# Сазан, Мармон и Соловьиная роща

Андрей Ревович Соколов

Теплый вечер


Август из года в год преподносил сюрпризы, но в это лето, кажется, решил сделать исключение.


Отпуск - счастливые сорок пять суток дома в безмятежной обстановке, между берегами Волги и Самарки, пролетели как одно мгновенье. Завтра в полдень Авдеева ждал самолет рейсом на Ташкент.

А сегодня 18 августа в прощальный вечер отец затеял проводы: перевозку пчел с пасеки из-под Алакаевки - домой на зимние квартиры.


- Мыслимое ли дело?! - шумели женщины в семье: мама, бабушка, сестра. Сын-внук-брат завтра улетает! И куда?! А "Он..." тут такое удумал!

Отец никого не хотел слушать, гнул свою линию:


- С машиной (грузовой) для перевозки барахла я давно договорился - в конце июля. Володька (знакомый водитель) выписал путевку (путевой лист) в ночь, с большим трудом. Это вам ни - хухры-мухры! Николай (компаньон) увез своих два дня назад. Как, вы, не поймете? - От пчел нельзя отлучаться. Народ, нынче, какой? - Мед достать не смогут, а улья поваляют все!

- Вот и поезжай один! - хотела отправить его жена.

- Рева, отложи поездку на два дня! Завтра же Яблочный спас, - прибегла к последнему аргументу теща, пытаясь сломать старого коммуниста.

- Ну, что ты будешь делать?! - махнул отец рукой в сторону крыльца, - Ничерта им не прививается! Что за люди?! Ты, едешь? - бросил глава семейства сыну.

- Поехали, - рассмеялся Виктор, сожалея, что за полтора месяца он толком не пообщался с отцом, и вот хорошая идея: чем вздыхать, да слезы лить, - заняться делом.


Мама с сестрой и бабушкой смирились с женской долей и стали собирать мужчин в дорогу. Что же: отцу с сыном тоже нужно побыть вместе, хотя бы раз в году.

"Москвич-412" летел через Алексеевку по дороге на Кинель, сбавляя скорость на редких перекрестках. Разговор не клеился.


- Как там Игорь с Мишкой (старший и младший двоюродные братья), приедут сегодня? - задал Виктор традиционный вопрос.

- А как же? - подтвердил отец длинной фразой, но повеселел: сумел-таки организовать на пасеку пацанов, выросших под его крылом.


Виктор улыбался. Взгляд радостно скользил по родным просторам. Влетающий в кабину ветерок пьянил и заставлял вдыхать до боли знакомые ароматы уходящего лета - навеивал воспоминания.

Когда-то здесь на перекрестке у поселка СХИ сворачивали влево - на грунтовочку, и медленно ползли с дедом Колей на "Победе", поскрипывая рессорами. После дождя ждали пару дней, пока подсохнет, чтобы не завязнуть в овражистых низинах, куда дорога часто ныряла, прячась от колхозных полей. Случалось, что добротный, но тяжелый автомобиль ГАЗ-20 находил-таки закваску чернозема и застревал. Дед оставался сторожить машину, а внук с двумя "рваными" (рублями) отправлялся в Бузаевку на механизаторский стан за тягачом, куда в обычные дни бегал за душистым круглым хлебом.

Дед всегда мечтал о своем грузовике, чтобы не зависеть от погоды, дорог и местных трактористов. Чтобы на трехосном мягком вездеходе его пасека была мобильной, современной, и первой выезжала на люцерну, эспарцет, гречиху. Да, мало ли куда еще рвалась душа старого пчеловода? - C хорошим-то автомобилем - О-го-го! - Да, где же его взять?!

Дети мечтали о своем: о казаках-разбойниках, луках-стрелах краснокожих, шалашах в кронах деревьев, но главное - ходить гурьбой. Наступало лето, а вместе с ним пасечная вольница. "Помошники", как их со вздохом называли взрослые, рвались удрать на пасеку из дома на чем угодно: дедушкиных москвичах, победах, запорожцах, на свои мопедах, спортивных велосипедах, иногда - автобусах, попутках, даже поездах (Оренбургский, 17-00, ходил со всеми полустанками до Хворостянки). Лишь бы пасека в тот год стояла ближе к деревне, и был свой пруд, колхозное стадо и пастухи на лошадях...

