тут сладкого? - глупо улыбаясь, спросил Пашка. - Я не хочу, чтоб ты умирала, и сам теперь не хочу.

Аня, не открывая глаз, поднялась на цыпочки и сама поцеловала его в губы.

- А так хочешь?

- Хочу, - сказал Павлик, целуя её глаза. - Очень хочу. И вот так хочу. И ещё вот так и....Знаешь, мне тоже казалось, что я умирал. Нет, не так - казалось, что мы с тобой провалились в чёрную дыру.

- Куда? - спросила Аня, перебирая пальцами его волосы.

- В чёрную дыру. Это такие штуки в космосе, куда если провалишься, то вырваться назад уже невозможно. Совсем невозможно! Хочешь в такую?

- Никогда-никогда? - улыбнулась Аня, прижимаясь к его груди. - Надо подумать.

По мосту протарахтел автобус, стрельнул выхлопной трубой и скрылся за поликлиникой. Из окна музучилища тихо зазвучала припозднившаяся скрипка, и тут же, словно повинуясь невидимому дирижёру, оглушительным хором заорали цикады. Единственный горящий в сквере фонарь мигнул и погас, на смену ему выглянула из-за облака луна. Прогнавший облако ветер пробежался по набережной, тронул Анины волосы и зашуршал листьями деревьев.

Пашка проводил ветерок взглядом и тихо засмеялся.

- Что? - подняла голову Аня.

- Тутовник видишь? - кивнул Павлик. - Лет семь назад сидели мы вечером на нём, а тут, где мы стоим, стояли двое - парень и девушка. Нас они не видели, а мы сидели и ждали, когда же они целоваться начнут. Особенно Валька.

- Дождались?

- Нет, - улыбнулся Павлик. - Витьке надоело, и он заорал, как идиот.

Аня немного подумала и решительно сказала:

- Правильно, поглядывать нехорошо! А вдруг там и сейчас кто-нибудь сидит? Я не хочу так, - взяла его за руку и с обезоруживающей логикой добавила: - Поцелуй меня!

Опять чёрная дыра, где нет никого и ничего - только руки, губы, волосы. Только тревожащее тепло грудей под лёгким платьем. Но, нет, на этот раз через границу просочился звуки скрипки и цикад. Звуки не мешали.

- Павлик, - ещё через тысячу лет спросила Аня, - а что это за дерево у вас тут особое? Атлант?..

- Айлант! - поправил Пашка и развернул её за плечи. - А вот он!

- Это?! Это же вонючка!

- Ты прямо, как Русик! - засмеялся Павлик. - Не вонючка, а айлант высочайший, если по-научному!

Аня взяла его руки, положила себе на плечи, прижалась спиной.

- Надо же, а я не знала...Красиво! А правда, что вы на нём клятву давали?

- Кулёк выболтал? - спросил Павлик, целуя её в шею. - Правда.

- И Русик?

Пашка отрицательно помотал головой. Говорить он не мог, был занят важным делом: зарывшись носом, вдыхал аромат Аниных волос.

- Зря! - сказала Аня. - По-моему, он хороший. Ой, щекотно! Павлик, я пить хочу.

Пашка демонстративно вздохнул, поднялся с лавки, подал руку. Аня кокетливо опустила глазки, опёрлась на руку и неожиданно резко вскочила. 'Какая она лёгкая!' - подумал Павлик, не сводя глаз с взметнувшегося вверх короткого платья. Аня проследила за его взглядом, поправила платье, взяла его под руку.

- Нравится? Платье?

- Платье... - рассеянно повторил Пашка, прижимаясь локтём к упругой груди. - Нет. То есть да....Не совсем.

От локтя поднимались сладкие волны, и голова уже плыла. Не хотелось никуда идти, не хотелось ничего говорить. Хотелось....Ох, как много хотелось!

- Понимаешь, - начал объяснять он, тщетно стараясь хотя бы на миг вырваться из дурмана. - Я не могу видеть отдельно платье, я могу видеть его только на человеке, на тебе. На тебе нравится. Особенно это...короткое.

- Это уже не модно.

- Знаю....Жаль! Одежда должна подчёркивать красоту, а у тебя очень красивые ноги. И руки тоже, и плечи... и плечи... и...

- Павлик, - смущённо прервала Аня, - ты всё перечислять будешь?

- Всё? А всего я не видел, - честно сказал Пашка. Понял, что сказал что-то не то, и попытался исправиться. - Нет, ты не думай....Если не видел, это не значит, что некрасивое...

- Паша! - окончательно смутилась Аня.

Пашка, не смотря на дурман, тоже смутился и продолжать тему не стал. Они молча дошли до начала сквера, поднялись по ступенькам и подошли к автоматам с газировкой. Автоматов было три, каждый призывно светился, предлагая лимонад, крем-соду и что-то там ещё. Людей, как ни странно, не было.

Также как и стаканов.

Расстроиться Пашка не успел: Аня вытащила из сумочки маленький раскладной стаканчик, и автоматы, весело мигнув, начали работу. Вода была ледяная, пузырьки газа приятно щекотали нёбо, и больше, чем по две порции, они не осилили.

- Хорошо! - сказал Пашка и посмотрел на сияющий огнями 'Океан', откуда еле слышно доносилась музыка. - А там, наверное, не газировку пьют.

- Ага, - согласилась Аня, вытиая губы платочком. - Павлик, а меня Валя в ресторан приглашает.

Лавочка оказалась занята: там собралась большая компания совсем молодых парней, один пробовал гитару. Цикады, словно ревнуя, заорали ещё громче. Фонарь по-прежнему не горел.

Павлик повёл Аню дальше - мимо клумбы, к темнеющей в сумерках чугунной ограде набережной. Они прошли мимо тутовника, миновали айлант - Пашке показалось, что тот приветственно зашуршал листвой - и остановились в самом углу сквера, рядом со спуском к Сунже. Здесь было совсем темно: окна музучилища погасли, фонари с улицы не доставали, и только не знающая усталости реклама на крыше поликлиники прорезала темноту красноватыми отблесками. За оградой тихо шумела Сунжа.

- И что, пойдёшь? В ресторан?

- Не знаю....Вообще-то, интересно, я в ресторане ни разу не была. - Аня на минутку задумалась. - Павлик, а может, и ты пойдёшь?

- Нет, - быстро ответил Пашка.

- Павлик!

- Нет, - повторил Павлик и, увидев расстроенные глаза, добавил: - Анечка, ты что не понимаешь - это же он тебя завоёвывает.

- Кто? - глаза широко распахнулись, в них снова отразились звёзды. - Валя? Зачем?

Пашка вспомнил набросок на мокром асфальте и промолчал. Аня посмотрела ему в глаза, улыбнулась и прижалась к напряжённому плечу.

- Паша, ты что? Пав-лик!

- Ну, это же он с тобой первый познакомился. Вы же... гуляли.

Аня взяла его под руку, прижалась сильнее.

- Ну и что? С ним интересно: всех знает, везде знакомые и вообще.... Первый парень на деревне!

Пашка молчал.

Аня посмотрела ему в глаза странным взглядом и снова спрятала голову на груди.

- Не надо меня завоёвывать, - прошептала она прямо ему в рубашку. - Что я - крепость? И вообще, я уже завоёв... завоёвыванная. Давно.

'Правда?' - хотел спросить Пашка и не смог: перехватило дыхание. Тогда он взял её лицо в ладони, приподнял и нежно поцеловал в губы. Потом ещё раз, потом ещё...

- Как только увидела, - сказала Аня, чему-то усмехнулась и поправилась: - Нет, не сразу.

Она, и правда, разглядела его не сразу.

' Знакомьтесь, - сказал тогда Валя, - это Аня, а это Тапик, то есть Павел. Мой друг'. Она улыбнулась, сказала дежурное 'Очень приятно', кинула оценивающий взгляд. Высокий худощавый парень с каким-то мягким, даже мечтательным, выражением лица - ничего особенного. Глаза какие-то грустные. И это он дрался с тремя чеченцами? Непохоже. Впрочем, даже если и так - какая разница: на фоне своего друга этот 'Тапик' смотрелся мальчиком. Валентина знал, казалось, весь город, с ним было интересно, с ним было весело. От него исходила спокойная уверенность, ему хотелось подчиняться, к нему тянуло, и все подруги завидовали ей. Им невозможно было не увлечься; наверное, и она увлеклась. Немного.

Когда же она разглядела? Может, на вечеринке по случаю Первого Мая? Он сидел за столом напротив и всё время смотрел на неё. Когда она не видела. Вернее, когда он думал, что она не видела. А когда она пыталась перехватить взгляд, тут же отводил глаза - поймать его никак не удавалось. 'Ну и реакция! - ещё подумала она тогда, чувствуя спортивный азарт. - Что он там прячет?'

И она его поймала!

Поймала - и попалась сама.

Взглянув в эти серые глаза, она забыла обо всём: о зависти подруг, о статусе 'девушки первого парня', о магнетизме. Боже мой, да какой там магнетизм, у кого? У Вали? Дурочка, вот где магнетизм! И ей ещё казались грустными эти глаза? Они не грустные, они...они...

Как хорошо, что она его поймала. Как же здорово, что попалась сама.

- Не сразу, - повторила Аня. - Только Первого Мая. Помнишь?

Помнил ли он? Ещё бы!

Пашка увидел её ещё в январе. Сначала не обратил внимания - подумаешь, новая Валькина 'двоюродная сестра'. Сколько их у него было! Бывало и по несколько сразу. 'Охотник должен быть в тонусе!' - любил говорить Кулёк. Новая 'сестра' была похожа на всех остальных - такая же стройная, высокая. Всё-таки во вкусе Кульку не откажешь. Но почему-то Пашка заметил её сразу, ещё даже толком не разглядев. Потом....Потом он ее, наверное, забыл - в больнице было не до того. Или не забыл?

Во всяком случае, когда Валька, наконец, их познакомил, Пашка уже понял, что жизнь без этих глаз скучна и убога. Впрочем, даже после знакомства ничего не изменилось. Он узнал, что её зовут Аней, учится в десятом классе, а что глаза у неё синие, как звёздное небо, он знал и до этого.

'Очень приятно!' - сказала она тогда, улыбаясь, скользнула по нему оценивающим взглядом и отвернулась к Вальке. Это было Павлу знакомо - девчонок тянуло к Вальке словно магнитом. К этому было невозможно не привыкнуть, и он давно привык, молча признавая превосходство друга. Привык Пашка, давно привык.

Оказалось, что не совсем. Когда Аня отвернулась, он, наверное, впервые пожалел, что не может быть таким уверенным и настойчивым, как его весёлый друг. И, уж точно, впервые в жизни разозлился на Вальку.

