# "Ни шагу назад!"

Анатолий Иванович Каменев

Приказ требовал в корне пресекать все разговоры о том, что "у нас много территории, много земли, много населения и что хлеба у нас всегда будет в избытке... Такие разговоры являются насквозь фальшивыми и лживыми, выгодными лишь нашим врагам", они ослабляют нас и усиливают врага, ибо, если не прекратим отступление, останемся без хлеба, без топлива, без металла, без сырья, без фабрик и заводов, без железных дорог.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ РУССКОГО ОФИЦЕРА


(из библиотеки профессора Анатолия Каменева)


Сохранить,

дабы приумножить военную мудрость

"Бездна неизреченного"...


"Светлое Воскресенье нищего" 1860


Художник Валерий Иванович Якоби (1834-1902)


Д. И. Ортенберг


"Ни шагу назад!"


(фрагменты из кн.: "Год 1942. Рассказ-хроника")


На Юге страны -- почти все наши фотокорреспонденты. Снимают героев оборонительных сражений. Танки в бою. Воздушные схватки. Контратаки наших войск. Противник продвигается вперед, но несет значительные потери в людях и технике. Об этом наши спецкоры сообщают почти в каждом репортаже. А к ним -- документальные свидетельства: снимки убитых вражеских солдат и офицеров, разбитой техники и даже пленных. В сегодняшнем номере опубликовано фото С. Лоскутова из района Воронежа: колонна пленных шагает под конвоем наших автоматчиков. Большая колонна -- конца ее не видно. Враг наступает -- а тут вот пленные немцы! Это ли не доказательство упорства советских войск в оборонительных боях?!

**

И еще одна фотография Лоскутова: у хаты, в садочке в яблоневом цвету, стоит седовласый старик. Вокруг него бойцы, они крепко жмут ему руки. Под снимком подпись: "В районе г. Воронежа. Старший лейтенант А. Тогаев, благодарит 70-летнего советского патриота М. Буранко за помощь Красной Армии". А помощь эта была вот в чем.

Южнее Воронежа немцы подошли к маленькому придонскому городку. Нужно было отбить у врага выгодную тактическую высоту на западном берегу Дона. Заняв ее, можно было держать врага на значительном расстоянии от города. Группе автоматчиков в пятьдесят человек во главе со старшим лейтенантом Таракановым было поручено захватить высоту. На рассвете автоматчики двинулись к Дону.

Их повел Максим Иванович Буранко -- тот самый семидесятилетний старик, фельдшер местной больницы, участник трех войн. Он вызвался проводить автоматчиков по известным ему тропам к берегу реки. Он разыскал в прибрежных кустах лодки и под покровом тумана переправил бойцов на западный берег Дона. После короткого боя с пехотой противника автоматчики заняли высоту и закрепились на ней.

* * *


Месяца два назад зашел ко мне Василий Гроссман и без всяких предисловий сказал:

-- Хочу написать повесть, -- и, не ожидая моего ответа, сразу же предупредил: -- Мне на это требуется отпуск на два месяца.

Меня его просьба не испугала, как он, видимо, ожидал. На фронте было тогда относительное затишье. Согласие он получил. Ровно через два месяца Василий Семенович принес "Народ бессмертен" -- рукопись страниц на двести. Прочитал я ее, как говорится, не переводя дыхания. Прочитали и мои товарищи. Все были единодушны: повесть хорошая. За войну ничего подобного не было еще. Да и после войны историки литературы признавали, что "Народ бессмертен" -- одно из самых значительных литературных произведений военных лет.

**

22 июля

Вернулся с фронта спецкор Милецкий и рассказал мне примечательную историю. Началась она в первые же дни войны. На западном пограничье воевал полк, которым командовал полковник Владимир Ивановский. С тяжелыми боями отходил он на восток, неся большие потери. После одного из боев в полуокружении Ивановского сочли погибшим. Одни слышали, что он был убит осколком снаряда. Другие утверждали, что он ушел с отрядом бойцов в разведку и не вернулся. Однако никаких достоверных сведений о его судьбе не было. Спустя какое-то время приказом по дивизии полковника Ивановского записали в "пропавшие без вести".

Но позже стало известно, что где-то в пограничных лесах бьется с немцами дерзкий отряд: взрывает мосты, пускает под откос поезда, устраивает другие диверсии. Вскоре выявилось, что возглавляет этот отряд Ивановский, тот самый, кого считали пропавшим без вести. А под его началом воюют и некоторые однополчане.

-- Напишите об этом, -- поручил я Милецкому. -- Дадим материал под заголовком "Пропавшие без вести".

Так и сделали.

**

Пропавшие без вести!

-- Суровые, жестокие слова, сопровождавшие нас всю войну. Кто же эти люди?

-- В дни отступления, когда поле боя оставалось за противником, далеко не всех погибших успевали захоронить.

-- Не со всех снимали "смертельные медальоны" с адресами. А у многих их вообще не было. Да и в дни нашего наступления нередко хоронили людей в безымянные могилы.

-- Пропавшими без вести числились и бойцы и командиры, попавшие в плен: многие из них погибли в лагерях смерти.

-- Позже трагическая статистика засвидетельствовала, что фашисты замучили насмерть, убили шесть из каждых десяти военнопленных.

Не раз мы в редакции задумывались: как и что писать о пропавших без вести? Что могли сказать о них, кроме общих слов? Материал об Ивановском позволял нам в какой-то мере затронуть эту жгучую тему.

Пропавшие без вести!

В годы войны эти слова рождали у родных надежду: может быть, партизанят, может быть, попали в концлагерь, но живы, вернутся. После войны далеко не все выяснилось: кто вернулся, а кто и лежит неизвестно где без могильного холмика и фанерной дощечки... Нельзя умолчать, что порой за словами "пропал без вести" скрывалось и казенное недоверие: не пал в бою за Родину, а девался неизвестно куда.

**

...Я несколько увлекся внутриредакционными делами и невольно отступил от главного. А главное состояло в том, что в эти дни с особой остротой встал вопрос о стойкости, дисциплине, порядке, о долге и обязанностях воинов, командиров и политработников. Обо всем этом было прямо сказано в статье "Трудный путь" Ильи Эренбурга: "Нам порой не хватает твердого порядка, точности, железной дисциплины", -- писал Илья Григорьевич.

Об этом же сказано и в передовой статье "Долг командира", обращенной к командирам и политработникам. Статья откровенная и резкая.

