# "Завтра" не наступит никогда

Артём Шейнин

Апрель 1986, Хост.

Нигде больше не видел такого неба, как в Афгане...

Нигде нет таких звёзд.

И столько!

И на "югах" всевозможных бывал, и в горах, и в разных полушариях - не то всё.


Звёзды над Афганом неописуемые - словно их подсвечивают чем-то.


Когда в детстве первый раз увидел в Третьяковке "Ночь на Днепре" Куинджи, тоже не поверил, что нарисованная Луна может так светиться!

Украдкой заглянул тогда за край картины - нет ли лампочки?

Нету...

И всё равно, каждый раз не верю.


Вот и за край бездонного афганского неба хоть заглядывай - ну нереально звёзды светят! Особенно когда с гор на них смотришь.


Я лежу, закинув руки за голову, на своей позиции и смотрю в небо!

Моя очередь спать, но не спится...

Сколько раз на боевых я вот так же лежал и смотрел вверх, на эти звёзды!

В это вечное бесконечное безмолвие, которое чем дольше смотришь в него, тем сильнее притягивает, словно хочет затащить внутрь.

Мне всегда нравилось смотреть в небо...

Успокаивает.

Отвлекает.


Но сейчас мне хреново.

И небо со звёздами не помогает. Не успокаивает и не отвлекает.


Позиция моя в горах под Хостом, мы здесь уже во второй раз.

Но на сей раз всё очень серьёзно. Войск нагнали...

Где-то недалеко Пакистан.

А между нашей горкой и Пакистаном - духовской укрепрайон Джавара.


Как нам объяснили перед выходом в горы, тылы укрепрайона выходят на Пакистан, откуда осуществляется снабжение и подвоз боеприпасов.

Еще сказали, что на некоторых рубежах укрепрайона есть даже танки...

Может специально нагнетают...

А вдруг нет?

Ведь этот укрепрайон нам предстоит взять.

Поэтому-то всё так серьёзно...


Но хреново мне не поэтому.

А потому, что сейчас апрель 86-го года.

Магическое и нереальное время.

Время, о котором я запретил себе думать ещё полтора года назад, на кабульской взлётке.

Тогда, возвращаясь из госпиталя, на пересылке в Кабуле я воспарил мечтами о доме при виде дембелей, идущих к самолёту.

И тут же зрелище юного, загорелого неизвестного солдата с аккуратной дырочкой в середине лба вернуло меня на землю.


Тогда, в ноябре 84-го, я ещё не понимал знаков судьбы, не умел читать их.


Но зарёкся думать про "завтра"...

Этим "завтра" был апрель 86-го.

Время, которое, казалось, никогда не наступит.

Которого мы ждали, как чуда.

И вот апрель наступил.

Но "чуда" не случилось...

Случился облом.

Облом с домом, с мамой, с Женькой, с летом, травой, рекой, дождём.

С поступлением на учёбу, наконец...


Сейчас конец апреля 86-го года, я уже отслужил 2 года.

Теперь мы, призыв весны 84-го, называемся "граждане".

Но уже знаем, что домой нам не уехать ещё месяца три, а то и больше.


Август!


Все 20 месяцев в Афгане это слово звучало в угрозах, предостережениях замполита каждому из нас.

И в наших подначках друг другу.

"Август!" - звучало как чёрная метка.

Как приговор. Заслуженный или нет.

Как сочувствие "назначенным" залётчиками за реальные или мнимые прегрешения.

В апреле-мае уезжают сержанты и те рядовые, кому дадут "дембельский аккорд". Построил что-нибудь полезное в родной части - и домой.

Но кто из солдат получит аккорд, а кто будет тянуть лямку до августа - это решают ротный с замполитом.


Весной 85-го в нашей роте оставили до августа всех дембелей миномётного взвода, и сержантов и рядовых.

В марте у них было ЧП - задрочили какого-то февральского "шнура" так, что тот засунул запал от гранаты в ботинок и рванул...

До той весны миномётчики жили отдельно от роты, в охранении бригады.

На боевые не ходили - тащились в охранении. Вот и "дотащились"...


Дело замяли, "шнура" комиссовали "по ранению", но "заплатили" за это дембеля-миномётчики. Хотя дрочили-то молодого как раз совсем не они - на таком сроке вменяемые люди так никого не гоняют.

А они были вменяемые парни.