В августе всей душой хотелось затормозить ускользающее время, удержать лето и - не пойти в школу. С годами старшие массовики-затейники приезжали реже, оставляя младших взрослеть самостоятельно. Спорт и новые интересы брали верх над детской вольницей. Повзрослевшие, без лишних эмоций, они появлялись на пасеке пару раз за сезон: во время качки меда и на переезд домой...

К деревне Алакаевка (месту ссылки Ильича) всегда ездили за водой. К любимому роднику спускались в овраг по земляным ступеням, вырубленным добрыми людьми. В зарослях ольхи набирали воду из большой трубы в две-три фляги. С дороги, она всегда казалась сладкой, а старые чайники потом благодарно пищали на огне, не зная, что такое накипь...

Отец шустро повернул с асфальта к лесу на едва заметную в траве дорогу, и машина поползла раскачиваясь по ухабистой грунтовой вдоль яблоневого сада (Алакаевского совхоза имени В.И. Ленина). Через два километра в разрыве лесозащитной полосы вынырнула пасека с двумя десятком разноцветных многокорпусных ульев, а за ней на молодых порубках: заросли лесной малины, подсохший иван-чай в рост человека, а дальше - лес из стройных, но уже осенних лип.


Но главное, что захватило дух Виктора с первого мгновения: на дальнем краю поляны стоял трехосный ЗИЛ-157 - "Мармон"! Уже "не молодой зеленый богатырь" был на полколеса закопан в капонир по всем правилам военно-инженерной мысли. Его открытые борта свисали на три стороны, и в кузове в шахматном порядке стоял с десяток ульев, а рядом - новенькая "Нива" и два здоровых бугая - братья Игорь и Мишка.

"Москвич" остановился рядом, отец заглушил мотор.


- Да-а! Не за-пы-ли-лись! - громко с шутливым вызовом приветствовал младший брат Михайло дядю и двоюродного брата (отца и сына), - мы уж решили, без вас летки закрывать.

- Рехнулся головой - закрывать летки в такое время?! Им еще час летать! - с ходу без "здрасти" поставил на место старший пчеловод молодого.

- Шеф у нас не терпит шуток. Тут знаешь, какая дедовщина?! - рассмеялся Игорь, - здорово, Брумель!

- Здорово, Пан Спортсмен! - братья обнялись.

- Здорово, Мишенька, - обратился Виктор ко второму, - Кто это тебе шубейку-то порвал? - Со-бА-ки!

- Я уж думал, ты забыл, - рассмеялся младший, похлопывая шутника по спине.

- Нет, брат, такое не забудешь.

- Здорово! - сухо приветствовал отец племянников, которых видел через день - на третий, протянув руку старшему, - в ульях и половины пчелы нет, а этот шутит, - никак не мог успокоиться бывалый старшина второй статьи Черноморфлота, продолжая катить флягу на салагу.

- Сколько Ревыча (уважительное сокращение от Рево Николаевич) знаю, вот - всегда такой! - смеялся Михаил, самый здоровый из пасечников.


Мужская компания, следуя заведенной традиции, пошла по рядам вдоль ульев.


- Ревка, - продолжал шутливо Игорь (он с детства звал дядю по имени), - только твои семьи до сих пор работают, ты, допинг что ли им какой даешь?

- Какой еще допинг? - не понял шеф.

- У тебя на "контрольном", глянь, - Игорь присел на корточки и повернул замок баланса, - минус полкило (один улей пчеловоды ставят на контрольные весы для определения среднего веса и дневного пчелиного взятка), думаю, твои опять всю ночь будут работать. Хочешь сказать, ты им ничего не подсыпал?

- Думает он?! Я же говорю: теплый сегодня вечер, вот - твой крайний - желтый, пожалуйста, смотри, так же работАет (сленг: "сильная пчелиная семья - хорошо работает"), - ткнул его носом старшОй.

- Я-то своих знаю. Это они медовухи хлебнули на дорожку, вот, перед твоими и выделываются, - нашло на Игоря шутливое вдохновение от долгожданной встречи.

- Пчелы тебе - не хоккеисты, чтобы друг перед дружкой выпендриваться, - срезал его главный пчеловод.

- Наконец-то, Ревыч, ты ему накатил, - рассмеялся рядом Михаил, - а то он давно не знает отпора. Вот, что значит центральный нападающий в разгар футбольного сезона!


