# Багряные скалы (Остальное)

Егор Лосев

Апрель 56-го


Город зари, предваряющий небытиё.

Грифы прилежно над красною кручей кружатся.

Мне подари снаряжённое ядом питьё,

Злую надежду в пещере твоей задержаться.


А. Городницкий


Дмитрий знал, куда приведет их ущелье, он видел эту картину в книге Робертса, в библиотеке, на горе Скопус, много раз он представлял в мыслях этот момент, но все равно оказался не готов.

Когда Двир дошел до поворота красно-багровых стен, он вдруг застыл, как вкопанный, уставившись куда-то вперед. Руки его спокойно лежали на оружии, и Дмитрий понял, это не опасность. Он приблизился и сам замер, пораженный величественным зрелищем.

В высокой, узкой, образованной стенами щели открывался вид на фасад прекрасного дворца. Вырубленное из розового камня, купавшееся в солнечном свете, здание казалось призрачным миражем. Колоннады, портики, статуи, дрожащие в нагретом утреннем воздухе, выглядели настолько сказочно, что Дмитрий потер глаза. Но изумительное, не постижимое умом видение, будто парящее в воздухе, не исчезло.

Он подтолкнул товарища плечом:

- Пошли?

Двир закрыл рот, сглотнул и забористо выругался.

- Оно не настоящее, это мираж...


Медленно, словно заходя в холодную воду, они вышли из узкой скальной теснины на свет.

Изумительное здание Эль-Хизне - Сокровищницы фараонов предстало перед ними во всей своей красе.

Двир вскинул фотоаппарат и припал к глазку, в поисках лучшего ракурса.

"Прошли годы после Буркхарда, прежде чем еще кто-то из европейцев смог попасть в Красный город. В 1828 году, в Петру пробрались два молодых француза - Леон де Лаборд и Луи Линан. Они воспользовались вспыхнувшей среди бедуинов эпидемией. В тридцатые годы того же столетия их отчеты и зарисовки были изданы в Европе, принеся им известность.

Следующим гостем набатейской столицы оказался шотландский художник Дэйвид Робертс. Он появился в Петре в 1839 году вооружившись новейшим достижением техники того времени: камерой-люцидой. Гравюры и эскизы, привезенные Робертсом из путешествия по Ближнему Востоку, принесли ему европейскую славу и популярность, он стал известнейшим художником викторианской эпохи. В те годы фотографии еще не существовало, Так что рисунки были единственным способом показать, как выглядят далекие страны."

Оставив товарища возиться с фотоаппаратом, Дмитрий шагнул в гулкий полумрак мавзолея. В темных внутренних помещениях было пустынно. Сквозняк катал под узорными сводами пучки верблюжьей колючки.

"Интересно, - размышлял Дмитрий. - Что было в этих комнатах? Могила Набатейского царя, сокровищница фараона, резиденция римского наместника?"

Он вышел обратно на солнечный свет, угодив прямо в объятия Двира. Тот сунул ему в руки камеру и затараторил:

- Сюда смотришь, наведи, так, чтоб я и эта хреновина попали в рамку. Сюда жмешь, потом здесь крутишь, наводишь и снова жмешь. Усек?

- Усек, - усмехнулся Дмитрий, - наводить и жать меня научили, рука не дрогнет.

Первый раз все вышло чин чинарем, навел, нажал. Удивился отсутствию привычной отдачи. Это ж камера, чудило, мелькнула запоздалая мысль.

Он перемотал пленку вскинул камеру, но в последнюю секунду из каменной щели прилетел заливистый женский смех и рука дернулась.

Потом он долго разглядывал эту карточку, не резкую, но запечатлевшую всю стремительную динамику момента: удивление и настороженность на лице Двира, руки тянувшие к плечу "узи", смазанный прекрасный фасад на заднем плане.

- Куд-да, я тембель! - Он рванул ломанувшегося было под свод Двира, - За мной!

Возможное укрытие, узкую квадратную дыру в скале напротив, он присмотрел сразу, как только смог оторвать взгляд от завораживающего фасада.

Дмитрий ящерицей юркнул в спасительную черноту, бережно придержав фотоаппарат.

Пол пещеры оказался метра на полтора ниже уровня поверхности, Он кулем обрушился вниз, сверху на него свалился Двир.

Первым делом отобрал назад свою камеру, осмотрел и захлопнул футляр.

Дмитрий откатился в темноту и неторопливо, ощупав себя, поднялся. Все оказалось целым, кроме разбитого локтя. Напротив, морщился, растирая колено, Двир.

Оставаясь в тени, Дмитрий осторожно выглянул.

Из ущелья все громче неслись веселые голоса. Наконец на свет показался высокий старик в широкополой шляпе. За ним потянулась целая группа туристов: девушки, пастор, несколько немолодых монашек, двое солидных мужчин, средних лет, явно ученых мужей.

Старик в шляпе громко что-то рассказывал. Они прошли мимо мавзолея не задержавшись, видимо гуляли здесь не впервые.

Дмитрий шепотом поинтересовался: - Английский?

Двир кивнул.

Переждав минут десять они выбрались обратно. Дальше шагали медленно, внимательно оглядываясь и прислушиваясь. Ущелье расширилось, редкие кусты и деревья слегка разбавили багрянец камней. Под ногами попадались плоские булыжники древней мостовой.

За следующим поворотом им открылся театр. Полукруглые каменные скамьи, вырубленные в изгибе ущелья, разделялись двумя проходами-диазомами. Над скамьями чернели неизбежные провалы гробниц.

- Ма-а-ать твою... - восхитился Двир, и повторил: - Твою ж мать...

Он снова вцепился в фотоаппарат.

Дмитрий поднялся по ступеням. Затем продолжил карабкаться по стене наверх, пока не выбрался из ущелья на гребень. Фигурка Двира внизу казалась отсюда размером с муравья.

Вокруг, до горизонта раскинулся разноцветный горный ландшафт. Багровые, алые, розовые, песочно-желтые, коричневые, природа, используя всего несколько красок, щедро расцветила скалы самыми разными оттенками.