Миномётный взвод вернули в роту и недели три, пока была опасность, что из-за их "залёта" "закосят" с дембелем и остальных ротных "граждан", миномётчиков каждый вечер жестоко метелили...

Потом ротный с замполитом всё-таки пробили "нашим" дембельский аккорд - до середины мая они развозили по территории бригады какой-то дёрн. Типа "озеленение территории части".

Ну, то есть развозили, конечно, большей частью не они, а те же февральские "шнуры". Но тут каждый знал, ради чего старается.

Одни - чтобы скорее уехать из этой мозгоёбки.

Другие - чтобы скорее уехали хоть эти мозгоёбы.


И вот все дембеля роты уехали в мае, а миномётчики ещё в июле ходили с ротой на боевые, на Панджшер. Это после расслабухи-то в охранении!


Но там хоть формально была причина, "залёт".

Нас-то за что всех?


Я не позволял себе думать про апрель, но делал всё, чтобы уехать не в августе. И старался не делать того, что было чревато августом.

Я был благодарен ротному, не знаю какими словами убедившему замполита, что я достоин сержантских лычек и должности.

Благодарен за то, что этим он ограждал меня от августа.


Я терпел все изощрённые докапывания замполита к себе, новоиспечённому "командиру".

Чуть что не так с моим молодым: "Кто командир отделения?"

Где ты раньше-то был, товарищ замполит?

Чего ж обо мне так не пёкся по молодости?

Ах, ну да, это ж у нас теперь новые веяния: перестройка и всякое такое.

Решения 27-го съезда КПСС в жизнь!

Искореняем позорные явления в армейской среде.

Сурово, бескомпромиссно, по партийному!

Что б вам бескомпромиссность свою в 84-м начать проявлять...


Ладно, проехали.


Я терпел это, зная "любовь" замполита к себе и понимая, что, оставшись рядовым, буду первым в списке невезучих, оставляемых до августа...


Вытерпел.

Дождался апреля - вот-вот уж отправки начнутся...

Теперь я понимал Марьяна, своего первого замкомвзвода, которого увидел в далёком 84-м на пересылке в Кабуле.

Понимал, чего его так колбасило тогда за месяц до начала отправок.

Для этого понимания нужно пробыть здесь полтора года.


И тут такой облом - почти весь наш призыв оставляют до августа.

Не как залётчиков, нет.


Просто с весны 86-го поменяли принцип увольнения в запас.

Как специально против нас поменяли.

До этого в апреле-мае уезжали все сержанты. На должности ты, не на должности - не важно. Сержант - домой!

Теперь же, по новым правилам, уедут только те выходцы из Гайжюная и Ашхабада, сержантских учебок, кто стоит на сержантской должности.

А у нас в роте половина сержантов на должностях из Ферганы, солдатской учебки.

А среди "гайжюнайских" как раз половина не на должностях, хотя и при званиях.

Ну, так вот получилось. Кто бы знал...


И рядовым - никаких больше "аккордов".


Вот и выходит, что из 25 "граждан" домой в роте собираются... четверо!

Четверо счастливцев, которым повезло учиться на сержантов и на момент приказа оказаться на сержантской должности!

Четверо, которые приехали в Афганистан в ноябре месяце, на три месяца позже нас. И на три месяца раньше уезжают...


За неделю до боевых роту построили и объявили, что домой едут Толян Кочетов, Серёга Мельников, Лёня Шеин и Алик Исмаилов.

А остальные... начинают готовиться к боевым....


-- Что все? - не веря своим ушам, спросил кто-то из наших.

-- Все! - последовал жёсткий ответ ротного, - И отставить пиздёжь!


Старший лейтенант Плотников прекрасно понимал чувства своих солдат.

Он тоже в Афгане уже почти два года.

Прошёл с нами все операции. Сначала взводным, потом ротным.

Вместе с нами голодал и мёрз на Алихейле.

Умирал от жары и жажды на Панджшере.

Рисковал своей и нашими жизнями.

А я теперь понимаю, что второе - намного труднее и страшнее...

И теперь ему предстояло рисковать ими вновь.

Жизнями 20 пацанов, которые честно оттрубили свои два года, и уже могли и ДОЛЖНЫ были бы уехать домой.

Он знал, как увольняли до этого. Знал, на что мы надеялись, чего ждали.


Ведь и для офицеров долгожданная "замена"- дело нешуточное!