"Как бы ни складывалась обстановка, каждый командир обязан сохранять свое подразделение, часть как активную, полноценную боевую единицу, устремляя все силы только к одной цели -- упорному и решительному выполнению боевого задания. Никакие самые чрезвычайные обстоятельства не могут оправдать и малейшего отступления от приказа командования, от законов советской воинской дисциплины, правил нашего воинского распорядка. Даже больше: то, что в обычных условиях является просто дисциплинарным проступком, в условиях чрезвычайных, в напряженной обстановке становится тягчайшим преступлением перед Родиной..., Отойти без приказа под натиском врага это значит оголить фронт, открыть путь врагу, помочь ему нанести внезапный удар во фланги и тылы других подразделений. Отойти без приказа означает, таким образом, предать товарищей, затруднить нашу дальнейшую борьбу с врагом... Первейший долг воинов Красной Армии -- в любых условиях полностью сохранять твердый воинский порядок, жестоко обуздывая паникеров, трусов..."

* * *

Вчера раздался телефонный звонок:

-- Давид Иосифович! Говорит Демьян Бедный. Я написал для вас стихи.

И сразу же стал их читать. Закончил и спрашивает:

-- Ну как, понравились?

Откровенно говоря, я даже растерялся. Никогда мне еще не приходилось судить о стихах, прослушав их по телефону. Но звонок Демьяна Бедного меня обрадовал. Еще с гражданской войны мы его знали и любили. В эту войну он немало печатался в "Правде", в "Окнах ТАСС", а вот теперь этот звонок! Не помню точно, что я ему сказал, но, признаюсь, от прямого ответа увильнул. Почему? Этому предшествовала одна история, из которой я извлек для себя урок.

**

Как-то, в разгар работы над номером, зашел ко мне поэт Семен Кирсанов, наш корреспондент. Обычно он буквально врывался и, не спрашивая, могу ли я слушать сейчас его сочинение, начинал декламировать. А декламировал он на редкость темпераментно. Вот и на этот раз. Поэт только что приехал с фронта, явился ко мне во всей своей боевой красе: в каске, в запыленных сапогах, при полевой сумке и пистолете. Не успев даже поздороваться, с порога стал читать свои новые стихи. Закончил чтение и по обыкновению спросил:

-- Ну, как?

-- Отлично, -- ответил я. -- Будем печатать.

**

Трудным было последовавшее за этим объяснение с маститым поэтом. С тех пор я взял за правило: внимательно прослушав стихи, непременно попросить автора дать мне возможность самому вчитаться в текст -- "попробовать на зубок". Вот и теперь я ответил Демьяну Бедному:

-- Сейчас пришлю за ними машину...

Через час стихи под заголовком "Огонь!" были у меня на столе. Прочитал я их внимательно. Понравились! Сразу же поставили в номер, а затем позвонил поэту и поблагодарил его. Действительно, стихи хорошие, то, что сегодня нужно.

Донцы, шахтеры, казаки.

Красноармейские полки,

При вашем яростном отпоре

Пусть будет так -- врагу на горе --

Донская печь раскалена,

Чтоб вражья лопнула спина,

Чтоб почернели вражьи хари,

Чтоб от повторного блина

Зарвавшейся фашистской твари

Остался только запах гари,

Чтоб враг наш видел смерть одну

За каждым кустиком и горкой,

Чтоб стало вечной поговоркой:

"Погиб, как немец на Дону!"

**

28 июля

Не только по содержанию, но и внешне полосы "Красной звезды" выглядят иначе, чем в прошлые дни. На первой и на всю вторую полосы вынесены призывные лозунги: "Воины Красной Армии! На вас с надеждой смотрят ваши отцы, матери, жены, братья и сестры! Не дайте их на поругание немцам! Ваш священный долг -- отстоять нашу землю, истребить и победить врага!"

Этим лейтмотивом пронизаны многие публикации и прежде всего передовица "Русская девушка в Кельне". Полностью приводится, выделенное жирным шрифтом, письмо угнанной в рабство Ольги Селезневой своей матери в город Орджоникидзе. Передовая необычно краткая -- шестьдесят строк. Но какие еще нужны комментарии, когда из каждого слова этого письма сочатся слезы и кровь?!

Страницы газеты заполнены другими документальными свидетельствами, показывающими, что ожидает советских людей в городах и селах, отданных на заклание врагу. Напечатано шесть фотографий, занявших в газете полполосы: повешенные мужчины, старики, парень и девушка, снимок колонны местных жителей, которых немецкие изверги связали одной проволокой и гонят на смерть! К фотографиям краткое, гневное вступление:

"Эти снимки найдены у убитых немецких солдат и офицеров. Немцы ходят не только с автоматами, но и с фотоаппаратами. Палачам мало того, что они расстреливают и вешают мирных советских людей, вырывают языки и вырезают звезды на спинах пленных красноармейцев. Они еще фотографируют свои "подвиги". Они хотят глумиться над своими жертвами и после их смерти. Они хотят хвастаться у себя дома перед Мартами и Гертрудами своими кровавыми делами". А над фотографиями надпись: "Запомни и отомсти!"

**

В сегодняшнем же номере статья Ильи Эренбурга "Судьба России":

"Может быть, наша ненависть остыла? Может быть, мы забыли развалины Киева, поруганную Одессу, сожженный Смоленск, изуродованный Новгород? Теперь нашу ненависть снова накалили добела: немцы залили кровью города Донбасса и тихие казацкие станицы. Враг грозит Сталинграду. Враг рвется на Кубань. Суровые дни требуют от нас двойного мужества, двойной решимости... Прислушайся... и ты услышишь грозу над Доном, ты услышишь, как учащенно бьется сердце разгневанной России -- сейчас решается ее судьба -- на годы, может быть, на века".

И суровое, бескомпромиссное предупреждение: "Внуки или будут прославлять подвиги героев 1942 года, или они проклянут нас, изнывая в плену..."

Сегодня же будут сказаны еще более суровые слова в приказе Сталина N 227, в приказе, потрясшем всю армию...

* * *

Наш ленинградский летописец Николай Тихонов точно выполняет обещание. Несколько ранее я получил письмо, в котором он сообщил, что пришлет очерк "Ленинград в июле" в конце месяца, "когда июльский облик города будет раскрыт богаче". "Сейчас у нас, -- писал мне Тихонов, -- громадная эвакуация и тишина перед бурей. Город освобождается от лишних ртов. Мы, как говорят моряки, списываем на Большую землю всех детей, стариков, инвалидов..."