Дмитрий вытащил из рюкзака отцовский бинокль. Горы рассыпались на ущелья и из каждого склона выступали высеченные в камне мавзолеи, дворцы, какие-то колоннады, арки, лестницы, ниши. Людей не было видно, но километрах в двух южнее поднимался столбик жидкого дыма.

"Саидины" вспомнил он вдруг слова Глика, "бедуинское племя, живущее в Петре. Сторожа Красной скалы, они охраняют Петру от непрошенных гостей".

Дмитрий полез обратно в театр. Уселся на прохладную каменную скамью. Двир все возился с камерой, в поисках лучшего ракурса он то отбегал в сторону, то опять приближался, опускался на одно колено, снова вскакивал. Видимо восходящее солнце мешало сделать удачный кадр. Наконец нажав на спуск, Двир удовлетворенно спрятал камеру в чехол. Дмитрий закинул ногу на ногу и громко зааплодировал. Хлопки рукоплесканий заметались, отражаясь от стен.

Двир оскалился, поднял с земли камень и запустил в приятеля.

От театра начиналась длинная колоннада, вернее то, что от нее сохранилось. Большинство колонн валялись на земле.

Скалы постепенно понижались и раздвигались образуя небольшую долину.

Впереди показались сложенные из крупных блоков столбы. Глик говорил, что это развалины ворот, вход на площадь главного храма города.

Двир замер, всматриваясь в раскинувшийся перед ним пейзаж, а потом показал рукой, - Видишь, там, у стены?

Там, у подножия очередного дворца, толпилась группа людей, четко выделяясь на фоне розовато-красной породы.

Дмитрий поднял к глазам бинокль. Ну да, старые знакомые, так напугавшие их у Эль Хизме. Старик в шляпе стоял у колонн подпирающих портик и что-то рассказывал оживленно жестикулируя.

- Это те самые.

Двир кивнул:

- Что будем делать дальше?

Дмитрий пожал плечами. Самые смелые его мечты обычно заканчивались у резного фасада Казны Фараона, это был предел его мечтаний и о дальнейших планах он как-то не задумывался.

- Кончится это тем, - подал голос Двир. - Что мы попадемся на глаза какому-нибудь арабчонку, который сдаст нас полиции или легионерам.

- У тебя чего-то конкретное, сержант? - ехидно поинтересовался Дмитрий, - Или так, мозги мне посношать?

- Нельзя сношать то, чего нет, - парировал Двир, - это онанизм какой-то получится. А если конкретно... я бы выбрал пещерку поукромнее и оставил в ней рюкзаки и оружие. Ну а дальше погуляем здесь, как культурные туристы.

- А отбиваться как, если что? Тут красиво конечно, но у нас еще дорога обратно запланирована.

- Ну и много ты тут в ущелье навоюешь? Побегаешь немного по пещерам и привет, деваться по любому некуда.

- Так что, - взвился Дмитрий, - сдаться, чтоб как тех, в пятьдесят третьем, расстреляли?

Двир пожал плечами: сдается мне, что с оружием нас тут срисуют очень быстро... Дмитрий помолчал, но затем согласился:

- Лады, но я хоть гранату в карман суну, на всякий случай.

Полазив немного по пещерам, они выбрали ту, что имела второй выход, ведущий на обратную сторону, в соседнее ущелье. Оружие и ранцы сложили в одну из погребальных ниш, завалив верблюжьей колючкой.

Затем они чинно, как заправские туристы спустились вниз и приступили к осмотру достопримечательностей.

Стараясь не приближаться к группе со стариком во главе, они шагали дальше по ущелью.

За колоннадой оказалось отдельно стоящее здание, сложенное из светло-розовых кирпичей, с карнизами и остатками барельефов по верху.

- Вот так номер! - удивился Двир, - Все скалы вокруг на фасады порубили, и вдруг, на тебе, из нормальных кирпичей отгрохали. Слышь, Фридман, твой профессор чего по этому поводу говорит?

- Говорит, что это Каср Бинт Фараун, дворец Дочери Фараона. Вообще это храм набатейского бога Душары. Перед входом когда-то стояла статуя дочери царя Малха, по имени Суудат, а бедуины придумали легенду, будто фараон заточил здесь свою непокорную дочь. И это только издали на кирпичи смахивает, а на самом деле там немалых размеров каменные блоки.

- Мальха-Шмальха, - презрительно фыркнул Двир и зашагал к квадратному строению. Вскоре его фигура замаячила в единственном узком окне.

Дмитрий в храм не полез, обошел кругом и оказался у небольшой, отдельно стоящей скалы. Называлась она Джебаль Хабис и на ее вершине построили замок крестоносцы.

Путь наверх лежал по карнизу, видимо заменившему ров и подвесной мост, там, где карниз обрывался, на противоположный конец была перекинута доска. Он медленно пересек раскинувшуюся под ногами пропасть. По вырубленным в камне красным ступеням поднялся на плоскую вершину. Хотя Глик упоминал, что от замка осталось немного, Дмитрий разочаровался. Стены давно рухнули, а о башнях напоминали лишь массивные фундаменты.

Немного поглазев в бинокль, он полез вниз.

- Пленка кончилась, - сообщил Двир, убирая камеру в чехол. - И вообще, неплохо было б передохнуть и пожрать.

Еще немного побродив по окрестностям они вернулись к тайнику, где спрятали оружие. Пообедали галетами с водой. Дмитрий откинулся на теплую стену и почувствовал, как его плавно уносит в сон.


Февраль 56-го


Весь свой отпуск Дмитрий провел с профессором Гликом и с Джесс на раскопках в Шивте. Он таскал ведра с землей, набивал песком мешки. Учился истории, археологии. Но в основном слушал. Слушал, словно губка впитывая информацию, безжалостно отсеивая все ненужное и намертво запоминая то, что могло пригодиться.

На лице Глика возникала хитрая улыбка каждый раз, когда Дмитрий заводил речь о Петре. Наверняка, он давно все понял, но не подавал виду. А главное исправно рассказывал обо всем, что интересовало юного "археолога".