Никогда не забуду, как той же самой весной 86-го замкомроты мудохал за офицерскими каптёрками своего заменщика.

Тот прибыл месяца на два позже, чем должен был замениться наш Вася.

Скорее всего, по причинам, никак от молодого, неуклюжего старлея не зависевшим. Больше того, он, похоже, и знать не знал, что "опоздал"...

Но бесшабашного, порой отвязного, но при этом уважаемого нами замкомроты всё это не интересовало. А бить он умел.


Теперь ротный понимал наши чувства и эмоции.

Он и сам, видно, был обескуражен.

Потому-то и застряли у него в горле и толком даже не запомнились мне какие-то штампованные фразы про "сложную оперативную обстановку".


Но он был наш командир, а мы были его солдаты.

Те, с которыми ему предстояло идти на очередную "войну" и на которых он должен был по-прежнему рассчитывать.

Потому и заскрежетал металл в его голосе:

-- Увольняемые - к старшине, получать парадки! Остальные - в ружейную комнату, получать оружие и РД. Готовиться к строевому смотру! Ррразойдись!


Ротный, не оборачиваясь, ушёл.

А рота ещё несколько минут стояла, словно в оцепенении.

Это чуть позже "добрые" Пахом с Никулиным начнут подъёбывать:

-- Ну что, Тёма, говорили мы тебе, "чистые погоны - чистая совесть"! Нет, ты блин не слушал - вот тебе облом, бляаааа! Вот и в жопу себе теперь свои лычки засунь!


И ведь знаю, что тоже оба на апрель рассчитывали, на "аккорд", так что обломались-то не меньше моего.

Но как же не поприкалываться над корешем...

А зачем ещё друзья нужны?


Но в этой минутной тишине каждый думал о своём.


"Шнуры", приехавшие в феврале о том, что теперь им совсем кранты, потому что 20 "граждан", которых "закосили" с дембелем, устроят им такую "райскую жизнь"... А они-то надеялись вздохнуть хоть немного.


"Ветеранчики", прослужившие год, которые с нашим отъездом должны были стать уже совсем "большими" о том, что теперь это откладывается до августа.


"Дембеля", прослужившие полтора, о том, что и большинству из них теперь светит, возможно, февраль. То есть третья армейская зима, третий Новый Год в сапогах.


А мы...

Не знаю, о чём думали в этот момент ребята.

Точно помню первое, о чём подумал я, было не дом и не поступление.

А жуткая несправедливость жизни.

Несправедливость в том, что одним из четырёх "счастливцев" был Алик.


Ведь Толян, Серёга и Лёня заслужили этот подарок судьбы на 102%.

За свои полтора года они не пропустили ни одной операции.

Каждый из них по-своему хлебнул нелёгкой сержантской доли.


Лёня был "замком" в третьем взводе, где почти все были его призыва.

Это особое искусство рулить своими, но и оставаться "своим".

Лёня смог.

Толян, наоборот, почти год был "замком" в первом взводе, целиком состоящим из "шнуров". Первое время носился с ними, как наседка.

Это не меньшее искусство - умудриться, когда надо, вступаться за своих "цыплят", но и не противопоставить себя своему призыву.

Толян сумел.

Серёга командовал отделением АГС. Мало того, что АГС - одна из самых тяжких для переноски в горах вещей. Так в отделение АГС ещё и норовят "сослать" всех залётчиков и "шлангов". И ими надо не просто "зарулить", но и сделать так, чтобы АГС, мощнейшее средство огневой поддержки роты, всегда был под рукой ротного и в боеготовности.

Серёга сделал.


Все трое были награждены и при любых раскладах были первыми кандидатами на первую отправку.


Несправедливость же жизни заключалась в том, что вместе с ними получать парадку, сапоги и берет, чтобы готовиться к отъезду, отправился Алик.


Алик, который приехал из Ашхабадской учебки, где учился на миномётчика, и сразу же "уполз" в хлеборезку, к кому-то из земляков, где протащился больше года.

Алик, который злобно "посылал" нас из-за запертой двери хлеборезки, когда мы "шнурами" стучались туда в поисках жратвы для дембелей.


Потом, уже в конце 85-го, он умудрился каким-то образом залететь и его, как водится, в наказание перевели к нам в роту.

Опять же, как водится в таких случаях, определили в миномётный взвод.

"Замком" там уже был Давлетов и где-то в феврале Алик стал командиром отделения, точнее расчёта. Так это по-моему у миномётчиков называется.