Кстати, в этом письме Николая Семеновича были строки, вызывавшие у нас гордость и радость за нашего автора: "Ответственность наша, писателей, сегодня очень велика. Я только что получил письмо с фронта, где в одной роте прорабатывался, как пишет политрук, мой рассказ "Ленинград в июне", и бойцы вынесли такую резолюцию: "В ответ на патриотизм ленинградских женщин, стариков-бородачей и школьников мы еще лучше укрепим свой оборонный рубеж, еще лучше овладеем наступательной техникой и в скором будущем погоним бешеных фашистских собак от нашего славного Вердена -- города Ленина!"

И таких писем -- не одно. Хочу писать ярче, глубже -- единственное мое устремление..."

Да, таким ярким и глубоким был рассказ Тихонова "Ненависть", напечатанный накануне. Таким был и полученный сегодня очерк "Ленинград в июле".

**

Казалось бы, у ленинградцев свои боли и горести, свои заботы, но сегодня их взоры, как и взоры всей страны, обращены на юг, где решается судьба Родины. "Далеко на юге развертывается грандиозное сражение, и Ленинград взволнованно прислушивается к этим раскатам орудий на Дону, потому что Нева -- сестра синего Дона, а Ленинград -- брат Ростова и Сталинграда. За одно дело мы бьемся все вместе, одну родную землю защищаем. Нам нужна стойкость и ненависть! Надо остановить врага и сломать его!"

Так заканчивается очерк "Ленинград в июле".


Поющие слепцы.


Художник Ерменёв Иван Алексеевич (1746- после 1792)


**

30 июля

Эти дни ознаменовались чрезвычайным событием: в армии обнародован приказ Сталина N 227, который известен под девизом "Ни шагу назад!". Обычно номера приказов помнят лишь в канцелярии. 227-й и сегодня вам назовет каждый фронтовик.

Приказ был издан в связи с глубоким прорывом немцев к Волге и Кавказу.

С предельной правдивостью в нем объяснялось то отчаянное положение, в какое попала наша страна. Говорилось о смертельной угрозе, вновь нависшей над нашей Родиной. Приказ требовал в корне пресекать все разговоры о том, что "у нас много территории, много земли, много населения и что хлеба у нас всегда будет в избытке... Такие разговоры являются насквозь фальшивыми и лживыми, выгодными лишь нашим врагам", они ослабляют нас и усиливают врага, ибо, если не прекратим отступление, останемся без хлеба, без топлива, без металла, без сырья, без фабрик и заводов, без железных дорог.

В приказе приводятся ошеломляющие цифры: "У нас стало намного меньше территории... стало намного меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик. Мы потеряли более 70 млн. населения, более 800 млн. пудов хлеба в год и более 10 млн. тонн металла в год. У нас уже сейчас нет преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше -- значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину...

Пора кончить отступление. Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв".

Что же сейчас надо делать? Приказ N 227 дает суровый ответ:

"Чего же у нас не хватает?

Не хватает порядка и дисциплины в ротах, в батальонах, в полках, в дивизиях, в танковых частях, авиаэскадрильях. Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять нашу Родину..."

**

Особо хотелось бы сказать о таких строках приказа, вписанных Верховным: "Население нашей страны, с любовью и уважением относящееся к Красной Армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Красную Армию, а многие из них проклинают Красную Армию за то, что она отдает наш народ под ярмо немецких угнетателей, а сама утекает на Восток".

Суровые, горькие и даже жестокие слова, о которых ранее почему-то стеснялись вспоминать, хотя и сам приказ, и само время уже стали достоянием истории. Не буду сейчас входить в обсуждение, справедливы или несправедливы эти слова, адресованные армии, но фронтовики сорок второго года могут подтвердить, что, если бы их не было, вряд ли приказ так взволновал всех, потряс солдатские души, вызвал такой взрыв чувств, столь резкий перелом в психологии воинов.

В передовице эти строки не дословно приведены: слишком необычными и неожиданными они были. А вместе с тем и обойти их нельзя. В передовой эта мысль выражена по-иному, но тоже резко и определенно: "Родина вручила воинам Красной Армии вместе с боевым оружием и свою судьбу. И тот, кто дрогнул на поле боя вместо того, чтобы стоять насмерть, будет проклят Родиной, как отступник, который отдает свой народ под ярмо немецких угнетателей".

Передовая была не единственным выступлением газеты на эту жгучую тему. С неделю назад мы обратились с просьбой к Александру Довженко написать очерк о тяжелом положении на фронте, о долге советского воина перед своим народом, да такой очерк, чтобы он перевернул душу солдата.

**

Под вечер 31 июля у меня в кабинете раздался звонок -- я услышал голос Довженко:

-- Вашу просьбу выполнил. Привез рассказ...

Вскоре он был в редакции.

Александра Петровича до этой встречи я видел только в гражданском костюме. Теперь он предстал перед нами в военной форме. Худощавый, с чуть впалыми щеками, с красивой головой и седоватыми кудрями, опускавшимися на лоб, прокаленный степным солнцем, он выглядел бывалым фронтовиком. Пехотная форма с тремя "шпалами" на петлицах шла ему, и чувствовал он себя, видать, в ней свободно. Не долго распространяясь, он вынул из полевой сумки рукопись: рассказ "Ночь перед боем". Были у меня в то время Карпов и еще кто-то из работников редакции, и мы упросили Александра Петровича прочитать рассказ вслух. У него был грудной голос, читал он с мягким украинским акцентом. Мы слушали затаив дыхание, а когда он закончил, долго не могли произнести ни слова, потрясенные драматической силой произведения.

Я спросил писателя: читал ли он приказ N 227? Нет, он еще не знал этого приказа. С большой прозорливостью и смелостью он изобразил думы народные. Рассказ был написан сочным, колоритным языком, затрагивал самые тонкие струны человеческой души. Довженко описывал разговор украинских дедов-рыбаков у переправы на Десне с отступающими бойцами. Они, эти деды, с непримиримой беспощадностью, с горечью и едким сарказмом говорят о тех, кто забыл свой воинский долг и отдает родную землю на заклание врагу.

**


Старик за чтением письма.


Художник Бронников Федор Андреевич


Командир-танкист Петро Колодуб в ночь перед боем рассказывает молодым бойцам о своей встрече с дедами на Десне в те дни, когда наши войска отступали:

" -- Тикаете, бисовы сыны? -- спросил нас дед Платон Пивторак, выходя из сеней с веслом, сетью и деревянным черпаком. -- Богато я уже вас перевез. Ой, богато, да здоровые все, да молодые, да все -- перевози да перевози... Савка! -- крикнул Платон в соседнюю хату. -- Пойдем, Савка. Надо перевозить -- нехай уже тикают. Га?! Пойдем, пойдем, это, мабуть, последние!..

