# "Дух победы, дух уверенности, дух правды!"

Анатолий Иванович Каменев

"По преданию царь Ирод приказал истребить младенцев. Имя Ирода стало нарицательным, и, не думая о древнем царе, люди говорят про бессердечного человека: "Ирод". Мы знали, что немцы убивают детей. Мы думали, что этим занимаются самые подлые, самые бесчеловечные. Теперь мы знаем, что этим занимается вся немецкая армия. Убивать детей - таков приказ германского командования.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ РУССКОГО ОФИЦЕРА


(из библиотеки профессора Анатолия Каменева)


Сохранить,

дабы приумножить военную мудрость

"Бездна неизреченного"...


Россия. Застигнутые бурей.


Художник Сверчков Николай Егорович (1817-1898)


Д. И. Ортенберг


"Дух победы, дух уверенности, дух правды!"


("Это незнакомо германским солдатам, безвозвратно потерявшим свою былую наглость и спесь...")


(фрагменты из кн.: "Год 1942. Рассказ-хроника")


8 февраля 1942 г.

Илья Эренбург напечатал статью "Чудо". Этим словом, навеянным "чудом на Марне" -- одной из самых крупных битв первой мировой войны, Илья Григорьевич оценил победу советских войск под Москвой. Однако, писал он, "нельзя сравнить битву под Москвой с битвой на Марне. В 1914 году против Германии сражались не одни французы, и "чудо на Марне" в значительной степени следует объяснить наступлением русских на Восточную Пруссию. В дни битвы за Москву второго фронта не было. Мы приняли на себя всю тяжесть удара".

**

Второй фронт!

Известно было, что наши союзники отказались открыть военные действия в Западной Европе в этот, самый тяжелый период нашей битвы с врагом. Позже Эренбург начнет в нашей газете, и особенно в закордонной прессе, целую кампанию критики союзников. А пока пришлось довольствоваться теми самыми строками, которые я выше привел.

Статья "Чудо" проходила через редакторские руки гладко, без обычных наших дискуссий. Но одну вставку все же пришлось сделать, и Эренбург на этот раз не сопротивлялся. Враг, несмотря на огромные потери, усилил сопротивление. На Западном фронте, как указывалось, наступление затухает. В Крыму и того хуже -- немцы перешли в контрнаступление. На остальных фронтах темпы наступления, намеченные Ставкой, не выдерживаются. Вот об этом и был у нас разговор с писателем, когда мы вместе с ним вычитывали верстку "Чуда".

Эренбург тут же набросал с десяток строк, реально оценивающих события на фронтах:

"Мы не уснем за праздничным столом. Мы не забудем о суровой действительности. Германия еще очень сильна. Немцы защищают каждый жарко натопленный дом: боятся выйти на холод. Немцы будут защищать каждый клочок захваченных ими земель: боятся великого холода мести. Немецкие инженеры строят новые танки и новые самолеты. Немецкие генералы хотят весной взять реванш: отыграться или погибнуть".

С этой вставкой "Чудо" и было опубликовано в сегодняшнем номере газеты. Конечно, это была более трезвая оценка обстановки и перспективы войны, чем опубликованная рядом, на второй странице, артиллерийская статья полковника Надысеева. Да, не гладко у нас получилось, но это я заметил лишь с дистанции времени, спустя... сорок с лишним лет.

**

Василий Гроссман отпросился на Юго-Западный фронт. Это его родные края. Он так и начал свой очерк "Дух армии": "Мы снова на Украине. Снова белеют милые украинские хаты, крытые соломой, слышится певучая речь, снова криницы, плетеные заборы, вишневые и яблоневые садки, засыпанные снегом. Войска идут по освобожденной украинской земле..."

Дочитал я очерк, и в сердце ударила последняя строка: Залиман, Савинцы, Кунье, Красный Оскол...

**

Надеюсь, читатель мне простит, если я отвлекусь от сюжетной линии повествования и расскажу, что для меня значили эти села. В двадцатые годы они входили в состав Изюмского округа на Харьковщине. Здесь после гражданской войны прошла моя комсомольская юность. Инструктор окружкома ЛКСМУ, я шагал из села в село с винтовкой на плече через леса и рощи, где орудовали остатки разбитых банд, организовывал комсомольские ячейки, помогал сплачивать бедноту, вести борьбу с кулаками, строить новую жизнь. Чуть позже в роли руководителя первой на Украине передвижной школы политграмоты по целому месяцу сидел в каждом из этих сел и преподавал "Азбуку коммунизма". Был в этой школе еще один предмет -- география, которую вел кто-либо из местных учителей. Почему второй дисциплиной была, география, вспомнить не могу. Не исключено, что в нашей душе жила мечта о мировой революции и надо было, мол, хорошо знать, где что на земном шаре находится.

Памятны эти места и потому, что здесь я впервые приобщился к журналистике. Вначале стал рабселькором, посылал заметки и корреспонденции в республиканские газеты, печатался даже в "Правде". В Изюме меня в 1922 году приняли в члены партии. А в 1925 году стал редактором окружной газеты "Заря".

Словом, эти края я считал своей второй родиной, и не трудно понять, как я обрадовался, получив сообщения об освобождении этих мест от немецких оккупантов.

**

Но вернусь к очерку Гроссмана "Дух армии". Он построен на резком контрасте: дух советской армии и дух немецкой армии. Не буду пересказывать очерк, приведу лишь несколько фрагментов из него:

"В эту ночь необычайный для здешних мест мороз. Железный ветер жжет, дым поземки стелется по полям и вдоль дороги... На перекрестке дорог, у небольшого деревенского мостика, скопление машин. Скрипя подъезжает орудие. Укутанная фигура ездового поднимается во весь рост. Ездовой, осипший от мороза, кричит, указывая кнутовищем на деревенскую улицу:

-- Эй, хлопцы! Здесь, что ли, дорога на Берлин?

И в ответ ему из морозной тьмы раздается хохот. Десятки голосов отвечают ему, смеются шутке танкисты, шофера, номера орудийных расчетов..."