А потом? Потом были долгие два месяца, показавшиеся ему вечностью. Когда Аня была с Кульком, он не знал, что делать и злился и стеснялся ещё больше. Встретить её одну он боялся не меньше. Боялся удивлённого взгляда, боялся слов: 'Паша! Тебя Валя прислал?' А ещё очень мешала одна простая мысль: ' Это девушка Вальки. Нельзя!'

К маю он измучился окончательно. Аня ничего не замечала, зато заметил Валька. Заметил и затеял тот разговор. Похоже, он действительно хотел помочь, был уверен, что стоит Пашке открыть глаза, и он всё поймёт. Похоже....Поэтому и был так удивлён, поэтому и разозлился, увидев набросок на асфальте. А Павлик, глянув на рисунок, окончательно понял, что жить так дальше уже не сможет.

Может, этот рисунок всё и изменил? А иначе как объяснить, что она, наконец, заметила его взгляды? И не просто заметила, а попыталась их перехватить, причём очень настойчиво? И Павлик, несколько раз легко отводя в самый последний момент глаза, вдруг сделал вид, что не успел. И встретился с ней глазами.

- Помню! - сказал Пашка. - А ты помнишь, что я тогда сказал?

Аня сделала глупое лицо и неумелым баском повторила:

- 'Девушка, у вас правда такие синие глаза или это контактные линзы? Я читал, сейчас научились делать'. А я подумала: ' Вот нахал!'

И оба засмеялись.

Через полчаса, когда губы опухли от поцелуев, а разгорячённые тела требовали большего - здесь и сейчас - Аня отстранилась, ласково покачала головой и спросила:

- Павлик, тебя здесь ножом ударили? Ты, правда, с тремя чеченцами дрался?

Пашка еле расслышал: так громко стучало у него сердце. К тому же, кружилась голова, и сладко болело в низу живота.

- Жалеешь, что не видела? - напрягся он и тут же попытался смягчить: - Женщины же любят смотреть, когда дерутся.

- Женщины? - переспросила Аня со странной улыбкой, и у Павлика перехватило горло.

Парень на лавочке закончил настраивать гитару, тронул струны перебором и тихо запел:

Словно сумерек наплыла тень,

То ли ночь, то ли день,

Так сегодня и для нас с тобой

Гаснет свет дневной.1


- Старая песня, - прикрыв глаза, сказала Аня. - Хорошая. Только грустная... У нас так не будет, правда?


Кулеев поднял фотографию, собрал остальные. Вытащил из письменного стола канцелярский файл, аккуратно упаковал фотокарточки и сложил их в коробку. Надел очки, отрезал кусок скотча и аккуратно склеил книжку. Книжка тоже последовала в коробку.

Посидел, выкурил сигарету, снова достал из коробки фотографии и книгу и спрятал их в сейф. Прикурил, было, ещё сигарету, затем решительным движением затушил её в пепельнице и снова открыл коробку. На дне коробке лежал ещё один полиэтиленовый пакет - совсем маленький, почти кулёк.

'Кулёк' - подумал Валентин и невесело усмехнулся. Он помнил, что пряталось в этом пакете, помнил не смотря на почти десять лет. Помнил, хотя иногда очень хотелось забыть.

Валентин вытащил пакет и, не открывая, тоже отнёс его в сейф. Закрыл, набрал шифр и положил ключ в карман.

Не сегодня. Потом.

_______________________________________________

1 - 'Сумерки' (А.Васильев - К.Рыжов)


6

Виктор Михеев взял очередной лист, почти автоматически черканул в верхнем углу резолюцию и переложил лист направо. Стопка слева немного уменьшилась, правая чуть-чуть выросла. Стрелка настенных часов дёрнулась и остановилась на двенадцати: прошёл ещё час. Михеев вздохнул и взял очередную бумагу.

Главное не перепутать резолюции, все эти 'Для руководства', 'К исполнению', ' Ознакомить'. Впрочем, можно немного и перепутать: написать, например, ' Для руководства и ознакомления'. Но лучше не импровизировать.

Ещё лучше не думать. Ни о чём. Вообще.

Например, о том, какой коэффициент полезного действия у всех этих бесчисленных приказов, распоряжений, писем и программ. Или бесполезного? А что, вполне нормально - коэффициент бесполезного действия, сокращённо КБД. Ох, знал бы кое-кто, какие мысли забредают в голову начальника производства...

А вот интересно было бы подсчитать, во сколько раз меньше было бумаг двадцать лет назад - на заводе в Грозном? А департаментов, служб? Стоп! Каких, на хрен, департаментов, тогда и слов таких не знали! Обходились одними отделами - и ничего, а сейчас....Впрочем, зачем считать, никакой Америки он не откроет. Первый закон Паркинсона, ё паре балет!

Слова, конечно, правильные. ' Корпоративный дух', ' Оптимизация численности', ' Реструктуризация'. Слова говорить научились, не то что раньше, а вот толку... Раздолбахренизация и откатонизация!

И ведь не меняется ничего. Компьютеры, серверы, автоматические системы контроля производства....И что? Забиваем ими гвозди, как папуасы. А что ещё можно с такими кадрами? Как это заявил недавно наш новый технолог: ' Что-то я подзабыл, с увеличением давления температура кипения падает или растёт?' Подзабыл он! Да в наше время это знал любой первокурсник, даже 'дети гор'.

Кстати, что с нашими 'детьми гор'?

Михеев отложил ручку, дождался соединения с Интернетом и открыл свой блог.

Ого, сколько комментариев! Как всегда, пишущие разделились на два лагеря, и, как всегда, создавалось полное впечатление, что общаются две противоборствующие армии, а не жители одной страны. Только вместо автоматов и пушек - компьютер и Интернет. И, увы, практически все знакомые лица. Впрочем нет, вот кто-то новенький, под ником 'Lom_Ali'. И что пишет новенький?

'Ochevidec, ты козёл и сука, как и все вы, подожди, дойдёт и до тебя очередь! Рассказывай свои сказки таким же рабам, как и ты! Чеченцы имели письменность, когда твои предки ещё бегали в шкурах, а у вас никакой культуры нет, у вас дети с родителями судятся и...'

Так, всё понятно. Хоть и новенький, а то же самое. И здесь то же самое.

Виктор закрыл блог, отсоединился от Сети и снова взял ручку.

Не меняется...

Впрочем, нет, одно точно изменилось, куда надо. Хоть платить стали лучше, не то что тогда.

Михеев вытащил сигарету, покрутил в руках, смял и взял очередной приказ.


Столько денег он не видел никогда. Да что там не видел - даже представить не мог. И уж тем более трудно было поверить, что все эти деньги принадлежат ему, студенту третьего курса, Виктору Михееву.

С ума сойти!

А он ещё раздумывал, ехать ли в стройотряд, сомневался.

- Едем, Муха, - уговаривал Кулёк.

- А Тапа?

- Что Тапа? Тапа сошёл с ума. Ты же видишь: он ни на шаг не может отойти от... Дурачок он, наш Тапик. Короче, едем, Муха - не пожалеешь! Я обещаю!

И он поехал. И не пожалел.

Карелия встретила вековыми соснами, прохладой и комарами, величиной с воробья. Поначалу Кулька он видел мало: тот постоянно был занят в штабе - руководил, ругался, добивался. Не видел, но чувствовал, потому что постоянно попадал на самые выгодные работы. Понятное дело, происходило это, отнюдь, не случайно.

А потом, когда на нового руководителя готов был молиться весь отряд, Валька забрал его к себе в штаб. И здесь увидел друга во всей красе, увидел и в очередной раз поразился. О поездке он не жалел уже тогда.

А уж когда увидел деньги!

- Ну, как? - спросил Валька, с удовольствием следя за его реакцией - Я же обещал? Только тихо!

Назад со всеми они не поехали, завернули на денёк в Москву. Здесь Кулёк изумил друга в очередной раз. Сначала был снят номер в гостинице. Запросто, как будто и не красовалась на самом видном месте табличка 'Мест нет'. Потом, действуя так, будто в этом громадном городе ему были известны все самые тайные тропки, Валька достал кучу дефицита. Вечером они оба были одеты по последней моде: джинсы, батники, 'адидасы'. Остальное лежало в сумках.

Денег оставалось ещё много.

Когда Витька облачился в тёмно-синие 'Levi's' и красный батник, он почувствовал себя совсем другим человеком. Казалось, что теперь всё будет по-иному: теперь перед ним будут открываться все двери и исполняться любые, самые заветные желания. Некоторые исполнились немедленно.

Вечер провели в ресторане, в настоящем московском ресторане. Гремела музыка, официанты обслуживали их с угодливым подобострастием, адреналин кружил голову почище любого алкоголя. Алкоголь, впрочем, тоже присутствовал. Скоро Валька привёл за стол двух девушек: беленькую и чёрненькую. Девушки были очаровательны, веселы и не сводили с друзей восторженных взглядов.

Банкет продолжили в номере. Адреналин под воздействием 'Северного сияния' действовал всё сильней, чувство всемогущества заполняло без остатка.

Боже мой, как же хорошо! Кулёк просто бог! А почему только Кулёк - он тоже не лыком шит! Вот как беленькая смотрит! Как же её звать?.. А, неважно! Как смотрит! И глаза какие: сразу видно, что хорошая девушка!

Дальше в памяти следовал провал: вроде бы, играли в карты на раздевание, чёрненькая танцевала на столе - помнилось плохо. Зато прекрасно заполнилось мелькнувшее ощущение, что ничего лучшего уже не может быть никогда. Это было уже потом - когда вошёл в упругую девичью плоть и, задыхаясь от скоротечного мужского счастья, чуть не заплакал.

- Ну, как бикса? - спросил утром Валька, открывая бутылку чешского пива. - Надеюсь, отработала по полной? Без брака?

- Так это были проститутки? - оторопел Витька, и голова вспухла от не очень приятных мыслей. - 'Проститутка.... А я ей.... Вот же гад Кулёк, он что, заранее сказать не мог? Думает, теперь со мной, как хочешь можно?'

А Кулёк не сводил с друга цепкого взгляда и, как только увидел, что растерянность сменяется стыдом, а стыд злостью, успокаивающе улыбнулся.

- Да не, Муха, пошутил я. Это так - любительницы, - и дождавшись, когда злость опять сменится растерянностью, серьёзно добавил: - Ты, надеюсь, жениться не обещал?

- Да пошёл ты! - взорвался Витька, отхлебнул полбутылки пива и, увидев смеющиеся глаза друга, тоже засмеялся: - Дурак!

- А что? - ни грамма не обиделся Валька. - Чем плоха жена? Представляешь - каждую ночь так?

Виктор представил это 'так', и низ живота тут же отозвался такой истомой, что пришлось взять большую паузу - вроде бы, чтоб допить пиво. Валька смотрел на него, не отрываясь, и под этим снисходительно-понимающем взглядом неожиданно Витька разоткровенничался.

