# Чеченская рулетка (из цикла "Щенки и псы войны")

Сергей Анатольевич Щербаков

В основу легли материалы, предоставленные Анатолием Ворониным

Возвратимся мы не все


За чем он его купил, Колосков и сам толком не знал. Вот, вдруг, захоте-лось и купил. Шлея под хвост попала. Захотелось боевых товарищей сфотогра-фировать, себя запечатлеть во всей красе. Хотя ему этот поляроид и фотки на хрен и не нужны были. Отвалил тому чеченцу на рынке полкуска за фотик и че-тыре комплекта бумаги. Пощелкал своих парней-собровцев, потом подвернув-шихся 'вованов': капитана Дудакова, 'старлея' Тимохина с сержантом Афони-ным, Витальку Приданцева с кобелем Караем, чуть позже вслед за ними при-мчался запыхавшийся земляк, рядовой Эдик Пашутин. Оказывается у него был в тот день день рождения. Повезло пацану. Успел! Последнюю карточку на него и потратили. Двадцать годков стукнуло Академику, как никак! Потом, смеясь, долго рассматривали цветные снимки.

Через пару дней старший лейтенант Колосков должен был отправляться за снаряжением, почтой и продуктами в 'родные пенаты'. Соседи, омоновцы из Орска, попросили его подбросить до дома двух своих сотрудников.

Раненого в ногу майора Святова сопровождал капитан, Иса Сатаев. Чече-нец Иса заодно ехал проведать свою семью, которую несколько лет назад пере-вез на жительство в Орск. Иса боялся за жену и ребенка. Многих его родствен-ников убили дудаевцы. Старший брат Исы, Муса, летом 1995-го командовал че-ченским ОМОНом. Погиб спустя год, проезжая ночью мимо блокпоста под Дуба-Юртом. Он не остановился на предупредительные выстрелы и его 'уазик' бук-вально изрешетили пулями свои же.

Выехали засветло вместе с колонной, направляющейся в Хасавюрт. За Хасавюртом сержант Иван Капало выжимал из 'Уаза' все на что тот был спосо-бен. Несколько раз их останавливали на постах ГАИ, особенное внимание было приковано к их пассажирам, орским омоновцам, вероятно, из-за чеченца Исы, который явно не вписывался в их компанию, ни фамилией, ни своим кавказским обличием. Лицо кавказской национальности у проверяющих вызывало соответ-ствующее отношение. Миновали Оренбург, от которого на Орск вели две дороги: либо по автотрассе на Казахстан, либо по южной дороге через Беляевку. Дорога на нее была не такой комфортной, как первая, но другого пути у них не было. Им надо было заехать в райцентр, где проживали родители сержанта Афонина. Пе-редать им фотографии и весточку от сына. В Беляевке притормозили у магази-на, спросили у бабок торгующих семечками, как найти их. Оказалось недалеко, совсем рядом, на соседней улице. Иван лихо подкатил к дому. Перед домом с голубыми резными ставнями аккуратный палисадничек, огороженный невысоким забором из сетки 'рабица'. Вылезли из машины, кости размять. Колосков подо-шел к калитке, громко постучал. За забором неистово залаял мохнатый низень-кий 'бобик', хвост 'баранкой', типичный 'двортерьер'. На крылечко нереши-тельно вышла женщина в пуховом платке, наброшенном на плечи.

Окинула взглядом стоящих чуть поодаль у машины военных. Ее большие серые глаза с щемящей тревогой перебегали с одного лица на другое. Она с испугом уставилась на Ису, на его смуглую физиономию с крючковатым носом. И по-бледнев, судорожно ухватилась пальцами за косяк.

- Афонины здесь проживают? - обратился к ней старший лейтенант. По-бледневшая женщина , молча, кивнула.

- Да, вы не пугайтесь, мамаша! Мы вам письмо и фотографии от сына привезли! По пути вот заскочили! В Орск едем, раненого товарища везем.

Из-за женщины показался встревоженный муж. Плотный лысеющий муж-чина с румяными щеками в клетчатой фланелевой рубашке.


- Мариванна! Да успокойтесь, вы, наконец! Жив, здоров, ваш Федор!

