# Грозненский роман (часть 2-2)

Константин Юлианович Семёнов

Борис. Грозный


Мужчина лежал на первом этаже у стены, в стороне от окон.

"Опять, -- с некоторой досадой шевельнулось в голове. -- Зачем они их приносят?"

Из всего происходящего вокруг больше всего Борис не понимал этого. Остальное, если не особо ковыряться, было понятно и даже по-своему логично.

Идёт война, бессмысленная и непонятная война, которую руководство страны предпочитает называть "восстановлением конституционного порядка". Судя по выпускам радионовостей, которые они жадно ловили из нескольких сохранившихся приёмников, восстановление идёт по плану и скоро должно завершиться. Это можно было понять: за всю свою сознательную жизнь Борис привык, что родное государство лжёт на каждом шагу. Это ясно.

"Незаконные вооружённые формирования" складывать оружия не собирались и противились выполнению плана изо всех сил. Это тоже понятно.

Часть бомбоубежища занимали эти самые формирования. Сами себя они называли иначе: исламский батальон. В убежище они заходили через отдельный вход, с гражданскими пересекались не часто и это Бориса вполне устраивало. Сколько "исламов" было в убежище, он тоже не знал и не стремился. Знал, что их базы тянулись до туннеля, дальше по слухам действовали другие. Точно знал, что "работают" боевики вахтовым методом, дня по три-четыре. Потом уезжают в Шали, и их место занимает другая смена.

Этого Борису было достаточно.

Всё это было понятно и естественно укладывалось в новый, кажущейся таким бессмысленным, миропорядок.

Немного напрягшись, можно было понять даже любимое развлечение "исламов" -- выскочить днём из убежища и дать в воздух несколько очередей. Через пару минут за Сунжей начинали глухо бухать миномёты, и воздух звенел от разрыва мин. Боевики к тому времени уже сидели под землёй: наверное, им было смешно. Что делалось наверху, кого зацепило миной, их не интересовало. Как говорили в детстве: "Кто не спрятался -- я не отвечаю".

Впрочем, отношения с невольными соседями были скорее неплохими. Они даже продукты иногда подбрасывали -- муку, сахар. Понятное дело, что в первую очередь старались поддержать своих, чеченцев. А те делились с остальными.

Это тоже было понятно.

Но зачем они приносили раненых?

В рейды боевики уходили небольшими группами, по четыре-пять человек. Так же и возвращались, причём, чаще всего под обстрелом.

Зачем им лишняя ноша?

Зачем уменьшать маневренность группы, когда каждый лишний шаг, каждое лишнее мгновение могут стать последними? Особенно, если раненый не твой товарищ, а просто грозненец. К тому же -- русский.

Зачем?

Тем не менее -- приносили. Заносили на первый этаж и укладывали на пол, в наиболее безопасное место, подальше от окон. Там они и лежали до утра, пока их кто-нибудь не замечал.

К тому времени они были уже не ранеными. Они были мёртвыми.

За всё время до утра дожила лишь одна женщина, раненая в ногу. Она прожила потом ещё целых два дня.

Остальные не дотягивали и до утра. А если бы и дожили? Чем им можно было помочь -- разве что перебинтовать?

Чеченцев боевики относили к себе. У них были и врачи, и медикаменты. По слухам их потом переправляли в Шали.

Борис отодвинул остановившегося впереди грузного мужчину с вёдрами, подошёл к раненому. Тот лежал лицом вверх, приоткрыв беззубый рот. На подбородке запеклась кровь. Борис сел на корточки, приложил руку к шее, пытаясь нащупать пульс.

-- Что? -- спросил сзади Аланбек.

Борис отнял руку от холодной, как грозненский январь, шеи мужчины и закрыл ему глаза.


Ирина. Саратов


Ирина поставила на печку кастрюлю с картошкой и села на кровать. От печки шёл сухой жар, вверху уже было тепло. Ничего, скоро прогреется и внизу, жаль только пол всегда остаётся холодным.