И другой фрагмент:

"Дух победы, дух уверенности, дух правды! Это незнакомо германским солдатам, безвозвратно потерявшим свою былую наглость и спесь..."

И в заключение:

"Пусть никто не думает, что нашим бойцам легко воевать. Сурова война в зимнюю стужу, нелегки длинные ночные марши в глубоких снегах, упорен враг, жестоки сражения с немецкими гарнизонами... В невиданных по жестокости боях, обагряя сыпучий снег своей праведной кровью, освобождают бойцы украинскую землю от немецких поработителей".

Жестокая правда войны! Ей был верен Василий Гроссман, чей талант военного писателя раскрывался прямо на наших глазах.

**

13 февраля

Три номера "Красной звезды" заполнены Указом Верховного Совета СССР о награждении орденами и медалями около 1700 советских воинов. В преамбуле написано, что они награждаются "за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество". Кто эти герои? На каком фронте они сражались? За какие конкретно подвиги награждены? В Указе на эти вопросы ответа нет. Но нам и не надо было звонить в наркомат, чтобы все это узнать.

Вижу среди награжденных знакомые имена. Они появлялись на страницах газеты. Вот старший политрук Никита Балашов, комиссар 287-го стрелкового полка, о котором писал Симонов в осажденной Одессе в сентябре сорок первого года. Тот самый полюбившийся писателю комиссар, ставший затем прототипом героя его повести "Левашев". Среди награжденных наш постоянный автор полковник Н. И. Крылов, ныне он начальник штаба Приморской армии... Все награжденные -- герои обороны Одессы!

* * *


Загнанные лошади. 1879.


Художник Сверчков Николай Егорович (1817-1898)


В номере -- очерк писателя Бориса Никольского "Дорога на Ленинград".

Зима 1941/42 года была для ленинградцев временем особенно тяжелых испытаний, лишений, жертв. Ежедневно немецкие самолеты бомбили город. Дальнобойная артиллерия противника усиленно обстреливала улицы и дома города. Костлявая рука голода схватила людей за горло. Не было более важной задачи, чем снять блокаду Ленинграда. Эту задачу и поставила Ставка перед Ленинградским, Волховским и Северо-Западным фронтами. Официальных сообщений о наступлении войск этих фронтов еще нет. Пройдет дней десять, и читателю станет известна эта операция. Но нам не терпится, и, хотя и глухо, намек о том, что происходит, можно обнаружить в очерке Ямпольского:

"Здесь немцы поставили черный столб... "До Волхова 6 километров. Стрела указывала на северо-запад. Немцы надеялись замкнуть кольцо вокруг Ленинграда и задушить великий город. Этот черный столб стал могильным столбом для их планов. Дальше они не сделали ни шагу... За спиной осталось Ладожское озеро, где надеялись встретиться финн и немец".

Писатель расскажет также и о ледовой дороге, по которой он вместе с колонной машин пробирался в Ленинград:

"Ночью вместе с хлебом приезжаем в Ленинград. Великий город в ночной тиши стоит суровый, каменный. Он не пропустил немцев, отбил все их атаки... Воины Красной Армии разобьют вражескую блокаду!"

Да, в те дни мы все верили, что блокада Ленинграда вот-вот будет снята...

* * *


Памятник Петру I


в защитном устройстве на площади Декабристов, август 1941 г.


Оперативного материала в этих номерах вообще-то мало, вместо него газетную площадь продолжают занимать статьи тактического характера. Третий месяц идет наступление. И опыт накопился немалый, и недостатки обнажились. Словом, есть о чем писать. И пошли один за другим статьи, освещающие задачи разных родов войск. О каждой из этих статей можно рассказать много интересного, но я ограничусь их названием; они говорят сами за себя: "Радиосвязь в наступлении", "Прорыв немецкой обороны ударными группами", "Опыт использования артиллерии в лесном бою", "Как находить слабые места неприятельской обороны" и т. п.

Хотелось бы на примере одной из этих статей -- о радиосвязи в наступлении -- показать их актуальность.

Читатель может удивиться: к чему специальный материал о радиосвязи? Дело это, вроде, яснее ясного. Но так стало позже. Тогда же такие средства связи далеко не везде были в почете. Нашлись военачальники, которые считали проводную связь единственным средством управления, переоценивали ее, с недоверием относились к радиосредствам. Это приводило, особенно там, где противнику удавалось вывести из строя узлы связи бомбежками или диверсиями, к трагическим последствиям. Распространено было мнение, что немцы с большой точностью могут запеленговать наши командные пункты, управления, боевые части и нанести по ним удар. Поэтому порой вообще запрещалось пользоваться радиосредствами или же их удаляли на такое расстояние от штаба, что они по сути не могли быть использованы для управления войсками.

Вот почему такой ценной и важной была статья полковника Е. Кузьмина "Радиосвязь в наступлении".

* * *

Впервые выступил в "Красной звезде" Илья Сельвинский. Он прислал из Керчи "Балладу о ленинизме". Удивительные, волнующие стихи. Поэт потом рассказал, как у него родилась эта баллада:

-- Когда мы высадились в Керчи и ворвались в город, среди руин и развалин нас больно задело зрелище обнаженного цоколя, на котором до прихода немцев стоял бронзовый памятник Ленину. Жители города рассказывали мне, что на шесте, торчавшем из цоколя, фашисты в издевку повесили молодого политрука. Но политрук держал себя мужественно, и, когда на его шею набросили петлю, он вытянул правую руку, повторяя позу монумента, и крикнул: "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!" Этот политрук потряс меня до глубины души. Имени его мне узнать не удалось. Политрук превратился в легенду...

Об этой легенде и написал Сельвинский свою балладу. И с этих стихов Илья Львович стал нашим постоянным корреспондентом.

А ныне, пытаясь установить имя политрука, я обратился с этой просьбой к поисковым группам Керченского горкома комсомола, в редакцию "Керченского рабочего". Газета даже опубликовала мое письмо. Об этом герое баллады Сельвинского многие горожане знают, а иные и видели эту трагедию. Но, увы, его имя так и не удалось установить.