И вот теперь, сходив всего на несколько операций и пробыв на сержантской должности всего пару месяцев, Алик Исмаилов отправлялся домой.


Алик, которого за изощрённую жестокость ненавидели "шнуры" и которого за злобный, подлый характер недолюбливали даже мы.

Да и сам Давлетов, казалось, порой был не в восторге от "приподнятого" им земляка. Впрочем, и земляками-то они были только в наших глазах.

Алик был из Ташкента, а Исмаил - из Туркмении, из Ташауза. И смотрели на "туркменских" узбеков ташкентские как на "второй сорт", а те на них - как на "тепличные растения".

Но помогать друг другу помогали. Всё же одна кровь...

Этим они сильны, не откажешь.


По злой иронии судьбы "благодетель" Алика, Исмаил Давлетов, оставался до августа.

Исмаил, который приехал в Гардез в августе 84-го, всего два раза подержав в руках автомат, но отходивший потом без единой передышки на госпиталь все боевые.

Исмаил, который в начале службы толком не говорил и не понимал по-русски, но стал к концу службы заместителем командира взвода.


И вот теперь Исмаил, тоже считавшийся одним из 100% заслуженных кандидатов на первую отправку, остаётся служить до августа.

И все только потому, что приехал из "солдатской" Иолотани...


Исмаил, которого некоторые побаиваются, но все уважают.


Ну не блядство?!!!

И вот это называется "судьба"?!


Хотя, что там говорить...

Это же для нашего ротного, лазившего с нами по горам и даже для замполита, выпившего у нас столько крови, но всё равно нашего, мы Толи и Лёни, Исмаилы и Фариды, Сани и Олежки, Серёги и Юрки.

Достойные и недостойные, заслужившие и нет...


А для тех, кто галочками и крестиками, указами и циркулярами, решают наши судьбы, нас нет.

Нет наших судеб, наших надежд, наших планов, наших жизней.

Есть только циферки в отчётах и приказах.

Есть "оперативная обстановка".

Впрочем, не совсем так. Наши жизни есть. Иногда есть...

Когда год спустя, в апреле 87-го, при десантировании под Джелалабадом погибнет от прямого попадания в голову Илья Редьков из нашей роты, которому уже вышел срок увольняться, вот тогда его жизнь вдруг станет значимой.

Точнее его смерть...

Значимой лишь потому, что где-то наверху вдруг кого-то поразит факт, что парня убивают, когда он уже мог и должен быть дома.

И вот тогда они зашевелятся, тогда полетят приказы-депеши:

"Не допускать!... Исключить!... Не привлекать!..."


И всех весенников моментально уволят в апреле.

А ведь никак было невозможно.

"Оперативная обстановка"...


Впрочем, ладно, что я распричитался-то?


Во-первых, мы солдаты и давали присягу. Надо - значит надо.

А во-вторых, ничего этого я ещё не знаю в апреле 1986-го, лёжа на своей позиции в горах под Хостом. И рассуждаю не так "глобально".


Мне просто хреново оттого, что до дома ещё, оказывается, так долго ждать.

Оттого, что уже не раз и не два рвались на позициях роты невесть откуда со свистом прилетевшие РСы.

Оттого, что где-то там, впереди, выше в горах, чёртова Джавара, которую наши собираются взять, а духи не собираются отдавать...

И ещё оттого, что я выполнил всё, что заповедал себе в ноябре 84-го, на кабульской взлётке.

Вцепился в эти горы, в свой автомат, верил в своих товарищей и шёл вперёд. Жил здесь и сейчас, не думая про "завтра".

А оно не наступило...


И вот я снова в горах, на операции.

Гляжу в безразличное к моим переживаниям звёздное афганское небо.

Одна из бесчисленных звёзд начинает вдруг мигать и становится больше.

Самолёт...

Высоко над нами, над нашей горкой, над Хостом, над Афганистаном, над этой войной, летит куда-то на север кусочек мирной жизни...

Ровно гудят двигатели, в салоне уютный полумрак.

Кто-то дремлет, укрывшись шерстяным пледом.

Один из пассажиров не спит, тщетно вглядываясь в непроглядную тьму иллюминатора.

К нему подходит приятная стюардесса с бокалом виски на подносе.

(Никогда не пробовал виски, но почему-то был уверен - это именно виски).


-- Что-то ещё, сэр?

