# Грозненские миражи (гл.20 - 22)

Константин Юлианович Семёнов

Хорошо, когда есть друзья. Всегда есть, кому придти на помощь. И всегда есть, кого предать

20


Жена позвонила в разгар рабочего дня, и Виктор Андреевич сразу напрягся.

-- Да, -- сказал он, стараясь оставаться спокойным.

-- Витя! -- задребезжала мембрана. -- Извини, но я подумала, что должна сказать тебе сразу. Дело в том.... В общем, пришло письмо, Витя!

-- От Ани?

-- Да! То есть почти... Витя, ты не волнуйся, всё хорошо! Ты лучше сам посмотри. Пароль помнишь?

-- Да, -- сказал Виктор. -- Света, от кого письмо?

-- Посмотри! -- твёрдо повторила жена и положила трубку.

Виктор подавил досаду, включил Интернет и стал ждать. Внизу экрана весело забегали зелёные квадратики загрузки. Квадратики бегали быстро, но ему казалось, что они издевательски стоят на месте. Вспотели ладони.

Почта открылась, Виктор глянул на верхнюю строчку, и у него закружилась голова. Незнакомый адрес с расшифровкой "Анна Тапарова", и четыре коротких слова заголовка: " Муха привет! Это я".

Бежали секунды, собирались в минуты, а Виктор Андреевич Михеев смотрел и смотрел на экран, не решаясь открыть письмо.

" Муха, привет! Это я".

В кабинете вдруг стало жарко.

Тапик!

"Муха, привет! Это я".

Пашка!

Виктор положил дрожащий палец на мышку, убрал, снова положил. Опять убрал.

" Муха, привет! Это я". "Муха, привет!". "Муха!.."

В голове тихо зашумела листва. Виктор, словно во сне, вновь положил руку на мышку и нажал левую кнопку.

Письмо будто бы выпрыгнуло из монитора, впечатываясь ему прямо в сетчатку, прямо в душу, но Виктора Андреевича Михеева здесь уже не было. Он снова, наверное уже в десятитысячный раз, был там -- в проклятом Богом 1994-м году.

И вновь, и вновь, как заезженная пластинка, в мозгу всплывала одна и та же мысль.

"Хорошо, когда есть друзья. Всегда есть, кому придти на помощь. И всегда есть, кого предать".


Ох, как же не хотелось ехать Виктору в Грозный! Воспалённое воображение услужливо подбрасывало картинки одна ужасней другой, и отделаться от них было трудно. Сердце начинало стучать, как пулемёт, на лбу выступал пот. Ни валерианка, ни корвалол не помогали; помогала водка. Слава богу, хоть этого добра хватало.

Ехать было надо. Родительскую квартиру, пусть и за копейки, но продали полгода назад. Деньги благополучно вывезли. Мало того, родителям разрешили полгода пожить в квартире, пока Виктор не найдёт им жильё. И всё это было сделано практически без его, Виктора, участия. Всё сделал, вернее, организовал Кулёк. Организовал, как всегда безупречно. Как это у него получалось, Виктор давно уже не пытался понять. Главное, что получалось. Даже сейчас, когда он уже год не жил в Грозном. Получалось.

-- Что дёргаешься? -- сказал ему Кулёк три дня назад. -- Приедешь, позвонишь Саламбеку -- и всё. Даже платить не надо будет. Нет, в принципе можно обойтись и без тебя, но как это будет выглядеть? Хочешь?

-- Кулёк, -- зачем-то спросил Виктор, -- ты что, продолжаешь иметь с ними дела?

-- С кем? -- усмехнулся Валентин.

Виктор знал эту усмешку, этот уверенно-снисходительный взгляд. Он привычно терпел её годами, прекрасно понимая, что это мизерная плата. Даже и не плата вовсе, а так -- мелочь. Но иногда становилось обидно, и тогда забывалось всё: и то, что он сейчас здесь, а не в бушующем Грозном, что для него нашлось неплохое место, что скоро будет свой дом.... На миг, но забывалось.

-- С заводом, -- буркнул Виктор. -- С Саламбеком. Вообще -- с "ними"!

-- Виктор Андреевич! Вы никак думаете, что это всё бесплатно падает с неба? -- Кулёк улыбнулся ещё шире и вдруг резко сменил тон. -- Едешь? Или...

-- Еду.

-- Правильно, -- снова улыбнулся Валентин. -- Всё будет нормально.

Виктор промолчал.

-- Муха... -- сказал Кулёк, когда он уже собрался уходить. -- Ты скажи ему, что ещё не поздно, что я жду... мы ждём. Не бзди, Муха!

Виктор честно пытался не "бздеть". И когда садился на автобус в Моздоке -- поезд он отверг сразу -- и когда ехал через внешне совершенно не изменившуюся республику. У него это даже почти получилось, особенно, когда с удивлением обнаружил, что в автобусе большинство русские, в основном, старики. "Пенсии!" -- не сразу сообразил Виктор. Ищущей своего места Ичкерии было не до таких мелочей, и пенсии старики предпочитали переводить в Россию. Точно так же ездили в Ставрополье и его родители. Страх сменился стыдом.

Только до Грозного.

Как только он вышел из автобуса на кишащей народом автостанции, страх вернулся и больше уже не исчезал. Страх уходил в глубину, прятался, как затаившаяся зубная боль, потом вдруг выныривал и вгрызался в мозг так, что ни о чём другом думать было невозможно.

В высоком небе ярко сияло не по-мартовски весёлое солнце, на деревьях уже набухали почки -- ничего этого он почти не заметил. Воздух пах так же, как и всегда, пылью -- это не заметить было невозможно. Ветер носил по грязным улицам тучи пыли, количество мусора и грязи поражало. "Вообще, что ли, не убирают?" -- подумал Виктор, увидел стайку совсем молодых пацанов с автоматами и перестал замечать даже грязь.

Натянул пониже на лоб специально запасённую вязаную шапочку и пошёл к выходу, стараясь не смотреть никому в глаза и жалея, что не согласился с предложением Кулька. Снова стало стыдно. Да что это он? Люди же живут, вон женщина идёт -- явно русская, даже не скрывается. А вот ещё. И вот. Живут, а он завтра уедет и забудет всё, как сон. Всё будет хорошо!

Виктор даже остановился и закурил. Правильно говорил когда-то Тапик: " Понимаешь, Муха, ты боишься, и это видно. Запах страха привлекает хищников, а уж шакалы слетаются на него вмиг. Вот ты вечно и вляпываешься. Ты не бойся, и всё будет нормально". Нормально...

Возле Совета Министров народу было немного, не то что полгода назад, но Виктор всё равно обошёл квартал стороной. Автоматически бросил взгляд на другую сторону и даже остановился: школа работала. Настроение улучшилось, и до моста он дошёл почти спокойно. Через пять минут впереди замаячил дом с неизменным плакатом на торце: выцветшая стюардесса по-прежнему заученно улыбалась, приглашая летать самолётами Аэрофлота. Что в самолётах теперь почти не летают, а страна стала заметно меньше, стюардессу не волновало. А может, она этого не знала.

Виктор перешёл Сунжу по старому мосту, перебежал дорогу у въезда на новый, и резко остановился. Сердце застучало снова, но теперь по-другому, морщины у глаз разгладились, а на лицо впервые за сегодняшний день выползла улыбка.

Впереди, возвышаясь над остальными деревьями на добрых три метра, приветливо покачивал ветвями старый айлант.

"Привет, побратим! -- мысленно сказал Виктор. -- Какой ты стал громадный! Точно -- айлант высочайший! Как тут дела?"

"Привет! -- засмеялся айлант. -- Наконец-то, ты перестал называть меня вонючкой. Не очень, но ты не бойся. Всё будет хорошо!"

"И ты туда же, -- сказал Витька. -- Это не страх, это ответственность. За семью... Подожди, а как это мы с тобой разговариваем? А, понимаю: мне это кажется".

"Конечно, кажется, -- зашелестел айлант. -- Конечно, кажется. Кажется.... Кажется....Кажет..."

Виктор немного постоял, вдыхая пахнувший пылью родной воздух, поднял голову наверх, увидел солнце и улыбнулся второй раз.

Дальше, действительно, всё пошло хорошо. Родители не только были дома, но и ждали его с собранными вещами и горой начищенной картошки. Телефон работал, Саламбек оказался на месте, тут же подтвердил готовность и сказал, что машина и всё остальное будут завтра в десять. Особо подчеркнул про какие-то документы для Валентина. Виктор уточнять не стал.

Мама водрузила на стол горячую картошку с нутрией, отец открыл запотевшую бутылку своего знаменитого самогона, и Грозный, ещё утром представляющийся чем-то вроде преддверия Ада, стал снова казаться вполне обычным, даже вполне уютным городом. Ещё через три рюмки Виктор освоился настолько, что спустился на третий этаж и старательно выдавил из дверного звонка придуманную ещё в детстве условную мелодию. Три коротких звонка, три длинных, снова три коротких и длинная, почти бесконечная заключительная трель.

Не третьем коротком за дверью зашуршало, послышались приглушённые голоса, затем кто-то хохотнул, и дверь рывком распахнулась.

-- Муха? -- удивился Павел.

-- Тапа! -- закричал Виктор. -- Привет! Пошли ко мне самогон пить! Домой пустишь? Тапа!

-- Тише ты! -- зашипел Павел, вталкивая его в квартиру. -- Чего орёшь?

-- Ага! -- обрадовался Виктор. -- Забздел? Пугливые вы тут стали! Пошли самогон пить! О, привет, Игорёк! А где Аня? Аня!

-- Здрасти, дядя Витя! -- сказал выглянувший из соседней комнаты Пашкин сын. -- А мамы нету.

-- Не ори! -- рявкнул Пашка и сам засмеялся. -- Хорошо жить алкашам! Подожди, я оденусь. Ты чего приехал?

Виктор присел на диван, огляделся. Как всегда, взгляд сразу поймала "Надежда", поймала плотно, словно любимая Пашкина чёрная дыра. Картина, конечно же, была той же самой, написанная Тапиком сто лет назад, но, боже ж ты мой, как она изменилась!

Город не казался больше беззаботным, город притих в ожидании страшной беды. Беда была уже на пороге, даже за порогом, и ветерок уже не просто звал. Он взывал, требовал, умолял: "Быстрей! Быстрее, пожалуйста! Ещё можно успеть! Завтра будет поздно!" Господи, как же он раньше этого не замечал?

-- Муха! -- тронул его за плечо Павел. -- Так чего ты приехал-то?

-- А? -- вынырнул из картины Виктор. -- Я за родителями. Потом расскажу. А Аня где?

-- Тогда и я потом, -- объявил Тапик. -- Игорь, дверь никому не открывать! Хотя нет, пошли лучше со мной.

Они просидели до поздней ночи. Сначала у родителей, потом у Пашки. Город давно покрылся чёрной тьмой; немногие всё ещё работающие фонари лишь усиливали тягостное впечатление. Казалось, что тьма теперь навсегда, что это привычное и естественное состояние города, а день и солнечный свет -- только призрачное недоразумение. Пешеходы с улиц исчезли, как только село солнце, немного погодя, их примеру последовали машины, и город стал похож на привидение. Что он всё-таки населен, и населен не призраками, можно было догадаться только по освещённым окнам. Да ещё по выстрелам -- вряд ли, привидения могли стрелять.