- Еще здоровее стал! - добавил Иван Капало, уплетая пирожки с капустой и грибами за обе щеки. - Вот такой стал!

- Федя, сыночек, - тихо всхлипывая, причитала женщина, вглядываясь в маленькие цветные фотографии. - Похудел родной, изменился.

- Возмужал! Там все меняются! - откликнулся, морщась, майор, вытянув больную ногу.

- Совсем взрослый! А уезжал-то совсем мальчишечкой!

- На войне быстро взрослеют! - вновь отозвался раскрасневшийся Свя-тов.

- Паша, принеси пуфик и подушку.

У натопленной 'голландки' на цветастом коврике возлежал, нахохлив-шись и распушив усы, жирнющий рыжий кот. Он, закрыв глаза, вслушивался в радостное щебетание и вздохи хозяйки, изредка поглядывая через узкие щелки глаз на незнакомых гостей.

- Ну, и котяра у вас! Невозмутимый как бонза! Как кличут, сего господина?

- Марсик! Лентяй первостатейный, каких свет не видывал! Это его Федечка еще в детстве на улице совсем крохотным подобрал.

- Марсик! Марсик! Ну, Марс же! - безуспешно попытался Иван привлечь внимание кота. - Вот гад, нажрался сметаны и ноль внимания! Эх, жаль не я твой хозяин! Ты бы у меня всех мышей в округе и близлежащих окрестностях бы переловил!

- Вот так вам удобнее будет, кладите ногу на пуфик, - сказал появившийся хозяин, устанавливая перед майором пуфик и пристраивая пуховую подушку за спину майора.

- Да, вы, не стесняйтесь, милые, ешьте! Паша подрежь еще соленых огур-чиков.

- Ну, мужики, еще по одной! - сказал муж, разливая по рюмкам водку.

- А я-то перепугалась! Как услышала, у калитки машина резко останови-лась, так у меня сердце и кольнуло. Думала, с Федечкой, что-то случилось. А ко-гда вас увидела, - она посмотрела на Ису. - Простите, со мной вообще плохо стало.


Через пару часов стали прощаться. Мария Ивановна приготовила им в до-рогу большой пакет со всякой снедью. Пока Иса провожал майора в уборную, расположенную в глубине двора, Колосков поведал ей о жизненных перипетиях капитана. Узнав об Исе всю подноготную, она стала с теплотой выспрашивать у вернувшегося чеченца о его семье. Появился, куда-то запропастившийся, Павел Семенович с огромной картонной коробкой в руках, от которой исходил специ-фический аромат.

- Ребята, вот тут в коробке вяленная рыбка, сам ловил!

- Они с Федюшкой у меня заядлые рыбаки! - улыбнулась Мария Ивановна, кутаясь в платок. Хлебом их не корми, только дай с удочкой зорьку встретить.

- Спасибо, Пал Семеныч, к пиву в самый раз будет! До свидания, Мари-ванна! Не печальтесь, все будет хорошо!

- С богом сынки! Приезжайте к нам летом! Рыбалка у нас на Урале отмен-ная! Мы с Федором такие места вам покажем!

- Спасибо за хлеб-соль!

- И вам спасибо, родные! Молиться за вас буду! - плакала у калитки мать сержанта. - Всего доброго вам и вашим семьям! Счастливого пути!


В Орске распрощались с раненым майором и чеченцем Исой и покатили дальше. В родной город въехали на следующий день под вечер. Уже горели на улицах фонари.

- Иван, давай сразу заедем к Пашутиным, фотку передадим! А потом уж с чистой совестью отдыхать!

Колосков достал из нагрудного кармана фотографии и стал на коленях их перебирать, остановился на последней, пашутинской.

- Смешной! Лопоухий какой-то! - отозвался Иван Капало, мельком взгля-нув на фотокарточку.

- Это для тебя он лопоухий! А для матери краше нет!

Поколесили изрядно по микрорайону, пока нашли нужный дом, который притулился в глубине квартала. Колосков поднялся на третий этаж, позвонил не-сколько раз. Никто не открыл. На лестничную площадку выглянула любопытная соседка, маленькая сухонькая старушонка. Тихо прошамкала беззубым ртом, что Пашутины уехали к родственникам в деревню и будут только завтра, с любопыт-ством изучая военного через толстые мутные линзы очков с перевязанными марлей дужками.