-- Скажите, где мы сейчас пролетаем?

-- Афганистан, сэр. Ничего интересного, сэр, сплошные горы. Даже днём

смотреть особо не на что...

-- Спасибо.


Задумавшись, он слегка взбалтывает содержимое бокала:

-- Хм. Афганистан... Афганистан. Там ведь какая-то война уже несколько лет. И что там забыли эти русские. Зачем им эти горы? М-да... Интересно...


...Виски медленно стекает по стенкам бокала, оставляя тягучие следы...


-- ... интересно, - для самолёта у них вполне неплохое виски.


Сделав несколько глотков, он откидывается на кресле, подоткнув плед.


Лететь ещё несколько часов, нужно поспать.


Афганистан, на секунду войдя в его жизнь, снова остаётся далеко внизу.

Мощный "Боинг" уносит его всё дальше на север...

В каких-то десяти километрах от него лежу я и смотрю на безразлично подмигивающие огни самолёта. Скоро он скроется из виду навсегда.


Сколько раз рисовалась в моём воображении эта сцена, когда в чёрном небе над горами начинали вдруг мигать огни кажущегося нереальным самолёта.

Клип, нарезанный сознанием из кадров всех виденных западных фильмов.


Но сегодня я не дам этому самолёту улететь.

Я сяду в салон, укрывшись пледом.

Я продолжу путь дальше, на север.

Через несколько часов мы долетим до Москвы.

Приземлимся, я выйду из аэропорта, сяду на автобус...


Стоп, почему на автобус?

Старшина же сказал Лёне с Толяном, что в Ташкенте мы получим рублёвую зарплату за всё время в Афгане. Это ж рублей 300!


...Я сяду в такси и поеду в город. Будет утро.

Да, ранее солнечное весеннее утро.

Машина будет весело шуршать шинами по только что политому асфальту.

Я высуну руку в окно, и буду ловить ладонью упругий прохладный ветерок.

Мы поедем по Ленинградке, потом по улице Горького, свернём на Садовое и, проехав высотку на Восстания, свернём в наш двор...

Я не стал звонить из аэропорта - пусть будет сюрприз...

Звоню в дверь - сколько же лет нашему звонку? 30? 40?

Когда вернулся дед он тоже жал эту кнопку...

За дверью торопливые шаги. Она знала, знала и ждала...


Дверь открывается:

-- Здравствуй, мама! Я вернулся...


Но это стюардесса из самолёта. Она трясёт меня за плечо.


-- Шейнин, Шейнин, просыпайся! Тёма, проснись!


Чёрт, значит, ещё не долетели.

Ну когда же уже, когда?

ГОСПОДИ, КАК ЖЕ Я ХОЧУ ДОМОЙ!


Так, а откуда это она знает, как меня зовут?


Просыпаться не хочется, но настырная стюардесса голосом взводного упорно выдёргивает меня из самолёта:

-- Ты охренел так дрыхнуть, сержант!!!! Подъём!


В салоне самолёта гаснет свет, становиться темно, душно и жёстко.

Так, похоже, "прилетели".


-- Я не сплю, тащстаршийлейтенант!


Нехотя возвращаюсь в реальность.

Ощущение дома, куда я почти уже было вернулся, медленно тает, словно обрывки утреннего тумана под восходящим солнцем.


Только вместо солнышка - старший лейтенант Кондратьев:

-- Артём, бери трёх своих и спускайтесь по той тропинке, по которой вниз ходили. Помнишь дерево, где Кахрамон с афганцами разговаривал?


Место это я помню прекрасно - там наша тропинка пересекается с той, по которой ходят туда-сюда сидящие где-то выше нас "зелёные".

Зрелище это каждый раз меня поражает - по такой жаре они ходят в застёгнутых наглухо суконных мундирах.

Но не это самое поразительное.

Больше всего поражает, что даже здесь, на крупной армейской операции, вблизи духовского укрепрайона, где вполне могут лазить и наверняка лазают диверсионные и разведывательные группы духов, оружие у афганцев через одного, а то и одно на троих.

Кахрамон как раз среди прочего и об этом спрашивал старшего афганцев, когда мы несколько дней назад столкнулись с ними у дерева, на пересечении тропинок.

Среди них оказался узбек, и завязалась беседа.


-- Почему у вас оружие не у всех?

-- Недавно призванным не выдаём оружие сразу.

-- А почему?