Дошли до грузовика. Виктор зашел перед носом и стал с удивлением разглядывать кабину. Мармон был красивым стариком, задремавшим с устатку на вечерней зорьке. Его зеленый ребристый нос облупился на солнце, казалось, он сопел жужжащим гулом пчел. Глаза были сомкнуты под черными военными "ресничками", а морщинистые скаты сплошь были изъедены цыпками.


- Мужики! - воскликнул Виктор, - так, я же его знаю.

- Ты ни первый, - почти серьезно подхватил Михаил, - кто признал в нем дядю Витю СазанА.

- Точно, - удивился Виктор, - никогда бы не подумал, что машина может быть так похожа на человека.

И понеслись воспоминания.


- Помнишь его чудо-лестницу из липы, метров двадцать - не меньше, и эти фразы: "Буду доставать рои для своих ульев!" - рассмеялся Игорь, - "Приступим к испытаниям!" Бегом побежал вверх по перекладинам и с десяти метровой высоты... И хоть бы "хны".

- До сих пор три части той лестницы на фанерной будке держат рубероид, - улыбнулся, наконец, отец.

- Михаил, а ты сам-то помнишь, как в Подсолнечном летал с деревьев? - развеселился Виктор, - сидим мы человек пять в овраге, каждый - на своей ольхе. Тут наш малый: 'Я самую высокую нашел!' И - наверх быстрее обезьяны. Тут ветка под рукой - хрусть, и братец мой - вниз, метров с десяти, не меньше, в ручей - 'шмяк'.Ну, думаю - конец и мне и Мишке. - Нет, откуда не возьмись - под деревом Сазан! И ржет: "Почти поймал!"

- Он постоянно с нами был, - вспомнил Игорь, - мастерил плоты, купался, таскал на рыбалку. Ну, разве что - отлучится на пол часа, вмажет стакан, - и опять веселый.

- Я хочу рассказать про второй Мишкин полет, - продолжал средний брат Виктор, - перед прудом, в Подсолнечном, был здоровенный овраг. На его краю росла высокая липа. Овраг давно размыл берега, и дерево своими корнями стояло как на полуострове. Перед таким экспонатом мы с деревенскими никак не могли пройти. Каждый залез - сколько мог, но Мишка не из тех, кто сверху согласен на второе место, да и предыдущая ольха добавила ему только куража. Зря я ему крикнул, чтобы он выше меня - не смел, только подлил масло в огонь. Он гордо бросил: "Я из вас - легче всех", рванул как обезьяна и в свои девять лет залез на такую высоту, что под ногой сначала подломилась одна тонкая ветка, и тут же под рукой - вторая. Но и это еще не все: лез-то он по дереву со стороны оврага, а там было еще метров двадцать глубины. Слышу хруст, и только: а-а-а-А-А-А-а-а-а... Передо мной летит малой, вниз спиной, широко раскинув руки. Теперь, думаю, точно - все! - Нет. У самой пропасти слышу всплеск. Ветви нижней кроны его подхватили и он повис вниз головой, как в гамаке. А со стороны деревни бежит Сазан. Пришлось ему лезть на дерево, чтобы вытаскивать воздушного акробата над оврагом. Ну, поцарапался малость, рубашечку со штанишками порвал, конечно, но - ни единого синяка! Там Сазан и придумал обиженному верхолазу прозвище на целую фразу из мультфильма: 'Мишенька, кто же это тебе шубейку-то порвал? - Со-бА-ки!'


Мужики хохотали, и каждый думал: "Это Галина, Мишкина матушка, которую он потерял в пять лет, хранила его всю жизнь".

Мы все из детства


Таял теплый августовский вечер. Из-за лесозащитной полосы со стороны совхозного яблоневого сада на пасеку сползала ночь. У ЗИЛа-Мармона четверо мужиков радовались долгожданной встрече, болтали наперебой и не замечали, как стрекотанием кузнечиков и жужжаньем запоздалых пчел с ними прощалось лето.


- "157-ой" напоминает нам Витьку Назарова (шеф не любил его прозвище Сазан), потому что уважал он сильно эту машину, и всегда вставлял в свои анекдоты, - подключился к разговору главный пчеловод, стоявший в двух шагах от братьев!

- Точно! - щелкнул пальцем Игорь, - Еду на "Мармоне" и пою: "Широка страна моя родная", а передо мной бедолага на "Запорожце": "Напрасно старушка ждет сына домой".

- Точно, точно! - смеялись мужики, вспоминая старого балагура.