Колосков остановился у сестры, на радость племянникам. Домой после разрыва с бывшей женой не тянуло. Ему постелили в комнате у мальчишек. По-сле ванны и возни с сорванцами он тут же отключился, провалившись в глубо-кий сон. На следующий день утром с докладом явился к Протасову, подробно во всех деталях доложил об обстановке в 'горячей точке'. А вечером они с Миха-лычем посидели, выпили, поговорили за жизнь. Подполковник дал ему на отдых неделю, а потом с письмами родных и машиной продуктов обратно в Чечню.

Проведал лежащего в госпитале Балашова Славика. Осколки извлекли. Дела его пошли на поправку, хотя главврач сказал однозначно, что на дальней-шей службе тому можно поставить крест.

- Cлав, как же тебя угораздило, а? - сокрушался Игорь, осторожно держа в своих сильных руках его искалеченную руку.

- Да, я и сам не знаю. В пылу боя, разве думаешь об этом. Какая там к черту осторожность, Квазик! Случайно на них нарвались. Их было четверо. По всему видать, наемники со стажем. Мы сходу атаковали, завалили одного. Если б не Вадик, то я бы точно поднял тот проклятый рюкзак, под которым 'эмэска' лежала, без всяких там раздумий. Пацана, вот жалко, ему еще девятнадцати не было! Меня собой прикрыл! А то бы точно труба!


На третий день Игорь вместе сестрой сходил в церковь, поставил свечи за здравие оставшихся там ребят.

На четвертый заглянул к Саше Алексееву. Дверь открыла мать Саши, Раиса Дмитриевна. Всплеснув от неожиданности руками, радостно обняла Ко-лоскова, расцеловала.

- Слава богу, живой и здоровый?

- Через четыре дня обратно, тетя Рая! Как говорится, покой нам только снится!

- Гоша, да когда же этому будет конец? - спросила она, кухонным поло-тенцем утирая навернувшиеся на глаза горькие слезы. Отвернувшись от него и в отчаянии махнув рукой, расстроенная удалилась на кухню.

У Алексеева был гость, какой-то бородатый парень в потертых джинсах и черном с аппликацией свитере, что-то увлеченно рисующий на тетрадном листе. Саша очень обрадовался нежданному появлению Игоря. Представил их друг другу. Незнакомца звали Леонидом, он бывший преподаватель художественного училища, по профессии скульптор. В настоящее время вольный художник, зани-мается малой пластикой, отливкой из бронзы. У него много заказов от 'новых русских' на изготовление каминных часов и некоторых эксклюзивных вещей.

- Лень, покажи! - обратился к нему Алексеев.

Леонид, придвинув поближе кожаный кофр, стоящий в ногах, извлек из не-го завернутый в плотную бумагу предмет. Развернул сверток и извлек неболь-шую бронзовую статуэтку, поставил на столешницу. Высотой она была около двадцати пяти сантиметров. Это была стоящая на цыпочках стройная обнажен-ная девушка с поднятыми руками, перед ней была оконная рама, будто она сладко потягивается, встречая ранний рассвет.

- Квазик, ведь, правда, красиво! - спросил Саша, обращаясь к Колоскову.

- Классно! - вырвалось в восхищении у Игоря. - Изящная работка, ничего не скажешь!

- Лень, Ареса ему еще покажи!

- А кто такой Арес?

- Это... это бог войны, ну одним словом, как Марс!

- Аа..., - понимающе протянул Колосков.

Друг Алексеева достал из кофра еще один сверток. Арес представлял со-бой бегущего греческого воина в доспехах и шлеме с обнаженным коротким ме-чом.

- Вот тоже хочу заняться малой пластикой, как и Леонид. Тоже отливать фигурки. Задумок у меня море, фантазия, слава богу, пока работает, - возбуж-денно говорил Саша, при этом глаза его светились. - Правда, это дело не про-стое, но на первых порах Леня обещал помочь советом и материалами. А там посмотрим, может что-нибудь из этого и выйдет. Стоящие работы малой пласти-ки хорошо ценятся, так что, Квазик, пора из нищеты выбираться, нечего на не-счастную пенсию перебиваться.