-- Нужно время, чтобы проверить их.

-- И как проверяете?

-- Ну, если несколько дней остаются, тогда начинаем давать.


Про то, что из афганской армии солдаты бегут к духам целыми подразделениями, нередко прихватив с собой "до кучи" офицеров или даже наших советников, я уже много слышал. В Гардезе то и дело объявляли, что такой-то пехотный батальон в полном составе с оружием перешёл к духам.

И про то, что не доверяют поэтому афганцы солдатам, особенно недавно призванным, слышал тоже.

Да, собственно, и не сильно этому удивлялся.

Особенно после того, как в августе 85-го увидел на аэродроме в Кабуле как "досматривают" афганских "призывников". А потом летел с ними до Гардеза в огромном Ми-6, где кроме пилотов советским был один я.

При взлёте будущие "сарбозы" обмочились почти все.

А один до Гардеза так и не долетел.

Умер по дороге. От страха, видать.

Вот бы знатный был, наверное, боец!


Но одно дело слышать и догадываться, а другое увидеть своими глазами, как в районе боевых действий ходят невооружённые бойцы союзников, которые настолько ненадёжны, что оружие им доверяют только одно на двоих.

Как же тогда рассчитывать на этих "союзников"?

На эту полуармию?

И чего ждать от этих "неблагонадёжных" даже с одним на двоих автоматом?


Все эти не раз передуманные мысли проносятся в голове при упоминании взводным места, куда мне предстояло выдвигаться с бойцами.

Но от них не остаётся и следа, когда он объясняет цель выхода:

-- На позициях "зелёных" прямым попаданием снаряда убило "советника". Сейчас его спускают вниз по цепочке. Ну, не его, а что осталось... Дотащите до того сарая, где обычно отдыхаем. Там вас будет ждать кто-то из наших.


Спускаемся к дереву. Залегли, ждём.

Спустя некоторое время слышим шаги.

Вскоре на тропинке появляются трое "зелёных".

Один, с автоматом, впереди, двое несут за углы плащ-палатку.

Это что, всё, что от него...


Выходим из укрытия им навстречу. Забираем плащ палатку.

Она нереально лёгкая....

То, что мы несём, укрыто второй плащ-палаткой.

Но и без этого не то что смотреть, а даже думать, что там, нет сил...

Нельзя, нельзя об этом задумываться.

И не задумываюсь.


Вспоминаю свои редкие и короткие встречи с "советниками".


Впервые я столкнулся с ними на первом Алихейле, во время одного из бесконечных переходов по заснеженным горам.


Помню, прихватила меня не на шутку главная беда молодого солдата.

Ну, нет больше сил никаких. А ротный прёт и прёт вперёд...

Хоть расстреляйте, но под этой ёлкой я "присяду".

Стараюсь не терять роту из виду.

Прикидываю, как догонять их потом по снегу бегом.

Тут с той стороны, куда я смотрю, появляется вдруг цепочка людей, идущих в мою сторону.

На наших не похожи.

Ой....!

Да нет, уж слишком уверенно идут. И какая-то форма на них.

"Зелёные", человек сорок.

Как странно смотрятся они со своими смуглыми лицами и чёрными волосами в этом заснеженном лесу, утыканном раскидистыми ёлками.

Как раз мимо "моей" ёлки их цепочка и проходит. Улыбаются, смеются, курлыкают чего-то...

И вдруг среди них мужик с густой русой бородой.

Форма как у них, а ушанка наша, офицерская.

Лицо светлое такое, глаза серые.

Уж на что они здесь странно выглядят, а он среди них - вообще мираж.

Проходя мимо, подмигнул, улыбнулся молча и дальше пошёл.

Вот так мимолётом увидел я первого в своей жизни военного "советника".

Тогда, на Алихейле, особо раздумывать мне об этом некогда было. Штаны натянул, РД кое как на спину взвалил и давай своих догонять.


Но потом много раз вспоминал русого этого мужика.

Думал, каково это должно быть одному среди этих бабаёв по горам лазить.

Тут как никак хоть все свои вокруг, какие бы ни были, но точно свои.

А он там один-одинёшенек.

Случись что - на кого положиться?

Так ведь с ними не только в горах ухо востро держать надо.

Ведь то и дело говорят нам про очередных афганцев дезертировавших.


Когда в Гардезе ночью вдруг стрельба начиналась, тоже про него вспоминал.