-- Э-ге-е! Что-то вы, хлопцы, не той, не как его, не туда будто идете, -- сказал дед Савка и хитро посмотрел на нас. -- Одежда вот на вас новая, да и торбочки, и ремни, эге, и сами молодые, а заворачиваете не иначе не туда, га?..

-- Не знаю, чего они так тикают? -- сказал дед Платон, идя с Савкой к реке, как будто нас тут вовсе и не было.

-- Чего они так той смерти боятся. Раз уж война, так ее нечего бояться. Уж если судилась она кому, так и не сбежишь от нее никуда...

-- Душа несерьезная, разбалованная... Это казна-що, не люди... -- сердился Платон. -- Ну, сидайте, повезем. Чего стали? -- Он уже стоял с веслом возле челна.

-- Повезем уже, а там -- что бог даст. Не сумели соблюсти себя, так уже повезем, тикайте, черт вашу душу бери... Куда ты шатаешь? Челна не видел, воин? -- загремел дед на кого-то из нас...

Мы молча уселись в лодку, и каждый стал думать свою невеселую думу.

-- Эге! -- подхватил Савка. -- А не знают, трясца их матери, что уж кому на войне судилось помереть, так не выкрутишься, никакой челн тебя не спасет. Не догонит пуля, догонит воша, а война свое возьмет... Бери влево! Быстрина велика, -- захлопал Савка веслом...

-- А ци думают спастись, а оно гляди, выйдет на то, что долго будут харкать кровью. Это же все доведется забирать назад!

-- А доведется, -- подхватил Платон и со всей силой гребнул веслом три раза. -- Шутка сказать, сколько земли надо отбирать назад. А это же все кровь!

Я смотрел на деда Платона и с трепетом слушал каждое его слово. Дед верил в нашу победу. Он был для меня живым и грозным голосом нашего мужественного народа"...

**

Пересказать "Ночь перед боем" так же трудно, как трудно пересказать стихи. Мы сразу сдали рассказ в набор. Вскоре [277] была верстка -- "стояк" на четыре полных колонки. Вместе с Довженко, стоя у моей конторки, мы вычитывали слово за словом, строчку за строчкой весь текст.

Я спросил Александра Петровича, где он встречал этих дедов.

-- Это сама жизнь, -- объяснил он.

-- Коли так, -- сказал я, -- может, снимем подзаголовок "рассказ". Пусть его читают как очерк, как документ.

-- Да, так, пожалуй, будет лучше, -- согласился Довженко.

Когда верстка была вычитана, я вызвал Мишу Головина, который параллельно с нами читал полосу. У него, опытного и придирчивого стилиста, оказалось несколько небольших поправок. Когда мы их согласовали, Головин как бы между делом заметил:

-- Горько будет нашему бойцу читать это...

Я навсегда запомнил неожиданный, полный философского смысла ответ Александра Петровича:

-- Лучше горькая правда, чем сладкая ложь и даже сладенькая полуправда. Одна учит, а другая утешает...

Довженко был тысячу раз прав! Хотя в рассказе действительно немало горести, но каждая его строка звала в бой, укрепляла душу.

1 августа газета напечатала "Ночь перед боем". И в тот же вечер в редакцию позвонил секретарь ЦК партии. Он спросил: "Где Довженко? Передайте ему благодарность Сталина за очерк. Он сказал народу, армии то, что теперь надо сказать".

В армии с волнением читали "Ночь перед боем". Люди связывали сюжет рассказа с идеей приказа N 227. Но только мы знали, что Довженко задумал и написал рассказ, когда еще не было этого приказа. Просто писатель был на войне, видел, что происходит, и мужественно рассказал обо всем, ничего не утаивая и не смягчая.

* * *


Из поездки на фронт возвратился Константин Симонов и вручил мне очерк "В башкирской дивизии". Сказал, что напишет еще два очерка. А на второй день принес не очерк, а стихи "Безымянное поле".

Это стихотворение он начал писать, прочитав приказ N 227, еще в пути. Первые беспощадные, горькие строфы стихотворения были созвучны приказу, как бы дополняли его еще одним мотивом -- голосом погибших воинов:

Опять мы отходим, товарищ,

Опять проиграли мы бой,

Кровавое солнце позора

Заходит у нас за спиной.

Мы мертвым глаза не закрыли,

Придется нам вдовам сказать,

Что мы не успели, забыли

Последнюю дочесть отдать.

Не в честных солдатских могилах --

Лежат они прямо в пыли.

Но, мертвых отдав поруганью,

Зато мы -- живыми пришли!..

Но за этими строками -- неожиданный поворот темы: поэт словно бы вступил в спор с приказом. Он взял под защиту солдата, которого, как сказано в приказе, население страны якобы "проклинает... за то, что он отдает наш народ под ярмо немецких угнетателей":

Ты, кажется, слушать не можешь?

Ты руку занос надо мной...

За слов мою страшную горечь

Прости мне, товарищ, родной.

Прости мне мои оскорбленья,

Я с горя тебе их сказал,

Я знаю, ты рядом со мною

Сто раз свою грудь подставлял.

Я знаю, ты пуль не боялся,

И жизнь, что дала тебе мать,

Берег ты с мужскою надеждой

Ее подороже отдать.

Ты, верно, в сорочке родился,

Что все еще жив до сих пор,

И смерть тебе меньшею мукой

Казалась, чем этот позор...

Не успел я дочитать эти строки, как Симонов стал объяснять. "Безымянное поле" было рождено потрясением, которое он, как и все мы, вся армия, испытал, прочитав приказ N 227. А этими строфами он не собирался оспаривать приказ, наоборот: это -- суд над самим собой.

Было в приказе N 227 беспощадное требование: "Паникеры и трусы должны истребляться на месте". Однако в жизни в те боевые дни было вовсе не так. Задача борьбы с трусами и паникерами решалась по-другому. Им давали возможность загладить свою вину в штрафных подразделениях, на передовой, в огне боя, своей кровью, так сказать, искупить свою вину.

**

Было именно так, как писал Александр Твардовский в своих стихах "Отречение", которые он сегодня принес в "Красную звезду" и которые сразу же были опубликованы:

И на глазах друзей-бойцов,

К тебе презренья полных,

Свой приговор, Иван Кравцов,

Ты выслушай безмолвно.

Как честь, прими тот приговор.

И стой. И будь, как воин,

Хотя б в тот миг, как залп в упор

Покончит счет с тобою...

А может быть, еще тот суд

Свой приговор отложит.