* * *

Напечатаны оригинальные снимки.

На Калининском фронте воевала авиационная дивизия, в которой собрались легендарные летчики М. Громов, А. Юмашев и Г. Байдуков. Узнав об этом, мы послали к ним фотокорреспондента Олега Кнорринга. И вот в газете на первой полосе появились три снимка с такой подписью: "В авиасоединении, которым командует Герой Советского Союза комбриг М. М. Громов. На снимках: 1. Летчик-истребитель тов. Гриньчик докладывает командованию соединения о выполнении боевого задания. Слева направо: Герой Советского Союза командир авиасоединения комбриг М. Громов, командир истребительного полка полковник А. Юмашев и помощник начальника авиасоединения полковник Г. Байдуков. 2. Герой Советского Союза полковник А. Юмашев наблюдает за воздушным боем над аэродромом между истребителями его части и "мессершмиттами-109". 3. Пикирующие бомбардировщики бомбят укрепления фашистов около одной из деревень. (Снимок сделан с самолета )".

Мы рады были рассказать о боевой судьбе прославленных в довоенные времена летчиках. Что же касается последнего снимка, то Кнорринг уже приучил нас не удивляться его полетам на боевых машинах...

Как ни тесно на страницах последних номеров газеты, для Ильи Эренбурга всегда место есть. Вот и в эти дни он напечатал небольшие заметки, беспощадно разившие "фрицев": "Последний куроед", "Ироды" и другие.


"Избиение младенцев"


Художник Маттео ди Джованни, 1488


В заметке "Ирод" всего тридцать газетных строк, но это меткий выстрел по врагу:

"По преданию царь Ирод приказал истребить младенцев. Имя Ирода стало нарицательным, и, не думая о древнем царе, люди говорят про бессердечного человека: "Ирод".

Мы знали, что немцы убивают детей. Мы думали, что этим занимаются самые подлые, самые бесчеловечные. Теперь мы знаем, что этим занимается вся немецкая армия. Убивать детей -- таков приказ германского командования.

Вот он:

"Командный пункт дивизии. 25 ноября 1941.

Очередной приказ N 91 по дивизии.

Лозунг дня (зачитать перед строем):

Страх перед немцами должен войти в каждого до самых его костей. По отношению к большевистским "подчеловекам"... не может быть никакого снисхождения. Это относится также к женщинам и детям. Партизан и их единомышленников -- на первый сук".

В другом приказе -- 13 армейского корпуса от 28 ноября 1941 г. -- немецким солдатам предлагается уничтожать, как партизан, "мальчиков и девочек в возрасте от 12 до 16 лет".

Солдаты? Нет, убийцы детей. Люди? Нет, ироды".

**

14 февраля

Вчера вечером с Волховского фронта пришло краткое, в телеграфном стиле, сообщение о том, что три сибиряка-коммуниста -- сержант Иван Герасименко, красноармейцы Александр Красилов и Леонтий Черемнов, бойцы 229-го стрелкового полка, -- совершили подвиг величайшего самопожертвования: в боях под Новгородом они закрыли своими телами амбразуры трех вражеских дзотов.

В тех случаях, когда нет подробной информации, мы прибегаем к испытанному жанру -- передовицам. Сегодня и опубликована передовая "Подвиг трех коммунистов". Позже стали известны и подробности подвига.

Вот наградные листы на этих воинов: им присвоено звание Героев Советского Союза. Но с наградными листами я ознакомился лишь ныне. А тогда, когда мы получили сообщение спецкоров, первым был вопрос: кто они? В дивизию были посланы специальные корреспонденты, и вскоре мы многое узнали.

**


Гибель Сусанина. Гравюра XIX века


15 февраля

Спецкор Павел Трояновский передал из 50-й армии краткое сообщение о подвиге колхозника артели "Новый быт" из села Лишняги Серебряно-Прудского района Тульской (ныне Московской) области Ивана Петровича Иванова. Жаль, что мы тогда не пошли по следам подвига. Это я делаю теперь, когда вновь встретился с тем событием на страницах "Красной звезды".

Я узнал, что Иван Петрович в юности батрачил у помещика, пас лошадей. Участвовал в русско-японской войне, был ранен. За Советскую власть с первых же ее дней стоял горой. В тридцатые годы первым вступил в колхоз, работал конюхом.

Пожилые односельчане отзываются о нем как о человеке во всех отношениях достойном. Было у него повышенное чувство ответственности, дружелюбие, скромность, всегдашняя готовность помочь соседям: одному чинил хату, другому косил сено... Под стать ему была и жена Наталия Иевлевна. Чета Ивановых вырастила пятерых детей -- трех сыновей и двух дочерей. Все сыновья ушли на фронт; вернулся же только старший -- Михаил. Василий и Иван погибли.

В дни Великой Отечественной войны Иван Петрович работал за двоих, за троих. Убирал хлеб, собирал подарки для Красной Армии. Первым внес свои сбережения в фонд армии. Корову отдал фронтовому госпиталю.

А после того как немцы ворвались в Серебряно-Прудский район, старик себе места не находил.

Как же развернулись события в тот зимний день битвы за Москву? Контрнаступление Красной Армии. 322-я стрелковая дивизия ведет бой за Серебряные Пруды. Мощной атакой она выбила немцев из города, разгромив 63-й моторизованный полк противника. Один из отрядов этого полка с 30 машинами и противотанковой пушкой поспешно отходил на юго-запад, к Венёву. Однако Венёв к тому времени уже окружили наши войска, и отряд круто повернул на юг -- к селу Подхожее, стоящему на перекрестке дорог к Венёву и Кимовску. И вот притащились немцы в Лишняги.

Пятеро солдат во главе с офицером и каким-то косноязычным переводчиком ввалились в избу Ивана Петровича. Крестьянин притворился больным, говорил, что дороги не знает. Офицер выхватил пистолет, на старика силой напялили полушубок, ушанку и поволокли на улицу. Тридцать машин стояли с незаглушенными моторами: издали доносился артиллерийский гром, и немцы торопились. Офицер усадил Иванова рядом с собой в головную машину, и отряд тронулся в путь.