Под конец отпуска они с Джесс провели незабываемые два дня в Тель-Авиве.

Приличной гражданской одежды у Дмитрия не было, точнее она висела в шкафу в кибуце Дан. Он сгонял на базу, в Тель Ноф, за парадной формой.

В ротном бараке на койке валялся один Шарет, с простреленной ногой.

- А где все? - поинтересовался Дмитрий.

- Тренируются в беге на длинные дистанции, - Шарет ухмыльнулся, - У Арика приступ дисциплины, так что лучше не попадайся ему на глаза.

- Спасибо, - поблагодарил за предупреждение Дмитрий, - А что стряслось?

- Как всегда... - пожал плечами Шарет, - автомобили...

Пока Дмитрий надраивал ботинки, племянник премьер-министра Израиля пускал к потолку колечки дыма и задавал глупые вопросы: а как ее зовут, а она блондинка или брюнетка, и прочий бред.

- Слушай, Шарет - решил извлечь из сослуживца немного пользы Дмитрий, - ты же Тель-Авив знаешь! Куда бы там сходить, чтоб посидеть культурно, выпить?

- Да я, как ты понимаешь, в детстве по таким местам не сильно разгуливал... - смутился Шарет. - Дед у меня там живет, он полицейский на пенсии. Вот он всегда в "Кибенимать" ходил, после работы расслабиться.

- Куда ходил...? - ошалело спросил Дмитрий. - К какой матери?

- Да ты не понял, - засмеялся Шарет. - Это название такое. Место вполне приличное, пиво всегда свежее... публика, правда, специфическая... это ж на Саламе, напротив полицейского управления. Ты скажи бармену, что тебя внук Морди Шарета прислал. Вот увидишь, все будет в шоколаде.

Дмитрий поблагодарил товарища, натянул выходную форму и двинул к КПП. У ворот базы толпились возмущенные гражданские, громко переругиваясь с дежурным, поодаль маячила массивная фигура Арика Шарон.

Припомнив слова Шарета, Дмитрий решил не рисковать и отправился к другому КПП, хоть это и было чревато приличным крюком.

"Припадки дисциплины" обычно случались у Шарона, если ему "вставляли фитиля" высшие начальники. В этом случае в расположение, словно звучала команда: спасайся кто может! Роты тут же организовывали внеплановые учения, уходили в неожиданные марш-броски, на худой конец забивались в укромные щели на базе, только бы не попасть на глаза начальству.

Упоминание же Шаретом автомобилей, все объясняло. В увольнительные десантников организованно вывозили автобусы. Ровно в ноль часов автобусы возвращали отпускников обратно. Опоздавшие, не долго думая, угоняли частные автомобили, аккуратно паркуя их на обочинах перед КПП, не забыв оставить на сидении записку с благодарностью владельцу за оказание содействия армии.

Когда количество автомобилей превышало критическую массу, мэр и начальник полиции шли на поклон Даяну, который давал Шарону по шапке, после чего тот впадал в "приступы дисциплины".


Джесс с подругой снимали крохотную комнату на чердаке, на улице Бен Иегуда.

Когда он с замиранием сердца постучал в обшарпанную фанеру чердачной двери, то подумал, что ошибся дверью. Дверь открыла Джесс, невероятно элегантная, в белой блузке и обтягивающей плисовой юбке. Ошарашенный Дмитрий глупо встал столбом, но тут он заметил развешанную на веревках, за окном, сохнущую рабочую одежду, сообразил, что не ошибся и с опаской обнял подругу.

Они посмотрели кино в Муграби в зале с открытой по случаю хамсина крышей, погуляли по набережной, потом отправились в "Кебенимать".

Шарет не подвел. Место оказалось вполне приличным, контингент, правда, был специфический, не то полицейские, не то уголовники, сразу и не разберешь.

Но колоритные рожи посетителей привели Джесс в полный восторг. А бармен, услышав, что их прислал внук самого Морди Шарета, выдал им тарелку соленых орехов за счет заведения.


Ночью Дмитрий выволок кровать на крышу, и они завалились спать, как в пустыне, под открытым полным звезд небом.

Все это больше напоминало сказку, и так же, как сказка заканчивается с переворотом последней страницы, кончился и отпуск.

Дмитрию пришлось возвращаться в батальон, а Джесс уехала в свой далекий, как другая планета, Бостон, продолжать учебу.


Зима 56-го выдалась холодной. Иерусалим разок даже накрыло снегом. А потом вдруг задул хамсин. Пыльный ветер сносил палатки. Днем стояла жара, и чистое без единого облачка небо слепило голубизной. Только ночью, обиженная несправедливостью, зима брала свое, да с такой яростью, что утром трава покрывалась чуть заметным инеем.

Лагерь легионеров раскинулся в низине у подножья холма. Брезентовые палатки, вышки, несколько джипов и грузовиков, три бронемашины. Над забором раскачивались под натиском бриза редкие фонари, два прожектора на вышках бросали в траву лучи желтого света, еще один прожектор светил от ворот на дорогу.

- Арабы те еще лентяи, - рассуждал Герши, - евреи построили бы базу на вершине...

"Наше счастье, думал Дмитрий, наверху за ними не очень-то понаблюдаешь, а здесь, все на ладони..."

Правда, на вершине торчала сторожевая вышка. Но ложбина и сам лагерь с нее просматривались плохо, и вышка явно предназначалась для наблюдения за ведущим в Дженин шоссе, да и часовой находился там только днем.

А здесь, на обратном склоне холма, среди ядовито-зеленой, буйной растительности пряталась пещерка, укрывавшая их от непогоды и позволявшая спокойно вести наблюдение.

По данным разведки федаины проходили тут инструктаж перед выходами на диверсии, получали взрывчатку и оружие.

Информация подтвердилась. Местные "курбаши" регулярно наведывались на базу, высокий англичанин, в кафие уводил их старшего в стоявшую поодаль палатку, пока подчинённые "курбаши" вьючили на ослов и лошадей увесистые зеленые ящики.