- Не, Валёк, мне так не нужно. Семья - это другое. Не знаю, я как сказать....Ну вот хотя бы как у чеченов - у них же действительно семья оплот общества. Крепкая нравственная семья - крепкое общество. Вот как нужно!

- Как у чеченов, говоришь?.. - задумчиво повторил Валька, и было видно, что сейчас он серьёзен. - Всё для общества? А не скучно? Они-то, Вить, тоже оттянуться не против, особенно на 'чужой' стороне. Или это и есть 'нравственность'?

- Зато детей много, и в детдома никого не отдают! - огрызнулся Витька, но желание раскрыть душу уже прошло. - Тебе сейчас не понять...

Валентин усмехнулся, открыл ещё одну бутылку.

- Договаривай, Муха, чего уж там.

- Да ты не обижайся! У тебя просто характер такой - тебе слишком много хочется, и слишком легко достаётся. Вот ты и берёшь, - Виктор помолчал и, видя, что друг всё-таки обижен, неожиданно спросил: - Ты лучше скажи, как это тебе всегда удаётся? Ну, с бабами?

Валька поперхнулся пивом и, откинувшись на кресле, захохотал. Смеялся он совершенно не обидно и так заразительно, что Виктор тоже не выдержал. От смеха испугался и вспорхнул усевшийся на подоконник голубь.

- С ба-бами? - сквозь всхлипы выдавил Валька.

- А-га!

- С бабами? Ты как...как в анекдоте. Про поручика Ржевского, знаешь?

Витька отрицательно помотал головой.

- Ну как? - Кулёк всхлипнул ещё раз, отдышался и с удовольствием рассказал: - Ржевского спрашивают: ' Поручик, поделитесь, как это вы умеете уговаривать женщин?' ' А чего там, - говорит поручик, - подходишь и говоришь: ' Мадам! Разрешите Вам впендюрить!' - ' Поручик, так за такое можно и по морде-с...' - ' Можно! Но я почему-то впендюриваю'. Понял?

- Ага! Решительность?

- Нет, Муха. Ты просто должен быть убеждён, что ты самый лучший, и все женщины только и ждут тебя одного.

- Так просто? - уже не смеясь, спросил Виктор.

- В мире всё просто. Только ты должен действительно так считать, причём, совершенно искренне. И всё - тогда все женщины будут твои!

- Все?

- Все!

- Все-все? - прищурился Витька. - И...Аня?

Удар достиг цели: Валька замолчал на полуслове, словно бы с разбега наткнулся на стеклянную стену. Он даже кашлянул смущенно, что было уж совсем необычно. Впрочем, продолжалось это недолго. Через пару мгновений лицо приняло своё обычное выражение, и в кресле опять сидел уверенный и ни в чём не сомневающийся Кулёк.

- Ладно, на вокзал пора... психолог.

Грозный встретил их жарой. Солнце пекло, словно собралось выжечь город без остатка, под ногами плавился асфальт, в душном влажном воздухе трудно было дышать. К бочке с квасом на остановке выстроилась громадная очередь разомлевших граждан, рядом, в тени, лежали обессилевшие собаки с высунутыми на полметра языками. В воздухе пахло пылью.

По проспекту Орджоникидзе, лишившемуся в прошлом году аллейки, вовсю бегали рогатые троллейбусы. Интереса ни у кого они уже не вызывали - привыкли.

Валя и Виктор троллейбусом тоже не заинтересовались - эка невидаль. Жарко, едет не в ту сторону и, вообще - что у них денег нет? Через пять минут обалдевший от жары шофёр мчал их по безлюдному проспекту, и в опущенные окна такси врывался горячий, как из духовки, родной грозненский воздух.

Зелени в городе почти не осталось: трава выгорела, деревья уныло пожухли. Но не везде - аллейка на Августовской зеленела по-прежнему, не говоря уж о скверах. Скверы расцвели ещё больше, приглашая спрятаться от палящего зноя. Вдоль обмелевшей Сунжи, закрывая бетонную ограду, вообще, выросли целые джунгли. У музучилища над джунглями на добрых полтора метра возвышалась ярко-зелёная с характерной листвой крона, и, когда такси въехало на мост, листья тихо зашумели. Зашумели не смотря на полное отсутствие ветра.

'Привет! - говорил айлант своим побратимам. - С приездом!'

Дома никого не было. Витька смыл пот под горячим душем, полежал в ванне - жара стала казаться не такой дикой. Поел, повалялся на диване, попробовал послушать музыку, открыл и снова закрыл книжку. Наконец, встал с дивана, облачился в новенькие джинсы, батник и 'адидасы' и вышел на улицу. Уже во дворе поймал на себе заинтересованный и немного завистливый взгляд и понял, что этого-то ему и не хватало.

Ленивым шагом прошествовал через двор, перешёл улицу Терешковой, выпил газировки из автомата и так же медленно пошёл через мост. И всё это время на него бросали взгляды - кто исподтишка, кто откровенно. Кто завистливо, а кто и восторженно. Настроение стремительно взлетало ввысь.

Перешёл мост по левой стороне, свернул в сквер. Свернул, не желая переходить Гвардейскую у Совмина, где вечно приходилось ждать, пока рассосется автомобильная пробка. Свернул автоматически, не думая, как делал, наверное, тысячу раз.

На тысяча первый ему не повезло.

- Эй, стой! - раздалось сзади.

Витька обернулся: три пары глаз смотрели на него уверенно и властно, даже как-то лениво. 'Чечены!' - намётанным глазом грозненца определил он, и по хребту тут же пробежал липкий холодок.

- Хороший у тебя батник! - сказал один, и лениво прищурившись, процедил: - Снимай.

- А я? - стараясь, чтоб не дрожал голос, спросил Витька.

- Я тебе свою рубашку дам, - так же лениво пообещал чеченец. - Снимай!

Ярко светило солнце, на крыше Совмина безвольно поник красный флаг, в нескольких метрах шли по своим делам прохожие. А здесь - на самом выходе из сквера - словно образовался вакуум. Чёрный холодный вакуум, где нет ничего, кроме страха и унижения.

- Как?.. - сказал Витька, судорожно оглядываясь.- Не надо...

Чеченцы подошли ближе. Они никуда не торопились, ничего не боялись. А может, только делали вид? Он этого не знал.

Ну почему? Почему с ним всегда так? И тогда - с часами - и сейчас. Зачем он только вышел? Почему с Валькой никогда так не бывает?

На лбу выступил липкий пот, противно задрожали колени.

На правой стороне Сунжи резко, словно на ветру, зашумел айлант. Остальные деревья стояли, не шелохнувшись.

Почему Тапик?.. Что делать - идти дальше? Закричать?

- Муха! - раздалось сквозь шум сердца.

Он резко повернулся направо: никого.

- Витька!

Дёрнулся налево: от Совмина, увёртываясь от недовольных машин, с неуместными улыбками на лицах и взявшись за руки, бежали через дорогу двое - Павлик и Аня.

- Муха! - проскочив перед самым носом 'Волги' и дёрнув за руку смеющуюся Аню, закричал Пашка. - Я тебе кричу-кричу! Привет!

- Здравствуй, Витя! - сказала Аня. - Какой ты красивый!

Витька с трудом, будто из паутины, сделал шаг навстречу. Чеченцы стояли молча, не сводив с них глаз - прикидывали.

- А это кто? - всё ещё улыбаясь, спросил Пашка. - С тобой?

Тот, который прицелился на батник, усмехнулся, и Пашка, почуяв неладное, напрягся и осторожно высвободил руку. Он ещё не понял в чём дело, ещё не сошла улыбка с лица, и только глаза, не смотря на солнечный день, стали холодными как лёд.

- С тобой?

Первый чеченец, похоже, принял решение и сделал шаг вперёд. Пашка перестал улыбаться, напрягся, руки поднялись к поясу.

- Ой, смотрите - Руслан! - закричала Аня пронзительно как сирена, и замахала руками. - Русик! Галаев! Давай к нам!

На той стороне кто-то остановился и неуверенно махнул рукой в ответ.

Чеченец посмотрел через дорогу, сплюнул, повернулся и медленно пошёл назад. Двое двинулись вслед.

- Аня, - провожая их взглядом, спросил Пашка. - Ты что, Русик же на море?

- Я забыла, - объявила Аня и истерично засмеялась. - Я забыла, Павлик! Я забыла! Забыла!

Айлант последний раз вздрогнул ветвями и снова затих, почти неотличимый в зелёных джунглях Сунжи.

- Крепкая семья - крепкое общество, - вспомнил Витька. - Ни хрена себе, сходил прогуляться!

Вслух он этого не сказал.


Михеев подписал ещё один лист, отложил ручку и снова вошёл в Интернет. Открыл блог, подвинул курсор к комментарию Lom_Ali.

'...и только вы, русские, всё поломали. Вы ломаете нас 300 лет, вы только и умеете ломать, вы смелые, когда вас сто против одного. Но ничего, хвала Всевышнему, вы погрязли в пороках, мужчины у вас пидары, а женщины шлюхи. Вы перестали рожать, и скоро мы будем на равных. Тогда и посмотрим, козёл!..'

Несмотря на кондиционированный воздух, вспотели ладони. Михеев вытер руку о тщательно отутюженные брюки, закурил сигарету и открыл телефон.

- Оля, - сказал он, когда в трубке раздался голос жены, - от Ани ничего нет?


7


Первый лист Павел порвал через полчаса, второй не прожил и этого.

Ничего не получалось. Совсем.

Сквер выходил тусклым, сюжета не вырисовывалось, ничего не цепляло. Это даже рисунками назвать было нельзя: так - нечто вроде плохих фотографий. Такие любой ремесленник может штамповать сотнями.

Ремесленник.... А может, он и есть ремесленник? А что, вполне нормальное объяснение - прорвало на какое-то время, выплеснуло накипевшее, и всё. Да, наверное, так и есть, надо быть объективным. С какого это бодуна он решил, что то состояние не закончится никогда? Состояние, когда душа пела без единой фальшивой нотки, и казалось, что он всемогущ. Кто это ему сказал - Аня? Так она всегда его переоценивала, всю жизнь. Нет, хватит мучить себя несбыточными надеждами - надо заканчивать. Решено.

Павел резко встал, подошёл к окну, потом так же резко вернулся к мольберту и приколол новый лист.

Накрыло внезапно. Только что в душе была пустота, и тут же, без перехода, мир взорвался калейдоскопом красок, в ушах зазвучали странные звуки - то ли ноты, то ли шорох листьев. Краски, причудливо переплетаясь, начали превращаться в образы, звуки сплетались в мелодию, в руке требовательно закололи иголки. Образы стремительно складывались в странную, смутно знакомую картинку. Как будто бы он уже видел её, давным-давно - в той жизни. Уже не видя и не слыша ничего вокруг, Павел схватил карандаш и наклонился к мольберту.


Всё так же мягко светило октябрьское солнце, так же с тихим шорохом планировали на асфальт пожелтевшие листья. Вроде бы, ничего не изменилось.