Но не дорогу в Подхожее указал Иван Петрович, а свернул влево, к белогородскому лесу, к оврагу, который местные крестьяне называли "свинкой". Там в овраге вся колонна и завязла в сугробах.

Там, в овраге, закончил свой жизненный путь и герой-патриот Иван Петрович Иванов...

Встретился я с дочерью Ивана Петровича ткачихой Клавдией Ивановной, уже пожилой женщиной, с такими же голубыми, как у отца, глазами. Она достала шкатулку, в которой хранятся награды отца. Эти награды ей вручил на хранение генерал армии Павел Иванович Батов, председатель Советского комитета ветеранов войны.

Она последняя видела отца в тот момент, когда немцы, подталкивая его в спину, увели из дому.

-- Успел отец что-нибудь сказать?

-- Ничего не сказал... Долгим, горестным взглядом посмотрел на меня. Глаза его говорили, а что именно -- тогда я не знала. Позже поняла, что прощался навсегда со мной, семьей, домом...

Что мог он сказать на пороге родного дома, понимая, что переступает и порог своей жизни? Для себя он уже все решил. Но о таких решениях в свой смертный час не говорят. Все серебрянопрудцы подтвердили: в село Подхожее был другой путь, хорошая дорога, так называемый большак. По нему ездили все жители Лишняг, окрестных сел и деревень. Свой последний шаг Иван Петрович Иванов сделал сознательно. Знал ли он о подвиге крестьянина Костромского уезда Ивана Сусанина? Но вряд ли ему были известны предсмертные слова Сусанина из рылеевской поэмы:

Предателя, мнили,

во мне вы нашли:

Их нет и не будет на русской земли!..

Иван Иванов, крестьянин из деревни Лишняги, был подлинным патриотом Родины и во имя Родины пожертвовал своей жизнью.

**


А на второй день в полдень Павленко потащил меня в Центральный дом Красной Армии на просмотр документального фильма "Разгром немецких войск под Москвой". О том, что такая картина готовится, мы знали, ведь сценарий для нее писал Петр Андреевич. Я все ждал, что он попросит у меня для этого творческий отпуск. Но обошлось. Писал между поездками на фронт или в часы, свободные от работы над очередной главой своей "Русской повести". Да и сочинять сценарий ему было не так трудно: в дни оборонительных сражений и нашего контрнаступления под Москвой он часто бывал в войсках Западного фронта, многое видел, многое знал.

Роман Кармен, фронтовой оператор

На просмотр фильма пришел почти весь литературный состав "Красной звезды". Были там кинодраматург Алексей Каплер и кинооператоры во главе с Романом Карменом.

Нетрудно себе представить, с каким волнением смотрели мы фильм. Перед нашими глазами вновь прошла картина великой битвы за Москву, и вновь мы переживали горечь отступлений и радость победы. Но эмоции -- эмоциями. Надо было подумать о том, как рассказать читателю об этой картине. После просмотра тут же, в зале Дома, состоялась импровизированная редакционная летучка. Решили посвятить фильму целую полосу. Смущало только одно: успеем ли в завтрашний номер?

-- Конечно, полосу! А успеть -- успеем, -- горячо поддержал нас Павленко.

-- Петр Андреевич, -- сказал я, -- взял бы ты эту ношу на свои плечи...

**

Павленко сразу же стал действовать, проявив подлинно репортерскую сметку и оперативность. Он собрал тех, кто делал фильм -- Кармена, кинооператоров М. Шнейдерова и А. Крылова, чуть ли не силком усадил их в редакционную машину и умчался с ними в редакцию. Был приглашен и кинодраматург Каплер. Там объяснил им задачу:

-- Даем завтра полосу. Пишите. Пишите, кто как может. -- И после небольшой паузы предупредил: -- Из редакции не выпустим, пока не сдадите статьи. А покормить -- покормим...

Вначале их ошеломила такая эксцентричность писателя. Но тут же подумалось: целая полоса в газете! И потом, ведь просит не кто иной, как Павленко -- разве ему откажешь!

И вот сегодня напечатаны рассказы об этом фильме, который тогда стал событием В полосе -- большая статья Каплера "Бессмертное сражение за Москву". Это как бы битва за столицу глазами кинодраматурга. Статья Кармена -- впечатления о фронтовых встречах. Выли там такие строки:

"В одной деревушке я снимал встречу с населением наших передовых частей. Старуха колхозница, крестясь обеими руками, кланялась в пояс бойцам. Плача от радости, она обнимала их и целовала. Серый дым стелился над закостеневшими трупами убитых немцев. Шли цепочкой суровые бойцы, и старуха знала, что вместе с ними пришла жизнь".

**


"Портрет И.В. Сталина".


Художник Герасимов Александр Михайлович.


23 февраля

Сегодняшний номер газеты посвящен 24-й годовщине Красной Армии. В центре полосы -- приказ наркома обороны СССР Сталина. Начиная с 1925 года такие приказы издавались каждый год. Вначале за подписью Председателя Революционного Военного Совета СССР М. В. Фрунзе, затем -- наркома обороны К. Е. Ворошилова. Последний "мирный" приказ -- 23 февраля 1941 года -- был подписан С. К. Тимошенко. Кстати, приказ отличался от прошлых тем, что требовал в связи с напряженной международной обстановкой, "перед лицом опасности внезапного нападения" высокой мобилизационной готовности войск, чтобы "никакие случайности не смогли нас застать врасплох".

От кого же надо было ждать "внезапного нападения"? В приказе маршала Тимошенко, естественно, не указывалось. Но каждому из нас в те дни было ясно, что нарком имел в виду именно фашистскую Германию. Вот какой был диссонанс с известным сообщением ТАСС от 14 июня этого же года, в котором опровергались слухи о намерении Германии предпринять нападение на СССР.

Приказ Сталина подводит итоги восьми месяцев войны, в нем развернута программа дальнейших действий и борьбы народа и армии с немецко-фашистскими захватчиками. В приказе были слова, полные оптимизма: "Не далек тот день, когда Красная Армия своим могучим ударом отбросит озверелых врагов от Ленинграда, очистит от них города и села Белоруссии и Украины, Литвы и Латвии, Эстонии и Карелии, освободит Советский Крым, и на всей советской земле снова будут победно реять красные знамена".