Думал, каково это, двадцать четыре часа в сутки среди чужих быть, выстрела в затылок ждать, ножа в спину, яда в кружку...

Да, незавидная доля...


А весной, в мае, увидел я других "советников". По-другому увидел.

Стоял в карауле на складе ГСМ.

Днём склад открыт, прапор там заправляет, а часовой так, гуляет сам по себе, для порядку.

И вот хожу себе, греюсь на солнышке, жду смену.

Вдруг заезжает на склад УАЗик армейский с брезентовым верхом.

У какой-то цистерны остановился - заправка там, что ли...

Выходят из УАЗа два парня. Вот именно парня - ни солдата, ни офицера.

Потому как одеты оба в джинсы голубые и рубахи какие-то цветастые.

На глазах очки солнцезащитные, "капельки", самый писк тогда был.

На боку у каждого АКСУ болтается со спаренными магазинами.

Смотрю, по возрасту ну никак они не могут офицерами быть.

Подошёл, окликнул:

-- А вы кто, парни? Откуда такие?


Посмотрели так изучающе сквозь тёмные стёкла очков своих модных.

Типа, раздумывая, отвечать или нет служивому.


-- Из Гардеза. У советников служим...

-- Так вы солдаты?

-- Солдаты, солдаты. Ладно, пора нам. Давай...


Заскочили в свой УАЗ и укатили, пыль колёсами подняв.


На, фотографии такие же солдаты срочной службы из подразделения ГРУ. Лицо человека в центре изменено, ввиду его всё ещё секретного статуса.


Ни хрена, себе, думаю, служба у парней. Джинсы, очки, машина, свобода.

Сменился, рассказал своим в караулке, каких "воинов" видел.

Даже не поверили мне некоторые.


-- Да прикололись они над тобой. Наверняка офицеры. Чего там, после училища-то, 21-22 года.

-- Вашего взводного, Кабачка, в гражданку одень - салобон салобоном будет!


Да, нет, солдаты они были, точно.

Вот ведь везёт же кому-то...

Но тут вспомнил я свои же мысли про то, как стрёмно должно быть постоянно среди афганцев находиться и как-то завидовать перестал.


Хотя ещё не раз потом слышал рассказы о том, что и отношение к солдатам у советников другое. И что платят им по-другому совсем, чем нам.

И что, увольняясь, эти парни чуть ли не контейнерами добро домой увозят.


Так и не знаю до сих пор, что из этого правда, что домыслы...


В следующий раз прикоснуться к жизни советников в Афгане пришлось мне как раз здесь, в Хосте, во время прошлой операции.

Тогда, в августе 85-го, мы пробыли здесь недели три - вроде бы прикрывали сапёров, минировавших границу какими-то хитромудрыми минами.

Единственное, что мы знали до операции, что город со всех сторон блокирован духами.

Что мы здесь первые регулярные советские войска за несколько лет, а так - только советники.

Что по земле проехать сюда нельзя - десантировали нас на местный аэродром вертушками. И при этом предупредили: город вроде контролирует власть, но неизвестно, встретят ли при высадке пионеры цветами или духи с ДШК.


Пионеров не было, зато и духов тоже.


Помню, ещё подумал тогда, пока везли нас по улицам Хоста:

Вот уж, наверное, веселуха-то нашим советникам тут жить. Это похлеще Гардеза, там хоть бригада рядом, если что. А тут - ищи-свищи потом...


Сначала мы долго сидели посреди города, на усыпанной камнями и поросшей деревьями горке с какой-то вышкой-антенной наверху.

Зачем сидели, чего ждали - не знаю, не объясняли нам, как обычно.

Укреплений из камней понастроили, плащ палатки натянули. Ждём-с...


И вот как-то вечером взял взводный Серёгу Сергеева, Олега Никулина и меня с этой горки и куда-то поехали мы на "шишиге" местной.

Приехали, выходим - вокруг чистенько так, ухожено всё.

Дорожки аккуратные между деревьев в разные стороны расходятся.

А за деревьями несколько вилл стоит двухэтажных.

Тоже аккуратненькие такие виллы - прям как не в Афгане.

В светлый цвет выкрашены, на окнах занавесочки задёрнуты.

Короче, не по-здешнему всё как-то. Особенно чистота эта и ухоженность.


Распределил взводный каждому из нас по дорожке:

-- Смотрите в оба! Охраняете советников. В виллах они живут.