Не изменилось?

Почему же солнце кажется тусклым, листья тревожно-багровыми, а вместо шороха слышится мерзкий скрип, от которого стынет кровь? Почему?

- Аня, - наверное, в десятый раз повторил Павлик, - Анечка, ну почему ты меня не слышишь?

- Я? - возмутилась Аня.

Сверху, кружась, как бабочка, упал кленовый лист, лёг ей прямо на голову и застыл, довольный. Пашка протянул руку, но Аня нетерпеливо тряхнула головой - русые волосы резко взметнулись, и лист упал. Свалился на асфальт у скамейки и затих. 'Будто крылья оторвали', - подумал Павлик.

- Я не слышу? - повторила Аня. - Это ты не слышишь! Я очень хочу в ресторан и совершенно не понимаю, почему ты против. Это ведь твой друг приглашает!

В тишине парка голос прозвучал резко, словно выстрел. Ковыряющийся у соседней скамейки малыш повернулся, посмотрел на них, улыбнулся и показал язык. Его мама, увлечённо беседующая с соседкой, ничего не заметила.

- Что слышать, Павлик? Что? - Аня понизила голос до свистящего шёпота и, подделываясь под его интонации, повторила: - 'Анечка, я не хочу. Давай не пойдём'. На вечер не пойдём, на танцы не пойдём! Никуда не пойдём!

- Не передёргивай! - тоскливо попросил Пашка.- И на вечер ходили, и на танцы.

- И каждый раз тебя приходится упрашивать. Почему я должна тебя упрашивать? Почему ты никуда не хочешь?

- Потому, что хочу быть с тобой, и мне никого больше не надо.

- Господи! - вздохнула Аня и недовольно встряхнула головой. - Павлик, это же детский сад! Я тоже хочу быть с тобой, мы и есть с тобой. Но невозможно же быть только вдвоём.

- Почему? - спросил Павлик, уже предчувствуя ответ.

- Потому, что невозможно строить отношения только с одним человеком. Мы не в вакууме.

- Не в вакууме, - повторил Пашка, и солнце стало ещё темнее. - А когда-то ты говорила, что тоже хочешь в чёрную дыру...

- Павлик! - удивилась Аня. - Это же просто слова. Красивые, но слова!

Солнечный день окончательно померк, деревья хищно тянулись ветками, словно желая схватить и утащить в этот мрак. Листья светились мерзким ядовито-жёлтым светом. Почему-то стало трудно дышать.

- Слова...

- Ты обиделся? - почувствовала Аня. - Павлик, ну нельзя же так. Нельзя так на всё обращать внимание, это же...

- У тебя новые духи? - тихо перебил Пашка.

- Только заметил? Это же ещё со дня рождения!

У соседней скамейки теперь копошились двое малышей: собирали из опавших листьев большую кучу, потом с хохотом её разбивали и собирали снова. Дети играли самозабвенно, не замечая никого и ничего вокруг. 'Словно в вакууме', - подумал Пашка.

- Заметил... давно, - говорить тоже становилось трудно. - Невозможно было не заметить и духи...

- Правда? Ну конечно - это же 'Нина Ричи'!

- ... и цепочка золотая с этой фигнёй.

- Никакая эта не фигня! - Аня вытащила из-под воротничка цепочку с висящими на ней крохотными весами. - Это мой знак Зодиака. Мог бы и знать!

- Шикарные подарки, - похвалил Пашка, - дефицитные. И все от одного человека.

- Ну, да - от Вали... - сказала Аня, запнулась и удивленно распахнула глаза. - Павлик! Ты что, ревнуешь? Ну-ка, посмотри на меня! Пав-лик!

Павел медленно повернул голову, столкнулся со сверкающей синевой глаз, и вокруг мгновенно стало светлее. Ещё не день, но уже и не ночь. Стало легче дышать, листья начали приобретать свой нормальный вид.

- Ты что, Павлик! Подумаешь, подарки - разве это главное? И потом - я такие духи сто лет хотела, и кулончик тоже. Он как будто бы мысли подслушал!

Светать перестало. Пашка, всё ещё цепляясь, пристально смотрел в любимые глаза. В голову пришла дурацкая мысль, что если сейчас он отведёт взгляд, если она вдруг отвернётся - то всё. Не будет больше звёздного ветра.

- Да и твой подарок тоже хороший! - сказала Аня.

- Тоже?.. - переспросил Павлик, стараясь не моргать.

- Не цепляйся к словам! Твой рисунок замечательный, и ты тоже лучше всех! Вот только...

- Что?

- Только тебе бы веры в себя побольше, решительности...

- Как у Кулька?

- Хотя бы! А что тут такого? Почему не перенять хорошие черты? Кстати, и ему есть, чему у тебя поучиться.

Издалека, словно бы с края света, прозвучал детский хохот, Аня повернула голову, и синий свет пропал.

- Мне - у него, - пробормотал Пашка, пытаясь собрать разбегающиеся мысли, - ему - у меня. Это лучше, это хуже. Аня, ты словно взвешиваешь нас всё время.... На весах!

Аня повернулась, на него снова полился синий свет, но теперь этот свет был холодным, и лился он из темноты. Улыбка исчезла, вокруг глаз собрались морщинки, в расширившихся глазах обида.

- Словно сумерек наплыла тень... - фальшиво пропел Пашка и осёкся: Аня смотрела на него так, что хотелось исчезнуть. - Петь я тоже не умею, не то, что Кулёк.

- Ты пойдёшь в ресторан? - спросила она жёстко.

'Вот и всё, - подумал он. - Так и должно было быть'.

- Нет, - сказал Пашка.

- Тогда я пойду без тебя!

- Иди. И не забудь весы. Взвешивать.

Аня резко встала и, гордо выпрямив спину, пошла к выходу.

- Тебя проводить? - спросил Павлик.

Она сделала ещё два шага, остановилась и медленно повернулась. В синих глазах застыло непонимание и обида, замаскированные вызовом. Пашка приял их за жалость. Может, из-за тёмной пелены? И уж тем более, он не заметил слёз.

- Зачем? - вскинув голову, спросила она. - Чтоб твоя 'чаша' перевесила?

'Вот и всё', - снова пронеслось в голове. Как на заезженной пластинке.

Он выдержал трое суток: три долгих дня, больше похожих на ночи, и три бесконечных ночи, когда казалось, что день, даже такой, не наступит никогда. На четвёртый вечер он позвонил из автомата, возле поликлиники, услышал знакомое 'Аллё', и сразу стало легче дышать. Он говорил какие-то бессмысленные слова, и небо рассеивалось от тяжёлых туч. Он слушал её голос, и голова светлела, а тело вновь становилось лёгким. Как же он мог? Зачем он это устроил, как осмелился обидеть? Аня!

Аня узнала его уже по телефонному звонку, промчалась через всю квартиру, схватила трубку, сказала в шуршащую тишину 'Аллё' и бессильно прислонилась к стене. Господи, как же долго он не звонил! Как бесконечно тянулось время! Зачем она только пошла в этот ресторан, как могла веселиться? Как смела сравнивать? Павлик!

Целую неделю всё было хорошо. Потом они поссорились опять. Помирились. Потом ещё раз. Ещё и ещё.

Казалось, они попали в некое пространство, где действовали могучие, не знающие жалости законы, и эти законы заставляли их двигаться по раз и навсегда начертанным орбитам. Словно кто-то, почти всемогущий, играл ими, то отдаляя на сотни световых лет, то сближая почти вплотную. И каждый раз, довольно ухмыляясь, в самый последний момент дёргал за невидимые ниточки, не позволяя пересечься. Играл, как кометами, движущимися по навечно прописанным путям. Вот только кометы не умеют думать, не способны страдать. Что ж - наверное, тем интереснее игра.

Каждый раз повторялось одно и тоже. Некоторое время они не замечали никого и ничего вокруг, упиваясь ощущением почти полного счастья, и казалось, что ещё чуть-чуть, встанет на место последний элемент головоломки - и счастье будет полным и безграничным.

- Павлик!.. Ты так долго не звонил. Четыре дня...

- Сто пять часов.

- Долго! Мне казалось, что я всё время слышу телефонную тишину, каждую минуту. Знаешь, такой треск, когда...

- ...Когда оборваны провода, и только тихий треск во всём мире. Знаю, Аня, я тоже его слышал всё время. И ещё темнота, такая противная темнота...Сумерки.

- Не надо!

- Не надо. Это тебе.

- Какие красивые цветы! Павлик...Ты извини меня, пожалуйста. Я правда не взвешиваю и не сравниваю, а если иногда, то ведь только...Я не буду больше. Постараюсь.

- Аня, это ты меня извини! Давай забудем! Куда ты хочешь? Хочешь, на вечер пойдём в институт?

- Да, Павлик, забудем! Нет, я никуда не хочу. Пойдём в Трек?

Но проходило это самое 'чуть-чуть', и никаких новых элементов не находилось. И те же самые законы, что заставляли их стремиться друг к другу, внезапно меняли плюс на минус. А может, и не внезапно - может, всё было давным-давно просчитано невидимым дирижёром? Может быть.

- А чего ты хочешь? Ты же молчал всё время - маме приходилось из тебя слова вытягивать! И папе. Ты не хотел им понравиться?

- Хотел, но... Аня, видимо, я не умею всем нравиться.

- Это не все - это мои родители! Может, не хочешь?

- Что ты имеешь в виду? Договаривай.

- Пожалуйста! Я заранее сказала тебе, о чём они любят поговорить. Разве это сложно - поддержать разговор на нужную тему, пошутить, сказать пару комплиментов, наконец! Посмотри, как Валя...

- Опять?! 'Посмотри, как Валя! А вот Валя! Валя это делает запросто!' Опять весы?

-Я просто хочу, чтоб ты стал решительнее, чтоб поверил в себя!

- Зачем?

- Что значит 'зачем'? Мужчина должен быть таким!

- Чтоб нравиться женщинам?

- Хотя бы!

- Как Кулёк? Он и скажет всегда, что надо, и подарит, чего ни у кого нет. А комплимент - это для него, вообще, как два пальца.... Извини. Твоей маме нравятся его комплименты? А тебе? Что ты чувствуешь, когда он говорит тебе комплименты? Много это на твоих весах?

- Что ты несёшь? Просто приятно, как любой женщине.

- Просто? Или отблагодарить хочется? А как отблагода...

- Паша! Ты делаешь мне больно.

- А ты? Ты не делаешь? Или 'мужчине' не может быть больно?

- Может, но он в любом случае не должен делать больно женщине! Тебе, похоже, этого пока не понять!

- Почему?

- Чтоб быть мужчиной, мало уметь хорошо драться, Павлик!

И начинался следующий цикл. Три дня, пять дней, неделя - с каждым разом период увеличивался. Им казалось, что всё теперь состоит из этих циклов. Вся жизнь. Весь мир.