Шеф пасеки, сухой жилистый старик среднего росточка, в шутку называвший семейное предприятие - Артель "Напрасный Труд", пытался быть в стороне от скалозубов: сына и двух племянников. С деловым видом, руки в боки, он смотрел в сторону пчел и угасающей зари за лесом, но уши-то его смеялись.


- Мы с Сазаном здоровались как в "Кабачке..." (13 стульев), - продолжал старший из братьев, - я ему: "Приветствую Вас, Пан Гималайский!" И он мне: "Здорово, Пан Спортсмен!"

- Игорь, а помнишь, как под Красными Ключами, в твой последний год на пасеке, ВЧЕТВЕРОМ гоняли с горы на одном велосипеде?! - не унимался младший.

- "Урал" тот двухколесный купили весной 73-го вместе с моим "Орленком", - вставил Виктор небольшую уточняющую справку.

- А кто был четвертым? - повернулся шеф.

- Да, у Мишки в тот год чуть было не появился сводный брат Серега, - напомнил Виктор.

- Да, было дело. Так вот. Я - на руле, Витек - на раме, Серега - на багажнике, а Игорь - на седле! Несемся мы под горку по лесной дороге, в конце - овраг и резкий поворот к запруде. Так разогнались, что Игорь не смог вывернуть из колеи и зацепил правою педалью за край бревна. - Ха-ха-ха! Все разлетелись - кто куда! - Ха-ха-ха! А ВитькУ на раме больше всех досталось!

- Зато, какую трассу мы потом построили на этом месте?! Все сровняли лопатами заподлицо, - здорово было! - вспомнил с удовольствием Игорь свое инженерное творенье.

- Игорь! А почему ты ВитькА Врубелем назвал? - заинтересовался Михаил, довольный воспоминаниями о своих детских подвигах.

- Да, не Врубель, а Брумель! Ну, ты - Пикасо!

- Я такого прозвища за ним не помню, - отрезал Михаил.

- Как же ты можешь помнить? Тебе тогда два года было. Алексей Гаврилыч (друг деда) его так окрестил. Сидим, как-то, под навесом - приемник слушаем. Смотрим, товарищ этот со знанием дела гвозди в деревья закалачивает. Потом удочку из орешника на них ставит и отходит наизготовку. Больше всего Гаврилычу нравилось, как он раскачивался перед разбежкой, поставит руки на колено, и давай разминаться: вперед-назад, вперед-назад, - очень выразительно, как Брумель. А после истории с лошадью и Сашка согласился: "Точно - Брумель".

- Игорь, где сейчас Сашка-то? - поинтересовался глава артели.

- Играет за СК имени Урицкого в Казане. Так вот. Витьке - пять, мне - восемь, Сашке - тринадцать. Пошли мы к пастухам в сторожку у леса, возле летней калды. За пол-литровую банку забруса (воск с медом) можно было кататься и коров пасти, хоть два дня, пока новая смена не появится. Договорились, с кем - уже не помню. Сашка, конечно, первый - и рысью, и галопом. Мне - только шагом разрешал. Витек с кнутом сначала бегал, все пытался хлопать, - да где там. Надоело ему, стал просить нас - покататься. Сашка давай его прикалывать:

- Ты, хоть знаешь, как конем-то управлять? - этот: "Ну, конечно, знаю! Туда - сюда потянешь, "Но-но!" - скажешь".

- Как останавливать-то будешь? - этот: "Да-да, все знаю, уздечку натяну, "Тпру-тпру!" - скажу".

- Ну, раз все знаешь, - молодец! - садись на коня, проведу тебя верхом сто метров, - изобразил Игорь в лицах диалог братьев.

- Сашка его только подсадил, под уздцы еще не успел взять. Толи слепень ее укусил, толи пчела. Лошадь как взбрыкнет, да как помчит! Мы бежим сзади, орем: Тормози! Тяни на себя! - Да где там?! - замотал головой Игорь, заново переживая детские эмоции.

- Я тянул, - смеялся Виктор, - честно тянул! Только лошадь меня не слушала и несла вдоль поля. Я ее и дергал, и показывал рукой дорогу, и уговаривал: "Лошадка, поворачивай - туда! Туда - к дедушке на пасеку!" Хорошо, что не сумел уговорить, а то, не известно еще, чем закончилась бы джигитовка между ульев.