И вновь ружье тебе дадут.

Доверят вновь. Быть может.

И как правило, уходили штрафники в бой, многие сражались мужественно, восстанавливая доверие народа, боевых товарищей, которое под огнем значило не меньше, чем жизнь...

* * *

На первой полосе сегодняшнего номера газеты опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР об учреждении орденов Суворова, Кутузова и Александра Невского. О том, что такой Указ будет, я знал. И к этому событию мы готовились. Прежде всего, заказали военным историкам очерки о русских полководцах. Авторы обещали принести их дней через десять. Но вот за два дня до получения Указа позвонил автор очерка об Александре Невском и сказал, что материал он еще не освоил, ему нужно дополнительное время.

**

"Князь Александр Невский принимает папских  легатов". 1876

Художник Генрих Семирадский.

Как раз в эти дни с Северо-Кавказского фронта в Москву вернулся Петр Павленко. Зашел ко мне. Я ему и говорю:

-- Ты киноповесть об Александре Невском писал?

-- Писал!

-- В "Красной звезде" подписывал свои очерки псевдонимом А. Невский?

-- Подписывал! Было дело, а что?

-- Надо тебе Невского отработать.

-- То есть как "отработать"?

Я рассказал о нашем проколе с очерком об Александре Невском и попросил написать этот очерк в самом срочном порядке. Дня за два, не больше.

Павленко сел за работу. Ровно через два дня принес очерк, и мы успели напечатать его в сегодняшнем номере "Красной звезды". Жаль, конечно, что пришлось начать не с очерков о Суворове и Кутузове: их мы получили позже. Однако жалеть, что мы заменили автора, не пришлось. Павленко написал такой яркий очерк, с таким знанием материала, что любой историк мог бы ему позавидовать!

В связи с учреждением орденов Суворова, Кутузова и Александра Невского вот что хотелось отметить.

**

И вот законный вопрос: можно ли без несокрушимой веры в победу в дни тяжелейших поражений учреждать такие, можно сказать, победные ордена? В этом Указе -- незыблемая уверенность в нашей окончательной победе над врагом! Так это и было тогда воспринято в стране и на фронте.

**

Второй фронт!

Теперь уже яснее ясного, что США и Великобритания уклоняются от взятых на себя обязательств, затягивают его открытие. Не раз мы порывались сказать об этом на страницах газеты. Особенно "неистовствовал" Илья Эренбург: эта тема была, так сказать, его прерогативой. Но его статьи, где он то прямолинейно, то косвенно подвергал критике наших союзников, неизменно снимались. Нам говорили: "Не будем дразнить гусей, обождем..."

И вот опять Илья Григорьевич принес статью, где приводит слова немецкого летчика, попавшего в плен: "У нас никто не принимает всерьез разговоров о втором фронте. Не потому, что второй фронт не опасен для Германии, напротив, он очень опасен, но потому, что никто больше не верит, что англичане действительно хотят помочь своему союзнику". "Можно, конечно, -- комментирует писатель, -- с полным равнодушием отнестись к рассуждениям немецкого летчика. Однако последние события показывают, что германское командование рассуждает, как этот пленный: продолжается переброска немецких дивизий из Франции в Россию".

Это -- на той стороне, а как у нас, на фронте? "Где же второй фронт?" -- спрашивают бойцы Красной Армии. Они видят перед собой одно: немецкие дивизии, переброшенные из Франции..." Кстати, немецкие пропагандисты засыпают наши войска листовками, в которых вещают: "Союзники вас обманут".

Особенно резкой критике писатель подверг объяснение американцев и англичан о затяжке второго фронта: мы, мол, не хотим предпринимать ничего необдуманного; нам надо все подсчитать, все взвесить. Эренбург напоминает, что война без жертв не бывает: "Не теряя ничего, нельзя все обрести..."

**

5 августа

В сводках Совинформбюро ничего утешительного: бои идут в районе Клетской, Цимлянской, Сальска и Кущевской. Сообщения наших корреспондентов и того хуже: оставлено Котельниково, прямая угроза нависла над Армавиром. Почти в каждом репортаже тревожные сигналы: "Противник все время подбрасывает резервы", "Численное превосходство на стороне врага". И даже рассказывая об успешных контратаках в районе Сальска, наш спецкор Черных указывает: "Однако положение на юге тяжелое..."

Более подробно обстановку на фронте я узнавал из "частных" писем корреспондентов. Вот что писал, например, Высокоостровский:

"Южнее Клетской бои идут недалеко от Дона. Но немцы пока не могут овладеть берегом. Серьезным стало вчера положение восточней Цимлянской. Немцы захватили Котельниково и распространяются на северо-восток... Думаю, что о Сталинграде могут заговорить во весь голос..."

**

Исчез со страниц газеты Юго-Западный фронт. Мы-то знаем, в чем дело. 12 июля, после Харьковского сражения, он был расформирован. В связи с угрозой Сталинграду Ставка образовала Сталинградский фронт, но об этом в открытой печати сообщений нет. Все материалы, поступающие с нового фронта, пока обозначаем "Действующая армия" -- так, как это было в первые месяцы войны. Вскоре, однако, в газете появится и название нового фронта.

Горькие, тревожные дни! Я покривил бы душой, если бы сказал, что никто не испытывал чувства растерянности. И все же в стране и армии ни на минуту не угасала вера, что мы выстоим. Широкие массы не знали и не могли знать все, что предпринимается Ставкой Верховного Главнокомандования, чтобы задержать, остановить врага. А в сообщениях Совинформбюро -- только удручающие вести. "Красная звезда", считали мы, обязана была во весь голос сказать, что нельзя вешать голову, причем сказать честно, правдиво, не скрывая трудностей и опасностей, что надо крепить веру в наши силы, в мудрость и волю партии, в окончательную победу над врагом.

**

Здесь уместно привести слова Виктора Гюго: "Отчаяться -- все равно что бежать с поля боя".

Выло горько, тревожно, но отчаяния не было! Было желание во что бы то ни стало устоять перед натиском врага, нанести ему такой удар, который подорвет его наступательные действия.

Илья Эренбург сказал об этом с огромной эмоциональной силой в статье "Помни!": "Если кто-нибудь тебе скажет, что немец победит, плюнь ему в глаза: это трус, это человек, рожденный для рабства, это не человек -- это немецкая пешка..."

* * *


Козетта.


("Жаворонок"-- один из персонажей романа "Отверженных" (1862) Виктором Гюго - синоним детей-мучеников, эксплуатируемых взрослыми).