Всё-таки она научилась справляться с печкой. Хотя поначалу казалось, что этого не будет никогда. Русская печь поддаваться городской жительнице не желала и наказывала за любую ошибку. То дрова прогорят слишком быстро, то погасит огонь уголь, то дым вместо трубы пойдёт в комнату. Мучение, а не печка.

Теперь, слава богу, Ирина приноровилась, и особых проблем нет. Не газ, конечно, и не центральное отопление, но ничего -- жить можно.

-- Мам! Не слышишь?

Ирина оторвала взгляд от раскалённого круга под кастрюлей, повернулась к сыну.

-- Я тебе кричу, кричу, -- голос у Славика возбуждённый, обиженный. -- Задачка не получается. Поможешь?

-- Задачка? -- неуверенно повторила Ирина. -- Ну давай.

Славик сунул Ирине в руки открытый учебник, открыл поддувало и начал запихивать туда газету.

-- Перестань! -- дёрнула его за плечо Ирина. -- Что тут у тебя? "В бассейн по одной трубе вода втекает, по другой вытекает. Если закрыть трубу, по которой...за 10 часов...за 5 часов....За сколько часов, наполнится..."

Ирина оторвалась от учебника, посмотрела на сына. Славик вытащил газету и молча ждал. "Втекает, вытекает..." -- тщетно пыталась сосредоточиться Ирина.

-- А разве вам на уроке не объясняли?

Наивную педагогическую уловку Славик отбил легко.

-- Мама! Ни фига нам не объясняли.

-- Не может быть.

-- Может! Ты помогать будешь?

Через десять минут Ирина полностью запуталась в трубах, часах, бассейнах и почувствовала глухое раздражение.

-- На уроке надо было внимательней слушать! Болтал, наверное?

-- Мамочка! -- обиделся Славик. -- Ничего я не болтал. Не решали мы таких задач!

-- Не решали, -- Ирина помешала картошку, закрыла крышку. -- Не знаю я, сыночка, что с этими трубами делать.

Славик втянул аромат, облизнулся.

-- А папа бы за две минуты решил. Мама, а когда папа приедет?

Ирина села на кровать, прикрыла глаза. "Дёрни за верёвочку, радость моя". Дзинь! "Ты подожди, может, я ещё обрадуюсь". Дзинь!

-- Мамочка, -- тихо спросил Славик, -- а папа умрёт?

Ирина схватила сына за плечи и дернула так, что у него запрокинулась голова.

-- Замолчи! -- закричала она.

Славик вздрогнул, Ирина испугалась и закричала ещё сильнее, с остервенением.

-- Не смей так говорить! Даже думать не смей! Как ты можешь? Бессовестный!

Славик смотрел на неё широко раскрытыми сухими глазами, и это было страшно. Ирина обняла его, прижала и стала целовать. Нервно, исступлённо, словно в нём, в Славике было всё дело, и если он сейчас её простит, если поверит, всё сразу станет хорошо.

-- Сыночка, прости меня, прости, мой хороший! Мне плохо очень без папы. Прости!

-- Да ладно, мамочка, -- смутился Славик, -- что ты.

-- Ну вот и хорошо, вот и хорошо! -- Ирина оторвалась от сына и уставилась ему в глаза воспалённым взглядом. -- Только ты не говори так больше, ладно! Даже не думай так. Мы должны верить! Если мы будем верить, тогда всё будет хорошо, а если....Понимаешь?

-- Понимаю, -- серьёзно сказал Славик. -- А это не суеверие?

-- Нет! -- твёрдо сказала Ирина. -- Это правда. Он сейчас там один, ему очень трудно, и мы должны ему помочь. Понимаешь?

Славик прижался Ирине к плечу, шмыгнул носом.

-- Мне тоже трудно без него.

Тихо гудела печка, из кастрюли вырывался пар и постукивал крышкой.

Тук-тук. Тук-тук.

-- Мамочка, -- сказал Славик, -- я, кажется, понял, как эту чёртову задачку решить.