Виктор сначала вздрагивал от каждого выстрела, прислушивался, ждал продолжения. Потом с удивлением заметил, что остальные не обращают на них никакого внимания. Даже родители, даже Игорёк. Как будто бы ничего не происходило, как будто за окном просто шумел дождь.

-- Тапа, -- чувствуя, как возвращается страх, спросил Виктор. -- Вы что, настолько привыкли? А вдруг там сейчас кого-то убивают?

-- Ты о чём? -- Павел переждал длинную автоматную очередь и усмехнулся. -- Ага, убивают! А трупы, чтоб не было видно, перед рассветом собирает похоронная команда. И прячет в канализацию. Муха, не пори ерунды! Если бы каждый выстрел означал смерть, тут уже бы не было живых. Развлекается народ. Хотя бывает, конечно. Артурчика вот убили... Лучше подробней расскажи, как у вас дела: как новая фирма, успехи?

Виктор рассказывал ему об этом уже десять раз, но Пашка цеплялся, как клещ, выпытывая всё новые и новые подробности. Самогон разливал по телу приятное тепло, расслаблял, снимая старые и новые тревоги, и Виктор, удобно устроившись в кресле, рассказал всё.

-- Ага! -- довольно буркнул Павел. -- Саламбек. Я так и думал!

-- Ну и что? -- насторожился Виктор. -- Не знаю, что ты там "надумал", но я к этому не...

-- Да ладно тебе! Я же не осуждаю, всё правильно.

-- Правда?

-- Правда. Хоть часть наворованного на дело пойдёт. Давай, Муха, ещё выпьем. За Кулька! Ты держись за него Муха, держись!

-- А ты?

-- А что я? -- спросил Павел, запивая самогон водой. -- Крепкий, зараза!

-- Зубы не заговаривай! Так и будешь здесь сидеть? -- Виктор опрокинул рюмку, поморщился, тоже запил водой. -- Вещи вон начал собирать -- зачем? Где Аня? И вообще, что и как -- ты же за весь вечер почти ничего не рассказал!

-- Аня по пути к родителям заехала. Скоро вернётся.

-- По какому "пути"?

Павел налил ещё самогона, понюхал, словно раздумывая

-- Ладно! -- тряхнул головой, вскочил и убежал в комнату.

Через пару минут вернулся, одним махом опрокинул рюмку и положил на стол полиэтиленовый пакет.

-- Вот!

Виктор осторожно открыл пакет и тоже потянулся к самогону: внутри аккуратно обернутые полиэтиленовой плёнкой и стянутые резинками лежали три толстые пачки долларов.

-- Вот! -- повторил Павел и начал говорить быстро и сумбурно, словно сбрасывая накопившуюся на душе тяжесть. -- Понял? Я тоже кое-что, оказывается, могу.... Без Кулька! Аня? Аня поехала на разведку. Ничего, Муха, скоро мы тоже отсюда уедем. Этого, конечно, не хватит, но ещё квартира. Русик почти договорился. Мне и работу уже обещали.

-- Подожди! -- замотал головой Виктор. -- Ты можешь толком объяснить? Куда поедете, когда? Откуда деньги? Где обещали?

-- От верблюда! -- довольно осклабился Пашка. -- Во всяком случае, Кулек не имеет к этому отношения. И его партнёры, вместе с Саламбеком, тоже. Почти.... Работу не только обещали, Муха, там уже всё на мази. Почти рядом будем. Осталось только квартиру продать.

За окном прострочила короткая очередь, эхо подхватило звук и понесло его дальше и дальше, отталкивая от замерших домов.

-- А ты не боишься? -- кивнул на пакет Виктор.

-- Они у меня месяц уже лежат, -- небрежно сказал Павел, но пакет закрыл и убрал под стол. -- Никто же не знает. Ладно, давай ещё по одной, и спать. Ты к себе пойдёшь?

Отъезд прошёл, как и обещал Кулёк -- чётко и без проблем. Машина пришла даже раньше десяти, следом с завода приехал брат Саламбека с несколькими рабочими, и через каких-то два часа весь скопленный за десятки лет скарб перекочевал в контейнер. Квартира стала голой и почему-то маленькой, как будто бы съёжилась от стыда. На кухонном столике выпили последний раз, угостили рабочих. Некоторых из них Виктор знал: сейчас они смотрели на своего бывшего начальника как-то странно: со смесью осуждения и зависти. Разговора не смотря на самогон не получалось. Пора было уже ехать, уже пришла и машина с "охраной", которая должна была сопровождать их до границы; в машине сидело несколько незнакомых чеченцев. Ждали только Саламбека. Время шло и шло, Саламбека не было, и Виктор понемногу начинал беспокоиться. Охранники ждали совершенно спокойно, один даже заснул.

В час дня, когда Виктор уже твёрдо решил, что что-то не так, во двор, взвизгнул покрышками, влетел чёрный BMW. Хлопнула дверь, из машины вышел высокий мужчина в дорогом чёрном плаще с властно-уверенной маской на лице. Сделал несколько шагов, увидел Виктора и приветливо улыбнулся: будто бы сменил маску. "Не хуже Кулька", -- подумал Виктор, улыбаясь в ответ.

-- Салам, Саламбек!

-- Привет, Витя. Как дела? Как дети, дочь? Все здоровы? Как Валентин?

-- Всё нормально, -- сказал Виктор, пожимая ухоженную руку. -- Валя тебе привет предавал, сказал, что он всё подготовил и проблем не будет.

-- Это хорошо! -- Саламбек вытащил пачку "Мальборо", предложил Виктору, закурил сам. -- Вы, я вижу, уже готовы?

Несколько секунд они курили. Виктор затягивался молча, отдавая дань вежливости, и ждал, когда можно будет, немного покривив душой, сказать "до свидания". Слова Саламбека прозвучали для него неожиданно. Как ночной выстрел.

-- Тут такое дело, Витя. Короче, документы будут только завтра.

-- Какие документы? Как? -- не понял Виктор и замер. -- Ты же обещал, Саламбек! Зачем мы тогда сегодня?..

Саламбек выкинул сигарету, оглянулся на машину с проснувшимися "охранниками" и недовольно поморщился.

-- Обещал, но не всё зависит от меня. Знал бы ты.... И вообще -- что такого? Пусть едут сейчас, а ты завтра. Завтра всё будет железно, клянусь Аллахом!

Виктор растерянно посмотрел на контейнер, на родителей, вытащил сигарету. Руки немного дрожали.

-- Витя, -- удивился Саламбек, -- ты что, психуешь? Завтра возьмёшь документы, и мы тебя довезём до границы. Брат отвезёт, в целости и сохранности. Или боишься, что родителей некому будет встретить?

-- Родителей? -- переспросил Виктор и уцепился за подкинутое объяснение. -- Конечно! Конечно, боюсь...

-- Так я уже договорился, -- сообщил Саламбек, и Виктору показалось, что это говорит не он, а Кулёк: настолько знакомо звучал уверенный голос.

-- С кем? Почему?

-- С Валентином. Он сказал, чтоб ты не беспокоился -- родителей встретят.

"Не беспокоился, -- подумал, лихорадочно затягиваясь, Виктор. -- Вот же гад, как будто он не знает, как здесь.... Лишь бы бумажки свои получить".

-- Ну как? -- спросил Саламбек. -- Отправляем машину? Ключи мне завтра отдашь, я хозяину передам. А хочешь, у меня переночуй.

-- Нет, -- автоматически ответил Виктор, -- спасибо. Саламбек, а что за срочность?

-- Валентин не сказал? -- опять удивился Саламбек. Виктор пожал плечами. -- Состав надо отправлять срочно. Очень срочно: слишком много появилось желающих. Ну что?

"Вот так -- состав. А мне ни слова. Почему я должен узнавать об этом от чеченов, Кулёк? Может, поэтому и Пашка не хочет с тобой?.."

-- Ну?

Виктор затянулся последний раз, затоптал окурок ногой и махнул рукой.

За Сунжей что-то неразборчивое прокричали в мегафон, и толпа восторженно взвыла "Алла!". "Карр!!" -- недовольно отозвались с веток вороны.

Последним из двора выехал чёрный BMW, и на душе стало совсем тоскливо. Ну и что теперь -- напиться?

-- Эй! -- стукнули его сзади в спину. -- Ты что остался?

Виктор повернулся, увидел Павла, и сразу стало легче.

-- Тапа, ну почему он всегда так? -- затараторил Виктор. -- Почему мне ни слова? Почему я должен узнавать всё от чеченов? Ему состав дороже? Дороже дружбы, да? Я понимаю, моя помощь ему не особо нужна, он и сам всё бы мог бы.... Но хоть сказать можно, а? Хоть намекнуть? Чего молчишь?

-- Как ты всё понятно изложил! -- улыбнулся Павел. -- "Он" -- это, насколько я понял, Кулёк? "Чечены" -- это только что выехавший отсюда наш нефтяной барон? А что за состав? Нефть?

-- Наверное, -- сплюнул Виктор. -- И теперь я должен ждать их долбанные бумажки до завтра. Главное, я ведь даже не знал!

-- Понятно, -- перестал улыбаться Павел. -- Знаешь, Муха, если это так, то Кулёк прав. Меньше знаешь -- крепче спишь. Подожди, не кипятись! Мне сейчас надо бежать, а вечером всё обсудим. И переночуешь у меня. Самогона, правда, нет, но что-нибудь придумаем. До вечера, Муха -- я зайду!

Виктор поднялся в пустую квартиру, постоял на балконе, наблюдая за митингом у Совмина. Слов слышно не было, лишь время от времени толпа вскидывала руки, и тогда через Сунжу доносилось приглушённое "Алла-а-а!" Казалось, они могут так кричать вечно.

Он выкурил две сигареты, посмотрел на стоящий неподвижно айлант и вернулся на кухню. Взял с подоконника бутылку с остатками самогона, сел прямо на пол у холодной батареи и, прихлёбывая из горлышка, стал ждать вечера.

Проснулся от звонка в дверь. Звук в пустой квартире разносился необычайно громко, бил по ушам, но Виктор обрадовался: "Тапик!". Вскочил, отшвырнул пустую бутылку и побежал в прихожую.

Звонок прозвенел ещё раз. "Сейчас, сейчас!" -- сказал Виктор, повернул замок и распахнул дверь.

Тяжёлый удар в лицо отбросил его к стене. Виктор ударился затылком и стал сползать на пол. Не вышло: чьи-то руки подняли его, и голова снова взорвалась от боли. "Хватит!", -- услышал он как сквозь вату и потерял сознание.

Очнулся от льющейся на голову воды. С трудом открыл глаза: сквозь плавающие пятна и чёрные мушки смотрели на него три лица. В одинаковых чёрных шапочках, натянутых на самые брови, с одинаковыми нагло-безжалостными глазами и садистскими ухмылками. Близнецы.

-- Очнулся, -- сказал один и плеснул остатки воды ему в лицо. -- Где деньги?

-- Ка...кие деньги? -- спросил Виктор.

Второй "близнец" ударил его по лицу, и голову полоснуло болью.

-- Подождите, -- заторопился Виктор. -- Какие деньги? Нет никаких ден...

Снова удар, снова взрывается мозг, и сводит судорогой живот.

-- Деньги!

-- Подождите, -- рот заполнился сладкой кровью. -- Я не понимаю.