- Мы с Сашкой по эспарцету несемся наперерез, нас пчелы жалят, выбежали на пригорок, смотрим, а лошадь вдали уже без всадника бежит. Все! - думаем, - Убили брата! Выходим на дорогу, оба - поникшие, покусанные, а тут ты - навстречу, счастливый такой . Из-за придорожной травы тебя и не видно было.

До сих пор не пойму, как ты с нее спрыгнул? - живо вспоминал те события Игорь.

- Я, когда стал сползать левой ногой, чтобы дотянуться до стремени, - объяснил Виктор, - лошадь спокойнее пошла, так и спрыгнул в густую траву, даже не ушибся.

- Потом вместе с пастухами ходили искать лошадь. Хорошо еще, что она прибилась к стаду на колхозном стане, а не ушла в деревню, - вспомнил Игорь детали.

- Все же, не понятно, почему - Брумель? - не убедил рассказ Михаила, - ведь были же джигиты, чемпионы верховой езды.

- Бог, его знает, Брумель тогда был очень знаменитым, - ответил Игорь, - как-то все в одно сошлось.

- Мужики, - хватит балагурить, - прервал воспоминания шеф, - Володька едет, пора крышки с ульев снимать.


В лесной вечерней тишине нарастал шум мотора, и где-то рядом на ухабах хлопали борта.


- Помнишь, Ревыч, как в Хворостянке мы так же ждали Володьку? - рассмеялся Мишка, - он заехал на посеку, заглушил движок и не выходит. Время идет, мы ждем, пригляделись, а он спит на руле.

- Сазан тогда сразу определил: водитель - "вдребоган"! - подхватил тему Игорь, - он дверцу-то и открыл, - Володька на него и выпал. Вы, говорит, не переживайте, я его отлично знаю: нужно завести мотор, Вован очнется и поведет машину, как ни в чем не бывало.

- Да уж, - скептически добавил шеф, - как он вообще доехал? - На сутки задержали переезд домой.


На пасеку въехал ГАЗ-51 и остановился, открылась водительская дверь. Мишка первый подошел к машине:


- Здорово, Володя! Тебе там не икалось? Помнишь Хворостянку?

- Здорово, мужики! - на землю спрыгнул смеющийся старик, - хорош, уже! Я ж теперь вообще не пью.

- Не пьет он! - не унимался Игорь, - а ведро на горловине бака почему по-прежнему висит?


Рукопожатия переходили в дружеские объятия и похлопывания по спине. Народ понемногу стал униматься от смеха, и вскоре работа закипела.

Сначала взялись грузить ГАЗ-51. Нехитрый скарб, исправно служивший весь сезон: разборный домик - модуль из фанеры, буржуйка с трубами - на случай холодов, доски от настилов, бак для душа, рубероид - с навеса над столовой, палатки, медогонки, фляги, прочий пчеловодный инвентарь, - все стало барахлом до сведущего лета.

Ближе к полуночи началась погрузка пчел.

Глава артели - коммунист, родившийся в Симбирске, командовал из кузова Мармона, как с броневика:


- Так! Сейчас несите третий - желтый справа! Теперь семнадцатый - зеленый, рядом! Я же русским языком сказал - зеленый! Вот - бестолочи!

- Ревка, да ладно! Сначала этот принесем, он тут мешает, потом уж - тот! Какая разница?! - задирал боцмана матрос (Игорь).

- Как какая разница?!! Я сказал - семнадцатый!!! - Неси его сюда!!! - такой убедительности мог бы позавидовать и адмирал.

- Ревыч, как ты их ночью различаешь по номерам, по цвету, - смеялся Мишка, не видно же ни зги, если ни сказать печище.

- Да, он не то, что ульи, - отвечал ему со смехом Игорь, - каждую матку и многих пчел знает в лицо.

- Мелишь языком! - отбивал приколы боцман, - видишь, тринадцатый в углу полез! Хватай ведро! Мажь скорее глиной!


Молодые парни хохотали, уважая дедовщину, и таскали тяжелые "пчелиные сундуки", с пристегнутыми сетками вместо крышек. Самые неприподъемные из них закидывали на борт вчетвером. Шеф сортировал улья в кузове по габаритам и составлял в два яруса. Двукрылый пролетариат негодовал против произвола, требовал свобод, грозил расправой, облепив сетки изнутри. Запоздалые пчелы, напротив, стремились отыскать свои семьи, и тоже донимали пчеловодов. В конце концов, борта были подняты, улья - расклинены крышками и перевязаны канатом, - команда могла трогать в путь.