Английские офицеры в лагере вычислялись легко даже на расстоянии, через окуляры бинокля, несмотря на то, что одевались так же, как остальные. Но они курили трубки и сигары, иногда боксировали, нанося подвешенной на перекладине груше звонкие удары, в общем, на досуге занимались вещами арабам несвойственными.


Их дозор состоял из пяти солдат и сержанта: Дмитрий, Двир, Адам, Линкор и Герши. Сержант Горелый, худощавый и вечно хмурый, он был натурально горелым, точнее обгоревшим. Перед самым призывом у них в кибуце случилась какая-то торжественная церемония, вроде открытия памятника. Пришла куча народу и даже сам Моше Шарет. Над толпой летали два "пайпера" с которых должны были разбрасывать листовки с обращением президента. Вдруг один из самолетов снизился, врезался в толпу и загорелся. Погибло много народу, в том числе и родители Горелого, сам он получил сильные ожоги, а позднее и кличку.


Они составили подробный план лагеря, изучили расписание караулов, записывали прибывающие и уезжающие автомобили, поглазели на новенькие английские броневики "сарацины".


Несмотря на сумерки, Горелый не отлипал от бинокля. Вглядываясь в злополучную палатку стоявшую поодаль от остальных. Тусклый свет пробивался через полог и щели неплотно зашторенных окон.

- Интересно... - протянул сержант, отложив, наконец, оптику. - Что ж там у них?

- Что, что... - заявил Двир, - карта, небось, ну, может бюрократия всякая, накладные на боеприпасы, деньги. Легионеры федаинам по-братски помогают, но порядок и отчетность должны быть.

- Слушай, командир, - брякнул вдруг Дмитрий, испугавшись собственной смелости, - а давай я туда схожу и загляну, в эту твою палатку?

- Ты чего, Фридман? - удивился Двир, - Ладно, сам допрыгаешься, но ведь и нас под удар подведешь! Легионеры, они пленных брать не любят. Ты про Кфар Эцион слыхал?

- Погоди, - поморщился Горелый, и повернулся к Дмитрию, - давай, рассказывай.

Вообще-то Дмитрий обдумал и прикинул все еще днем, вот только предлагаться лезть вниз, в лагерь он как-то не собирался. Слова сами сорвались с языка.

А теперь чего уж, назвался груздем...

- Да нечего особенно рассказывать. Там вышка рядом с палаткой, верно?

Сержант кивнул.

- А левее, ручеек, от самой кухни тянется, слив, канализационный. Там где ручеек под забор подныривает, никакой колючки снизу не наверчено, можно под ограждением просочиться.

- А часовой на вышке?

- Часовые у них люди набожные, - ухмыльнулся Дмитрий, - скоро у них эта, как ее... не то "магриб", не то "иша", намаз короче. Вот и будет, от часового, только задница кверху торчать.

- А "бритиш"?

- С "бритишем" сложнее... если повезет, он пойдет с остальными виски глушить, а если не повезет... - Дмитрий провел пальцами по горлу. - ... Сколько у него крови на руках?

Соображал Горелый быстро, и по его лицу Дмитрий понял: он нарвался. Леший его за язык потянул, не иначе.

Сержант снова прилип к биноклю. Пару минут водил окулярами по палатке, вышке и канаве. Затем оторвался и уставился на Дмитрия.

- Там на террасе, - он показал пальцем вниз. - Линкора посадим с пулеметом, лучшей позиции не придумаешь. Он прикроет, по мере надобности. А мы к дороге выдвинемся, если запорешь чего, отвлечем внимание.

- Хотя, - тут Горелый запнулся, - в общем, если запорешь, шансов у нас у всех не густо. Не передумал?

Идти на попятную Дмитрию не хотелось, да и в батальоне потом припомнят. Он отрицательно качнул головой.

- Ну и отлично, встретимся у перекрестка, где поворот на Дженин. Ранец свой разгрузи, барахлишко мы подберем, пока. Ну и чего найдешь, все туда пихай.

Дмитрий кивнул и подтянул к себе брезентовый ранец.

- Погоди, - придержал его Горелый, придвигая карту. - Если вляпаешься, постарайся отвалить в направлении Кабатии, а мы отвлечем в другую сторону. Как оторвешься, сворачивай на запад, к границе.

Дмитрий вгляделся в карту, запоминая.

- Линкор! - сержант пнул дремавшего пулеметчика в подошву ботинка.

Тот лишь подтянул ноги и причмокнул во сне.

- Полундра, - пихнул его в бок Двир, - свистать всех наверх.

Яки открыл глаза и уставился на сержанта.

- Пойдешь с этим "героем", прикроешь, на всякий случай.

- Куда?

- Вниз.

Линкор невозмутимо поднялся и принялся собираться.

- Остальным тоже приготовиться, через пятнадцать минут выдвигаемся, - продолжал раздавать указания сержант, - если у этого психа все получится, придется уносить ноги.

Он помолчал и добавил: - Если не получится, тем более...


Пока планировали, уточняли, высматривали позицию для пулемета, уже совсем стемнело.

Горелый критически осмотрел "экспедиционные силы", поморщился при виде винтовки на плече Дмитрия. Вытащил из кобуры кольт, добавил к нему две обоймы и протянул ему рукоятью вперед.

- Так половчее будет.

Вымазав лица грязью они выползли на исходную. Линкор с Двиром укрылись за глыбами каменистой террасы и принялись тихо оборудовать пулемётную позицию, Линкор - основную, Двир - запасную.

- Если что, - напомнил Двир, - как обычно, крик совы.

Дмитрий кивнул и осторожно прополз дальше вниз.

Прожектор на вышке светил на противоположную сторону склона. Там в темноте что-то зашевелилось, задвигалось.

Он замер внимательно прислушиваясь. До ушей долетело блеянье, перестук копыт.

"Принесла же нелегкая, мелькнуло в голове, только пастуха со стадом не хватало. А ведь где пастух, там и собака..."

В желтом луче прожектора замелькали острые черточки рогов, разноцветные козьи спины.

Часовой на вышке навел пятно света на невзрачную фигурку пастуха и что-то недовольно крикнул. Пастух ответил, и легионер отвел луч в сторону.