Второй снова поднял руку, и Виктор зажмурился. Удара не последовало.

-- Квартиру продал? -- спросил первый, Виктор кивнул. -- Где деньги?

Ах, вот оно что? Они, наверное, видели, как грузили вещи и решили, что... Виктор даже обрадовался.

-- Сейчас, -- сказал он и попытался сесть поудобней. -- Сейчас я всё объясню. Квартиру я продал давно, сегодня только вывозили вещи. Денег тоже давно нет, можете спросить у Саламбека. Саламбек Умаров, спросите у него.

-- Кто это? -- лениво спросил первый.

-- Как? -- удивился Виктор. -- Его же все знают! Он в правительстве...

Резкий удар в лицо. Ещё один. Ещё.

-- Не гони! Где деньги, собака?

Виктор в отчаянии закрыл глаза и тут же вздрогнул от чего-то холодного. Открыл глаза: прямо в переносицу смотрел ему ствол пистолета.

-- Хочешь, пристрелю? -- спросил третий. -- Нет? Где деньги!

-- Парни! -- взвыл Виктор, получил болезненный удар по почкам, но не замолчал. -- Да нету у меня денег! Нету, вы понимаете? Что я дурак -- такие деньги с собой держать? Я их Саламбеку отдал!

-- Из правительства? -- спросил первый, и Витька, не обращая внимания на пульсирующую боль, закивал головой. -- Не бреши! Где деньги?

Удары посыпались со всех сторон, и после второго или третьего он отключился. Очнулся опять от воды. "Близнецы" сидели на корточках на полу: третий поигрывал пистолетом, второй курил, первый разглядывал его документы.

-- Михеев Виктор Андреевич, -- прочитал первый и почему-то засмеялся. -- Выписан из Грозного в 1993-м.... А где сейчас? Химки? Это где? Москвич, значит? Где деньги, москвич?

Виктор промолчал.

-- Разворовали, суки, всю республику, теперь в Москву бежите? Шакалы! А это кто? Сидеть!

Второй легко ударил его по лицу, и голова снова взорвалась болью. Сильно, почти нестерпимо болел разбитый затылок, что-то не так было с животом, один глаз заплыл и видел плохо.

-- Смотри, Мага, он обоссался, -- засмеялся первый. -- Виктор Андреевич, ты лучше не дёргайся, а то ещё сдохнешь. Так, кто это у нас?

Вытащил из бумажника фотографии, стал перебирать.

-- Жена? А это дети?

Виктор вздрогнул и напрягся, первый бросил на него цепкий, как у хищника взгляд, закурил и вернулся к фотографии.

-- Мальчик и девочка. Молодец! Девочка ничего, я б такой засадил! Хочешь, Виктор Андреевич? Нет? А то мы приедем в эти твои...Химки. Адрес есть.

Чеченец выпустил дым и с наслаждением садиста заглянул Виктору в глаза.

-- Не закрывать! В глаза смотри, свинья! Любишь детей? Вижу, что любишь. Где деньги?

-- У Саламбека.

Второй резким движением схватил его ладонь и ткнул в неё сигаретой. Руку обожгло дикой болью, Виктор коротко вскрикнул, стиснул зубы и замолчал. Чеченец прижимал сигарету всё сильнее и сильнее, боль заполнила всё тело, до самой последней клетки. Вытерпеть её, казалось, невозможно, и Виктор уже не понимал терпит он или уже нет.

-- У Салабмека.

Трое смотрели на него с интересом, первый снова вернулся к фотографии.

-- Не любишь ты своих детей, Виктор Андреевич. Ты деньги больше любишь, как все русские. Сдохнут они в твоей России. Баба твоя работать не может, а на родственников вам, шакалам, надеяться нельзя. Сдохнут твои дети без тебя. Или дочка проституткой пойдёт, чтоб жрать что было.

Боль затмила всё сознание, мысли путались. "Что он говорит? Ой, как больно... Наташка. Петя. Наташка.... А ведь они меня убьют. Убьют, и Света действительно не сможет одна. Убьют. Подожди, но ведь Кулёк же не оставит, Валька никогда не оставлял. Да? А состав с нефтью? Он даже не сказал, использовал, как придурка".

-- Молчишь? Мага, у тебя сигарета погасла.

" Ой, как же больно! Убьют, нефть Кулёк не получит, значит, не будет и денег. А Света одна не сможет..."

-- Молчишь?

Боль из почти невыносимой стала невыносимой, издалека стала наползать спасительное беспамятство. Третий убрал пистолет и плеснул на него водой; второй снова разжёг сигарету, поднёс к глазу.

-- Молчишь, свинья? -- закричал первый, ударил Виктора в живот, бросил фотографию на пол и ткнул в неё сигаретой.

Окурок попал в Наташку и сразу прожёг ей лицо. Огонь немного подождал, будто раздумывая, и пополз дальше, превращая в пепел шею, тонкое тельце в лёгком платье, руки...

Виктор смотрел на фотографию, широко открыв глаза. Огонь ухмыльнулся злой чеченской улыбкой, перекинулся на него, связав нитью боли уже мало что соображающий мозг и корчащуюся на полу фотографию. И когда тоненькая огненная полоса оставила от Наташки только ноги и перекинулась на сына, Виктор чётко сказал.

-- Я скажу, где деньги. Скажу! Только не надо детей жечь.

Через пять минут они стояли у двери на третьем этаже. Виктор поднёс руку к звонку и замер. Второй чеченец надавил ему на разбитый затылок, а первый угрожающе поднёс к фотографии зажигалку. Виктор закрыл глаза и нажал на звонок. Три коротких звонка, три длинных, снова три коротких и длинная почти бесконечная заключительная трель.

-- Муха? -- спросил из-за двери Павел и широко открыл дверь.

Третий чеченец, застывший пред дверью, распрямился, как пружина и нанёс ему сокрушающий удар в лицо.

В то место, где мгновение назад было лицо.

Павел пригнулся, кулак просвистел мимо, и в тот же миг третий, тяжело вздохнув, опустился на грязный бетонный пол. Звякнув, отскочил в сторону пистолет. Павлик оттолкнул второго, впихнул Виктора в квартиру и дёрнул дверь.

Он почти успел.

Оглушительно прогремел выстрел, пуля царапнула потолок, вниз полетела штукатурка, и Павел застыл.

-- Стоять! -- приказал первый, не сводя с него прицел. -- Нохчи вуй?1

-- Нет.

-- Г1аски,2 -- удивился чеченец. -- В квартиру!

Дверь захлопнулась, отрезая их от внешнего мира. На Павла теперь смотрели два пистолета.

-- Г1аски, -- повторил первый. -- Я думал, такие все вымерли.

-- Зря думал, -- сказал Павел. -- Что надо?

-- Деньги давай, шакал! -- прошипел третий, держась рукой за бок.

Первый что-то резко сказал ему по-чеченски и третий нехотя убрал пистолет.

-- В гости не пригласишь? -- спросил первый и засмеялся. -- Нехорошо, русский, нехорошо. Тогда давай деньги.

-- Бери, -- Павел вытащил из кармана несколько бумажек. -- Больше нет.

-- Русский, мне неохота тебя убивать. Но придётся. Сначала твоего друга, потом тебя.

-- Давай.

Первый схватил Виктора за плечо, взвёл курок и приставил ствол ему к виску. Витька закрыл глаза.

-- Давай, -- повторил Павел. -- Мне-то что?

-- Ты мне нравишься! -- снова засмеялся первый. -- Как тебя звать? Но деньги у тебя есть, и ты их отдашь.

-- Слушай, -- сказал Павел, глядя только на него. -- Меня тут знают все, и твой выстрел тоже слышали. Сейчас уже несколько человек звонят по телефону моему другу.

Вожак отвёл пистолет от Виктора, осторожно поставил курок на место.

-- Дудаеву?

-- Галаеву. Руслану Галаеву. Уходите.

-- Какие у вас друзья известные! -- ухмыльнулся чеченец; происходящее его явно забавляло. -- У одного Галаев, у другого сам Умаров. И все нам мстить будут, да? Абу, тебе страшно?

В конце коридора скрипнула дверь, первый тут же дёрнул пистолетом и довольно засмеялся: в проёме, растерянно глядя по сторонам, стоял Игорёк.

-- Сын? -- спросил первый. -- Иди сюда, мальчик.

-- Деньги на кухне, -- сквозь зубы сказал Павел. -- Оставь его.

-- Неси. Пацан пусть здесь стоит. Неси!

Чеченец, не отпуская пистолет, взял пакет, заглянул и отдал его второму. На лице его появилась довольная улыбка.

-- Ничего, русский! -- сказал он. -- Не в деньгах счастье. Так у вас говорят? Ты мне нравишься, русский. Будь таких побольше, вы были бы почти людьми. Живи. Дала мукълахь кхин а гур ду вай!3

Гулко, как вбиваемый в гроб гвоздь, щёлкнул дверной замок, и в квартире стало тихо. Виктор тяжело прислонился к стенке, сполз на пол и закрыл глаза. Павел смотрел куда-то мимо него бессмысленным взглядом, потом вздрогнул, развернулся и со всей силы въехал кулаком в стену. Замычал от боли, ударил ещё раз. Лопнули обои, на пол посыпалась штукатурка. Ещё удар.

-- Папа! -- закричал Игорёк. -- Не надо, папа! Папа!

Павел посмотрел на сына, на разбитые в кровь костяшки пальцев, снова на Игорька. Резко выдохнул, приложил к руке платок, другой потрепал сына по голове.

-- Всё! Всё нормально, сынок.

-- Папа! А как же мы теперь? Что теперь будет?

-- Нормально всё будет, -- уверенно сказал Павел. -- Дядя Руслан их найдёт. Обязательно найдёт, не волнуйся! Игорь, ты иди к себе: нам тут поговорить надо. Нет, нельзя, иди спать! Игорь!

-- Муха, -- наклонился Павел к Виктору, когда за сыном закрылась дверь. -- Муха, очнись! Кто это, откуда взялись? Как узнали про деньги?

Виктор открыл один глаз. Видно было плохо: Пашкино лицо расплывалось, в воздухе плавали и извивались какие-то мерзкие амёбы.

-- Муха! Ты меня слышишь?

Он кивнул, переждал, пока уляжется всколыхнувшаяся в затылке боль, поднял с пола полусгоревшую фотографию.

-- Они Наташку жгли... -- выдавил Виктор. -- Я не хотел. Я бы не сказал, Тапа, я бы никогда не сказал, но они... Они бы и Наташку убили, и Петю. Видишь, как они их жгли?

Он смотрел на Павла лихорадочным взглядом, по щеке, цепляясь за двухдневную щетину, ползли слёзы.

-- Я тебя предал, Тапа...предал.

-- Господи! -- сказал Павел. -- Ладно, давай вставать. На кухне бинты есть, йод. Пошли, я тебе помогу.

Утром Виктор встал рано. Рука опухла и дёргала, голова тоже болела, но уже не так. Павел сидел на кухне перед почти пустой бутылкой водки, под потолком плавал сизый дым. Переполненная пепельница уже не вмещала окурки, и они валялись везде: на столе, на полу.

-- Иди, выпьем, Муха! -- позвал Пашка. -- Помянем мечты.

Виктор осторожно выцедил разбитыми губами водку, закурил. Голова сразу закружилась.