Конечно, им это только казалось.

Вокруг всё шло своим чередом, как и всегда. Страна привычно выполняла очередную пятилетку или делала вид, что выполняла - разобраться в этом не мог уже никто. Стране, естественно, не было до них никакого дела, впрочем, так и должно было быть.

Не было до них дела и городу: он тоже жил привычной жизнью. Так же текла Сунжа, разве что стала почище вода. Так же висел летом над центром смог от нефтезаводов, и плавился от жары асфальт. Так же галдел допоздна центральный рынок, который в городе никто кроме как 'базар' не называл. В крайнем случае - зелёный 'базар', с ударением на первом 'а'. Так же выстраивались автомобильные пробки у Совмина, и всё упорнее становились слухи о скором строительстве нового моста. Так же шумели клёны, платаны, акации и 'вонючки' - айланты.

Никто не замечал странных орбит двух всё более теряющих друг друга людей. Разве что росший по-над Сунжей айлант и два его 'побратима'. Но айлант был всего лишь деревом и сделать ничего не мог, хоть и очень хотел. А двое других...

Двое других не заметить, конечно, не могли. Заметили.

Витька даже попытался поговорить с Пашкой. Нет, не помочь - просто ему было любопытно, что происходит. Попытался, получил резкий отпор, обиделся и больше к этой теме не возвращался. На этом его роль кончилась. Пока.

Валькина роль оказалась гораздо значительней и со временем только возрастала.

С памятного разговора в сквере перед Совмином прошёл почти год, но он его не забыл. Не забыл ни неожиданно твёрдого 'нет', ни ожившего рисунка на сыром асфальте. А того, что последовало позже, он не мог забыть, даже если бы очень захотел: к поражениям Валентин Кулеев не привык. А что, это было поражение, Валька понял быстро: достаточно было увидеть Анины глаза. Много раз он видел такой блеск в женских глазах и прекрасно знал, что это значит. Да, это было поражение - впервые в жизни глаза блестели не для него.

Скрепя сердце, он честно постарался отступить. Не смотря на обещания Пашке, не смотря на то, что это оказалось неожиданно трудно. Чёрт его знает почему - то ли из-за поражения, то ли ещё отчего. Он не анализировал, он действовал. Решил уступить другу, решил забыть. И тоже чуть ли не впервые в жизни не смог.

Так что на самом деле невидимый и всемогущий дирижёр управлял не двумя, а тремя телами. Тремя орбитами, тремя душами. И по мере того, как две орбиты запутывались всё больше и больше, роль третьей фигуры только возрастала.

Валька всё время был рядом. Даже ничего не делая, он никогда не становился невидимкой. Он попросту так не умел.

Его всё время видел Пашка. Видел уверенный, немного снисходительный взгляд, от которого таяли женщины практически любого возраста. На других Пашке, положим, было наплевать, но ведь и Аня нет-нет, да и смотрела на Кулька так, что тут же вспоминалось: 'Уйди, Тапа, всё равно у тебя нет шансов'. И сразу душу заполняла тоскливо-муторная пелена, голова пухла от мыслей и хотелось свернуть кому-нибудь челюсть.

-Аня, тебе нравится Кулёк?

-Конечно, нравит... Ты о чём?

-Ты так на него смотришь...

-Не выдумывай!

Вот и всё: 'Не выдумывай!'

- Я же вижу!

- Что? Конечно, он мне симпатичен, но это совсем не то, Павлик!

'Не то'. А что? Сейчас скажет, что просто восхищается им, как человеком, как мужчиной.

- Павлик, ну что ты, как ребёнок, честное слово! Сам ведь говорил, что им невозможно не восхищаться. Напором, целеустремлённостью, решительностью, обаянием, наконец. Разве не ты говорил, что Валя - ходячий эталон мужчины для миллионов женщин всех времён и народов?

А сейчас скажет, что она не входит в эти миллионы...

- Но я не вхожу в эти миллионы, Павлик. Мне нравится совсем другой человек.

И что этот другой страдает недооценкой. Что, если бы он немного поверил в себя, стал бы чуть решительнее...

- И мне обидно, что этот человек себя недооценивает. Ему бы немного поверить в себя. Чуть-чуть... Павлик, ты же лучший, я знаю. Ты всё можешь! И первенство выиграть можешь, а не занимать вечно второе место. Поверь, и всем станет ясно, кто 'эталон'. Ну, улыбнись, Павлик!

Весы, настоящие весы... Решительность - один 'килограмм', целеустремлённость - пять, обаяние десять. Итого...итого - шестнадцать. А на другой чаше сколько? Чёрт его знает, что там на другой, но явно ненамного больше. Поэтому и хочет, чтоб добавилось.

- Весы...

- Павлик! Если ты ещё раз скажешь про весы!..

- На одной чаше 'решительность', 'целеустремлённость', 'обаяние'... Что ещё? А на другой, Аня? На другой только 'нравится'. Весы работают, чаши колеблются...

- Прекрати!

- Да нет, ты, конечно, хочешь, чтоб перевесила моя. Но 'нравится' маловато, вот ты и хочешь, чтоб туда добавилось ещё чуть-чуть. Боишься, что другая перетянет.

- А ты не боишься, что мне может это надоесть? Ты сам всё время сравниваешь, сам! Сравниваешь и боишься, боишься и сравниваешь! И ничего не делаешь! Так и будешь всю жизнь болтаться, как...цветок в проруби!

Вальку всё время видела и Аня. Видела и, чтоб не говорила она Пашке, как ни обижалась на пресловутые 'весы', всё равно сравнивала.

Когда это началось, почему? Она же не собиралась, не хотела. Что значит 'не хотела', она и не хочет. Это Павлик придумал, это его буйная фантазия, помноженная на неуверенность. Ничего она не взвешивает, не сравнивает. Ну почему он такой? Почему ему всё время кажется, чёрт знает что, почему сомневается? Вот Валя, если и сомневается, то никогда не покажет. А Павлик.... Почему ему вечно кажется, что виноват он? Так же нельзя, так ничего не добиться. Нет, она не сравнивает, а если и... то только чтоб.... А почему бы и не сравнить, что тут такого?

- Павлик, почему ты перестал дарить мне цветы?

- Как перестал, а в субботу?

- А надо каждый день!

- На каждый день у меня денег не хватит. Зачем тебе столько?

Ну вот, обиделся. Не обижайся, милый, неужели ты не понимаешь, что не цветы мне нужны. Мне ты нужен, я хочу каждый день чувствовать твоё внимание, каждый час, я боюсь.... Обиделся. А вот Валя бы не обиделся.

- Павлик, это знак внимания. А его не может быть мало, правда?

- Знак? Зачем вниманию знаки, разве так не понятно?

Ну что он как маленький, сколько можно? Разве не знает, что женщина 'любит ушами'? Не знает, что она ценят в мужчине? Сейчас он про подвиги скажет...

- Знаки, подарки, подвиги.... Чтоб выбрать самого-самого? 'И собрались женихи со всего света, и соревновались они в доблести, дабы подвигами своими завоевать любовь принцессы. И смотрела она и думала, кому бы отдать своё сердце, свою любовь?' Так?

Чёрти что! Он что - специально?

- И что тут плохого?

- Как что? Вслушайся: 'Кто больше подвигов совершит, того и полюблю'. На продажу похоже. За подвиги, за...

Не продолжай, прекрати! Не надо, милый!

- Договаривай!

- За решительность и целеустремлённость. За внимание. За духи, цепочки и рестораны!

Так прошёл год. Долгий-долгий, каким он бывает только в молодости.

Им он вообще показался бесконечным. И очень странным.

Когда не было ссор, то независимо от времени года светило мягкое солнце, небо освобождалось от туч, и маняще сверкала звёздная бездна. Люди становились приветливы, улицы чисты, тихо пела ласковые песни Сунжа, и шелестел ветвями айлант.

Несколько дней - и всё менялось. Небо затягивало мутной дрянью, через которую с трудом пробивалось разочаровавшееся солнце. Звёзды не светили, а скалились. Пелена сгущалась так, что, казалось, ещё чуть-чуть - и она полностью накроет весь мир, не оставив в нём ничего и никого: ни улиц, ни людей, ни города. Сунжа бурлила и несла всякую гадость, сохли и тускнели листья айланта.

Невидимый дирижёр не знал усталости. В отличие от людей.

За год орбиты заметно изменились, что, в общем-то, совсем не удивительно: неустойчивая система пыталась обрести равновесие. Любое, лишь бы равновесие. И мало ли что оно кому-то не нравится! Не нравится - боритесь, стройте своё. Не хотите? Тогда смиритесь. Не можете? Тем хуже для вас.

Система, стремясь к равновесию, искала устойчивую точку и нашла единственную такую. Нашла чисто механически, повинуясь могучим и древним законам. А может, подсказал невидимый дирижёр. Не так уж это важно.

'Точкой', естественно, оказался Валентин Кулеев. Кулёк.


За стеной голосом счастливого идиота взвыла телевизионная реклама, и Павел очнулся.

Требовательно звучащая в голове мелодия исчезла внезапно - словно кто-то резко нажал на кнопку 'STOP'. Иголки в руке ещё покалывали, но уже, скорее, по инерции; только что заполняющие всё сознание образы испуганно шарахнулись, съёжились и исчезли.

'Блин!' - сквозь зубы процедил Павел, убрал с глаз влажные от пота волосы и попытался взглянуть на холст. Это оказалось не так просто: подсознание заполнило всё тело паническими импульсами. Сердце стучало, как паровой молот, в глазах плавала красно-бурая муть, мышцы испуганно напряглись. Подсознание не хотело смотреть на картину, оно хотело совсем другого: оградить глупого хозяина от очередного разочарования.

'Не надо! Брось! Спрячься! Беги!'

Павел задержал дыхание, а когда уже стало нечем дышать и подсознание испуганно забилось, шумно втянул воздух и поднял глаза на холст.

И сразу стало хорошо.

Хорошо, не смотря на дрожь в коленках и нехватку воздуха. Не смотря на то, что по влажной спине побежал холодок, а сердце забилось ещё сильнее.

Пусть стучит - оно не стучало так почти год.

Наконец-то!

Пусть стучит! Господи, как же хорошо!

Павел аккуратно снял картину и поставил её к стене, обратной стороной наружу. Отошёл, стремительно вернулся, взял картину и тщательно спрятал её среди старых, скопившихся в углу, холстов.

В теле появилась давно исчезнувшая легкость, хотелось прыгать, хотелось петь. Хотелось летать.

Павел подобрался, пересёк комнату расслабленно-танцующей походкой и сделал то, что не делал ужё давным-давно, чего от себя уже не ожидал: ударил висящую в углу боксерскую грушу. В воздух взвилось облачко пыли, и груша отлетела в сторону. Наверное, будь у неё время, она бы удивилась, но времени у неё не оказалось. На грушу обрушился град стремительных, почти не ослабевших с годами ударов, и в превращённой в мастерскую маленькой комнате запела давно забытая песня.