Иллюстрация Эмиля Баяра


**

Немецко-фашистские войска наступают, продвигаясь вперед к Сталинграду и Кавказу. Но каждый шаг стоит им больших потерь. В этих сражениях наши войска перемалывают живую силу и технику врага. Нет почти ни одного репортажа спецкоров, где бы об этом не шла речь. Вот, к примеру, сообщение Коротеева из Воронежа о разгроме 75-й немецкой дивизии. Он назвал цифры убитых немецких солдат и офицеров -- свыше шести тысяч! Быть может, это число преувеличено. Но потери враг несет немалые.

А вот через день мы получили корреспонденцию спецкора Лильина, в которой даны подробности разгрома 75-й дивизии противника. Умелый маневр, мощная контратака, геройство и самоотверженность -- вот что принесло успех нашим частям. О доблести советских воинов говорит хотя бы такой факт. Командир полка был дважды ранен, но не ушел с поля боя. Остался в строю и дважды раненный комиссар полка...

Да, каждый день сражений рождал героев. И не одиночек! Героизм был поистине массовым. Далеко не обо всех газета была в силах рассказать. Сообщали лишь о самом значительном и ярком.

**

В этой связи упомяну корреспонденцию Высокоостровского о подвиге воинов 33-й гвардейской дивизии, которой командует полковник А. Утвенко. Это имя уже было нам хорошо знакомо: оно не раз появлялось на страницах газеты.

Полк, которым командовал Утвенко, отличился в августе 1941 года в Смоленском сражении. Отличился он и при разгроме войсками Жукова ельнинской группировки противника в том же году. Жуков заметил этого широкоплечего, круглолицего, с украинским говорком боевого офицера. Сразу же после Ельнинского сражения ему, тогда майору, было -- через ступеньку -- присвоено звание полковника, такое в армии бывало очень редко. А вскоре он был назначен командиром дивизии. С Утвенко мы с Симоновым вскоре встретимся в Сталинграде. А Симонов с ним подружится, впечатления от встреч с Утвенко он использует, работая над книгой "Дни и ночи". "...В последнее время я работал над романом о войне, -- писал Симонов ему позже. -- Должен тебе сказать, что в романе, хотя и нет прямых фотографий, но в значительной степени участвуешь ты и некоторые из твоей части, как прообразы героев романа..." А теперь Утвенко воюет в районе разъезда "74", на пути от Котельникова до Сталинграда. Воюет хорошо, инициативно, как говорится, с умом. Можно сказать, что эти бои тоже были немеркнущей страницей Сталинградской битвы.

* * *


"Казак и трое солдат у избы"


Художник Байков Федор Ильич (1818-1890)


В последние дни все чаще появляются сообщения о боевых действиях донских и кубанских казаков, об их стойкости, упорстве, отваге.

Об этом, решили мы, надо рассказать подробнее.

Срочно вызвали из Тулы Павла Трояновского, где он работал в 50-й армии Западного фронта. Разговор был короткий:

-- Павел, вы долго еще собираетесь сидеть в Туле?

-- Согласно приказу, -- лукаво ответил он, сообразив сразу, к чему вопрос. -- Сижу в Туле, а сам гляжу на юг.

-- Вот как раз там вы нужны. Там хорошо воюют казаки. Поезжайте к ним и напишите. Через три дня жду первый материал.

Точно в назначенный срок пришла его корреспонденция о боевых действиях, правильнее сказать -- о подвиге казачьей дивизии Тутаринова. Но мы напечатали не корреспонденцию, а передовую, в которую почти полностью вошел материал Трояновского. А сделано это было для того, чтобы придать большее значение тому примеру стойкости и упорства, которые являли собой боевые действия дивизии. Передовую мы так и назвали: "Пример упорной и стойкой борьбы". В ней говорилось:

"Дивизия, которой командует Тугаринов, оборонялась так, что временами трудно было понять, кто же наступает на этом участке фронта -- казаки или немцы".

Заключалась передовица фразой:

"Боевой опыт наших передовых соединений учит: стойкость, порядок, железная дисциплина -- вот подлинно непреодолимая преграда для врага".

Именно этого и требовал от армии приказ N 227. И действия казаков были впечатляющим примером того, как надо его выполнять.

* * *


Сибирский казак. 1916


Художник И. Владимиров.


Очерки, которые привез Симонов, и были написаны о тех воинах, которые в дни наших неудач и поражений, в труднейшей обстановке показывали образец воинского умения, самоотверженности и, что особенно важно, стойкости.

Писатель видел героев в деле на Дону. Правда, он скромно назвал привезенные материалы корреспонденциями, но это были глубокие, психологически точные очерки. Точные! В те дни это было особенно важно.

Первый из них, уже упоминавшийся, назывался "В Башкирской дивизии". Второй -- "Воля командира" -- опубликован в сегодняшнем номере. Это рассказ о подвиге лейтенанта Василия Козлова. Оказавшись в тылу врага со своим спешенным эскадроном в почти безвыходном положении, он пристроился позади немецкой цепи и бесшумно двигался за ней в высокой ржи. А когда приблизился к нашей передовой, Козлов скосил немецкую цепь пулеметом и почти без потерь вышел к своим.

В третьем очерке -- "Единоборство", который он сегодня положил на мой стол, тоже необычайная история. В одном из полков Симонов встретил молодого алтайского парня из Ойрот-Туры, командира батареи 76-миллиметровых пушек лейтенанта Илью Шуклина. Сидел с ним за котелком супа из молодой картошки и подробно расспрашивал о том, как его батарея подбила во вчерашнем бою 14 немецких танков. Свои пушки он поставил на прямую наводку, а сам, сидя верхом на коне, корректировал огонь; писателю он объяснил, что выбрал такой "наблюдательный пункт" потому, что здесь, в степи, "сверху видней танки".

**

С очерками в газете наступило прямо-таки половодье. Вот и Алексей Сурков с берегов Дона прислал очерк "Лицом к лицу" -- об истребителе танков бронебойщике Иване Твердохлебове. Впрочем, это, пожалуй, необычная новелла о встрече нашего пехотинца с немецкими танками. Есть в тексте и красочно выписанный пейзаж, и колоритные диалоги, и суровая правда войны. Сурков смог так строго и взволнованно написать потому, что единоборство наших бронебойщиков с немецкими танками проходило у него на глазах. Именно в тот день поэт был в мотострелковом батальоне, сидел в окопе рядом с героями своего будущего сочинения. При нем происходил этот бой, писатель видел все от начала до конца. И талантливое, суровое в обнажении трудной истины перо поэта Алексея Суркова сработало и в этом случае великолепно.