Сколько себя помнил Виктор, - так было всегда, - словно, и не было перерыва в пять лет.


- С кем поедешь? - спросил Игорь.

- Раз уж у каждого из вас по персональному автомобилю, - поеду с отцом на Мармоне, - развел руками Виктор.


Братья похлопали друг друга на прощание и разошлись по машинам.


- Погнали пчел в Одессу! - хрипло крикнул избитую коронку Володька, как и десять лет назад.

- Поехали! - утвердил команду шеф.


Колонна двинула в путь. Михаил впереди на "Москвиче" освещал дорогу, Игорь на "Ниве" прикрывал тылы: следил, чтобы на ухабах из Мармона ничего не вывалилось. Через два километра, на шоссе, легковые машины и "газон" моргнули на прощание фарами и ушли вперед, а "157-ой", не спеша, поплыл в ночь, не нарушая знаков.


Синева


На обшарпанных сидушках некогда военного Мармона отец и сын катили по ночному тракту. Сквозь узкие щелки военных ресничек в темноту сочился слабый свет. Старик за рулем напрягался, щурился, вглядываясь в бездну ночи, с трудом находил дорогу, временами цепляя обочину. Авдеев смотрел вперед и краем глаза на отца. В темной побитой временем кабине, за большим колесом руля, тот выглядел особенно худым и изможденным. "Когда же он успел так постареть? Меня ведь не было рядом всего пять лет!" - спрашивал себя Виктор и не ждал ответа.


"157-ой", как он считал, всю жизнь верой и правдой служил армии, и вот теперь, получив отставку за ненадобностью, тащил на себе каких-то пасечников из леса. С лысой, облупившейся от морозов и дождей кабиной ЗИЛ плыл в потемках, мягко покачиваясь на трех осях, как старый бот по тихой воде. Сам себе он казался подсевшим на обиды стариком, бредущим неведомо куда по пустынной дороге с полузакрытыми глазами: "Надо же - так опуститься?! И это после всего, что было!"


И лишь мелодия мотора, еще вполне приличный тарахтящий соул, как-то скрашивала невеселый путь.

В его полудреме, или былом воспоминании, дорога с цветущими липами была запружена "Москвичками", "Победами", "21-выми Волгами". В модных костюмчиках и цветных платьях, сверкая никелированными пряжками и колпаками, дамочки сновали, суетились и норовили обогнать бравого военного Мармона, смешливо звеня клаксонами на разные голоса, особенно на перекрестках. А он снисходительно улыбался сверху вниз и уступал кокетливым барышням дорогу. "157-ой" забылся в прошлом.


- Пап, откуда у Назарова взялось такое прозвище: 'Сазан'? Вроде, рыбаком он был обычным, не больше, чем другие, - решил прервать молчание сын.

- Серьезные рыбаки сазанов не любят, - немного помолчав, ответил отец, - считается, что они чуют, где у сети слабое гнилое место, рвут их, а за ними вся рыба уходит. Они, своего рода, противоположность козлам, которые ведут баранов на убой. Назаров Сазаном с отсидки пришел. Он на Мармоне зацепил колхозную телегу, тогда еще они ездили по городу на рынок, попортил товар, кучер отделался испугом, а Назаров 'трешник' схлопотал.

- Да, никогда он про это не рассказывал, - удивился сын.

- Так больше за руль Мармона он и не сел, стал после автослесарем и неплохим, - добавил отец с грустью.


На спуске с Алексеевской горы водитель не на шутку раскочегарил колымагу, и сын заволновался за отца, но решил спрятать беспокойство в шутку:


- Пап, держи дистанцию, а то снесем того "жигуля" с дороги. Получится, как у Сазана в истории про "запорожец".


Отец юмора не оценил, но стал притормаживать.


Пневматические тормоза с шумом травили воздух. Мармон упрямился и не спешил сдаваться. И только за мостом, задыхаясь от отсутствия бензиново-воздушной смеси его сердце застучало, забарахлило, и он недовольно сбавил ход.


- Поедем через Падовку (река) под мост, - решительно сказал отец, - срежем пару километров, а заодно объедем переезд и пост ГАИ.

- Там же дорога никакая. Ее что, отремонтировали? - поинтересовался сын.

- Нормальная дорога, я там даже на Москвиче проеду, - привел неоспоримый довод старший.