- Павлик! - испуганно крикнула Анна, распахивая дверь. - Что случилось?

- Ничего! - весело выдохнул Павел, нанося очередной удар. - Ничего, Аня, ничего! Всё хорошо! Всё прекрасно! А-ап!


8


Неделя выдалась напряжённой, домой Кулеев приезжал только переночевать. В пятницу срочно пришлось лететь в Омск, потом опять сумасшедшие, не дающие ни минуты передышки дни.

К сейфу он смог подойти только в следующий четверг.

Полиэтиленовый пакет, естественно, был на месте: ключ от домашнего сейфа Валентин не доверял никому.

Кулеев запер дверь кабинета, включил маленькую уютную лампу над столом. На стол поставил початую бутылку граппы. Выпил, подождал пока расслабились затёкшие мышцы и исчезли прыгающие в голове обрывки совсем ненужных сейчас мыслей о работе. Потянулся к сигарете, но пакет жёг руку, и Кулев не выдержал.

Склеившийся за пятнадцать лет полиэтилен не желал разворачиваться, и Валентин, выругавшись сквозь зубы, резко рванул пакет. На девственно чистую поверхность стола выпали два уже немного пожелтевших от времени конверта.

Валентин взял тот, который был склеен скотчем, открыл и вытащил два простых тетрадных листа. Листики, тоже уже пожелтевшие, были заполнены чёткими, легко читающимися буквами. Густо-густо, почти без пробелов.

Кулеев надел очки и потянулся к первому листку. Прочитал первую фразу 'Здравствуй, Валя' и положил письмо на стол. Удивлённо посмотрел на дорожащие руки, усмехнулся и выпил ещё прямо из бутылки. Всё-таки закурил сигарету и снова взял письмо.

'Здравствуй, Валя. Мы совсем недавно нашли через знакомых ваш адрес. Павлик хотел тебе написать, но не успел. Вот теперь пишу я. Валя, нам очень нужна помощь, Павлику очень плохо. Я не знаю, что делать, если ты можешь, помоги, пожалуйста, Валя. Ты, наверное, ничего не понимаешь, давай я подробно расскажу...'

На гладкую, как зеркало, поверхность стола упал пепел, Валентин, не отрываясь от письма, досадливо смахнул его рукой.

'...а он остался, чтоб забрать родителей, ты же знаешь, они в микрорайоне жили. Не успел - в их дом попала бомба. Прямое попадание, даже ничего не осталось. Ну и, ты же знаешь его.... В общем, когда почувствовал себя лучше, было уже поздно - было уже 31-го декабря. Так он так и остался в Грозном до самой весны. Как он там выжил - это рассказывать можно очень долго, и всё равно не рассказать, да это сейчас и не важно. Важно только одно, Валя - Павлику сейчас очень плохо...'

Еле слышно хлопнула входная дверь, по комнатам, приближаясь, процокали каблучки. Валентин поглядел на запертую дверь кабинета и снова налил граппы.

'...говорят, осложнение после ранения. Ему в спину осколок кирпича попал во время обстрела. Говорит, что всего пару дней болело, потом забыл. А сейчас полностью отнялись ноги, совсем не может ходить. Уже три месяца. Нужна операция, а на неё нужны деньги. Семь тысяч долларов, а у нас...'

Стук каблучков приблизился и замер. За дверью послышалось тяжёлое прерывистое дыхание. 'Опять напилась', - подумал Валентин и убрал потянувшуюся к бутылке руку.

- Валя, ты здесь? - позвали из-за двери. - Валя? Молчишь? Ну и молчи - думаешь, не знаю, чем ты там занимаешься? Не знаю, зачем тебе коробка? Да пошёл ты!..

В дверь ударили, мерзко задребезжало стекло. Каблучки, цокая преувеличенно громко, двинулись вглубь квартиры. Остановились, вернулись назад.

- Кулеев, - сказала Ольга ровным, лишённым эмоций голосом, - ты не забыл, что должен Вадика к себе устроить? Помнишь?

'Помню я, - подумал Валентин. И Вадика помню, и Милу, и Веру Петровну и кого там ещё? Всех помню, всю твою бесчисленную родню, никому не дам пропасть без хлеба с икрой. Всех помню, всегда помню - только отвали!'

Минуту в громадной квартире висела тишина, а затем каблучки победным маршем процокали назад. Теперь в их перестуке слышалось удовлетворение.

Валентин выдохнул, снова убрал руку от бутылки и вернулся к письму.

'...помоги, пожалуйста. Ты знаешь, я бы никогда не стала. Павлик если узнает, что денег просила.... Но, чтоб он узнал, надо чтоб остался жить, а для этого я готова на всё. Мы живём очень плохо, жилья нет, все вещи сгорели в Грозном, работа у меня тоже не очень. Я не знаю, когда смогу отдать тебе деньги, но я отдам. Даже больше - Валя, я правда готова на всё. На всё, что ты только ни скажешь. Ты понимаешь? Только бы Павлик жил. Помо...'

Валентин уронил листок на пол, дрожащей рукой взял бутылку и бессильно откинулся в кресле.


- Аня, ты слышишь? - сказал Валя. - Я говорю, завтра ровно в 11 он будет ждать тебя на кафедре. Говорить ничего не надо - просто поздороваешься и представишься. Не волнуйся, зачёт тебе гарантирован.

Молчит. Стоит у окна и молчит. Джинсовая юбка, серая водолазка в обтяжку. Спина напряжена, плечи подняты, как будто ей зябко. Русые волосы свободно распущены, одна прядь своевольно торчит в сторону. Как тогда, на мокром асфальте. Молчит...

Аня стояла у окна и смотрела на улицу. Яркое февральское солнце, отражаясь от окон старинного дома с балкончиком 'на ножках', слепило глаза солнечными зайчиками, по чистому небу лениво плыли похожие на игрушечных медвежат облака.

Что он сказал? Ой, а вон облако точь-в-точь, как лошадка, и вон ещё одно. А это что-то напоминает, но непонятно. Что-то очень и очень знакомое...

По проспекту Орджоникидзе ветер гнал вылезший из-под растаявшего снега мусор, сворачивал пыль в крошечные воронки смерчей. Придерживая развевающиеся волосы и весело щебеча, прошла стайка девчонок - ветер тут же бросился вдогонку. По проезжей части, недовольно сигналя, ползли машины, обгоняли потерявший провода троллейбус.

Надо же, где застрял - почти на перекрёстке, у художественной школы. В эту школу Павлик когда-то ходил...

За проспектом непривычно близко виднелась гостиница 'Кавказ'. Закрывающий её раньше дом сломали, пока привыкнуть к новому виду было трудно. И гастроном возле гостиницы сломали. Той весной они там шоколадки покупали, и Павлик ещё всю сдачу рассыпал.

И аллейку напротив 'Кавказа' сломали. Ну, это не жаль - какая-то она неуютная была. А вот булочную на углу жалко: сколько раз она в детстве там хлеб покупала. И хачапурную сломали. Хорошая была хачапурная: всегда прохладно, уютно. Павлик там...

Стоп!

Что это она разнылась, как старая бабка - то жалко, это жалко. Правильно сломали - сколько можно терпеть эту рухлядь в центре города! Теперь там построят громадное здание нового обкома, каких нет ни в Ростове, ни в Краснодаре. Красивое, оно будет украшать город ещё много-много лет.

А Павлик.... Не надо про Павлика.

- Ты меня слышишь? - повторил Валя. - Аня!

- А? - вздрогнула Аня. - Что? Конечно, слышу, Валя. Спасибо тебе - я уже и не знала, что делать.

- Да, не за что - это было нетрудно. Но, вообще-то, Аня, так нельзя - ты совсем забросила учёбу. Скоро сессия.

На подоконник сел воробей, огляделся по сторонам и уставился в окно требовательным взглядом. Есть хочет?

- Да, да, Валя, я знаю. Я возьмусь, честное слово, возьмусь, я и сама понимаю...

- Трудно тебе? - тихо и очень мягко спросил Валя, и в комнате стало уютнее.

Аня молча пожала плечами: 'Ты ж и сам всё понимаешь'. В глазах предательски защипало. Ну вот, ещё только этого не хватало - вся тушь поползёт. Хватит! Так на что же всё-таки похоже это облако? Как будто рука держит два блюдца на ниточках... Блюдца? А может, чаши?..

- Весы! - Аня резко отвернулась от окна, закрыла лицо руками.

Угловатые плечи затряслись, из-под тонких пальцев по щекам поползли чёрные дорожки.

- Весы! Господи!..

Валентин в два шага пересёк комнату, взял её за эти трогательно хрупкие плечи; Аня, уткнулась ему в грудь и расплакалась навзрыд. Он обнял её чуть крепче, успокаивающе поглаживая по спине, по пахнущим свежестью волосам. Аня продолжала вздрагивать, и Валя прижал её сильнее, зашептал на ухо тихие, ничего не значащие, но такие нужные сейчас слова.

- Тише, тише, девочка! Ну что ты? Тише, всё будет хорошо!

Мягкий, уверенный голос обволакивал, от твёрдых, сильных рук по всему телу разливалось тепло, и от всего этого стремительно, прямо на глазах возникало то, чего так не хватало последнее время. Без чего мир казался пустым и хрупким, похожим на серый декабрьский мираж, без чего хотелось выть в голос, забыв о гордости. Хотелось бежать куда-нибудь, закрыв глаза. Всё равно куда - лишь бы не чувствовать раздирающего душу одиночества, лишь бы не ощущать этой дикой, унижающей обиды. Как будто у неё украли что-то очень-очень важное, родное, принадлежащее по праву только ей.

Уверенные руки поглаживали спину, гипнотизирующий голос убаюкивал, вокруг словно возникло облако тепла и заботы. Настолько реальное, что его, казалось, можно пощупать, на него вполне можно было опереться. Облако закрывало, поддерживало, защищало. Плотное такое облако, ласковое, и в то же время твёрдое. Как каменная стена. Хорошее облако, правильное.

Она отстранилась, шмыгнула носом - и перед ней тут же возник чистый носовой платок. Облако поддатливо распахнулось, но отпускать не хотело. Или не хотелось самой?

- Спасибо, Валя! - смущённо сказала Аня, поняла двусмысленность фразы и неожиданно разозлилась.

Подумаешь, что она такого сделала? Нельзя? А сравнивать её с весами можно? Говорить, что она мечется, не в силах определиться, что для неё важнее - порыв души или расчёт.

- Спасибо, Валя! - упрямо повторила Аня. - Спасибо за всё. Не знаю, чтобы я без тебя делала.

- Да ладно, - коротко сказал Валя, отошёл к дивану и вдруг спросил: - Вы хоть разговариваете?