Воспользовавшись диалогом часового с пастухом, Дмитрий подобрался к забору и зарылся в кусты. Оставалось дождаться молитвы. Над травой стоял одуряющий аромат цветов, сена, еще чего-то терпкого. Запах почему-то напоминал детство. Не то, искореженное войной, блокадой, голодом, эвакуацией, а нормальное, довоенное. Когда они ходили с отцом и матерью в ЦПКиО, катались на лодке, пили лимонад. Потом, довольные и усталые, возвращались на трамвае домой.

Сквозь сладкие воспоминания прорезался далекий протяжный крик муэдзина. Его подхватил другой муэдзин в деревне за холмом.

Часовой на вышке засуетился. Снизу, через щели в дощатом полу Дмитрий видел, как солдат расстилал молитвенный коврик.

Пора.

Дмитрий ящерицей юркнул над зловонным ручейком. Бесшумно подлетел к двери палатки. Полоска света пробивалась снизу, значит "бритиш" на месте. Тем хуже для него.

Он старался не думать, о том, что произойдет. Ему еще не приходилось убивать в рукопашной, и Дмитрий немного нервничал. Но в одном он был уверен: там, за брезентовым пологом, враг. Не просто враг, каких он насмотрелся в прорезь прицела, в кого стрелял и кидал гранаты, не федаин, не легионер, а офицер английской армии.

Офицер, посылающий смерть руками других.

Смерть, которая веером расползается отсюда, из Северной Самарии дальше на север, в Израэльскую долину, к Афуле, перехлестывает через хребет Гильбоа, на восток, к Бейт Шеану.

Он вытер вспотевшую ладонь о гимнастерку, вытянул из ножен штык и заглянул под брезент.

Никого...

В тусклом свете керосиновой лампы стоял стол с кипой документов, два стула. На стене приколот огромный лист аэрофотосъемки всего района, от Дженина до Кфар Тавора, от моря до Иордана. Много пометок, стрелок кружков.

Дмитрий заметался по палатке, пихая в ранец все подряд, ежесекундно выглядывая наружу.

Фотографии, какие-то бумаги на арабском, на английском, карты. Вроде все. Он уже закинул ранец на спину, но на глаза попался стоявший в тени, под столом кожаный портфель. Внутри оказались документы, трубка и табак.

Он запихал в боковой карман все, кроме табака и трубки. Снова выглянул наружу и в животе противно заныло. Одинокая долговязая фигура неторопливо шагала к палатке.

В голове пронеслось сразу множество мыслей: о предстоящей схватке, о том, что если проскользнуть под задней стенкой, удастся уйти незамеченным, о тревоге, которую поднимет англичанин, о неизбежной погоне, а еще, о тех, кого он обречет на смерть, посылая в Израиль следующую группу федаинов. И эта последняя мысль решила все. Он крутанул колесико лампы гася свет. Ладонь обхватила деревянную рукоять штыка, вытягивая клинок из ножен.

Англичанин откинув полог шагнул в палатку. На мгновение падавший снаружи свет осветил высокую фигуру и спокойное, безмятежное лицо.

Дмитрий подловил его на этом шаге, ударил снизу, целя под сосок, как учил когда-то Бар-Цион.

Миг растянулся до бесконечности. Казалось, пока летит рука с зажатым клинком, англичанин спокойно выйдет из палатки и позовет легионеров.

Но тот успел лишь нелепо вскинуть перед собой руку, глаза его расширились от удивления.

Штык вошел в тело по самую гарду.

Полог захлопнулся, погружая все во тьму.

Левой рукой он вцепился офицеру в горло, но тот и не пытался кричать, только забился и жутковато захрипел. Одна рука его оказалась зажата в кармане, второй он вцепился Дмитрию в воротник.

Оба рухнули на землю.

Дмитрий вытащил штык и всадил снова. На этот раз угодив во что-то твердое.

"Ребро", бесстрастно констатировало подсознание.

Тело под ним задергалось, из стиснутого горла донеслось бульканье.

Дмитрий бил еще и еще, пока англичанин не затих.


Казалось, прошла вечность, но снаружи все оставалось по-прежнему. Протяжно кричал далекий муэдзин. Часовой молился.

Дмитрий прополз под забором, на этот раз перемазавшись-таки в вонючей жиже, нырнул в кусты.

- Уходим, - шепнул он Линкору и Двиру, подбирая винтовку, - все нормально!

- Чего-то ты быстро... - удивился Двир.

Ползком, дав крюка, выходя за пределы видимости часовых, они спустились к дороге и припустили по гравию. У перекрестка им навстречу поднялся Горелый.

- Ну как?

- Порядок, - буркнул Дмитрий, чувствуя, что его вот-вот вывернет. Остекленевшие глаза англичанина мерещились в темноте.

- А "бритиш"?

- Ушел.

- Куда ушел? - не врубился сержант.

- В свой мир... - пояснил Дмитрий. Горелый кивнул.

- Двигаем, у нас мало времени.

Короткий отряд свернул с дороги и полез на склон. В попытке обмануть возможную погоню, Горелый уводил их на юг, к Кабатии, вглубь иорданской территории.

Иногда сержант останавливался, вскидывая руку, и они замирали, слушая ночь. Тарахтели в траве сверчки, да шакалы выли "на всю Ивановскую".


Через полчаса долетел из-за спины глухой хлопок. Желтая звезда осветительной ракеты взмыла над холмами. Следом за ней посыпались еще две, а потом еще и еще. Ночь заполыхала оранжевым заревом.

Легионеры опомнились.

Дмитрий на ходу прикинул действия иорданцев. Перво-наперво, наверняка поднимут шухер на весь район. Дороги перекроют. Затем попробуют прочесать местность, подсвечивая ракетами. Но тут шансов у них немного. Народу в лагере чуть больше роты, а кругом, куда не глянь тьма, да холмы. Ну и главное, с первым светом поднять в небо хоть самый завалящий самолетик. Дмитрий даже поежился при этой мысли. Холмы здесь голые, трава невысокая, найдут в два счета.