Игорь искренне был рад за друга, что тот обрел душевное спокойствие, нашел себя в любимой работе, не опустил обреченно руки, поддавшись депрес-сии после тяжелого ранения.

- Сейчас я тебе свою последнюю работу покажу! Ахнешь! - Саша лихо развернулся на инвалидной коляске и покатил в соседнюю комнату...


На пятый день утром Колосков вдруг вспомнил, что так и не передал фото рядового Пашутина. После вчерашней встречи с сослуживцами, проведенной в баре, тупо побаливала голова. На автобусной остановке в ларьке купил пару ба-нок 'Балтики', когда доехал до микрорайона, вроде полегчало. Поднялся на знакомый этаж, на лестничной площадке с хмурыми лицами, молча, курили трое мужчин. Дверь в квартиру была почему-то приоткрыта. Из нее вышли, тихо раз-говаривая две, женщины, одна из них утирала заплаканные глаза.

- Извините, мне бы Пашутиных, - спросил Игорь, обращаясь к одной из них.

- Вы проходите! Вы, наверное, из военкомата?

- Нет, я служу с их сыном.

- С Эдиком?

- Да! Я фотографию и письма привез от него.

- Какую фотографию? Его же в Чечне убили!

- Как убили? - опешил Колосков.

- Вчера утром приходили с военкомата и сообщили им о гибели сына. Се-годня вечером, военком сказал, привезут оттуда тело.

- Пройдите, Сергея Михайловича сейчас нет, он с поминками дела утряса-ет, а Ольга Ивановна здесь. Плачет.

Колосков вошел в квартиру. Обычная двухкомнатная 'хрущевка' с нишей и тесным коридорчиком. У холодильника, притулившегося в углу, с зареванным лицом стояла худенькая светленькая девушка, которую успокаивала, обняв за плечи, невысокая женщина в черном платке. Сильно пахло валерьянкой и чем-то еще. Мимо них из комнаты в кухню стремительно прошла женщина. Никто не об-ращал на него никакого внимания. Он снял шапку и прошел в комнату.

Стеклянная дверь, сервант, телевизор и зеркало были занавешаны белы-ми простынями. На телевизоре, изредка потрескивая, горела тоненькая восковая свеча, а рядом стоял переснятый с фотографии портрет улыбающегося Эдика, снятого в берете, тельнике и камуфляже на фоне российского флага. Похоже, снимой сделан, по всей видимости, где-то на пересыльном пункте, где фотогра-фы-колымщики одевают в одну и ту же форму ребят-призывников и щелкают одного за другим. Разве кто откажется от такой фотографии. А потом наложен-ным платежом рассылают по адресам родителей.

Справа, на диване, откинувшись, полулежала мать Эдика, в черном, с от-решенным заплаканным лицом, стиснув в кулачке носовой платок. Над ней хло-потали, видимо, ее родственницы или подруги, которые пытались привести ее в чувство. Тут же суетилась знакомая ему соседка-старушка. В сторонке несколько перепуганных девчонок, наверное, одноклассниц, шмыгали носами.

- Голову ей опустите пониже! Уберите, не надо подушку!

- Кто-нибудь, платок смочите водой!

- Вера, нашатырь где? Куда дели нашатырь?

- На книжной полке посмотри!

- Оленька, бедная, девочка моя, - причитала седая полная женщина, си-девшая в кресле. - Надо же такое несчастье! Такое горе! Эдичка!

Посреди комнаты мужчина средних лет и молодой парнишка возились со столом, пытаясь раздвинуть его. В углу между окном и сервантом у стены стояли четыре венка с траурными лентами. На одной было написано: 'Дорогому люби-мому сыночку от мамы с папой'. Под сервант забилась насмерть перепуганная серая с белым кошка, не понимая, что же происходит в доме, что здесь делают эти чужие люди.


Вдруг запричитала и протяжно завыла как одинокая волчица мать убитого солдата, женщины вновь засуетились вокруг нее.

- Коля, давайте перенесем ее в маленькую комнату, - позвала одна из женщин мужчину, который занимался столом.

- Мужчина, помогите, пожалуйста, - она же обратилась к Колоскову.