Аня вытерла носик и подняла на него ещё красные от слёз глаза. Валентин смотрел в них спокойно и доверительно: облако опять начало уплотняться.

- Здороваемся... - сказала Аня, не желая вдаваться в подробности, помолчала и совершенно неожиданно для себя разоткровенничалась: - Знаешь, мне иногда кажется, что так даже лучше... Легче. Потому что о чём бы мы ни начали говорить, через пять минут скатываемся к одному и тому же. Ты бы знал, что он мне говорит: о каких-то инстинктах, что мне знаки внимания важнее, чем....С весами сравнивает.

- Понятно, - усмехнулся Валька, и в этой усмешке не было ничего обидного. - Тапик в своём репертуаре. Он отличный парень, Аня, - я знаю это лучше всех, поверь. Только он идеалист. Идеалист и максималист. Тапик и компромиссы - это вещи несовместимые. Ничего тут не поделаешь - надо принимать его таким.

- Он бывает жесток, - глядя в не по годам мудрые глаза пожаловалась Аня.

- Максимализм жесток. К себе он ещё жестче, поверь.

- Это больно...

- Больно, - тихо подтвердил Валя и улыбнулся. - А ещё он подходит к женщинам с теми же мерками, что и к мужчинам, что и к себе. Знаки внимания...Женщинам нужны знаки внимания, они их достойны, особенно такие.

Аня посмотрела на букет алых роз на столе, и у неё опять почему-то защипало в глазах.

- Валя, а как у него с учёбой? Вы же на диплом уже...

- У Тапика, - на этот раз Валентин улыбнулся так широко и искренне, что в комнате стало светлее. - Да ты что, Анечка? Пашку не знаешь - да у него же не мозг, а ЭВМ. А вот тебе, правда, надо взяться, а то даже я не смогу ничего.

В дверь деликатно постучали, и в проёме возникла сияющая, как двухсотваттная лампочка, Татьяна Петровна.

- Анечка, - сказала она елейным голосом, - приглашай гостя к столу. Ой, Валя, какой ты сегодня элегантный - такой костюм замечательный. Мы с Вадимом Александровичем даже не знаем, как тебя благодарить за лекарство - уже, что делать не знали. А галстук! Я так рада, что ты стал к нам чаще заходить! И Анечке всегда говорю: как хорошо, что у тебя такой друг есть. С цветами всегда. А как одевается! Не то, что некоторые.

- Мама!

- Что 'мама'? Зимой и летом в джинсах, и волосы до плеч!

Сдать сессию без хвостов Ане не удалось, два экзамена пришлось пересдавать. Впрочем, благодаря Валентину, пересдачей это действие можно было назвать лишь условно. Внешне казалось, что он ничего не делает: взмахнул волшебной палочкой и всё - только что суровые преподаватели вносят в зачётку заветную 'четвёрку'. Да ещё улыбаются, словно продавцы 'загнивающего' и всё ещё никак не сгнившего Запада. Раньше Аня, конечно, слышала смутные слухи о зачётах за деньги, но говорили об этом редко, вполголоса. и было понятно, что дело это опасное и возможно далеко не у каждого преподавателя. Да и сложностей, по тем же слухам, хватало. А тут никаких тебе сложностей, никакой мороки - и впрямь поверишь в 'волшебную палочку'.

Последние свои каникулы Валя решил отметить с шиком: организовал поездку в Домбай. Звал всех друзей, но, в результате, поехали впятером: Витька со своей девушкой, Валентин, Руслан и Аня.

Наверное, если бы не было Руслана, она бы не согласилась, слишком прямолинейно выглядела бы тогда ситуация. Хорошее определение - 'прямолинейно'. Вот только для кого - для Павлика? Павлик старательно демонстрировал, что его это касается мало, и на приглашение Вальки заявил, что не умеет кататься на лыжах. А потом, глядя Ане в глаза, добавил, что с детства терпеть не мог толкаться в толпе, штурмующей прилавок с дефицитом. Сказал, не сводя с неё изучающего взгляда, как будто чего-то ждал. Не дождался - резко повернулся и пошёл своей чуть танцующей походкой. И только тогда до неё дошло. Резко, больно - как будто публично влепили пощёчину. Дернулась догнать, объясниться, ударить в ответ - Валя мягко, но решительно взял за руку, и она опомнилась. Правильно - это уже, похоже, бесполезно.

И всё-таки если бы не Русик, она бы не поехала.

И не получила бы пяти изумительных дней. Заснеженные, умопомрачительно красивые горы, сосны, звенящее чистотой небо. Ароматный кофе по утрам, прогулки, попытки встать на лыжи, игра в снежки, беспричинное, какого давно не было, веселье. Благодаря Валькиной изобретательности и брызжущей через край энергии, у них не было ни минуты свободного времени, и это оказалось как раз то, что надо. Ставший с некоторых пор таким маленьким Грозный, где на каждом шагу мерещилась худощавая фигура с танцующей походкой, стал таять, словно хмурый, рвущий душу мираж.

Вечерами они чаще всего оставались втроём в номере парней: оставляя 'женский' номер Виктору со Светой. Иногда Русик уходил, но никакого неудобства от этого Аня не чувствовала. Валя вёл себя идеально: с ним было легко и весело, с ним было уютно - как с близким другом. Она и не заметила, как начала рассказывать ему то, что ещё недавно из неё нельзя было вытащить и пытками. Теперь говорила сама. Говорила, чувствовала, как вместе с произнесёнными словами душу покидает поселившаяся там пустота, и уже не могла остановиться, торопилась, ожидая этих вечеров, как исповеди.

Валя слушал внимательно, не перебивал, смотрел мудрыми, всё понимающими глазами. А потом рассказывал сам. О себе, о Витьке, о Русике. Но больше всего - о Пашке, о Тапике.

Как они приносили клятву у молодого айланта, и Тапик чуть не отрезал себе палец. Как кидали дымовушки в музучилище, оттуда выбегали студенты со слезящимися глазами, а они смотрели на них, притаившись в ветвях тутовника, и давились от хохота.

Как воровали сухой лёд из подвала холодильника на Партизанской, и однажды Витька спёр громадный, килограммов на пять, дымящий брус, завернув его в халат одного из грузчиков. Те бросились в погоню, и, если бы не Тапик, подставивший подножку первому мужику, ещё неизвестно, чем бы всё кончилось.

Как, чуть ли не по расписанию, ходили драться с 'московскими', и тех всегда больше всего волновало, будет ли в рядах противников Тапик. А того уговорить бывало очень непросто: драться Пашка, как ни странно, не любил. Особенно, когда серьёзно занялся боксом.

Как зачитывались фантастикой, мечтали сделать телескоп, как бредили звёздами.

Много чего рассказывал Валя, очень много. Но ни разу не сказал ничего плохого о Павлике, скорее, наоборот.

За окнами чернело бездонное небо, таинственно светились в лунном свете древние горы, лился ставший таким необходимым, чуть гипнотизирующий голос, и на душе становилось спокойно. Облако обволакивало всё сильней, тихо шептало: ' Неправда, что ты никому не нужна, неправда. Ты нужна. Нужна...нужна...нуж...' Облако проникало в каждую клеточку, создавало ощущение, что её ценят, о ней заботятся, она под защитой. Ощущения, манящие женщин сотни тысяч лет.

Через два дня она оттаяла настолько, что могла смеяться, могла шутить сама, ей уже не мерещились весы в каждом проплывающем облаке. Облако теперь было одно, и оно всё время было рядом.. Ещё через день она сказала ему 'спасибо', а потом ещё раз и ещё. И улыбнулась. И ласково коснулась руки. Только как благодарность. Только.

Коснулась и испугалась. Её словно ударило током. Она тут же отняла руку, но ощущение осталось. И оно было приятным.

Услышанные после этого слова были скорее неожиданными. 'Это тебе спасибо, Аня, - сказал Валя. - Спасибо за то, что ты есть, за то, что согласилась поехать. Я очень этого хотел. Я ведь люблю тебя, Аня. Давно люблю. Нет, подожди, подожди, не возражай. Я ничего не требую от тебя, просто хочу, чтоб ты знала. Если хочешь, можешь даже забыть, мне главное, что я сказал. Аня...'

Она, и правда, хотела возразить, прервать, сказать, что не надо. Что она.... Хотела, но не прервала, выслушала до конца. И только уже ночью, засыпая, поняла, что слышать это тоже приятно. Даже очень. Словно через распахнутую форточку ворвался в затхлую комнату свежий ветер.

В оставшиеся два дня она ни разу не вспомнила о Грозном. Он растаял, исчез, как под напором налетевшего с гор ветра исчезает нефтяной смог. Исчез вместе с мерещащейся в каждом тёмном углу худощавой фигурой. Вместе с весами.

Поздним вечером шестого дня он появился снова. В темноте за окнами промелькнули огни заводов, плохо освещённые улицы частного сектора, запахло пылью и тухлыми яйцами. Старое, заполненное до отказа здание одноэтажного вокзала. Гул голосов и музыка, гремящая из вокзального ресторана. Зелёные глазки такси на площади, и лениво дожидающиеся клиентов частники. Мигающий свет фонаря, замусоренные к вечеру улицы.

Грозный.

После душного вагона ехать в такси никому не захотелось. Пошли пешком. И почему-то не по ярко освещённому проспекту, а по полутёмной Комсомольской. Уже за 'Лакомкой' Аня поняла, что это была ошибка. Людей на улице не было совсем, машин тоже, а ей в каждом тёмном углу, за каждым деревом мерещилось одно - высокая худощавая фигура с длинными волнистыми волосами. За цирком ощущение стало невыносимым, она просто физически чувствовала, что он где-то рядом.

- Что такое? - спросил Валя, когда она в очередной раз споткнулась на ровном месте. - Да что такое, чего ты боишься?

Аня судорожно схватила его за руку и, глядя в темноту расширенными зрачками, прошептала:

- Павлик!

- Что? - засмеялся Витька. - Тапик? Ты что, Аня, откуда он тут?

- От верблюда! - ответили из темноты, и в мутноватом свете материализовалась знакомая длинная фигура.

- Не ждали? - спросила фигура и сделала ещё два шага из темноты. - А я как почувствовал. С приездом!

- Тапа? - всё ещё не веря, глупо спросил Виктор.

Пашка засмеялся.

- А кто ещё? Привет, путешет... путешест...Путе-шест -венни-ки. Вот!

- Тапик, ты что пьян?

- Привет, Русик! Тоже решил проехаться на халяву? Пра-ально. А вы что, не рады? Я вас ждал-ждал, можно сказать, заждался, встречать пошёл. Не рады?

Пашка окончательно выбрался на свет, и стало видно, что он заметно пьян. Куртка нараспашку, рубашка испачкана, на груди оторваны две пуговицы. На лице дурацкая улыбка, и не поймёшь в темноте, чего в ней больше - злости или тоски. Но, точно, не радости.