До Кабатии добрались без приключений.

Там явно кому-то не спалось. У стоявшего на отшибе административного здания светили фары и доносились отрывистые команды.

Горелый повернул на запад. Отсюда, пересечь шоссе, подняться на очередную гряду холмов, а там, по ущельям до границы почти финишная прямая.

Они залегли в оливковой роще у дороги, внимательно прислушиваясь.

Нарастающий шум мотора висел в воздухе. Вскоре из-за поворота вылетел "виллис", потом грузовик с солдатами, оба пронеслись мимо, подняв облако пыли.

Снова повисла тишина.

- Двир, - негромко бросил Горелый.

Двир, пригибаясь, перебежал шоссе. Какое-то время карабкался вверх по камням, залитый зыбким лунный свет, затем все стихло.

Два раза ухнула сова.

- Герш, пошел... Адам... Дмитрий...

В холодном ночном воздухе, как назло, возник гул.

Линкор с Горелым перемахнули шоссе последними.

- На склон, быстро! Под ноги смотреть! - поторапливал сержант.

Они почти добрались до вершины, но перевалить через спасительный гребень не успели. Из-за поворота вывернул "сарацин", в лунном свете смахивающий на мифическое чудовище. Установленный на башне прожектор шарил по склонам. Пулеметчик в кормовом люке старательно водил стволом за лучом света.

Дмитрий ткнулся лицом в траву.

За первой бронемашиной, грамотно сохраняя дистанцию, выкатила вторая.

Яркий ощутимый всем существом столб света на миг заполнил окружающее пространство, помедлил и скользнул дальше.

Дмитрий облегченно выдохнул. Но рано.

Впереди кто-то зашевелился, рванулся, побежал и басистый грохот "брена" разорвал ночь.

По склону вспугнутое светом и шумом моторов неслось какое-то парнокопытное, не то олень, не то антилопа.

То ли пулеметчик в корме "сарацина", сам испугался, то ли при виде бегущего зверя, ощутил охотничий азарт.

Прожектор не выпускал обезумевшее животного, пули стригли траву под ногами, а проклятая антилопа мчалась прямо на Дмитрия.

Сквозь какофонию пальбы вдруг отчетливо донесся глухой человеческий вскрик.

Под ложечкой противно заныло. От бессилия Дмитрий, закусил воротник гимнастерки, - С-сука! - застонал он, - Ну почему, сейчас, почему так глупо...

К грохоту "брена" присоединился рев башенного "броунинга", несчастное животное пробежало в паре метров от Дмитрия, он грудью ощутил, удары впивавшихся в землю пуль.

Пробежав два десятка метров, антилопа грохнулась на землю. Прилетевшая следом очередь из "броунинга" разнесла ее в кровавые клочья.

Тем временем первый "сарацин" вывернув все четыре рулевых колеса, развернулся, приминая кусты и пополз назад. Метров за десять до горе-охотника из башни выскочил офицер, спрыгнул на землю. Бегом обогнув вторую машину, он забрался на броню.

Кормовой пулеметчик продолжал увлеченно палить по бренным останкам оленя, пока прилетевшая плюха не вернула его в реальный мир.

Офицер что-то орал, пулеметчик ослепленный фарами развернувшегося "сарацина", оглушенный пальбой, плюхой и воплями начальства, испуганно моргал, вжав голову в плечи.

Не довольствуясь выговором пулеметчику, офицер подобрался к командирской башенке и, судя по жестикуляции, прописал командиру машины смачный пистон, правда, без рукоприкладства.

Вскоре оба "сарацина" убрались за поворот, и тишина повисла над шоссе. Со склона донесся протяжный стон.

Дмитрий бросился туда. Горелый и Двир уже склонились над кем-то. Адам рылся в своем ранце, вытаскивая аптечку. Снизу, пыхтя, поднимался Линкор.

Значит Герши.

Черт подери эту антилопу, хотя, от нее, бедолаги, и так мало что осталось.

- Наверх, наверх, чтоб с дороги не углядели! - шептал Горелый.

Они подхватили стонущего Герши и буквально взлетели по склону, выбрав место за большим валуном, спрятавшем их от посторонних глаз.

- Прикройте меня. - Руководил Адам, - Ты свети!

Он сунул Дмитрию фонарь.

Под разрезанной гимнастеркой пульсировала рана, чуть не с кулак размером, совсем не похожая на аккуратное входное отверстие, их- то Дмитрий насмотрелся.

Адам всадил морфий, наложил пакет первой помощи.

- Как его угораздило? - тихо спросил Дмитрий.

Адам пожал плечами, - я ж не врач, на рикошет похоже. Приподнимите его потихоньку.

Линкор и Двир подхватили Герши за плечи. Раненый выпучил глаза и заскрипел зубами.

Адам быстро наложил повязку, Отобрал у Дмитрия фонарь и погасил.

- Как он? - спросил сержант.

- Как его состояние, я спрашиваю!?! - рявкнул не получивший ответа Горелый, ударив Адама кулаком в плечо.

- Я чо, рентген!?! - вызверился на него обычно спокойный и тихий Адам, - Я забинтовал, успеем донести, может и выживет!

- Ссэм-эммек!!! - Горелый в ярости пнул валун ботинком и рявкнул на Двира: - Носилки организуй!

Две винтовки, продетые в гимнастерку и куртку, заменили носилки.

- За мной, - спокойным голосом скомандовал Горелый и начался ад.

Они тащили носилки по каменистым, заросшим густой травой холмам, в темноте, понимая, что жизнь раненого зависит от их проворства и скорости.

Менялись каждые пять минут. Четверо несли носилки, пятый шагал в авангарде, предупреждая о ямах и прочих "радостях".

- Эх, до рассвета бы проскочить, - протянул Двир.

- Далеко нам, Горелый? - прохрипел Дмитрий сержанту.

- От Кабатии, километров десять по прямой.

Где позволял ландшафт бежали, но все больше топали быстрым шагом, стараясь по возможности не трясти самодельные носилки. Герши стонал, когда приходил в сознание, грыз окровавленные губы, просил пить. Адам смачивал ему лицо мокрой тряпкой.