**

На первой полосе напечатана подборка документов В. И. Ленина, относящихся к периоду гражданской войны и интервенции, точнее, к тому времени, когда обнаглевшие немецкие оккупанты пытались продвинуться на территорию РСФСР. Публиковались они впервые. Приведу один из этих документов:

"Всем губернским, уездным Совдепам.

Как поступать в случае нашествия неприятеля на доказавшую свою твердую волю к миру Советскую Социалистическую Российскую Федеративную Республику.

(Наставление всем местным Совдепам и всему населению.)

На Украине бывало не раз, что крестьяне и рабочие противились вывозу или уничтожению имущества, надеясь сохранить его для себя. Они оказались жестоко наказанными. Пришельцы захватили все: хлеб, скот, уголь, металлы, машины и увезли к себе. Пример Украины должен послужить страшным уроком для всей России.

Поэтому при попытке врага перейти в наступление местное население обязано под руководством своих Советов строжайше соблюдать следующий приказ: [86]

В первую голову вывозить боевые запасы. Все, что не будет вывезено, должно быть подожжено и взорвано.

Зерно и муку увозить или зарывать в землю. Чего нельзя зарыть -- уничтожать.

Скот угонять.

Машины вывозить целиком или по частям. Если нельзя увезти -- разрушать.

Невывезенные металлы -- закапывать в землю.

Паровозы и вагоны угонять вперед.

Рельсы разбирать.

Мосты минировать и взрывать.

Леса и посевы за спиной неприятеля сжигать..."

**

Я привел выдержку из ленинской директивы вот почему.

Мои современники, конечно, хорошо помнят выступление Сталина 3 июля сорок первого года. В нем предлагалось при отступлении действовать точно так же: "При вынужденном отходе частей Красной Армии... все ценное имущество... которое не может быть вывезено, должно безусловно уничтожаться".

Вспоминаю, с какой болью воспринимали наши люди этот тяжелый, суровый, но безусловно необходимый приказ.

-- Как же это выводить из строя, уничтожать то, что было создано за наши пятилетки неимоверным, титаническим трудом?

-- Были и такие соображения: скоро, мол, вернемся, зачем тогда начинать все сначала?

Известно, что многим нашим предприятиям удалось вывезти свое оборудование на восток и в невиданно короткий срок пустить его в ход. А что не успели -- уничтожали, взрывали, сжигали.

Но в газетах об этом -- ни слова.

Может, потому, что просто рука не подымалась писать, не хотелось растравлять душевные раны наших людей...

Но и молчать нельзя.

**

И вот, когда вернулся с фронта наш спецкор Николай Денисов и рассказал, с какой болью мы сами, своими руками вынуждены были при отступлении взорвать плотину Днепрогэса, чему он сам был свидетелем, мы обратились к Алексею Толстому с просьбой написать статью, в которой прямо и откровенно сказать о тех жертвах, на которые мы сознательно идем, уничтожая все, что нельзя вывезти в тыл страны. Публикация этой статьи, писал я Алексею Николаевичу, "вызовет еще большую ненависть к гитлеризму..."

И вот появилась на страницах нашей газеты его статья "Кровь народа".

Статья, полная горечи, но сильная верой в нашу победу, статья, которая, как писал Толстой в своей автобиографии, в числе двух других получила "наибольший резонанс".

-- Алексей Николаевич напомнил, что не раз русскому народу приходилось во имя спасения Родины идти на величайшие жертвы.

-- Так было в дни нашествия Наполеона. "Зажигая древнюю Москву, чтобы один пепел достался наполеоновской двунадесятиязычной армии,

-- русские спасли свою святыню -- Отечество: сохранен будет корень -- высохнут слезы, заживут раны, и миллионы золотых рук -- камень за камнем -- заново сложат Москву, богаче прежней".

Так было и в годы гражданской войны. С великих жертв началась жизнь молодой Советской Республики. Писатель напомнил, что, пригрозив Москве ультиматумом, немцы потребовали передачи им Черноморского флота. В ответ на это черноморские моряки вывели весь флот на рейд в Новороссийске и потопили его.

Так и ныне. "Наши жертвы велики... -- писал Толстой. -- Мы взорвали все шахты Криворожья, превратили в груды развалин верфи в Николаеве. В городах днепрогэсского индустриального узла взорваны электростанции... Мы сами уничтожили один из мощных узлов металлургии и промышленности. Немцам не досталось ничего, -- развалины, пустые корпуса пустых заводов... Уничтожая своими руками эти огромные ценности, созданные священным трудом народов нашего Союза для своего грядущего счастья, мы не вытирали слез, у нас их нет, их иссушила ненависть. И клятва наша: "За гибель -- гибель!"

Правда, эта статья не сразу увидела свет. Обычно статьи Толстого, когда бы мы их ни получали, даже поздно ночью, тут же шли в номер. Но горькая и суровая правда этой статьи кое-кого испугала, и она была снята с полосы. "В сообщениях Совинформбюро ничего об этом не говорилось" -- вот и весь резон. И только через три дня, в кризисные для Москвы дни, когда события показали, что не имеем права скрывать трудностей и жертв, мы ее напечатали.

Возвращаясь к директиве Ленина, я вспоминаю, что очень жалел, что не знал ее в октябре сорок первого года. Нам бы легче было, как говорят газетчики, "пробивать" статью Толстого. В директиве Ильича все было сказано категорически, решительно и безоговорочно!

Это я говорю о прошлом, правда, совсем недавнем прошлом -- сорок первом годе. В те дни казалось: вопрос этот утратил свою актуальность. Оказалось -- не так...