* * *

Новый взрыв ненависти к фашистским извергам вызвали две публикации в нашей газете. Из Ленинграда Николай Тихонов прислал короткую корреспонденцию в сорок строк, которая была опубликована на первой полосе под заголовком "Рынок невольников". Что в ней?

"В Германию угоняют русских девушек, -- пишет Тихонов. -- Их продают там на невольничьих рынках. Ужасна судьба этих дочерей советского народа, попавших в немецкий полон.

Вот письмо, найденное у убитого под Ленинградом обер-ефрейтора 405-го пехотного полка 121-й дивизии Рудольфа Ламмерсмайера. Это письмо написано его матерью из местечка Лютте близ Эйнкерннрута: "Ты пишешь, что войной сыт по горло. Но мы питаем надежду, что когда-нибудь случится особенное. Ведь может же быть чудо. Вчера днем к нам прибежала Анна Лиза Ростерт. Она была сильно озлоблена. У них в свинарнике повесилась русская девка. Хотя Анна Лиза обрезала веревку, пульс у русской уже не бился. Она была мертва. Наши работницы-польки говорили, что фрау Ростерт все била и ругала русскую. Она прибыла сюда в апреле и все время ходила в слезах. Покончила с собой, вероятно, в минуту отчаяния. Мы успокоили фрау Ростерт. Можно ведь за недорогую цену приобрести новую русскую работницу".

И текст писателя: "Не нужно слов! Шапки долой перед трупом русской девушки, которая предпочла смерть рабству..."

**

Эти письма мы послали Алексею Толстому с сопроводительным письмом: "К Вам внеочередная просьба -- сказать свое слово по поводу писем, выдержки из которых я Вам посылаю. Нужны всего лишь две-три страницы на машинке. Если можно -- обязательно сегодня". Просьба внеочередная потому, что именно в эти дни Алексей Николаевич заканчивал знаменитые "Рассказы Ивана Сударева" для "Красной звезды" и отвлекать его, наверное, не следовало.

В тот же вечер Алексей Толстой прислал в редакцию две страницы, а сегодня их читают вся армия и страна. На второй день заметку перепечатала "Правда". Толстой писал:

"Прочтите эти письма, товарищи. Они найдены в карманах убитых немцев. Эти документы потрясают своим цинизмом. В них вы увидите страшную судьбу советских людей, насильно увезенных в подлую и темную Германию. От вас, от вашей стойкости, от вашего мужества и решимости разгромить врага зависит -- будут ли бесноватые немки хлестать по щекам русских, украинских и белорусских женщин да кормить их одним хлебом из свеклы, как скотину"...

И заключительный абзац:

"Воин Красной Армии, закрой на минуту лицо своей рукой. Больно русскому читать эти немецкие строки. Штыком своим, омоченным в немецкой крови, зачеркни их.

Смерть рабовладельцам!"

**

9 августа

Вот уже две недели, как действует приказ Сталина N 227.

Он был зачитан перед строем и в окопах -- во всех взводах, ротах, полках. Не ошибусь, если скажу, что ни один приказ Верховного Главнокомандующего за все время войны не вызывал таких глубоких чувств! Сила его воздействия была в том, что нашим воинам без прикрас сказали нелегкую, но истинную правду, суровую и горькую, о той пропасти, над которой мы очутились. Общепризнано, что приказ N 227 сыграл исключительную роль в создании духовного морально-политического перелома в умах воинов.

Но как бы ни был важен этот приказ, просто призывами "Ни шагу назад!" не решить исхода битвы с врагом. Не буду перечислять всего, что было сделано для усиления отпора врагу. Мы же тогда видели свою главную задачу в том, чтобы довести до фронтовиков главное требование приказа -- установить порядок и железную воинскую дисциплину в войсках, снизу доверху. Этому и служат многие материалы, опубликованные в газете.

**

Для примера укажу лишь на передовую статью "Умело организовать встречный бой", посвященную нашим оборонительным сражениям на Юге. Жирным шрифтом выделены в ней самые важные строки, которые можно назвать наставлениями воинам: "Развернуться в боевой порядок раньше врага, неожиданно напасть на него в то время, когда он находится на походе и не изготовился в бою". Или: "Бить врага по частям, уничтожать каждую вражескую колонну порознь до того, как успеет подойти к ней подкрепление". Или: "Вернейший залог упреждения неприятеля в развертывании -- это неизменная готовность каждого подразделения, каждой части в любую минуту и на любом рубеже организованно встретить наземного и воздушного врага". Хлесткая, прямо-таки афористичная фраза: "Боевой опыт учит, что лучше плохое решение, но своевременное, чем хорошее, но опоздавшее "...

**

Прямым откликом на приказ N 227 была трехколонная статья генерала В. Матвеева "Порядок и дисциплина в бою". В ней рассказывалось, как стрелковый полк майора Лебедева действовал на опаснейших участках фронта. Он подвергался самым жестоким испытаниям, и не было в этом полку ни одного случая самовольного оставления окопа, блиндажа, дзота. Просто "под давлением неприятеля" здесь никто не отходил, каким бы сильным это давление ни было. Быть может, в особо острые моменты у некоторых менее выдержанных людей и затушевывалось сознание долга. Нет сомнений, что и эти люди держались в силу железного порядка, которого командир добивался любой ценой. В первых же боях майор Лебедев послал несколько красноармейцев, проявивших малодушие, на самый опасный участок, чтобы они искупили свою вину. Этот справедливый акт и другие, более жесткие, с удовлетворением воспринимались в ротах. Войска любят порядок. Масса бойцов отлично понимает значение дисциплины. Все меры, направленные на поддержание порядка, особенно в те напряженные минуты, когда враг стремится нарушить этот порядок, только поднимают авторитет командира, вселяют веру в силу его приказа.

* * *


Михаил Иванович Калинин (1875 -- 1946) -- в 1919 году Л. Д. Троцкий назвал его "всероссийским старостой", после 1935 года его стали называть "всесоюзным старостой"

Некоторое время тому назад, в связи с обострившейся обстановкой на фронте, Центральный Комитет партии принял специальное решение об улучшении политической работы в войсках. В этом постановлении говорилось о такой форме мобилизации масс, забытой многими, как красноармейские митинги. Теперь они стали проводиться повсеместно -- перед боем, в короткие часы передышки в дивизиях, полках. На этих митингах выступали командующие фронтами и армиями, члены Военных советов, комиссары. Выходили на трибуны митингов видные деятели партии и государства -- М. И. Калинин, Е. М. Ярославский, Д. З. Мануильский, многие ответственные работники Центрального Комитета партии. Митинги оставляли в умах и сердцах бойцов огромный след, служили воспитанию стойкости и дисциплины, укрепляли веру в нашу победу.