Наконец Горелый скомандовал:

- Привал!

Они рухнули на камни.

Сержант отдышался, взял рацию и полез наверх.

Вернулся он повеселевший.

- На связь вышел, - поделился он, отдуваясь, - нас встретят! Подъем!

Они снова ухватились за самодельные носилки. Начинало светать. Дмитрий чувствовал себя вымотанным до полного безразличия, все силы уходили на то, чтоб не споткнуться и не выпустить из рук скользкий винтовочный ствол. Пот заливал лицо, смывая кусками корку грязи.

Впереди прогремели два выстрела. Они отупело встали, опустив носилки. Винтовка Дмитрия находилась под шепчущим в бреду Герши. Но тут прилетел успокоительный крик Линкора, и они снова взялись за свою ношу.

За изгибом оврага, текла грязно-шерстяная река овечьих спин.

Пастух лежал навзничь, поджав руку с палкой. Кафия его свалилась с головы, обнажив старческую лысину в обрамлении редких седых волос. Из дыры во лбу тянулась струйка крови, а на лице застыло недовольное выражение.

Рядом рычал, вздыбив шерсть, большой бурый пес. Он скалил клыки, но кидаться на незнакомцев не решался.

- Раббак, - сквозь зубы выругался Горелый.

- Прости дед, - прошептал Дмитрий по-русски, поравнявшись с телом, - Не повезло тебе...

Остальные промолчали.

Линкор сделал все верно. Старика жаль, конечно, но урок прошлой войны был усвоен железно. Терять своих ради чужого пастуха... поищите других фраеров...

Линкор вернулся, хмуро впрягся в носилки, сменив Адама. Тот пару раз махнул затекшей рукой и затрусил вперед.

Через положенные пять минут они поменялись с Двиром. Следующим был Дмитрий, но своей очереди он так и не дождался. Раздались приглушенные голоса, и они вылетели прямо на пацанов из второй роты.

Положив носилки, Дмитрий рухнул на траву. Краем глаза он следил, как врач осматривает Герши, чего-то колет ему, ставит капельницу. Как его перекладывают на нормальные носилки.

Он уселся и подтянул за ремень свою винтовку. Что-то неудобно кололо в боковом кармане. Дмитрий сунул руку и извлек ворох бумаг, добытых из портфеля британца. Среди листов исписанных арабскими закорючками и английскими буквами, оказалась сложенная вчетверо карта. Он лениво развернул плотную бумагу, вгляделся.

И тут Дмитрия, аж подкинуло. Перед ним лежала карта 1:100000 южной пограничной зоны Аравы. Глаз моментально выцепил Петру, пунктирную линию, ведущую к ней из Израиля. Дмитрий сложил карту, осторожно убрал в карман и задумался.

Он никогда не был верующим, и не тянулся к религии, сказывалось советское воспитание: опиум для народа и все такое прочее. Хотя иногда, все же подозревал, что кто-то там, на небе периодически вмешивается, подправляя происходящее внизу по своему разумению.

Вот и сейчас, у него возникло стойкое ощущение: карту в портфель англичанину сунул именно этот "кто-то".

Слегка ошарашенный свалившимся на него подарком Дмитрий поднял глаза в мутное рассветное небо и прошептал: - Спасибо... - затем спохватившись, на всякий случай продублировал на иврите: - Тода раба...


Апрель 56-го


Не потому ли верблюды, от пыли белы,

Мерно шагая вослед за исчезнувшим Лотом,

Входят, сутулясь, в игольное ухо скалы

И исчезают навек за крутым поворотом.


А. Городницкий


Проснулся он сразу, рывком. В груди тревожно ныло. Солнце уже клонилось к рваной кайме гор, значит время - около трех, на глаз определил Дмитрий.

Он осторожно выглянул наружу. Ничего подозрительного. Но где-то в груди надрывался сигнал тревоги.

Двир не спал, невозмутимо наблюдая за товарищем.

Дмитрий вопросительно взглянул на него.

- Пора уходить, - глухим голосом, без тени привычного превосходства или насмешки произнес Двир, - нутром чую, пора.

Он подсел к проему, подобрал бинокль и выглянул. Не обнаружив ничего подозрительного, пожал плечами:

- Ничего...

И вдруг, чертыхнувшись отпрянул к стене:

- Вот же они!

У самого подножья скалы, метрах в ста левее протянулась цепочка солдат. Их было человек десять. Первым шел чумазый и оборванный пацан-бедуин, то и дело нетерпеливо оборачиваясь и что-то говоря шагавшему следом солдату.

Они шли, неторопливо, но заглядывали в каждую попадавшуюся на пути гробницу или пещеру. В их движениях проглядывала четкая слаженность, один проверял, двое прикрывали.

- Легионеры, - прошептал Двир. Дмитрий согласно кивнул.

Разобрав оружие и рюкзаки, они выкатились через "запасной выход" на обратный склон.

Спустились в ущелье и припустили обратно к перевалу. У ближайшего поворота Двир остановился, так резко, что Дмитрий налетел на него.

- Ш-ш-ш... - зашептал Двир, - там эти... туристы, чертовы, прямо за углом...

И точно в подтверждение его слов, совсем рядом раздался дребезжащий голос старика-гида.

Они вжались в украшенную барельефом скалу.

Позади них в любой момент могли появиться легионеры или бедуины: и те и эти - ничего хорошего.

Словно прочитав его мысли, позади гулко забухали солдатские ботинки.

Двир глухо выругался под нос. Прижался спиной к скале и потянул напарника за собой.

На мгновение мелькнули перед глазами тени стоящих совсем рядом туристов, но Двир скользнул куда-то вбок и втянул Дмитрия в узкую каменную щель.

Они оказались в высеченном в скале извилистом коридоре. Коридор вел в небольшой зал, освещенный лившимся сверху тусклым светом.

Судя по запаху, сей архитектурный памятник использовался потомками набатеев в качестве уборной.

Двир пропихнул товарища вглубь узкого прямоугольного коридора. Минут пять они стояли без движения, невидимые снаружи, прислушиваясь к доносящимся звукам.