* * *

Несомненно обратила на себя внимание читателей большая, трехколонная, статья генерал-полковника, командарма конников, чьи клинки звенели еще на фронтах гражданской войны, а ныне командующего кавалерией Красной Армии Оки Ивановича Городовикова "Советская конница -- гроза немецких захватчиков". Он рассказал, как в эту войну сражается наша кавалерия, о рейдах знаменитых кавалерийских корпусов генералов Л. М. Доватора, П. А. Белова, слава которых гремела уже с первых месяцев войны.

О работе Ставки Верховного Главнокомандования мы прямо ничего не печатали. Все это было за семью замками. Только однажды в статье К. К. Рокоссовского, опубликованной в ноябре сорок первого года, было рассказано о разговоре Сталина с командармом. Нам пришлось немало поволноваться, пока получили разрешение Сталина опубликовать статью. После этого мы осмелели.

И вот в статье Городовикова появились такие строки:

"Еще в начале войны меня как-то вызвал к себе товарищ Сталин.

-- Помните. -- сказал он, -- как в 20-м году вы ходили в рейд на Каховку?

Я ответил, что хорошо помню. Речь шла о походе 2-й Конной армии в Северную Таврию, в тыл Врангелю.

-- Так вот, -- продолжал товарищ Сталин, -- надо сейчас организовать конные группы и идти в тыл, бить немцев с тыла".

Так начались знаменитые рейды Доватора, Белова...

**

Выступили в праздничном номере и наши писатели и поэты: Николай Тихонов, Илья Эренбург, Алексей Сурков.

Статья Эренбурга называется "Мужество". Написанная с глубоким проникновением в саму суть понятия мужества, она построена на противопоставлении советских воинов фашистским воякам. О мужестве нашего воина:

"Мужество не случайность, не свойство -- свойством бывает врожденная и безудержная отвага. Мужество -- добродетель. Мужество -- высшая ступень человеческого сознания, как любовь и как мудрость. Оно вызревает в сердце народа, как вызревает пшеница на горячем солнце...

Мужество -- это любовь к жизни, такая любовь, что частная судьба становится бледной, неощутимой... Если суждено ему расстаться с жизнью, он сделает это не как покоренный смертью, но как победитель смерти. Он знает, что будет жить в близких..."

Это высокое духовное качество отсутствует в армии захватчиков:

"Есть в немецкой армии и трусы и смельчаки. Нет в германской армии подлинного мужества. Человек, который привык притеснять других, не может защищать своей свободы. Человек, который привык подтверждать свое право кнутом, не может защищать своего достоинства. Мы видели упорство немецких дивизий, засевших в наших городах, удаль того или иного немецкого танкиста, спортивный азарт немецких летчиков. Но мы не видели в немецкой армии мужества..."

Воистину огненная публицистика!

**

27 февраля

Два дня тому назад под рубрикой "В последний час" напечатано сообщение: "Наши части окружили 16-ю немецкую армию. Наши трофеи".

Эта рубрика всегда была радостным событием.

Но если в декабре и январе она появлялась почти каждые два-три дня, то сегодняшняя -- первая за весь февраль. Было это сообщение необычным.

Окружение! Не новое слово на страницах газеты. Вначале оно появилось в первые месяцы войны, когда немало наших частей, соединений и даже армий оказались во вражеском кольце. А в дни нашего наступления порой шли уже материалы об окружении подразделений и отдельных частей противника. Это было окружение тактического характера. А вот сегодня, впервые за войну, сообщение в том, что в клещи взята целая армия! Первое оперативное окружение врага!

Естественно, что для освещения этой операции в газете было сделано все возможное. Прежде всего, напечатана статья нашего специального корреспондента полковника Викентия Дермана, занявшая полполосы, "Как была окружена 16-я немецкая армия". Обстоятельная статья опытного в прошлом штабиста. Любопытен рассказ и о том, что происходило на той, вражеской стороне. Это сделано настолько подробно и основательно, что кто-то из наших работников, готовивший рукопись Дермана в набор, заметил:

-- Он что, сидел там, в штабе немецкой армии, и все видел своими глазами?

Не был там, конечно, Дерман. Но он основательно покопался в материалах разведывательных отделов штаба фронта, армий, дивизий, перечитал уйму трофейных документов, был на допросах пленных офицеров и солдат. Словом, то, что он написал, не было плодом фантазии.

Хочу отметить, что статья написана сдержанно, без "шапкозакидательства".

**

Известно было, что Ставка требовала немедленно начать разгром окруженной вражеской группировки, как можно быстрее ее ликвидировать, чтобы оказать помощь Ленинградскому и Волховскому фронтам в прорыве блокады Ленинграда. Задача была чрезвычайно сложной. Нашим войскам приходилось наступать в трудной лесисто-болотной местности, материально-техническое обеспечение соединений было слабым, командование фронтами и армий не имело опыта таких операций. Это видел и знал наш спецкор Дерман и не спешил бить в литавры. Говоря об успехах наших войск, он подчеркивал, что это лишь первый этап боев в районе Старой Руссы. Сдержанность корреспондента в освещении событий была позже оценена по достоинству.

Кстати отмечу, что была окружена не вся 16-я армия, а лишь ее 2-й армейский корпус. Но мы в данном случае следовали официальной версии. Сейчас не могу точно объяснить, почему в сводке было преувеличение: то ли донесение в Ставку было неточным, то ли в самой Ставке решено было погромче объявить об этой операции.

**


"Вид памятника-пантеона русскому царю Ивану IV"


Художник Ческий Иван Васильевич (1777--1848)


За статьей Дермана следовали другие материалы наших спецкоров. Здесь работал старший политрук Ефим Гехман. Когда началась операция, он правильно определил, где надлежит быть ему, корреспонденту "Красной звезды". В одну из ночей наша дивизия вышла на лед озера Ильмень. Сделав но озеру большой круг к устью реки Ловать по ее руслу, она устремилась в глубокий тыл врага, к Старой Руссе. Это был трудный марш-бросок по льду, пройти пришлось 50 километров.

В боевых порядках пехоты шагал Гехман.

Он написал живой очерк, который и поспел в сегодняшний номер. Из его рассказа мы и узнали о броске дивизии. Узнали, что в головном подразделении войск шагал партизан с историческим именем Иван Грозный. Он вырос в этих краях, знал каждую тропку и уверенно вывел наши части к намеченному пункту.