Ладно, "охраняем" так "охраняем".

Ходим, смотрим. Через какое-то время в окнах свет зажёгся...

Мягкий такой свет - сразу видно, абажур или торшер.

Странно так, я себя на мысли словил, что нормальный дом, нормальное окно освещённое, уже и не помню когда видел.

То палатки, то дувалы, то модули армейские. И лампочки везде голые...

А ведь кто-то в этих домах живёт. За занавесками этими.

Днём по тропинкам этим гуляет, вечером торшеры в доме зажигает.

И ведь он, этот кто-то, тоже при этом на войне...

Комфорт, уют, чистота. Может и жена здесь с ним.

Только вот мы-то улетим, а они-то останутся...


И вот теперь, в апреле 86-го, кого-то, возможно, из обитателей этих уютных домиков мы тащим вниз по горе в армейской плащ палатке.

Точнее то, что от него осталось после попадания снаряда.

И весит эта плащ-палатка совсем немного...

И теперь совершенно неважно, в каком комфорте и достатке он жил.

Час назад у него тоже были надежды, планы...

Тоже, наверное, о доме мечтал, о Союзе...

Также точно, как и пацан из Джелалабада, убитый снайпером в голову.

И теперь неважно, что тот был солдат, а этот полковник.

Теперь, когда домой, в Союз, он полетит "Грузом-200"...

Смерть уравнивает всех.


Обо всём этом вспоминаю и думаю, пока мы несём свою скорбную ношу к месту очередной передачи.

Вот мы уже и пришли.

Так же молча передаём плащ-палатку кому-то из ребят нашего батальона.

Возвращаемся к себе на горку.

Молчим. А что тут говорить.

Никто ничего и не спрашивает - и так всё ясно.

Тёплой апрельской ночью под звёздным афганским небом война снова напомнила о себе.

Напомнила, что для неё нет достойных и недостойных, удачливых и невезучих, рядовых и генералов.

Что останки любого из нас легко уместятся в плащ палатку...


На позиции снова ложусь, закинув руки за голову, и смотрю в небо.

Ничто не изменилось в бездонной и бескрайней тьме, усыпанной звёздами.

Изменился я...


Теперь, в апреле 86-го, я понимаю знаки судьбы, умею их читать.


Всего час назад я лежал и клял судьбу за то, что долгожданное "завтра" не наступило в положенный срок.

А она напомнила мне, что "завтра" может не быть вообще.


Показала, что "завтра" наступает не так и не тогда, когда ждём его мы.

А когда она решит, что ему пора наступить.

И она же решит, каким ему быть.

И быть ли...


Да, я всё понял!

Как там тебя? Ну, ты, вот там, на небе этом бездонном!


Я понял!

Август, так август! Плевать!

Пусть будет, как будет...


Мама подождёт.

Женька и так не ждёт уже.

Поступить можно и в следующем году.

И лето ведь тоже ещё не одно будет. Трава, река, дождь...

Ведь будет, правда?


Только прошу тебя, только не трогай никого, ладно?

Пусть никого из нас не унесут отсюда завёрнутым в плащ-палатку...


Нигде больше не видел такого неба, как в Афгане...


***


ПОСЛЕСЛОВИЕ


"Джавара" была взята. Потерь в нашей роте не было.

В самое пекло нас не отправили.

Уж не знаю, то ли комбат пожалел роту, на треть состоящую из дембелей, которым уже вышел приказ, то ли просто небо сжалилось.

До августа из роты уехал домой ещё только один человек.

Кахрамон Мираипов.

По возвращении с операции, ему сообщили, что дома в Ташкенте умерла сестра. Умерла скоропостижно, ничем не болела...

На следующий день, толком не успев даже собраться, Кахрамон улетел.

Небо получило своё за его жизнь.

И для него наступило "завтра"...


P.S. Уже дописав рассказ, нашёл в книге А. Ляховского "Трагедия и доблесть Афгана", в главе с описанием операции по взятию Джавары, такие строки:

"От прямого попадания снаряда были в буквальном смысле разорваны советник командира 21-й мотопехотной бригады подполковник Куленин и его замполит......." (М.95 ГПИ "Искона", с.311)

Значит, в ту апрельскую ночь мы тащили в нетяжёлой плащ-палатке останки ДВУХ человек...

Значит ДВА "Груза-200" прибавила та ночь к грузу нашей скорбной памяти.