- Да, да, конечно! - глухо вырвалось у Игоря.

Они подхватили осторожно безжизненное тело матери и перенесли в со-седнюю комнату на кушетку.

- Саня, позови Ирину, медсестру с соседнего подъезда! Надо бы укол ей сделать! Пусть поспит хоть несколько часов! Завтра у нее будет очень тяжелый день! Эх, горе-то какое! Бедняжка!

- Потерять единственного сына!

- Проклятая война!

- Не война, а политики! Своих-то детей они на бойню не посылают! Своло-чи! - отозвался зло мужчина.

Колосков понуро стоял у окна. Комната Академика ничем особым не отли-чалась от подобных мальчишеских комнат. Только большим обилием книг, кото-рыми был забит стеллаж и полки над столом. Те же яркие плакаты популярных рок-групп на стене, магнитофон, усилитель, громоздкие колонки, полка с кассе-тами, на стене видавшая виды гитара с наклейками на деке. На письменном столе под оргстеклом цветной портрет Пола Маккартни, школьные фотографии, среди которых фото светленькой девушки, похоже, которую Колосков видел только что плачущую в коридоре.

Прибежала Ирина со шприцами и лекарством. Симпатичная молодая женщина лет двадцати пяти с короткой стрижкой. Оставив мать Эдика с медсе-строй, все вышли из комнаты. Раздавались всхлипы и вздохи, сидящих в печали женщин, говорили полушопотом, старались не шуметь.

- Отпевание начнется в десять. С шофером катафалка уже договорились. Подъедет точно к девяти.

- Катя, а как со столовой?

- Столовую заказали. Не волнуйся. Автобусы будут. Николай Васильевич со всеми уже договорился.

- А веточки сосновые?

- Ребята, Эдичкины друзья, обещали нарезать...

Игорь, вспомнив о цели своего визита, извлек из кармана поляроидную фотокарточку и пристроил рядом со свечой и портретом погибшего парнишки.


Спустя полчаса он, ссутулившись, одиноко сидел в небольшом скверике недалеко от пашутинского дома на обледенелой скамейке и пил 'из горла' вод-ку. Было очень погано на душе. Не то слово, настолько мерзко, что дальше не-куда. Колосков многое повидал на своем коротком веку, видел смерть во всех ее ипостасях, его ничем уже не удивишь, но вот смерть девятнадцатилетнего лопоухого парнишки, которого он снимал на поляроид буквально несколько дней назад зацепила его душу костлявой рукой. Ему было плохо. Его всего трясло. Он сидел, понурив голову, уставившись взглядом в землю, и даже не услышал тех легких шагов.

- Это вы Эдичкино фото привезли? - спросил мягкий грудной женский го-лос. Старший лейтенант поднял голову. Перед ним в белой куртке стояла Ирина, медсестра. Он смотрел на нее, не понимая, о чем она его спрашивает.

- Вставайте, холодно. Замерзли совсем. Пойдемте ко мне, я вас чаем на-пою.

Колосков, ничего не спрашивая, встал послушно как маленький ребенок и побрел за молодой женщиной.

Ирина жила на червертом этаже в соседнем подъезде в двухкомнатной квартирке с маленьким сыном. С бывшим мужем развелась из-за его постоянных кутежей и пьянок. На алименты не подавала, надеялась на его порядочность.

Он 'калымил', строил новым русским особняки, занимался евроремонтом, од-ним словом заколачивал довольно приличные деньги, которые тут же утекали неизвестно куда. Ирине же он передавал через ее сестру насчастную тысячу рублей на содержание ребенка. Вот и своди концы с концами. Разве на эти день-ги сейчас проживешь, поэтому ей приходилось помимо работы еще и подраба-тывать, ходить по больным, делать уколы, ставить капельницы, заниматься мас-сажом.

Повесив на вешалку бушлат собровца, она провела его на уютную скром-ную кухоньку, усадила за стол. Поставила чайник на плиту, пока он закипал, сде-лала несколько бутербродов с паштетом. Колосков сидел, безучастно смотря в пустоту, не обращая никакого внимания ни на Ирину, ни на окружающую обста-новку.

- Пейте, вам надо согреться, - сказала медсестра, сев напротив и подо-двинув ему большой бокал с ароматным чаем.