Появление советских войск в тылу оказалось для неприятеля совершенно неожиданным. Рассказал Гехман и такой эпизод. Когда к деревне Медведно подошел наш лыжный отряд, из дома вышел офицер. Он на немецком языке спросил, из какого полка прибыла команда. Ответ офицеру не удалось услышать...

* * *

Выделяется в номере очерк Александра Полякова "От Урала до Старой Руссы", первый из восьми его очерков, которые будут печататься день за днем.

Имя батальонного комиссара Александра Полякова хорошо известно в армии и стране. Его очерки "В тылу врага", публиковавшиеся почти в течение всего августа, были первыми, которые рассказали, что наши дивизии, оказавшись в окружении, доблестно сражались с немцами и выбрались из вражеского кольца.

В конце сорок первого года Поляков зашел ко мне с интересным замыслом. Он хотел бы поехать в Челябинск, на эвакуированный из Ленинграда Кировский завод, где делаются танки "КВ", посмотреть, как трудятся кировцы, а затем вместе с танкистами выехать на фронт, проследить их путь от завода до передовых позиций. Идея эта понравилась нам. Прежде всего, материалов о работе тыла было у нас не густо. К тому же немцы по радио передавали, что они якобы уничтожили Кировский завод.

Поляков сразу же получил командировку в Челябинск. Пробыл там немало.

Ему повезло. Он встретился с директором завода И. М. Зальцманом, недавно награжденным Золотой Звездой Героя Социалистического Труда за выпуск этих танков. Директор повел его по цехам, показал, как рождаются танки "КВ", которые немцы, ошеломленные их грозной силой, назвали "мамонтами". Оказывается, директор завода тоже знал о той передаче из Берлина. Он заметил:

-- Они раструбили на весь мир, что уничтожили Кировский завод. Теперь почувствовали, что наш завод живет и здравствует. И еще не то узнают...

Встретился Поляков со стахановкой Верой Курдюк, шлифовальщицей. Она получила горькую весть о гибели на фронте мужа, лейтенанта. И несмотря на жестокое горе, ни на час не оставляла свой станок. Это, сказала она, моя месть немцам за убитого мужа. Была у корреспондента беседа с лаборанткой Татьяной Фрунзе -- дочерью полководца.

**


Завод посетил К. Е. Ворошилов. Записал в свой дневник Поляков примечательный разговор Климента Ефремовича с рабочими, свидетелем которого он был:

"Проходя между станками в моторном цехе, Ворошилов увидел около одного из них старого мастера. В синей куртке, с измерительными приборами в боковом кармане, старик выделялся своим суровым лицом и большими черными усами.

-- Послушай, дружище, -- обратился к нему Ворошилов, -- не Худяков будешь?

-- Я самый, товарищ Ворошилов!

-- Ах, усач ты этакий, как сюда попал?

-- Моторы к танкам делаем. С Украины эвакуированы.

Худяков -- старый член партии, партизан -- долгое время был в отряде Ворошилова. Маршал и мастер вспомнили, как однажды на Украине они отстреливались из грузовика от беляков.

-- Так вот, снова времена боевые наступили, нажимать надо, -- говорит Ворошилов.

-- С полным удовольствием, -- отвечает Худяков, -- только бы вот туда, на фронт поближе.

-- Я тебе дам на фронт. Отставить такие разговоры! А разве здесь не фронт?

-- Оно верно, конечно. Только больно хочется своими руками немца прощупать.

-- Ничего, есть помоложе тебя, пусть прощупают. Поди, у самого есть кто-нибудь там.

-- Как же, сын Василий!

-- Что делает?

-- Танкист на "КВ".

-- Так чего же тебе, старый усач, еще надо? Отец танки делает, а сын на них дерется. Ты же молодец, да и только..."

Прежде чем напечатать этот эпизод, я позвонил Ворошилову, зачитал диалог, записанный Поляковым, и спросил: "Все ли точно, можно печатать?" Климент Ефремович засмеялся: "Все верно. Только "усачом" я его назвал, а "старым" -- не помню. Все равно, печатайте так".

В яркое морозное уральское утро пять тяжелых "КВ" вышли из заводских ворот и направились в учебный центр.

Колонну ведет лейтенант Астахов. Он уже воевал, был ранен и теперь снова -- на фронт. В его экипажах фронтовики и новобранцы из трактористов, шоферов, державших в мирное время руль мирных машин. Быстро они освоили боевую технику. Примечательный факт, которого раньше не знали. На заводе за десять дней до выхода на танкодром экипажи закреплялись за так называемыми "коробками" -- броневыми остовами будущих танков. С этого момента вся жизнь танкистов была связана с этими "коробками". Вместе с рабочими завода они участвовали в сборке и монтаже своих танков. А затем -- дни и ночи учебы. Учились тому, что нужно на войне.

Поляков -- с ними, он вжился в будни танкодрома, днюет и ночует с танкистами. Об этом и рассказано во втором очерке "Учебный танковый центр".

Закончилась учеба. Танки погрузили на платформы. Теплые проводы. Пришли все -- директор и рабочие, родные и знакомые. Прощание с женами, нежное и суровое. Астахов остроумной репликой успокаивает Леночку, свою жену, смуглую, с большими глазами, полными слез:

-- Будь бодрой, Леночка. У нас, танкистов, говорят, что слезами, даже горючими, не заправишься...

Эшелон мчит без остановки, минуя города и села, станции и полустанки. Две тысячи километров за двое суток! По тем скоростям -- быстрее быстрого. Мощный паровоз останавливается только на "водопой". В такие минуты к поезду бегут взрослые и дети. Танки зачехлены, но не скроешь их: не иголки.

Люди догадываются, какой груз стоит на платформах. А тут еще художник из красноармейцев на наружных дверях теплушки повесил большой плакат: танк -- мамонт с хоботом -- вместо пушки схватил Гитлера и скрутил его в три погибели, а лапами-гусеницами давит волчьи стаи фашистов. А под плакатом огромными буквами подпись: "Раздавим советским мамонтом фашистских волков!"