-- Как это у тебя вечно получается, Муха? -- спросил Павел, следя за кольцами дыма. -- С детства.

-- Тапа! Я бы не сказал, но... Они бы меня убили. Я не из-за себя, пойми, даже не из-за Светы. Я из-за Наташки с Петей. Как бы они одни?

-- Муха, -- удивлённо повернулся к нему Павел. -- Но у меня же тоже есть сын.

-- У тебя один...

-- Что? Что ты сказал?

-- У тебя один. Один, а у меня двое.

-- Ты что, пьян? -- сузил глаза Павел. -- Или голову повредили?

-- Нет, -- сказал Виктор, не сводя с него лихорадочного взгляда. -- Двое больше, чем один, я не виноват, что у меня двое. Мы же для них живём, Тапа! Было бы у тебя тоже двое, я бы никогда не сказал. Клянусь! Никогда...

-- Уходи!

-- Что?

-- Пошёл в жопу, Муха!

-- Подожди! -- заторопился Виктор. -- Ты же всё рано выкарабкаешься.... И ещё Кулёк велел тебе предать...

-- Уходи! -- тихо сказал Павел, закрыв глаза. -- Я не хочу тебя больше видеть. Никогда.

Лучше бы он закричал. Лучше бы он его ударил.


Виктор Андреевич помотал головой, отгоняя многолетний дурман, протёр глаза и снова, уже в пятый раз, прочитал короткий текст. Одна строчка: "Привет, Муха! Рад, что тебя нашёл. Дай номер твоего сотового. Теперь уже скоро))". И больше ни слова.

Затем нажал "Ответить", набил, путаясь в цифрах, номер своего телефона и отправил письмо. Вытащил сигарету, покрутил в руках, бросил на стол. Потянулся, откинулся в кресле и прикрыл глаза. На лицо медленно выползла довольная, какой уже не было много лет, улыбка.

________________________________________

1 -- Ты чеченец?(чеченск.)

2 -- Русский (чеченск.)

3 -- Даст Бог ещё увидимся! (чеченск.)


21


Мерседес, моргая мигалкой, пронёсся мимо еле ползущих машин и остановился перед светофором; в кармане коротко промурлыкало. Кулеев достал телефон, недоумённо поглядел на экран: СМСки ему приходили редко. Достал из другого кармана очки, разглядел отправителя и на миг застыл. Последний раз этот номер оживал лет пять назад. Валентин прочитал сообщение, секунду подумал и решительно нажал на вызов.

-- Алло, -- отозвалось за тысячу километров. -- Привет, топ-менеджер! Говорить можешь?

-- Могу, раз звоню, -- засмеялся Валентин. -- Рад тебя слышать, Муха! Что-нибудь случилось?

Даже сквозь пространство стало слышно, как на той стороне напряглись и Кулеев тут же, не дожидаясь ответа, мягко сказал.

-- Ладно, Муха, не обижайся. Я, правда, рад, просто задолбали уже: как будто я всем должен.

-- Я не обижаюсь, -- голос Виктора говорил об обратном. -- Просто... Что тебе могут позвонить просто так, ты не предполагаешь? Даже я. А если Тапик?

-- Что?! -- вскрикнул вице-президент, увидел в зеркальце удивлённый взгляд шофёра и понизил голос. -- Что?

-- Пашка появился.

Горло сжало удавкой. Кулеев замолчал, слушая, как на той стороне напряжённо дышит в микрофон его давний друг. Машина свернула к величественному зданию офиса, нырнула по пандусу в подземную стоянку; шофёр вышел и деликатно застыл у задней двери. Валентин Сергеевич молчал.

-- Кулёк... -- тихо сказала трубка и Валентин, очнулся.

-- Слушай, Муха, -- сказал он почти обычным тоном. -- Я сейчас не могу, давай я позже тебе позвоню, и ты мне всё расскажешь. Только всё! А то я ведь ничего о нём не знаю. Все пятнадцать лет. Добро?

-- Валька, -- удивлённо спросила трубка, -- Валька, ты что? Как это ничего? Какие пятнадцать лет? Ты что, охренел?

-- Не ори! Откуда я могу что знать?

-- От верблюда! -- закричала трубка, и Валентин отодвинул её от уха. -- Все знают, а он нет! Тебя ещё хоть что-нибудь интересует, кроме бабок? Интернет включи! Включи, набери "Павел Тапаров" и посмотри! Не знает он!.. Совсем уже!

Валентин Сергеевич захлопнул крышку телефона, постучал в стекло и тяжело зашагал к ждущему его лифту.

"Все знают, а он нет! -- стучало в голове. -- Тебя ещё хоть что-нибудь интересует? Хоть что-нибудь? Хоть что..."


Валентин нервно затушил сигарету в пепельнице, сразу же закурил ещё одну и вновь вонзил в Виктора тяжёлый взгляд.

-- С ума сошёл? Куда ты поедешь?

Виктор сидел на стуле, смотрел куда-то в стену и упрямо молчал. Чуть ли не впервые в жизни его не удавалось пробить ничем. Ни логикой -- он её игнорировал, ни описанием возможных последствий -- он только пожимал плечами, ни даже оскорблениями -- их он пропускал мимо ушей. Через полчаса Валентин всё понял и продолжал уже по инерции, надеясь, скорее, на чудо.

-- Телик хоть смотришь? Видишь, что там делается. Аэропорт опять бомбили. Сказали, что оппозиция, но ведь ясно же. Ты до города не доедешь!

Виктор чутко уловил перемену и соизволил ответить.

-- Доеду. Я узнавал.

-- Узнавал он! -- Валентин уронил пепел на стол, чертыхнулся. -- Ну, доедешь. А дальше? Опять во что-нибудь вляпаешься? Второй раз может и не повезти!

-- Всё равно другого выхода теперь уже нет.

-- Только не надо меня этим упрекать! Я не виноват, что Саламбек нашёл другие пути, и я ему больше не нужен.

-- Можно было раньше, -- сказал Виктор, глядя по-прежнему в стену. -- Когда он был готов на всё. А ты денег жалел.

-- Не жалел! -- взорвался Валентин. -- Их просто не было! И не у меня, а у нас!

-- Хорошо, -- согласился Виктор, -- пусть у нас. Сейчас они есть, и везти придётся мне.

Валентин замолчал. Оставалась ещё одна возможность. Пользоваться ею не хотелось, пользоваться ею было противно, но другого выхода он не видел.

-- Муха, -- сказал он, стараясь, чтоб голос звучал, как можно обиднее, -- он же всё равно у тебя теперь не возьмёт.

Тщательно отравленная стрела отскочила от цели, как от бронежилета и полетела назад.

-- Может быть. Но кому же ещё везти, -- сказал Виктор, и Валентин затаил дыхание, уже понимая, что последует дальше. -- Не тебе же?

Стрела вонзилась в стрелка, и Валентин сдался окончательно.

-- Да ты не психуй, Кулёк, -- впервые посмотрел ему в глаза Виктор. -- Я же понимаю всё. И что тебе нельзя, потому что дела оставить не на кого, и что на Саламбека надеяться больше нельзя. И что наделал всё я. Но делать что-то надо. Не психуй.

-- Ладно, -- устало сказал Валентин, вытащил из стола конверт и положил на стол. -- Тут я ему написал кое-что. Передай -- может, поможет.

Виктор взял конверт, встал, пожал протянутую руку и пошёл к двери. Приоткрыл, замер, как будто что-то забыл, повернулся.

-- Кулёк, -- сказал он так, что у Валентина перехватило горло. -- Ты это...ну...Короче, если что, помоги моим.

Отвернулся, вышел и плотно закрыл за собою дверь.

Валентин посидел минут пять, вытащил из стола бутылку коньяка, отхлебнул из горлышка. Скривился, закурил сигарету и снял трубку телефона.

-- Михал Иваныч, -- сказал он бодрым голосом. -- Как оно? И не говори! В баньку не желаешь? Мне тут кое-что привезли с Кавказа -- абалдэешь! Добро! Иваныч, мне связь с Грозным нужна. Позарез! Да, тот же номер. Жду...


О штурме Виктор узнал в Моздоке. Новости говорили только о Грозном. Телевидение без устали крутило одни и те же кадры: разбитые танки на улицах, кровь на асфальте, пленные танкисты, и хмурая толпа зевак. В голосах дикторов проскальзывали панические нотки, хотелось немедленно ехать назад. Виктор выкурил сигарету, поднял воротник плаща и пошёл узнавать, есть ли автобус на Грозный.

Автобусы ходили, лишний раз доказывая, что со стороны происходящее часто выглядит страшнее, чем на самом деле. А может, это говорило о другом -- о том, что действительность всегда шире. Её не загнать в раскрашенный одним цветом телевизионный репортаж. Может быть -- Виктор об этом не думал. Он не думал вообще ни о чём, не замечал попутчиков, не ощущал долларов в пришитых изнутри рубашки карманах. Разве что изредка мелькала мысль, что делать, если Пашки уже нет в городе, да и то так, мельком. Виктор твёрдо решил разбираться с проблемами по мере их возникновения.

В окно он выглянул два раза. Когда миновали импровизированный блок-пост -- впрочем, автобус никто не остановил -- и когда сзади остался подбитый танк. Танк застыл на углу улицы, почти врезавшись в забор частного дома. Обгорелая башня с каким-то белым кругом, растянувшаяся, как кишка, гусеница, продавленный асфальт, и равнодушная пустота кругом -- всё это создавало впечатление идиотского театра абсурда. Как будто сумасшедший режиссёр спьяну перепутал декорации.

Народу на автостанции было ещё больше, чем в марте. Виктор вышел последним и сразу, не оглядываясь, пошёл вперёд. Вокруг громко, уже немного непривычно, галдела толпа, надрывался ичкерийским гимном микрофон, и окрика он не услышал. Остановился только, когда на плечо легла чужая рука, повернулся, и на лицо против воли вылезла улыбка.

-- Оглох? -- шутливо хмурясь, спросил Руслан. -- Ору тебе, ору! Привет! Три часа жду.

-- Меня? -- удивился Виктор. -- А откуда ты узнал?

-- Господин Умаров соизволили позвонить. Откуда он узнал, объяснять надо? Ладно, пошли к машине.

На углу Чернышеского и Карла Маркса тоже стоял подбитый танк, ещё один -- с оторванной башей -- одиноко застыл у Президентского дворца.

-- Сколько их? -- спросил Виктор. -- Как это получилось?

-- Много, -- пожал плечами Руслан. -- Впустили в центр и пожгли. Говорят, у них даже карт не было. Лучшего подарка Джохару придумать было нельзя. Ишаки!

-- Почему?

-- Потому! Потому, что теперь он герой, потому, что теперь все готовы за ним....Эх, да что там говорить! Ты что приехал -- деньги привёз?

-- Кто тебе сказал? -- напрягся Виктор.

Руслан свернул на Красных Фронтовиков, прибавил газу.

-- Догадался. Козлы вы всё-таки! И ты, и Кулёк. Почему мне не позвонил, когда за родителями приезжал? На Саламбека понадеялись? Друзья!..

-- Русик? -- тихо спросил Виктор. -- Тапик здесь?

-- Козлы! -- треснул ладонью по рулю Руслан. -- И Тапик козёл! Сигареты достань!

-- Расскажи, -- попросил Виктор. -- И не злись.