Отец остановил грузовик, вывернул руль влево, пропуская, слепящую встречную машину, и сразу после ярких фар дал газу в темноту. ЗИЛ пересек дорогу поперек, съехал с асфальта и покатил с ускорением вниз по грунтовой. Выжав сцепление, водитель решил переключить рычаг передач с третьей скорости на вторую для торможения двигателем.


Мармон только этого и ждал. Он сразу врубился, как сможет отыграться на гражданских. Это они забрали его из любимого бокса за бесценок. Это они мучили его все лето в сыром капонире без движения, без смазки, с расстегнутым кузовом, с жужжащими пчелиными ульями за шиворотом. "А если бы мыши сгрызли у меня в моторе все сосуды?! А если бы... А в Армии меня красили ароматной краской самого лучшего на свете цвета, мыли до блеска в боксе, и санаторный регламент строго - каждые полгода!"


Скорость не включалась. Отец жал на тормоз. Мармон с презрением фыркнул остатком воздуха в тормозной системе и со злорадным тихим хохотом понесся вниз. Водитель судорожно пытался воткнуть хоть какую-то скорость, - все было тщетно. Тонны железа и пчел неслись по крутому спуску под откос. Отец вцепился в руль и старался удержать машину прямо. Сын уперся в пол ногами, схватился правой рукой за круглую металлическую ручку перед собой, пытаясь найти, за что бы зацепиться второй рукой.

Самое время гадать, что их ждет внизу. Они врежутся в опору моста? И ульи превратят кабину вместе с людьми в медовый штрудель. Или они как прыгающий танк махнут, не глядя, в реку, со всего размаху? Тут, однако, есть шанс...

Справа в метре от Авдеева увернулся столб электропередач. "Повезло деревянному балбесу. Ну, куда поперся, в третьем-то часу ночи?! C одной-то бетонной ногой на привязи, да супротив Мармона?!" - проскочила сумасшедшая мысль у сына, на краю бездны.


Дорога, поняв - в чем тут дело, сбежала на девяносто - влево, а артель на ЗИЛе неслась теперь по целине, не меняя курса. После небольшой канавы перед кабиной сразу вырос забор из штакетника и сплошной вишневый сад.


На деревянную ограду Мармон даже не обратил внимания: "Не таких ломали!" А вот сопротивление молодой вишни оказалось старику не по зубам. Годы давали о себе знать. Сила инерции стала затухать, скорость - падать, неровный сад добавил крена влево. "157-ой" чуть не свернулся на бок, - устоял, но нервные контакты где-то подкачали, сердце заглохло, и бродяга потерял сознание.


Внезапно все стихло и громыхание машины, и треск ломающейся вишни. И только в двигателе чуть шипела и пахла, словно кровь, вода.


- Остановились, что ли? - оптимистично, как ни в чем не бывало, спросил отец. Будто они именно сюда спешили, боялись не успеть.

- Пап, у грузовика при движении под таким углом скорости нельзя переключать! - выдохнул Авдеев, сделав отцу замечание, впервые в жизни.


Старый пасечник улыбался и был просто счастлив, что не убил сына, и что пчелы, отрада его жизни, не задавили их обоих.


Мармон считал, что для него все кончено - он умер. В лучшем случае его смерть была клинической. Теперь счастливый, в грезах, как только что с конвейера, он катил по широкому длинному тоннелю в небо на скорости 120, а впереди его манил зеленый чистый свет. Нет, к гражданским - он не вернется - ни за что!


Отец в потемках суетился, открывал капот, что-то смотрел, трогал внутри, но когда он сел за руль и повернул ключ зажигания, на приборной доске не появлялось даже малейшего признака жизни. В открытые боковые окна шумели только пчелы, возмущаясь, что их возили этой ночью, как дрова.


- До дома тут от силы километров пять, - сказал спокойно старый пчеловод сыну, - у соседа в конце улицы - тягач, пойду договорюсь, часа через два приеду.

- Давай, - ответил сын. Он тоже был благодарен судьбе и не испытывал особенной печали, все могло бы завершиться совершенно по-другому.


Отец пошел наверх к дороге, сын уселся за баранку и стал в темноте на ощупь изучать машину. За водительским сидением он неожиданно нашел маленький радиоприемник в кожаной сетчатой рубашке. Авдеев покрутил ручки, аппарат щелкнул и хрипло отозвался. Видно было, что батарейки работали на последнем издыхании, но новые звуки прибавили оптимизма. Сквозь скрипы эфира, наконец, донеслась песня:


Расплескалась синева, расплескалась,

По петлицам разлилась, по погонам,

Я хочу, чтоб наша жизнь продолжалась

По суровым, по десантным законам.