**

Так родился третий очерк, который Поляков назвал "Броневой экспресс". В нем рассказывается о жизни и быте теплушек, чувствах и переживаниях их пассажиров.

Прибыли в Москву. Пока меняли паровоз, переводили эшелон на другой путь, Поляков и заскочил в редакцию. Отчитался за минувшие дни. Едут на Северо-Западный фронт. Почему? И спрашивать не надо было: подкрепление в район Старой Руссы. Зная, что Поляков не совсем еще оправился от ранения, полученного в походе по тылам врага, предупредили:

-- Доведете "свои" танки до передовых позиций и дальше не соваться...

Идут один за другим его очерки "На фронте", "Ледовый марш", "Через болота и льды". Прекрасно написан рассказ о ледовом марше пяти "КВ".

Танковый батальон получил приказ прорваться в глубь обороны противника на 40 с лишним километров и атаковать его с фланга в районе Старой Руссы. Это был героический бросок по льду Ильменя, еле выдержавшему тяжесть машин. Речные переправы -- там лед потоньше, без настила не пройти; один из танков соседних подразделений, пытавшийся форсировать реку, ушел под лед по самую башню. А тут невольно подвели саперы: заготовленные две тысячи бревен не поспели. Время бежит, за ночь надо переправиться. Что делать? Решили разобрать заборы и брошенные деревянные избы соседних деревушек. Так и сделали. Танки уже на другом берегу. Потом еще одна речная переправа, и еще одна, и пятая -- самая широкая, в 300 метров, и уже под артиллерийским и авиационным огнем врага. Все одолели пять "КВ"!

**

Кстати, по поводу тех заборов и крестьянских изб, разобранных для настила. Вспоминаю, что, когда я вычитывал очерк "Ледовый марш", ко мне прибежал кто-то из работников секретариата и высказал сомнение:

-- Заборы, это еще понятно, а избы? Удобно ли печатать!?

У меня сомнений не было. Да и сам Поляков, понимая, что это может родить вопросы, объяснил: "...Ничего не поделаешь. Только ими мы могли выстлать свой путь к победе. Разберем их в одной деревне -- отберем у немцев десятки и сотни деревень".

Это была не жестокость людей, а жестокость войны.

Вспомнился такой эпизод, рассказанный на страницах газеты.

Крестьянка одной из деревушек привела наших десантников к своей избе и сказала им: "Жгите ее, там сидят немцы..."

На какие только жертвы не шли советские люди во имя победы. Что уж там говорить о заборах и брошенных хатах!

Ледовый марш был завершен успешно. Начались бои на окружение и уничтожение 16-й немецкой армии, которые описаны в очерках Полякова "Танковая атака" и "На Запад!".

**

Можно сказать, что эти очерки подлинно художественно-документальные произведения. Есть в них, конечно, и рассказ о самой операции. Но не это главное. О ней были статья Дермана, репортаж Гехмана. Поляков же рассказывал больше о самих танкистах. Главный герой повествования -- лейтенант Астахов. Автору удалось нарисовать колоритный портрет танкиста, точно выписан его характер, раскрыт его внутренний мир, переживания, подвиг.

В восьмом, заключительном, очерке -- драматический батальный эпизод. Танк, на котором воевал Астахов, вырвался далеко вперед, на фланг немецкой обороны, и вел огонь по его позициям. Но снаряд зацепил ведущее колесо, и машина остановилась. Немцы беспрерывно атаковали ее, а помощи не было; в батальоне ничего не знали о танке, застрявшем за леском. 48 часов сражался он в окружении. На второй день Астахов послал Киреева за помощью. Но Киреев, как потом выяснилось, заблудился в лесу. Вслед за ним лейтенант решил отправить в батальон двух своих танкистов Приданникова и Тендитного. А они просят своего командира:

-- Разрешите остаться с вами до конца. Если придется погибнуть, то вместе.

И ответ, который можно услышать от подлинного героя:

-- Вот этого как раз и не нужно -- погибать. Хватит вот нас двоих с Махалевым. Уходите!

Третье утро. Противник прекратил атаки. Тихо. Астахов почуял недоброе. Оказывается, за ночь немцы заминировали все подходы к танку, рассчитывая, что на минах и подорвутся буксиры. Надо предупредить своих, и Астахов посылает последнего танкиста -- Махалева. Но дойдет ли он вовремя? Астахов сам выскочил из машины и пополз навстречу буксиру. Успел! И заключительные строки последнего очерка: "Вот все они снова в сборе. Сидят в большой хате на полу, на брезенте и любовно, кропотливо чистят механизмы танкового оружия. Точь-в-точь такими я их видел на Урале, в цехе Кировского завода на сборке танка. Сидели они в тот день и перебирали да смазывали пулеметы, проверяли танковые приборы.

-- Ну как, будут работать? -- спросил тогда заглянувший в цех директор завода Зальцман.

-- Будьте уверены! Раз из ваших рук да в наши руки -- заработают классически!

**

...Пять танковых экипажей по пять человек в каждом -- горсточка людей, но какая эта могучая сила! Мы еще расскажем об их делах... обо всех, кого мы узнали на пути от Урала до Старой Руссы".

Поляков остался верен своему обещанию. В мае сорок второго года он снова побывал у знакомых танкистов и опять написал о них...

А ныне он вернулся в редакцию, явился ко мне, весь закопченный, как трубочист, в замасленной овчине, усталый, но бодрый и веселый, и сказал: "Набили крепко им морды..." И все же был несколько настороженный -- нарушил приказ: проводить танки до передовых позиций, не далее. Это мне стало понятно, когда я прочитал в его очерках: "Мы уже на другом берегу...", "Преодолели мы еще одну -- четвертую переправу..."

Всякий начальник должен быть недоволен, когда его приказ нарушается. А я гордился своим товарищем, всегда добывавшем материалы для своих очерков и корреспонденции из огня боя...

* * *

См. далее...


Д. И. Ортенберг


Год 1942. Рассказ-хроника. -- М.: Политиздат, 1988.