-- Не злись, не злись, -- пробурчал Руслан, но тон снизил. -- Здесь Тапик. Ты же знаешь, что они тогда собирались уезжать, я и на квартиру покупателя нашел. Потом...Короче, запил он потом. Если бы не Аня, не знаю даже. Памятник ей ставить надо! В октябре он съездил в Россию, договорился о работе и даже об общаге. Отправил часть вещей и уговорил уехать Аню с сыном. Как это ему удалось, не представляю: видел бы ты её!

Руслан усмехнулся, выкинул сигарету в окно, обогнал грузовик и въехал на трамвайный мост. Виктор посмотрел на обмелевшую Сунжу, на мелькнувший вдали дом и резко поднял глаза вверх: со стороны центра, стремительно снижаясь, мчался самолёт. Качнул сверкающими на солнце крыльями, прошёл над "Чайкой", чуть не задев ослепший экран бегущей строки, и скрылся. Всё почти в полной тишине. И только через мгновение ударил оглушающий звук.

-- Что это? -- пытаясь перекричать рёв, спросил Виктор.

-- Пугают теперь нас так! Или мстят. За собственную дурость. Сейчас ещё ракету где-нибудь сбросит. Козлы! -- Руслан снова треснул по рулю. -- Дальше слушать будешь? Короче, он снова попытался продать квартиру, но покупателей не нашлось. И вот теперь сидит и мается: то ли бросать всё к чёртовой матери и ехать, то ли ещё подождать. У него же ещё родители здесь. И отец упёрся, как бык: "Не поеду никуда и всё!" Ты же помнишь его отца! Вот так. А теперь ещё и ногу подвернул.

Машина свернула на Дзержинского, проехала мимо "Дома Радио", впереди замаячила девятиэтажка с магазином "Алмаз". Солнце стояло справа, почти над Президентским дворцом, из-за чего он казался тёмным пятном, оконтуренным ярким светом. И вот из этого света, сверкая как елочная гирлянда, вынырнул ещё один самолёт. Как чёртик. Самолёт пронёсся над площадью, чуть поворачивая, пересек Сунжу и ушёл вдаль. С небольшим опозданием по ушам ударил тяжёлый рёв, а ещё через пару секунд вдали громко хлопнуло. Виктор перегнулся через сидение, пытаясь что-нибудь рассмотреть, услышал новый рёв и дёрнулся к правому окну: над площадью разворачивался ещё один самолёт. Миг -- и он тоже мелькнул над головой и ушёл в направлении Минутки. Ещё один хлопок, и только тогда на юго-востоке в небо поднялся тёмный столб.

Всё заняло совсем немного времени, машина едва успела пересечь проспект Ленина. В небе по-прежнему светило солнце, по улице ехали машины, кинувшиеся было врассыпную пешеходы снова двинулись по своим делам, и это почему-то поразило Виктора больше всего.

-- Видал? -- внимательно глянул на него Руслан. -- Второй день. Задолбали уже эти НЛО!

-- НЛО?

-- Ваши во всех новостях так предают: "Грозный бомбят неопознанные самолёты"!

-- "Ваши"? И ты тоже?..

-- Вот только не надо! -- повысил голос Руслан. -- Не я первый начал!

-- Я?

-- Ты! Ты, Кулёк и Тапик!

-- Рус! Ты что, совсем уже?

-- А кто? Кто меня не позвал? Тогда -- на берегу? -- Руслан сплюнул прямо на пол, помолчал и почти шёпотом добавил: -- Может, тогда и не делились бы сейчас.

-- Русик, -- растерялся Виктор. -- Ты это всерьёз? Это же мелочь, щепка в море.

-- Щепка, -- повторил Руслан и сгорбился. -- Щепка.... Приехали.

На лестничной площадке Виктор впервые замялся и неуверенно посмотрел на Руслана. Тот понял, протянул руку к звонку и тщательно вывел старинный условный сигнал: три коротких, три длинных, снова три коротких и длинная, почти бесконечная заключительная трель.

-- Кто? -- спросили из-за двери. -- Русик?

Дверь открылась. В прихожей, тяжело опираясь на костыль, стоял Павел. Узнать его было непросто: ещё более длинные волосы торчали в разные стороны, нижнюю часть лица скрывали усы и бородка -- почему-то чёрные.

-- Привет, моджахед, -- сказал Руслан. -- Смотри, кого я привёл.

-- Привет, Тапа, -- протянул руку Виктор. -- Тебя не узнать.

Павел пожал руку Руслану, повернулся и захромал на кухню. На вторую руку он не глянул. Виктор вздохнул, стиснул зубы и стал раздеваться.

На кухне был страшный бардак: немытая посуда в раковине, чашки с остатками заварки, и везде посуда с водой -- вёдра, кастрюли, бутылки. От всей мебели остался только стол и три стула. Пашка поставил на стол бутылку водки, выплеснул из двух чашек заварку, молча налил и, не дожидаясь остальных, выпил.

-- Очень гостеприимно, -- поморщился Руслан. -- Нога как?

-- Ну, извини, -- сказал Павел, подождал, пока освободится посуда, и налил ещё. -- Сигареты нормальные есть?

Виктора он по-прежнему не замечал.

-- Ладно, -- отодвинул кружку Руслан. -- Вы тут посидите, а мне надо машину проверить. Не вставай, я ключ возьму.

Виктор подождал, плеснул водки в две чашки, приглашающе поднял свою. Павел сидел молча, курил и смотрел в окно.

-- Пашка... -- решился Виктор.

Павел предостерегающе поднял руку, потом всё-таки повернулся, залпом выпил водку и снова уставился в окно.

-- Пашка, -- повторил Виктор, замолчал и стал расстёгивать рубашку. -- Тапа, я тут привёз тебе кое-что. Возьми.... Пожалуйста.

На стол одна за другой легли шесть плотных зеленоватых пачек. С каждой купюры, снисходительно улыбаясь, смотрел самый известный на планете президент. Кухня сразу стала выглядеть по-другому, и даже захламленный стол стал внушительней и чище. Павел повернул голову, обозрел картину, выпустил в потолок дым и снова отвернулся к окну.

-- Тапа!

-- Много, -- сказал Павел, сунул сигарету в переполненную пепельницу и сразу взял другую. -- У меня столько не было. Компенсация? Или покупаешь?

-- Пашка, ну зачем ты так?

-- Пожалуй, компенсация, -- по-прежнему глядя в окно, сам себе сказал Павел. -- Ты же мне всё чётко разъяснил. Два больше, чем один, три больше, чем два и всё имеет свою цену: дружба, любовь, жизнь.

-- Ну зачем ты? -- Виктор схватил бутылку, плеснул себе в чашку, выпил. -- Да, я поступил, как говно, как трусливая сволочь! Сам знаю. Пашка, я даже не прошу меня простить, ничего не прошу. Только деньги возьми.

-- Ничего ты не понял...

-- Возьми деньги.

-- Да подожди ты! -- резко повернулся к нему Павел. -- Думаешь, я из-за того, что ты не выдержал, что испугался, что пристрелят, да? Да херня это! Я, может, тоже не выдержал бы. Нет, Витя, дело совсем не в том.

-- А в чём?

-- Помнишь, ты сказал, что, было б у меня тоже было двое детей, ты бы никогда не сказал про деньги? Я же тебя знаю, Муха, прекрасно знаю. Мне не надо всякой мути с переливанием душ, чтоб понять, когда ты говоришь, что думаешь, а когда так... Ты же действительно так думаешь!

-- "Так", "не так" -- какая, на фиг, разница? Тапик, возьми деньги и уезжай, пока не поздно. Бросай, что осталось, и уезжай!

-- Э, нет! Разница громадная! Принципиальная разница. Одно дело испугаться -- смерти не боятся только идиоты. Но ты же не поэтому меня сдал: ты высчитал, кто из нас более ценен. Сидел и взвешивал, кто полезнее для популяции. Так? Так, Муха, так -- и поэтому я не возьму твоих денег.

-- Не возьмёшь? Как хочешь.

Виктор встал и стал медленно собирать деньги. Положил одну пачку на другую, поправил, сверху положил ещё одну, опять поправил. Павел понаблюдал, хлебнул ещё из чашки и отвернулся к окну. В то же мгновение Виктор выбил у него из рук костыль, отшвырнул его в сторону и бросился в прихожую. Он даже успел снять куртку и потянуться к замку. Но не больше.

-- Стоять! -- послышалось сзади, и на плечо легла тяжёлая рука.

Виктор попробовал освободиться, рука сжала сильней, превратилась в стальные тиски.

-- Стоять! -- повторил Павел, развернул его к себе и сунул в куртку деньги. -- Ты забыл.

Виктор глянул на него и понял, что всё напрасно: слишком хорошо знал он этот взгляд. Упрямый, не желающий ничего понимать и ни с чем смиряться взгляд максималиста. Сердце пропустило несколько ударов, бухнуло и застучало, как пулемёт.

-- Дурак! -- прошипел Виктор. -- Ну, да, я сволочь и предатель, а ты кто? Да, две жизни всегда больше, чем одна, и ты сам это знаешь! Знаешь, но не хочешь признаваться! Максималист! Пусть я муравей, но я хоть пытался, а ты... Чистоплюй хренов!

-- Всё?

-- Не всё! Ты мне доказать хочешь? Считай, что доказал -- я муравей, приспособленец, животное...что там ещё? Доказал! Боишься принципы свои растерять -- тогда для Игоря возьми! Для Ани! Для Ани возьми, Тапа! Или, давай, я сам ей отвезу? Скажи адрес, тебе же тогда даже поступаться не придётся. А?

-- Не ори! -- дёрнул его за руку Пашка. -- Это ты мне доказал. Теперь я знаю, почему помчался к тебе в 91-м. Потому, что ты и твоя семья ценней для популяции ровно вдвое. Правильно, Витя?

-- Осёл упрямый! -- опять перешёл на шёпот Виктор. -- Вон от боли морщишься, а всё равно.... Сейчас Русик придёт, мы тебе деньги всё равно всучим. Отпусти!

Павлик убрал руку, подтянул здоровой ногой костыль, поднял.

-- Не стоит. Во-первых, даже сейчас вам не справиться со мной, не обольщайся. А во-вторых, втягивать сюда Руслана подло даже для тебя. Ты иди, Витя, иди. Уезжай, а то, кто его знает, что завтра будет.

Виктор приходил ещё несколько раз, но Пашка больше не открыл дверь. Не открыл, не смотря ни на что: ни на уговоры, ни на оскорбления. По телефону он говорить тоже не стал, а Руслану заявил, что если он ещё раз вмешается, то "пусть идёт в жопу вместе со всеми мухами и муравьями". Через день самолёты стали летать над городом почти целыми днями, сбрасывали ракеты на окраинах. По-телевизору, нагнетая психоз, крутили то кадры с разрушениями, то пленных, то бушующий митинг. Создавалось ощущение, что пружина сжимается всё сильнее и сильнее, и когда разожмётся, рванёт так, что не останется никого -- ни правых, ни виноватых. Скоро Виктор уже физически ощущал, что ещё день или два, и грозненская удавка затянется на нём так, что разжать её уже будет невозможно. Где-то там, в совершенно другом мире, ждали его Петька, Наташа и Светлана. Им было трудно без него, ему было трудно без них. Он был нужен им, реально, без всяких дурацких принципов. А он торчал здесь, торчал абсолютно бессмысленно, и виной тому был его лучший друг. Человек, который из-за собственного упрямства, из-за того, что мир оказался не таким, как он его представлял, готов был бросить в топку всё и всех. Кретин! Максималист! Идеалист! Пашка.Тапа.