В кухню нерешительно заглянул светловолосый мальчик лет пяти с ог-ромными серыми глазами. На нем была клетчатая фланелевая рубашка, за-правленная в колготки с отвисшими коленками.

- Мам, дядя военный, да? - спросил ребенок, уставившись на небритого Колоскова.

- Да, сыночек, он военный. Вернулся с войны. Воевал там с врагами. За-щищал нас с тобой, Никитушка. Ну, пойдем баиньки, мой хороший, не будем ему мешать. Пусть поест. Наберется сил. Он очень устал с дороги.

Ирина увела мальчика в спальню. Когда она, уложив ребенка, вернулась, то нашла Колоскова уснувшим за столом. Он так и не притронулся ни к чаю, ни к бутербродам. Уронив голову на сложенные руки, мирно спал.

'Проклятая война. Сколько горя ты принесла и сколько еще принесешь в наши семьи, скольких мальчишек погубишь, - подумала она, дотронувшись рукой до огрубевшей кисти спящего 'собровца', до его всклокоченных волос на голо-ве.

Женщине стоило больших усилий поднять его, довести до кровати, помочь раздеться. Потом она вернулась на кухню, неспеша помыла посуду, прибрав стол, долго стояла у открытого окна, курила и глядела на расплывчатые огни уличных фонарей.


Колосков крепко спал, изредка тихо постанывая. Ирина, потушив свет, разделась и легла рядом. У нее возбужденно билось сердце. Рядом с ней в по-стели лежал молодой крепкий мужчина. Ее тянула к нему какая-то непреодоли-мая сила. Она неожиданно для самой себя протянула ладонь и провела по кур-чавым волосам на его груди. Вдруг он резко вдрогнул, будто его жестоко наот-машь хлестнули плетью и привстал.

- Конфуций! Чехи! - отрывисто вырвалось у него.

- Тсс, тихо! Тихо! Все хорошо, милый. Успокойся. Все хорошо. Спи, доро-гой, спи, - зашептала она на ухо, успокаивая и обнимая его. - Я с тобой. ты дома, родной.

Колосков, откинувшись на подушку, вновь погрузился в сон. Она чувствовала, как горит от возбуждения в огне ее, стосковавшееся по мужской ласке, тело. Склонившись над Игорем, она нежно покрывала поцелуями его плечи, грудь, терлась щекой об его шершавую щетину, вдыхала пьянящий запах его мужского сильного тела.


- Ты женат? - тихо спросила Ирина, не оборачиваясь, стоя у окна.

- Нет. Разбежались.

- Что так? Не сошлись характерами?

- Нет. Стали чужими людьми.

- Бывает.

- Да.

- Ты когда туда уезжаешь?

- Завтра.

- Я провожу тебя. Ты не против.

- Ну, что ты. Конечно, нет.

- Не знаю, что ты там обо мне думаешь? Да мне все равно. Можешь ду-мать, что хочешь.

- Ты это о чем?

- О том, что привела тебя к себе, совершенного незнакомого человека. О прошедшей ночи.

- Глупенькая, да не думаю я ничего. Спасибо тебе, милая. Так мне было погано на душе. Понимаешь, жить не хотелось. Ты, можно сказать, спасла меня, - Игорь встал из-за стола, подошел к Ирине, обнял ее, уткнулся лицом в ее тем-но-каштановые волосы, поцеловал в затылок, в шею.

- Мама, мы гулять пойдем? - раздался сзади нерешительный детский го-лосок.

- Конечно, пойдем! - бодро ответил обернувшийся к ребенку Игорь, опе-редив Ирину. Он подхватил его легкое как пушика тельце на руки. - Ты куда хо-чешь сходить?

- В парк! На аттракционы!

- Хорошо! Идем в парк! А потом я вас в кафе поведу, есть мороженое! До-говорились?

- Мне нельзя! Мама не разрешает!

- Ну, тогда пироженое, раз наша мама не разрешает! Санки берем?

- Берем!

- Ну, тогда, беги, собирайся!

Никита обрадованный убежал к себе в детскую. Колосков вновь обнял Ирину и шепнул ей на ухо:

- Я же сказал, беги, собирайся!