- Не рады! Пра-ально, чего радоваться другу? На хрен он нужен, только мешает всем. Пра-ально, Кулёк? Или уже не мешаю? Как отдыхалось, Аня, хорошо? Весы не испортились? Всё взвесила?

- Павлик!

- Или ещё не всё? Чо, Кулёк, неужели ты ещё не всё на весы положил? - Пашка засмеялся и понимающе погрозил ему пальцем. - А-а, панымаю - приберегаешь! Аня, он приберегает.... Подожди-подожди, он скоро тебе на весы та-кое положит! М-мм! Не оторвёшься! Он умеет, спроси у его сис... сестёр. Мастер!

- Заткнись, Тапа! - Валька сбросил Анину руку и сделал шаг вперёд.

- А то что? - небрежно скривился Пашка. - Ну что, Анечка, понравилось? Получила, что хотела? Эту, как её - уверенность и устойчи....Нет, настойчивость! Во! Он был сильно настойчив - тебе понравилось? Не? А ты попроси!

- Тапик! - закричал Витька. - Охренел?

- Муха! Света! - Пашка улыбнулся ещё шире и попытался изобразить книксен. - Наше вам! Витенька, а ты не боишься, что следующей Света будет? Сам подумай - ну кто ты на фоне Кулька? Или ты думаешь, она другая? Шиш! Все они взвешивают, подожди, они ещё за него драться будут! Ты на кого ставишь? Я на Аньку!

Муха и Кулёк бросились вместе. Пашка, только что с трудом сохраняющий равновесие, выпрямился, сделал короткий шаг влево, встретил их двумя молниеносными ударами и отскочил. Резко, без замаха, почти нежно - словно прошелестел ветер. Витька сделал по инерции шаг и упал головой вперёд. Валька медленно осел на землю, по подбородку побежала струйка крови. Тонко закричала Света.

- Ты что? - ошарашено спросил Руслан.

- Стой, где стоишь, Русик! - Пашка уже не улыбался. - Ну как, Аня, не прибавил я ничего на твоих весах? Ни капельки?

Аня смотрела на него, как во сне. В злом детском сне, когда точно знаешь, что всё это мираж, и надо только проснуться. Знаешь, хочешь, но не можешь.

Света кричала и кричала, и только поэтому топот ног они услышали слишком поздно, когда шесть человек уже выбежали из темноты. Пять парней, пять длинных пальто, пять высоких ондатровых шапок. Даже намётанный взгляд грозненца не всегда мог отличить чеченца от русского, но тут никаких сомнений не было. Мало того - было совершенно ясно, что парни вряд ли городские.

- Эт чё тут? - спросил один, и последние сомнения рассеялись.

Характерный акцент представил хозяина не хуже его самого. Конечно, не из города. Сельские, а, скорее всего, из горной части республики - те, которых равнинные между собой называли 'гуронами'.

- Бодаетесь? Ого!

Скорее всего, ничего бы не было: всё-таки и Руслан был на месте, и сами 'гуроны' были настроены не сильно враждебно. А может, и нет. В любом случае узнать этого не довелось.

Пашка, преувеличенно пошатываясь, повернулся в их сторону и любезно улыбаясь, предложил:

- А не пошли бы вы в жо...извиняюсь, девочки, в попу?

Первый - коренастый крепкий чеченец- то ли обалдел от такой наглости, то ли, действительно, не понял.

- Чё?

- 'Чё', 'Чё', - передразнил Павлик. - В жопу, говорю, пошли. Строем!

На этот раз они поняли и разом дёрнулись вперёд. Кто-то коротко взвыл, другой заулюлюкал, разъяряя себя. Дело не казалось им сложным - подумаешь, проучить какого-то городского, тем более, пьяного гаски1. И, уж конечно, они не обратили внимания на Пашкино 'строем'.

А зря.

Как ни коротко было расстояние, но всё же пять человек растянулись на добрых два метра. Первым бежал коренастый.

С него первого и слетела ондатровая шапка.

Павлик встретил его косым в челюсть. Не давая упасть, ударил ещё раз, теперь в солнечное сплетение, оттолкнул. Ушел влево и чётким кроссом встретил второго - под переносицу. На землю упала вторая шапка, через секунду на неё капнула чёрная в сумерках кровь.

Пашка отскочил к одноэтажному дому с вывеской 'Вторчермет' над крыльцом, прислонился к стене. Внимательный взгляд бы заметил, что он всё-таки далеко не трезв и уже немного запыхался, но откуда бы он мог взяться - внимательный взгляд.

'Гуроны' были явно в замешательстве: такого они не ожидали никак. Такое не могло присниться им в страшном сне: за какую-то секунду этот пьяный гаски отправил в нокаут двух их самых лучших бойцов. Это было невозможно, это не укладывалось в головах, но, тем не менее, это было так.

Чеченцы столпились перед Пашкой полукольцом, как волки, загнавшие добычу. Добыча оказалась непростой, добыча вполне могла нанести смертельную рану, но это ничего не меняло - их больше, и они своего добьются. Древний инстинкт хищника переплетался с бойцовским характером горца, не привыкшего публично показывать слабость, и гнал их вперёд. Ату его! Взять!

- Что уставились? - заорал Пашка. - Давай! Кто следующий?

- Павлик! - закричала, опомнившись, Аня. - Па-а-влик!

Валька с трудом сел, помотал головой, прогоняя туман. Ныла десна, во рту было сладко от крови. Что происходило у конторы, видно было плохо: обзор закрывали три напряжённые спины. Вот одна дёрнулась вперёд, и в образовавшейся щели на секунду возник прижавшийся к стене Тапик. Любимая открытая стойка, лёгкие, еле уловимые движения корпусом. Непосвященный не поймёт, а понимающим эти танцующие движения могли сказать о многом. Чеченцы понимали. Спина отпрянула - и тут же двинулась другая. Проверяют.

'Убьют! - подумал Валька. - Бросятся все вместе и сомнут'.

Похоже, то же самое подумал и Руслан. Он уже перебегал дорогу, оставалось каких-то пять метров. Три шага. Уже два.

Нога зацепилась за невидимую в темноте выбоину, Русик споткнулся и растянулся во весь рост. Чёртов грозненский асфальт!

-Эй!- пытаясь встать, закричал Руслан. - Цуьн вал да воцуш ву аьл шу хеташ делахь, шу гIалат дойлла!2

Опять дёрнулась спина, отступила, и в мутном неоновом свете тускло блеснул нож.

- Совца! - Руслан уже встал. - Цуьн коьртар мас йожахь чIир соьца хир йу!3

Чеченцы заколебались, один даже оглянулся: 'Что он кричит, этот городской? Он что, забыл адаты?' Заколебались 'гуроны'.

И опять всё испортил Пашка.

- Зассали?

- Павлик! - визжала Аня. - Па-а-а-влик!

' Не успеть, - подумал Валька. - Вот дурак!'

И, уже не думая, чисто инстинктивно закричал, перекрывая и Руслана, и Анин визг.

- Атас! Менты!

Спины дернулись, было, назад, снова остановились. Валька встал и, прекрасно понимая, что никак не успеть, пошатываясь, двинулся вперёд. На самом деле, это ему только показалось - он не успел сделать и шага.

Заглушая всё, воздух пронзила трель милицейского свистка, и 'ондатровые шапки', прихватив своих почти пришедших в себя друзей, исчезли в темноте.

Издалека послышалось знакомое завывание, и по проспекту Орджоникидзе, разрезая сумрак голубым миганием, медленно проехал милицейский газик.

Валька проводил отблески взглядом и удивлённо спросил:

- А кто свистел?

Всё ещё лежащий на асфальте Витька сел, поднёс руку ко рту, и наступившую тишину опять нарушила одинокая трель.

- Давно он у меня завалялся, - сказал он довольно. - Света, не плачь.

Подошёл Пашка с зажатой в руке ондатровой шапкой, зачем-то протянул её Руслану. Тот молча оттолкнул. Павлик протянул руку Витьке - тот сделал вид, что не заметил. Пашка зачем-то оглянулся по сторонам, бросил шапку на дорогу, прокашлялся.

- Муха, Кулёк, - голос, вроде бы, виноватый, - я не очень вас? Русик, прости...

Все молчали.

Павлик подождал, тщетно пытаясь поймать чей-нибудь взгляд, и вдруг пьяно осклабился:

- А чего вы так распсиховались? Поиграться не дали.

- Скотина! - не выдержал Руслан.

- Дурак! - сплюнул кровь Валька. - Какой же ты, Тапик, дурак!

Подошла Аня, вытащила из сумочки платок, подала Пашке. Тот недоумённо покрутил головой, Аня виновато улыбнулась и протянула платок Вале. Валька взял, промокнул запёкшуюся в углу рта кровь, сморщился. Аня поморщилась в ответ.

Павлик последил взглядом за платком, увидел Анин взгляд, и лицо его снова стало приобретать давешнее идиотско-наглое выражение. Это, уже в свою очередь, не укрылось от Ани, и она устало улыбнулась.

- Павлик, ну что ты.... Хочешь, я тебе другой дам?

- Вот этого не надо! - окрысился Пашка. - Не надо нам жалости! Я ж понимаю: ' Мужчина не тот, кто умеет кулаками махать'. Так ты сказала? Я помню!

Аня так и застыла - с протянутой рукой и широко открытыми глазами.

Павлик посмотрел в синие даже в полумраке глаза, повернулся и медленно пошёл прочь. Походка его не казалась танцующей.

- Павлик! - тихо позвала Аня. - Павлик, куда ты - они же могут ещё...

- А тебе что? - оборвал её Пашка и махнул рукой, - Всё равно я в 'гонке за дефицитом' не участвую.

- Вот дурак! - повторил Валька.


Валентин Сергеевич, не вставая с кресла, потянулся за упавшим на пол письмом и скривился от резкой боли в пояснице. На лбу выступила испарина.

Несколько минут посидел, стараясь не шевелиться и прислушиваясь. Боль затаилась, но было ясно, что ненадолго, что только и ждёт момента, чтоб выскочить и вцепиться мёртвой хваткой. Скрутить.

Валентин, не меняя положения, осторожно протянул руку, взял бутылку и, преодолевая отвращение, влил в себя добрую треть. Жидкость пробежала по пищеводу, дошла до желудка, и вверх начали подниматься спасительные горячие волны. Боль огрызнулась последним уколом, съежилась и исчезла.

'Ага! - мстительно подумал Валентин. - Шиш тебе!'

Свернул листок пополам и аккуратно засунул его в конверт.

____________________________________________

1 - русский, русские (иск. чеченск)

2 - Если думаете, что он безродный, то ошибаетесь! (чеченск)

3 - Остановитесь! Хоть волос с него упадет - я мстить буду! (чеченск)