Я хочу, чтоб наша жизнь продолжалась

По гвардейским, по десантным законам.


- Жаль, Виктор Степаныч, - вслух улыбнулся Авдеев, обращаясь по имени отчеству к Мармону - Витьке Сазану, - жаль, что куплет последний. Небось, ты и не слыхивал такой песни?! У нас, у Витьков, она - в большом почете. Это я про Витю Абрамова тебе рассказываю. Понимаешь, подстрелили духи нашего тезку в горах. Мы с Давыдовым приехали его навестить в мед роту на 23 февраля, а он нас просит: "Не могу я без этой песни,запала она мне в душу, запишите мне ее на кассету, буду на мыльнице ее слушать". А через пару дней вбегает ко мне в комнату наш батальонный фельдшер Сан Саныч: "А ну-ка, Вороненок, лети шементом на аэродром джелалабадский, Абрамова твоего в Кабул переводят, не срастаются в здешнем климате его кости в ступне. Очень он тебя увидеть хотел". Я, первым делом, - к зампотеховскому двухкассетнику Шарпу - "Три топора", ну, как Вермут, ты знаешь. Записал несколько раз эту песню. Бегу в штаб, там майор Кондратьев, начальником у нас, для такого дела сходу выделил дежурный БТР, и я полетел на аэродром. Влетаю на перрон, а Абрамыч уже перед рампой самолета, на носилках. Обнялись мы с ним, включили "Синеву..." и чуть не плачем оба от радости, что живы остались, что ДШК тот гребаный в Черных горах взяли, а главное, что успел я эту песню ему на аэродром притащить...


Понесли его санитары на носилках в самолет, а он на полную мыльницу врубил и сам все пел: "Расплескалась синева расплескалась..." и на меня до последнего смотрел.


Это еще не все, Виктор Степаныч.

Дождался я, когда самолет скроется за Дарунтой и в обратный путь рванул, а вечерело в конце февраля рано.

Несемся мы с водилой на дежурном БТРе, под восемьдесят, подъезжаем к апельсиновым садам, они там у нас Соловьиной рощей зовутся. А перед мостом через сухую речку детишки большенькие у дороги сидят, с двух сторон, лица у них не добрые, а прямо перед носом нашего БТРа стали перебегать дорогу по очереди, видимо, кто будет последним, тот и победитель. Водитель мой чуть вильнул рулем, чтобы не зацепить мальчишку справа, тот в последний миг остановился.


Слева от насыпи - сухой арык полтора метра, за ним сад, справа - обрыв с дамбы метров десять и сухое русло. А нас давай таскать по асфальту из стороны в сторону с юзом, и амплитуда с каждым разом все шире и шире. Водитель еле вытянул машину с правой обочены, и мы пошли в арык налево.

Признаюсь честно, у меня наверху не выдержали нервы, и я спрыгнул с БТРа, ну, и прокатился кубарем с вытаращенными глазами, разглядывая правое огромное колесо. Так оба и остановились.

С этой самой дамбы, Виктор Степанович, в русло улетел УАЗик, за двадцать дней до нас. Погибла девушка, которая ох как была мне не безразлична, и офицер, сидевший за рулем. До этого никто не мог понять, как же он не справился с управлением на хорошем-то сухом асфальте?


Вот как детки постарались. Ты, Степаныч, нас в их возрасте с деревьев стаскивал, мы все шалаши плели, а они норовят технику под откос пустить. Кто-то же их такому научил? Думаешь вырастут героями? И я не знаю. Такие вот бывают повороты там, где уж совсем не ожидаешь, а ты пеняешь: "Воздуху мол не хватило".


Авдеев повернул ключ зажигания, загорелась маленькая красненькая лампочка.


- Спасибо, старина! Я знал, что военные друг друга не бросают.


Виктор выжал сцепление, чтобы у машины хватило мочи прокрутить движок, воткнул заднюю передачу и повернул ключ на стартер...


Через десять минут "157-ой Мармон" подъехал к дому. Виктор благодарно заглушил машину, по молодецки выпрыгнул из кабины и тут только заметил под сидением зеленое яблоко среднего размера. Он взял его, с улыбкой повертел в руке:


- Что там баба Лена говорила? Cегодня Яблочный спас?


Август из года в год преподносил сюрпризы...