Через три дня он не выдержал.

-- Рус, давай я тебе деньги оставлю, а ты отдашь ему, когда перебесится.

Руслан посмотрел на него долгим взглядом, и радость от найденного решения пропала.

-- Я понимаю, Муха, но и ты пойми.... Ты лучше Аню поищи. По-моему, он про Саратов говорил, или про Ярославль.

Ещё через день позвонил Саламбек. Руслан слушал его молча, поблагодарил, а когда положил трубку, скривился.

-- Зараза! Говорит, как будто я ему по гроб жизни теперь обязан! Кулёк опять дозвонился. Ехать тебе надо -- Света психует, "скорую" вчера вызывали. Давай, я тебя послезавтра отвезу, завтра мне к брату надо смотаться.

Послезавтра не получилось, выехали рано утром через два дня. Напоследок ещё раз заехали к Пашке, долго звонили и тарабанили в дверь, но ответа не дождались. Выезжая из двора, Виктор посмотрел вверх: в окне третьего этажа чуть заметно шевельнулась занавеска.

Про письмо он вспомнил, когда Грозный скрылся в рассветном тумане. Вытащил из кармана помятый конверт, покрутил в руках и протянул Руслану.

-- Забыл совсем. Кулёк ему записку написал. Передашь?

Почему-то стало совсем нехорошо, и в голову, спасительной змейкой вползла мысль: "Вот почему..."

Через два дня, ступив на промороженную декабрьским морозом московскую землю, он был уже почти уверен, что во всём виноват Валентин. А когда оказалось, что никакой "скорой" никто не вызывал, что Света выдумала это специально, он закрылся в комнате и выцедил целую бутылку водки. Комната стала расплываться, стены наклонялись, пол ходил ходуном, и отовсюду выскакивали маленькие серебристые самолёты. Сновали вокруг него, разрывали воспалённый мозг диким грохотом. В кабинах сидели малюсенькие лётчики с длинными волосами, корчили рожи и кричали мерзкими голосами: "Муравей! На тебе! На!" Самолётики взлетали выше, лётчики нажимали на гашетки, и в тело вонзались горячие, жалящие словно осы, иголки. В сердце, в мозг, в душу.

-- Хорош! -- встретил его Валентин и достал из стола коньяк. -- Налить?

-- Не надо, -- сказал Виктор. -- Знаешь, Кулёк, я наверное, не смогу больше с тобой работать. Подожди, не перебивай! Точно не смогу. Да и не нужен ведь я тебе.

Валентин открыл бутылку, налил себе, закурил.

-- Телевизор смотрел сегодня? Затаились. Ох, не нравится мне это... Письмо передал?

-- Да, -- соврал Виктор и вздрогнул. -- Я сам хочу.

-- Передал? Тогда глухо.... Подумал хорошо? Хотя, знаешь, скорее всего фирму придётся закрывать. Ничего -- варианты у меня есть. Давай так -- подождём пару неделек, я кое-что обмозгую.

-- Хорошо, -- устало сказал Виктор. -- У тебя в Саратове есть кто-нибудь на заводе? А в Ярославле?


Кулеев освободился к десяти часам, уселся поудобнее и включил Интернет. Набрал в окошке поисковика "Павел Тапаров", нажал на "Интер" и приготовился ждать. Соединение прошло мгновенно, на экран вывалилась куча ссылок, слева мигнули картинки. Кулеев всмотрелся, в глазах непривычно щипнуло, экран заморгал и стал расплываться. Он посидел, снял очки и тщательно вытер их платком. Удивлённо усмехнулся, промокнул глаза и снова надел очки.

Экран перестал плыть, засветился ярко, даже весело, словно ждал этого давным-давно. По всей странице, сверху донизу одни и те же буквы слагались в одни и те же слова. " Павел Тапаров. Павел Тапаров, художник. Грозный Павла Тапарова. Тапаров, Тапаров. Тапаров".

-- Все знают, -- пробурчал Валентин, -- а ты нет. Все знают, а я нет. Гад ты, Муха!

Судорожно покрутил колёсико, не зная на чём остановиться, ткнул в строчку с надписью "Персональный сайт" и провалился. Исчез дневной свет, льющийся из громадного окна, исчез привычный шум мегаполиса, исчез даже помпезный кабинет. Экран монитора стал глубоким, как грозненское небо в детстве, и оттуда так же, как и много лет назад, навалилось на него невероятное.

Если бы кто-нибудь увидел сейчас вице-президента, он бы, наверное, очень удивился: небрежно распущенный галстук, расстёгнутый воротник, безумный, вперившийся в монитор взгляд. А может, и не удивился бы -- мало ли чем может заниматься высокий начальник. Может, он в игрушки играет? Или порносайт интересный нашёл?

-- Переправа! -- бормотал Кулеев, яростно щёлкая мышкой. -- Вот же зараза! А ты ведь совсем не изменился. А это кто? Боже мой! Ты тоже не изменилась! Как это вам удаётся? Как это у тебя такое выходит, Тапа, сейчас, когда вокруг только одно дерьмо?

Валентин откинулся в кресле и мечтательно закрыл глаза. В голове одна за другой мелькали только что просмотренные картинки, странным образом переплетались с теми, что он увидел первый раз давным-давно, и жизнь впервые за долгое время переставала казаться похожей на бессмысленно мчащийся по кругу локомотив.

Валентин взял телефон и, тщательно сверяясь с экраном, набрал новый, столько лет разыскиваемый номер. Улыбнулся и нажал на вызов.

-- Алло! -- ответил на той стороне тонкий голос, и улыбка сползла с его губ. -- Алло!

Кулеев захлопнул крышку, снова посмотрел на экран. "Контактный телефон... Анна Тапарова".

Аня.... И голос у неё тоже не изменился. Чёрт, оказывается это не так просто! Позвонить? А что сказать? Как теперь объяснять? Да нет, что это с ним? Он же не Муха, в конце концов!

Валентин решительно набрал повтор, выдохнул.

-- Алло! -- тут же отозвалась трубка. -- Слушаю. Слу-ша-ю, говорите!

Он резким движением оторвал трубку от уха и закрыл крышку. Ухо горело, словно в него влили расплавленный свинец. "Я не знаю, что делать, если ты можешь, помоги, пожалуйста, Валя". Огненный поток стремительно, словно лава с вулкана, помчался дальше, и голова в панике загудела. "Я не знаю, когда смогу отдать тебе деньги, но я отдам. Даже больше -- Валя, я, правда, согласна на всё. На всё, что ты только ни скажешь. Ты понимаешь?"

Валентин Сергеевич нервно схватил сигарету, затянулся и полез в стол за фляжкой.

"Слушаю! -- молоточками стучало в голове. -- Слу-ша-ю, говорите!"


22


-- Павлик, -- приоткрыла дверь Анна, -- можно?

Павел Тапаров, не поворачиваясь, собрал лежащие на полу холсты, перевернул их пустой стороной вверх.

-- Можно.

-- Не получается? Третий день сидишь.

-- Не знаю, -- устало сказал Павел, и Анна сразу прижалась, положив подбородок ему на плечо. -- Понимаешь, у меня что-то крутится, а что -- не пойму. Что-то очень важное, такое, что... Зараза! Наверное, на этот раз не выйдет.

-- Ты каждый раз это говоришь! -- засмеялась Анна. -- Всё у тебя получится, сам знаешь!

-- Знаю?

-- Знаешь!

-- Ах, так? -- грозным басом спросил Павел и повернулся.

Глаза оказались напротив глаз, губы нашли губы, и по телу поползла сладкая судорога. Рука скользнула по шее, задержалась на плече и опустилась на грудь. Судорога ударила сильней.

-- Павлик! -- улыбнулась Аня. -- Так ты точно не поймёшь. Подожди, я же хотела тебе сказать, что Руслана нашла!

-- Что?

-- Нашла! Правда, не его, а сына. Пишет, что с отцом всё в порядке.

-- Телефон! -- потребовал Павел. -- Телефон, Аня!

-- Нет... -- покачала головой Анна, и у Павла кольнуло под лопаткой. -- Он совсем глухой после войны. И не ходит почти. Сидит и целыми днями смотрит в окно. А там нет ничего -- пустырь до самой Сунжи. Спросят, куда смотрит, вытянет руку в сторону моста и говорит: "Он ещё жив... гады..." Павлик, ты что молчишь?

-- А?.. -- рассеянно отозвался Павел. -- Ничего. Это хорошо. Теперь я знаю.

-- Что хорошо? Что с тобой, Павлик?

-- Ничего. Всё нормально. Ты иди, Аня, иди, мне надо...

Павел говорил отрывисто, глядя куда-то мимо, и Анна поняла, что сейчас ничего не добиться: слишком хорошо она знала этот голос. Встала, ласково дёрнула его за волосы -- Павел ничего не заметил.

-- Павлик, -- вспомнила Анна у дверей. -- Мне сегодня звонил кто-то два раза. Звонит и молчит, номер незнакомый. Мне почему-то показалось...

-- Это Кулёк!

-- Валя? Ты что, знал? -- почти закричала Анна. Павел отрицательно покачал головой. -- Тогда откуда?

-- Аня, -- нетерпеливо сказал Павел, -- Анечка! Потом! Подожди немного. Ладно?


В усыпанное звёздами небо с грохотом взметнулся очередной залп, расцвёл фантастическим цветком и разлетелся синими птицами. "До, -- тихо запели звёзды, -- до, ре, ми, фа". Птицы заполнили всё небо и начали медленно кружиться. Музыка запела быстрей, и птицы увеличили скорость. Быстрее, ещё быстрее, ещё! Скоро уже никаких птиц не было -- в звёздном небе, стремительно набухая, вращалась гигантская ярко-синяя воронка.

"Вижу, -- хотел сказать Павел, -- вижу, родная. Подожди, я сейчас!"

Воронка разорвалась надвое, превратилась в стремительно тающие глаза.

-- Подожди! -- закричал Павел и проснулся.

Через неплотно задёрнутые портьеры в комнату сочился мутный вечерний свет. Ни на какую воронку он похож не был, скорее, на бледный могильный студень. Павел поёжился и снова закрыл глаза. Несколько минут лежал, пытаясь удержать ускользающий образ и надеясь, что сон вернётся. Ничего не вышло. Сон стремительно таял, и скоро от него осталась лишь тихая мелодия. Но и она продержалась недолго: на улице громко бахнуло, и музыка испуганно исчезла.

-- Сволочи! -- сказал Павел и повернулся на бок. -- Суки!

Не открывая глаз, нащупал стоящий на полу ящик и вытащил из него бутылку. Резким движением свинтил крышку, снова перевернулся на спину, и громко булькая, стал пить прямо из горлышка.

Водка огненной струйкой пробежала по пищеводу, добралась до желудка, и по всему телу разлились расслабляющие волны. Павел сел, свернул самокрутку, закурил, стараясь вместе с дымом затягивать побольше воздуха. На четвёртой затяжке в голове закружилось, и воспоминания о сне пропали совсем. Он тщательно закрыл бутылку и поставил её назад в ящик. Водки там ещё было много -- бутылок пять. Вот и пригодилась последняя, выданная на заводе "зарплата".