**

Илья Эренбург напечатал статью "Стой и победи!". Во время своей поездки в войска Илья Григорьевич подслушал разговор двух фронтовиков и теперь вспомнил о них: "Лейтенант Аросев, небритый, с глазами, красными от бессонных ночей, повторял: "Убьют, так убьют -- я смерти не боюсь..." Скрипели жалостно телеги беженцев, и в золоте заката бледнел пожар села. Политрук Савченко внимательно поглядел на Аросева, покачал головой и ответил: "Умереть легко, нам другое нужно -- победить".

Какие страстные слова нашел писатель, чтобы сказать о самом главном: "Ты должен быть готов к смерти -- на то война. Но ты должен думать не о смерти -- о победе... Если герой погиб, преградив путь врагу, мы не скажем "он умер", мы скажем "он победил": он многих спас от смерти. Есть смерть обидная, ненужная и есть смерть, которая и не смерть, а победа: когда человек своей смертью попирает смерть... Россия говорит каждому из своих солдат: "Я хочу, чтобы ты жил. Стой и победи!"

**

12 августа

В сводках Совинформбюро появились новые районы боев -- Черкесск, Майкоп, Краснодар... Однако на карте в Генштабе я увидел, что эти города уже остались за линией фронта. О том, что они оставлены нашими войсками, будет сообщено позже.

Общую обстановку на фронте и задачи войск объясняет сегодняшняя передовая статья "На Дону и Кубани". Такого рода передовицы мы печатали и ранее -- например, "На Юге". Они как бы ориентируют читателя и говорят о главном.

"Подобно отчаявшемуся игроку, который в азарте бросает все на карту, немцы пошли теперь на крайнее напряжение своих сил, ибо они знают: сейчас или никогда. На это мы должны и можем ответить врагу только одно: никогда!..

Немцы торопятся -- надо торопиться и нам! Враг должен быть остановлен теперь же, на тех рубежах, где идут сейчас бои... Бои на Юге переместились сейчас на такой театр военных действий, где наши части, начиная от дивизий и кончая подразделением, цепляясь за каждый населенный пункт, за каждую складку горной местности, могут задержать численно превосходящие силы врага, остановить его и обескровить".

**

Алексей Сурков сейчас на Дону. Разыскать его невозможно. Большой беды в том, что мы не знали, в какой точке на фронте он сегодня находится, не было. Оперативных заданий ему не давали, он был у нас "вольным стрелком", сам выбирал себе маршрут и сам решал, что ему писать. И сколько было у меня радости, когда он присылал свои стихи, значит, все у него в порядке! Вот и сегодня опубликовано его стихотворение "Ненавижу!"

Почему пылала наша ненависть к гитлеровцам, кажется, хорошо известно. Но Сурков нашел свои, особенные слова, чтобы это еще раз объяснить:

Стало сердце, как твердый камень.

Счет обиды моей не мал.

Я ведь этими вот руками

Трупы маленьких поднимал...

Ненавижу я их глубоко

За часы полночной тоски,

И за то, что в огне до срока

Побелели мои виски.

Ненавижу за пустошь пашен,

Где войной урожай сожжен:

За тоску и тревогу наших

Одиноких солдатских жен...

**

Новые подвиги, имена новых героев...

Сегодня военный провод принес краткое сообщение Высокоостровского о геройстве четырех гвардейцев -- Болото, Беликова, Алейникова и Самойлова. Было это на Сталинградском направлении. На одном из участков фронта группа немецких танков и броневиков прорвалась в расположение наших войск. Два расчета гвардейцев-бронебойщиков залегли на холмике, обозначенном на картах высотой 198,3. Они не получили приказа отойти и оказались отрезанными от своей части. Грянул неравный бой. На четырех человек с двумя противотанковыми ружьями надвигалось около тридцати танков. Гвардейцы не дрогнули. Они верили в свое оружие, верили в себя, верили в победу. Первые выстрелы поразили два танка. Немцы отошли, чтобы развернуться, охватить подковой холмик и покончить с храбрецами. И когда танки подползли, ружья в руках героев били еще чаще, еще метче. Пятнадцать немецких танков запылало на поле неравного боя. Остальные попятились перед неслыханным упорством четырех советских воинов. Четыре гвардейца отбили атаку врага и сами остались живы.

Сообщение, как видим, совсем краткое. Но о подвиге бронебойщиков должна узнать вся армия. И немедленно. В этих случаях у нас был испытанный способ -- передовица. Так было, когда мы получили известие о подвиге 28 панфиловцев у разъезда Дубосеково. Так решили и сейчас. Сразу же стали готовить передовую в номер. Замысел этой статьи был выражен в заголовке: "Стойкость, победившая смерть".

**

Напечатана статья Николая Тихонова "Матерый волк". Это гневные комментарии к дневнику, найденному у убитого под Ленинградом капитана дивизии СС Ганса Иохима Гофмана:

"Есть на свете правда! Свою злобную душу, закоренелую в преступлениях, он выложил всему свету в циничных записях сентиментального палача. "Извечный враг славянства", уничтожавший мирных русских людей и философствовавший над их трупами, сам мертв, как собака...

С Гофманом кончено! Но остались его фашистские друзья, подобные кровавому капитану... Капитан Гофман за несколько дней перед тем, как получил пулю, записал: "На юге всеохватывающий удар, его никогда остановить не удастся..." Врешь, немец! Будет остановлен натиск немецкой орды, захлебнутся немцы в своей крови, взвоют, как взвыли зимой под Москвой..."

**

Заглянул в редакцию Алексей Толстой. Как обычно, появился без звонка, зная, что мы ему всегда рады и даже в часы "пик" не пожалеем для него времени.

Волновала Толстого обстановка на Юге. Выпытывал у меня все, что я знал помимо официальных сообщений. Он не спрашивал, сумеем ли мы в ближайшие дни остановить немцев, а сказал:

-- Пройдут еще они, может даже немало, но завязнут, как пень в болоте... Не может быть по-другому. А все же плохо. Вера верой, но земля-то и люди наши...

**

Заговорили о наших корреспондентах-писателях, в частности о Константине Симонове. К этому времени Симонов стал заметной фигурой среди военных писателей...

**

См. далее...


Д. И. Ортенберг


Год 1942. Рассказ-хроника. -- М.: Политиздат, 1988.


Старики мудрые.


Художник Рябушкин Андрей Петрович (1861-1904)