Борис. Грозный


Земля поддавалась с трудом. Всё время попадались камни, лопату постоянно приходилось очищать от налипшей грязи. Яма углублялась слишком медленно.

Двое -- женщина и старик -- лежали, накрытые одной тряпкой, и никуда уже не торопились.

Зато торопились копатели: затишье могло закончиться в любую минуту. Борис и ещё трое мужчин копали попарно -- двое работают, двое отдыхают. Меняться приходилось всё чаще.

Чёртова земля!

Женщину ранило в спину, умирала она долго и мучительно. Старик умер мгновенно. Решил сварить суп не на первом этаже как, обычно, а рядом с входом. Осколок мины разворотил ему затылок, суп мина не тронула. Пару дней и женщина, и старик лежали на первом этаже: копать могилы под обстрелом никто не хотел. Но сегодня двое "зелёных" устроили обход, заметили трупы и коротко приказали: "Закопать!"

Раньше могилы рыли в газоне: там земля была мягкая, без камней. Но это продолжалось недолго -- хоронить в газоне боевики запретили. Без объяснений -- нельзя и всё! Теперь приходилось ковырять твёрдую землю за общежитием.

Борис закашлялся и отдал лопату Володе -- высокому грузному мужчине с русой бородой. Тот тоже дышал тяжеловато.

-- Дай сюда!

Бесшумно появившейся Аланбек отобрал лопату, поплевал на руки. Яма стала углубляться на глазах.

-- Аланбек, -- спросил Володя, -- а ты не боишься? Вам же нельзя русских хоронить.

-- Что ты несёшь? -- не отрываясь, бросил Алан.

-- Да нет, правда, -- вступился второй мужчина, почти старик, -- сами видели. Рамзан нам помогал, двое "зелёных" подошли и запретили. Кричали...

-- Что кричали?

-- Не знаю, мы чеченский не понимаем.

-- Столько лет в Грозном прожили и не понимают, -- пробурчал Аланбек. -- Ну что, мужики, вроде хватит? Вы уж сами забросайте, добро? Боря, пошли.

Борис перестал кашлять только у входа, вытер рот рукавом. На плаще остались отчётливые следы крови.

-- Алан, ты бы не лез на рожон? Они правду говорят.

-- Не мохай! Лучше бы курил поменьше, особенно это говно -- турецкий чай. Табак ведь есть ещё!

Борис промолчал.

-- Знаешь, -- сказал Аланбек странным голосом, -- я, когда маленький был, слышал разговор двух русских. Молодые парни. Я, говорит один, у автостанции живу. Выглянешь из окна, а там от шакалов этих черным-черно. Взял бы пулемёт, да и покосил их всех!

-- Алан!

-- Да ладно, что ты, как девочка! Я же не про тебя. Многие ваши так думали, тоже мне секрет.

-- Ага, -- обиженно пробурчал Борис. -- Только наши. А ваши, выходит, ничего...

-- В бутылку не лезь! -- перебил Аланбек. -- Наши тоже. Я это к чему? К тому, что в последние три года у моего народа была такая возможность. И я горжусь, что он ею не воспользовался.

-- Что? -- заорал Борис. -- Чем ты гордишься?

-- Тише! Мины наорёшь!

-- Чем гордишься? Что не всех перебили? Охренел, Алан?

-- Да пошёл ты! -- не выдержал Аланбек.

"БОММ! -- гулко ударило за Сунжей. -- БОММ!"

-- Тебе, как человеку...-- ничего не слыша, кричал Аланбек, -- а ты...

Борис ударил его по ноге, дёрнул за плащ, повалил на землю, упал сам и закрыл голову руками.

Он ещё успел услышать короткий, не более секунды свист, и по ушам ударили резкие разрывы.

На высоте человеческого роста в стену общежития, выбив из неё красную пыль, врезались два осколка. Красноватая пыль немного повисела в воздухе и медленно опустилась на две, защищённые только плащами спины.

Чёрный и серый.