Где-то вдали протарахтело несколько автоматных очередей, и тут же, словно отзываясь, тяжёло ударил залп. Недовольно задребезжали стёкла.

Павел встал, подошёл к окну, осторожно отодвинул портьеру. Видно было плохо. Тяжёлое сумрачное небо накрыло город, словно маскировочная сетка, и лишь на западе светилась чистая красновато-золотистая полоса. Заходящее солнце играло бликами на крышах и окнах домов, и, если не вспоминать, какой сегодня день, можно было бы подумать, что в городе всё спокойно.

А какое, кстати, сегодня число? Двадцать девятое? Или тридцатое? К родителям он пошёл двадцать пятого -- это точно. Двадцать пятого декабря... В стороне вокзала воздух прошили трассирующие очереди, снова рванул залп, но Павел уже ничего не видел: перед глазами стоял разбитый родительский дом.

С родителями он разговаривал последний раз двадцать третьего, телефон ещё работал. Разговор, против ожидания, тяжёлым не получился -- отец сдался сразу. Может быть, потому, что Павел использовал запрещённый приём и заявил, что без них не сделает из Грозного ни шагу, а может, просто не осталось ни сил, ни надежд. Назавтра выехать не вышло: у Руслана забарахлила машина. Отремонтировать удалось часам к четырём: на улице уже темнело. За день Павел несколько раз пытался дозвониться родителям -- телефон издевательски трещал. Один раз он даже собрался идти пешком, но потом благоразумие взяло верх: связь отказывала далеко не в первый раз, а пешком добраться с родителями до автостанции было бы трудновато.

Утро двадцать пятого выдалось хмурым, из низких туч время от времени срывался редкий снег. Настроение приподнятым тоже назвать было нельзя, хотя ничего особенного до самого микрорайона Павел так и не почувствовал. Помнится, больше всего его заботило, будет ли сегодня на автостанции хоть один автобус, и сколько сдерут за проезд до Хасавюрта. На въезде в микрорайон на обочине стояли обугленные машины. Автомобилей было не очень много, да и выглядели они так, что сразу становилось понятно -- стоят далеко не первый день. Но и тогда его ничего не стукнуло. Самое мерзкое -- и это грызло потом мозг больше всего -- он, вообще, до самого конца ничего не почувствовал. Никакого предчувствия, никакого озарения -- ничего. Машина уже сворачивала на проспект Кирова, а ему зачем-то срочно потребовалось закурить. Полез за сумкой, потом долго ковырялся, доставая табак и не замечая, что в машине внезапно стало тихо. Наконец, достал трубку и мешочек с табаком и только тогда увидел застывшее лицо Руслана. Проследил за его взглядом, и мешочек с табаком медленно выскользнул из пальцев. Двух верхних этажей родительского дома практически не было.

Что было потом, вспоминалось урывками, словно из памяти аккуратно вырезали самые мерзкие куски. Помнил, как бежал по двору, и воздух, ставший вдруг твёрдым, как стекло, со звоном лопался и цеплял, царапал острыми зазубренными гранями. Помнил, как мчался по лестнице, не замечая стреляющую боль в ноге. Как остановился перед обвалившейся лестницей на седьмом этаже, как пытался подняться вверх по перекрученным прутьям торчащей в разные стороны арматуры, как отталкивал Руслана. Как раз за разом бил кулаком в обгорелую стену, пока руку не прошило острой болью, а на стене не появилось кровавое пятно. И только тогда бессильно опустился на бетон и поднял застывшие глаза вверх -- туда, где за диким переплетением обгорелых обломков начинался восьмой этаж. Родители жили на девятом.

Дальше следовал провал. Кажется, подошёл кто-то из соседей и что-то долго и подробно рассказывал. Он запомнил одно: самолёты прилетели вчера вечером. Вчера вечером. Вчера!

"Вчера! -- пытался объяснить он Руслану. -- Вчера, Русик, понимаешь -- вчера! Если бы я не ковырялся с твоей долбанной машиной и пошёл пешком.... Да пошли бы вы все!"

Как оказался дома он не помнил совсем. Память услужливо подсовывала только один короткий момент: как оттолкнул Руслана в прихожей, прохромал в большую комнату, вытащил из-за разобранного шифоньера ящик с водкой и прямо из горла выцедил полбутылки. И наступила спасительная темнота. За прошедшие дни темнота рассеивалась несколько раз, да и то не совсем. Вроде бы, ходил за водой, во всяком случае, вёдра в кухне стояли полные до краёв. И пару раз приходил Руслан.

За окном снова тяжело громыхнуло, следом равномерно застучал пулемёт.

Что-то сегодня слишком шумно. Павел ещё немного отодвинул портьеру, вгляделся в быстро сгущающийся мрак. Видно было плохо, но в стороне вокзала явно что-то происходило: стреляли, похоже, там.

Так какое же сегодня число? Чёрт, совсем голова не работает. Павел отошёл от окна, снова сел на диван, на ощупь пересчитал в ящике бутылки: пять штук. Значит, ещё пять он выпил. Ну и что это значит? Если по бутылке в день, то сегодня тридцатое, а если меньше -- то тридцать первое. А то и вовсе новый год наступил. Впрочем, какая, к чёрту, разница? Хватит -- пора уходить.

Павел вытащил початую бутылку, передумал, поставил её назад и пошёл на кухню выпить чаю. Там его ждал сюрприз -- не было газа. "Сволочи!" -- выругался Павел. На ощупь достал из холодильника кастрюлю с нутрией и вернулся в комнату. Холодное мясо мало напоминало фирменное Анино блюдо, но голодному желудку было всё равно. Стрельба усилилась, несколько раз взвизгнули гранатомёты. Павел закрыл кастрюлю, потянулся к табаку. И тут за окном грохнуло.

Это было, как кирпичом в лоб, на короткий мгновение мир исчез, а потом медленный звон в ушах, и в голове колотят тупые молоточки, и расплываются позади глаз разноцветные круги, и сам собой открывается в беззвучном крике рот. Не давая опомниться, рвануло снова, а затем пошло: торопливо, словно захлёбываясь, застучали автоматы, отрывисто заговорил пулемёт, и, перекрывая всё тяжелым басом, ударили танки. Звуки носились, обгоняя друг друга, отскакивали от стен и потолка, рвали уши, отзывались в голове тупыми всплесками. В комнату ворвались оранжево-белые вспышки, и она засверкала, будто за окном заработала гигантская электросварка. По спине побежал мерзкий холодок, желудок сжался, посылая в мозг панические импульсы: "Бежать! Спрятаться! Не шевелиться! А-а-а!"

"Хрен вам!" -- громко сказал Павел, отхлебнул из бутылки, подошёл к окну и открыл шторы.

Сначала ему показалось, что это закат. Что это заходящее солнце разозлилось на надоедливую стрельбу и, желая проучить неугомонных людишек, подожгло небо. Пару мгновений мозг цеплялся за эту гипотезу, но под давлением очевидного вынужден был сдаться. Весь запад пылал огнём, и виной тому была не природа -- город жгли люди.

Эпицентр боя скрывался далеко слева, разглядеть его не удавалось, даже вплотную прижавшись к стеклу. На каждый взрыв стекла отзывались мелкой дрожью, словно только и поджидали момент, чтоб прекратить сопротивляться и разлететься по комнате миллионом осколков. Павел настежь распахнул форточку, в квартиру, поднимая пыль, рванул взбесившийся воздух, но стекла успокоились. Люди успокаиваться не хотели.

Он вернулся на диван, выпил пару глотков, закурил, стряхивая пепел прямо на пол. Тело дрожало, требовало забиться в какую-нибудь щель, закрыть глаза и не двигаться. Наверное, сейчас это было бы наилучшим выходом, но какая-то упрямая, поднимающаяся из глубин души сила, подчиняться не желала. Хотелось что-нибудь делать, бежать, говорить -- всё, что угодно, только бы не сидеть на месте, покорно ожидая приговора судьбы. Павел докурил самокрутку, отхлебнул ещё из бутылки и вышел на балкон.

Промозглый ветер ударил в грудь, словно желая втолкнуть назад, в сомнительное убежище двухкомнатной квартиры. Пашка поёжился, схватился за перила и, втягивая голову в плечи, повернул взгляд налево.

В районе вокзала обосновался ад. Ад грохотал, вращался, плевался во все стороны огнём, вспыхивал, выпуская в небо огненно-красные пунктиры очередей, и тяжёлые тучи озарялись лиловым и испуганно вздрагивали, стремясь унестись прочь. Тщетно. Оглушающе гремел танковый залп, очереди на миг затихали, танк бил снова, в ответ резко хлопало, воздух доносил короткий визг, потом ещё и ещё. Включался пулемёт, гулко бухали миномёты, мелькание красок постепенно складывалось в фантастическую, завораживающую первобытным ужасом картину, и Павел замер, не в силах ни пошевелиться, ни отвести взгляд.

Так вот какие картины теперь в ходу. Это не его наивная мазня. Попробуй не поверь такому художнику, попробуй не почувствуй. Заставит! Любого заставит, пробьёт самого толстокожего. Причём, в прямом смысле. А он ещё мечтал написать картину, которая помогла бы всем найти свою дверь к счастью. Вот они, твои "двери"! Смотри. Их уже нашли, придурок. Смотри!

Ещё один хлопок, между домов блеснула белая вспышка, понеслась вверх, выплёскивая в небо жар и ярость, и небо сначала побелело, потом раскалилось до ярко-лилового сияния, а вспышка понеслась дальше, ударила по глазам, отозвалась резкой болью в затылке. Следом пришёл грохот, рванул барабанные перепонки, оглушил, слился со вспышкой, выворачивая наизнанку опустошённый затылок. Бетон балкона подпрыгнул, задрожал и заходил ходуном, дёргаясь от ударов, небо стало тёмно-красным, и оттуда, словно из разворошенного костра, посыпались чёрные искры.

Павел отпрянул от перил, присел и на четвереньках влетел в квартиру. Сердце колотилось, как сумасшедшее, перед глазами плавали красные пятна, волосы, не смотря на холод, вспотели. Страха, как ни странно, не было, однако, сила, не дающая сидеть на месте, исчезла. "Сила, -- усмехнулся Павел и глотнул из бутылки. -- Как бы Муха сказал -- шило в жопе?"

Ну и что теперь делать -- ждать? Наверное, это лучше всего. В конце концов, раз уж начался штурм, то, вряд ли, это надолго. Моджахеды, конечно, будут сопротивляться, но насколько их хватит -- дня на три? Три дня потерпеть можно. Хотя, судя по тому, что делается на той стороне, может, и не три. А сколько -- четыре, пять? Ладно, пускай пять. На пять дней водки должно хватить. А потом -- вон отсюда, и так засиделся, дурак!

Павел встал, стащил с дивана подушки и отнёс их в коридор. Туда же принёс несколько одеял и расстелил на полу у стены, подальше от дверей. Рядом поставил водку, канистру с водой и кастрюлю с мясом. Притащил из туалета пустое ведро, поставил чуть в стороне. Оглядел импровизированное логово, подумал, стукнул себя по голове и, подсвечивая зажигалкой, полез за документами. Сложил их в полиэтиленовый пакет, спрятал в карман. В другой карман положил такой же пакетик с деньгами. Не обращая внимания на продолжающийся грохот и подпрыгивающий пол, собрал в сумку самое необходимое. Сел на одеяла, закурил, вытащил бутылку, глотнул.

"Ну что, погружаемся в анабиоз? -- мелькнуло в голове, и Павел грустно усмехнулся. -- А если прямое попадание? Нет, об этом лучше не думать".

Водка постепенно делала своё дело, но "анабиоз" не наступал. Хотелось ещё раз посмотреть, что там на улице, хотелось не смотря ни на что. Желание было дурацким, даже вредным, и Павел несколько минут сидел, прикидывая, что лучше -- уступить или перетерпеть. Наконец, встал и осторожно приблизился к окну.

Ад за эти полчаса расширился, от него отпочковался гигантский огненный змей. Змей то почти подползал по проспекту к Президентскому дворцу, то отступал, отмечая своё движение грохотом и огнём. Горело теперь везде: за цирком, около "Юбилейного", даже на площади. Прямо на глазах с крыши дворца полетели искры, и через мгновение там весело запылал огонь. Почти тут же оглушительно бахнуло у "Татабаньи", в небо взлетел красно-чёрный столб.

"Посмотрел?" -- голосом прокурора спросил сам себя Павел и пошёл назад. За окном быстро, почти сливаясь в один залп, хлопнули гранатомёты, и звуки боя потонули в оглушительном взрыве. Пол тряхнуло, Павел автоматически схватился за стену, рука скользнула по холсту. Он поднял голову, и взгляд упёрся в "Надежду".

Картина, освещаемая красно-лиловыми вспышками, выглядела жутко. Город теперь казался призраком, готовым в любой момент рассыпаться в пыль, похоронив под собой людей. Ветер гнал их прочь, но, похоже, спасти всех уже не надеялся -- уж девушку на переднем плане точно. Она выбрала свой путь, и ветерок ей был не нужен -- она не хотела уходить одна. Синие глаза сверкнули, поймали Пашкин взгляд и пронзили его насквозь. "Ты обманул меня! -- сказали глаза, -- Сказал, что придёшь, а сам остался. Теперь ты останешься в этом аду навсегда, а как же я? Я не смогу без тебя, я тоже умру". "Ну, вот ещё! -- заскрипел зубами Павлик. -- Какой ад, что ты такое говоришь? Это просто салют, помнишь салют на набережной? Тоже ничего приятного, но мы ведь пережили. Переживём и сейчас, клянусь чёрной дырой! Ты только не мешай мне сейчас. Мне надо в анабиоз, очень надо. Хорошо?"

Или из окна по-другому упал свет, или девушка на картине поражённо застыла, но глаза отпустили Пашку и погасли. Павел облегчённо вздохнул, осторожно снял руку с рисунка. Холст выпрямился, и из-под него выглянул конверт.

Надо же, вот он куда его засунул! Павел выдернул конверт, провёл рукой по картине и, больше не оглядываясь, пошёл в коридор. Лёг, замотался в одеяла и закрыл глаза. Нераскрытый конверт лежал рядом, между недопитой бутылкой водки и канистрой с водой. Открывать его Пашке не было никакой необходимости: он помнил написанное наизусть.

Письмо Руслан отдал ему не сразу: сначала забыл, а потом замотался. Принёс только двенадцатого декабря, как раз после ввода войск.

-- Муха оставил, -- сказал Руслан и, видя, что Пашка напрягся, добавил. -- Это не его, Вальки. Извини, я совсем про него забыл.

-- Да и хрен с ним! Подумаешь, что он мог написать, -- небрежно сказал Павел и еле дождался, когда останется один.

"Привет, Пашка! -- размашистым уверенным почерком писал Кулёк. -- Много писать не буду, а то боюсь, ты не осилишь, так как сильно сомневаюсь теперь в твоих умственных способностях. Тапик, бросай всё на хрен и срочно уезжай! Из надёжных источников ползут слухи, что кремлёвские обитатели полностью потеряли терпение, и силовая операция неминуема. Что это такое ты, надеюсь, понять ещё можешь? Шутки, кончились, Тапик! Вали, куда хочешь, хоть в чистое поле, или куда ты там собрался, но лучше всего давай к нам. Подожди, не посылай меня в жопу, послушай! Пашка, хочешь верь, хочешь нет, но оказалось, что я переоценил свои силы. Дела в фирме идут погано, Мухе я не говорю, потому что толку... Короче, можешь смеяться, но последняя надежда -- это ты. Тогда "переправа", может, и заработает.

И ещё. Я не знаю всех подробностей, но точно знаю одно -- что бы там ни сделал Витька, если ты сейчас не возьмёшь у него деньги, он может сломаться.

Заканчиваю, сейчас Муха припрется, и я заранее знаю, что он скажет. Он теперь почти всё время молчит, но толку -- у него же на лбу всё написано.

Всё, Пашка, пока! Приезжай! Айлант не растёт на чужбине, Тапа, во всяком случае, один. Разве что втроём..."

Павел нащупал бутылку, глотнул и снова закрыл глаза.

"Красиво говорить научился, Кулёк! Впрочем, ты всегда умел. Сначала напугать, потом ещё, для полноты картины, заставить поверить, что без меня всем кранты. У одного ничего не выходит, другой, вообще, сломается. И инстинкт самосохранения затронул и совесть приплёл -- почти нокаут. Молодец, Кулёк!"

Несколько залпов слились в один, и за окном стало светло, как днём. Дом ощутимо дрогнул.

"Ого! Вот это "салют"! Интересно, что было бы, получи я письмо сразу? Как там: "Мы в ответе за тех, кого приручили"? Ну да, вы же такие все благородные, столько для меня сделали, а я, скотина неблагодарная, всю жизнь только ради собственного удовольствия.... Если б не один, не было бы того салюта пятнадцать лет назад, если бы не другой -- никогда бы не зазвучала музыка. Психолог! Одного вы не учли -- какая, на фиг, разница, если всё кончилось этим? Ах да, вы же не видели? Не видели, как превращается в пепел то, чем мы жили? Не видели, какие "художники" теперь в моде, какая опускается "чёрная дыра"? Так что не может быть, чтоб я один был виноват. Все мы сделали что-то не то, не так. Все!"

В сплошном грохоте уже трудно было различать, где и из чего стреляют. Да и не хотелось уже различать. Мысли, отравленные алкоголем, ворочались еле-еле.

"Пятнадцать лет назад тоже... был салют. И тоже оставил после себя пепел. Пепел.... Тогда удалось... исправить, заиграла музыка, засверкало солнце на картинах. Но тогда всё... зави... село только от меня, а сейчас.... Да и что я могу -- написать ещё одну картину? Что это изменит? Что-то мы все сделали... не так. Не так..."

Стрельба стихла, будто противоборствующие стороны тоже подумали про "что-то не так", и тут же зазвучала снова.


Далеко за Сунжей сухо хлопнуло. Из хлопка родился короткий свист, перелетел через реку, оборвался взрывом у самой кромки воды. Острый, раскалённый докрасна осколок пронзил морозный воздух и, как нож масло, срезал несколько ветвей высокого раскидистого дерева.

Айлант вздрогнул и проснулся. Острая боль рванула вниз по стволу, скрутила корни, заполнила каждую клетку. Вокруг происходило что-то странное -- такого в его памяти ещё не было -- и айлант как всегда в затруднительных случаях потянулся к сознанию своих побратимов.

Двоих рядом не было. Их не было уже давно, и жизнь стала заметно скучнее. Жизнь висела на тонкой нити последнего. Он был ещё здесь, почти рядом, и айлант с надеждой попытался прикоснуться к его душе. Надежда не оправдалась: третий то ли спал, то ли бредил, и в голове его крутились одни и те же обрывки мыслей. "Что-то не так.... Подождите, подожди..."

Айлант несколько минут послушал, ничего не понял, на всякий случай послал ему привычный сигнал и снова заснул.

Он ещё не знал, что скоро потеряет связь и с ним, заснёт окончательно и начнёт, словно бронёй, покрываться обычной древесиной. Спасительной бронёй, которая не даст ему чувствовать ничего, кроме необходимого: света, тепла и влаги. Не знал, что через долгих пятнадцать лет броня рассыплется, и мир людей снова вырвет его из растительного рая. Сумасшедший, жестокий, съедающий всё вокруг, но такой манящий мир.

В ста метрах, за ненадёжной кирпичной стеной, ворочался в полусонном бреду Павел. Он тоже ещё ничего не знал. Не знал, что под звуки канонады наступил новый, 1995-й год. Что вместо предполагаемых пяти дней, застрянет в агонизирующем городе на долгие три месяца, и эти месяцы покажутся ему целой жизнью. Не знал, что скоро ему придётся покинуть горящий дом и кочевать по подвалам и убежищам. Что будет хоронить мёртвых и спасать живых, и с каждым днём отличать первых от вторых будет всё труднее и труднее. Что сначала его чуть не расстреляют боевики, а потом поставят к стенке свои. Что до последнего будет таскать на себе холст с "Надеждой", и что этот холст, сложенный в несколько раз, остановит летящий в сердце осколок. Не знал, что в тщетных попытках понять, почему так, успеет десять раз проклясть и Муху, и Кулька, и столько же раз их оправдать, потом проклянёт себя, а потом бросит бесплодные попытки. Что из всех чувств останется только острое, почти звериное желание выжить, которое не сможет заглушить ничто -- ни постоянные голод и жажда, ни страх, ни давящее, как пресс, безразличие. Что иногда давить будет так, что терпеть не останется никаких сил, и выскакивающее из-под пресса отчаяние будет уже готово словно ластиком стереть с него всё человеческое, превратить в тупое, цепляющееся за жизнь только по привычке, животное. И тогда еле слышно, на грани галлюцинации, зашелестят листья, распахнётся бездонное небо, и далеко-далеко, среди бесчисленных, так и оставшихся недосягаемыми звёзд, сверкнут синие, полные надежды и тоски глаза. Пресс ослабнет, и снова, как заклинание, мелькнёт одно и то же: "Подожди, не может быть, чтоб растаяла чёрная дыра. Что-то мы все сделали не так.... Подожди..."

Ничего не знал ещё Павел. Он лежал, скрючившись, в коридоре, засыпал, просыпался от очередного взрыва, автоматически открывал новую бутылку, снова засыпал. И снился ему шум листьев над водой, праздничный салют, заполняющая весь мир воронка, и притягивающие, словно "чёрные дыры", глаза.

"Подожди, -- шептал Павел пересохшими губами, -- подожди немного. Прости".


Павел Тапаров подождал, пока стихнут шаги жены, и снова перевернул холсты. Их было два.

Справа, прямо на полу, лежала недавно написанная картина с "музыкальным" сквером и прорастающими из тел мальчишек молодыми деревьями. Слева -- написанная в прошлой жизни "Надежда". Потрескавшаяся на изгибах краска делила картину на восемь частей, четыре из них были пробиты осколком. Одно из отверстий лишь миллиметр не дотянуло до девушки с синими глазами. Павел сначала попробовал заклеить его бумагой, но потом убрал. "Видишь, -- сказала тогда Аня, -- это я тебя спасла!"

Павел несколько раз перевёл взгляд с картины на картину, закурил и решительно прикрепил к мольберту чистый холст.


В двух тысячах километрах к югу, в новом, почти неузнаваемом городе, в тревожном ожидании замер старый айлант.