А звуки совсем не радовали. К бормотанию экскурсовода добавились топот, хриплые громкие выкрики на арабском.

Двир быстро выглянул и тут же развернулся, толкнув его вглубь прохода.

- Девчонка... идет прямо сюда... - прошипел он в спину.

Там, где узкий коридор вливался в небольшой зал, они вжались в стены. Дмитрий успел помечтать о том, как было бы здорово, если б скалы расступились, и укрыли их в своей толще. Приближающийся шорох шагов разогнал его детские фантазии.

"Остановись! - мысленно молил он. - Останься в проходе!"

Но легкая поступь слышалась все отчетливее.

Двир вдавился спиной в стену, правая рука легла на рукоять штыка.

Коридор изгибался под таким углом, что входящий человек оказывался спиной к Двиру.

Шаги прошуршали совсем рядом, Дмитрий лихорадочно прокручивал в голове возможные сценарии, один хуже другого. Черт, должен же быть какой-то выход?

Девушка вышла из коридора. Падающий сверху луч очертил ладную фигурку.

Что-то знакомое почудилось в ней Дмитрию, но разглядывать было некогда.

Заметив его, туристка испуганно шагнула назад, прямо в объятия Двира.

Одно движение - и жертва, не успев даже пискнуть, оказалась надежно зажата в его руках.

Дмитрий шагнул к ним, и вдруг, словно на стену, налетел на взгляд таких знакомых, зеленых с озорными искорками глаз. Тех самых глаз, насмешливо смотревших на него поверх пенистой шапки над кружкой в зале "Кибенимать".

- Твою мать... - растерянно прошептал он по-русски, чувствуя, как горячая волна слабости валит с ног.

Из под ладони Двира донеслось гневное мычание и Дмитрий глядя в округлившиеся от удивления глаза друга отодрал его ладонь от лица девушки.

- Ты откуда здесь взялся?! - возмущенно зашептала Джесс, - Что это у вас за шутки такие?!

- Ш-ш... - прошептал Дмитрий, приложив палец к губам, и вдруг притянул Джесс к себе и поцеловал в губы.

Позади раздался шорох: совершенно растерянный Двир сполз по стене на пол.

- Мы захотели посмотреть Петру, - оправдывался Дмитрий через пару минут. - Почему тебе можно, а нам нельзя?

- Ты... Вы... Да вы сумасшедшие! Психи! - возмущенно трясла челкой Джесс. - Вас же убьют!

- Ну, это мы еще посмотрим... - буркнул Двир.

- Хей, Джессика! - донеслось снаружи. - Ю ОКей?

- Я, - крикнула Джесс в коридор, - Ай ам файн!

Она посмотрела в глаза Дмитрию: - Мне надо идти...

- Там это... - вмешался Двир, - легионеры снаружи, они по нашу душу. Ты уж скажи, что тут никого нет.

Джесс кивнула, потом обняла Дмитрия и зашептала, скороговоркой, глядя прямо в глаза:

- Будь осторожен, пожалуйста, береги себя, я приеду, через три месяца, обязательно приеду. Ты только вернись...

Двир тактично отвернулся.


Она шла к выходу, с каждым шагом окутываясь солнечным светом, потом оглянулась и исчезла.

Дмитрий потер глаза, все еще не в силах поверить в случившуюся мгновение назад встречу, он даже недоверчиво облизал губы.

Снаружи что-то произнес грубый мужской голос, Джесс засмеялась и ответила. Ее звонкий голос проник в пещеру, словно подтвердив Дмитрию: "Нет-нет, не показалось".

Кто-то там, снаружи что-то скомандовал, Дмитрий разобрал только "удруп". Тяжелые шаги, удаляясь, захрустели по гравию.


Украдкой, скользя вдоль стен, они добрались до Бааб Эль Сик и рванули в направлении выхода из ущелья.

Теперь окружающие красоты воспринимались совсем по-другому. Призма опасности обесцветила прекрасные дворцы и монументы, мистическим образом трансформировав их в укрытия и стрелковые ячейки, разбила их на панорамы, простреливаемые и мертвые сектора.

У самой Казны, Дмитрий засек краем глаза закутанную в чадру женщину, возившуюся в над саджем.

- Вот дерьмо, - прохрипел на бегу Двир, - теперь сядут на хвост.

Дмитрий ничего не ответил. Теперь уже ничего не попишешь, лучше поберечь дыхание.

Выбравшись из Сика они начали подъем.

До темноты дотянуть, это часа три, а там, глядишь, и оторвемся, размышлял он на бегу.

Сердце выскакивало из груди, пот заливал глаза. На полпути они выбились из сил, рухнув за огромный квадратный болдер.

Минут пять лежали молча, хрипло втягивая горячий воздух. Немного отдышавшись, Дмитрий выглянул и застонал от досады.

Внизу тянулась из ущелья редкая цепочка фигурок цвета хаки. Он поднес к глазам бинокль.

Мальчишки уже не было, первым шагал невысокий бедуин в галабии и в белоснежной кафие с обручем. Он внимательно смотрел под ноги указывая следующему за ним легионеру. "Саидин" - подумал Дмитрий, - следопыт, из местных.

- Вон, гляди, - Двир показал пальцем.

Третьим в цепочке шагал пулеметчик, неся на плечах "брен", брезентовые подсумки на груди топорщились от запасных обойм.

Дмитрий чертыхнулся.

- Надо уходить, пока они не добрались до сюда.

- Они нас заметят, - констатировал Двир.

- Другого выхода нет, - пожал плечами Дмитрий.

- Ну, тогда держись от меня подальше, - буркнул Двир, - если парниша наладит свой агрегат, одной удачной очереди хватит обоим.

- Далековато будет, - оценил шансы пулеметчика Дмитрий.

Снова выматывающий подъем по сыпухе, оглушительные удары сердца в висках, разрываемые раскаленным воздухом легкие, и спина, полыхающая в ожидании пули.

Шагавший первым "саидин" внимательно поглядел вслед беглецам и уверенно свернул вбок, обходя подъем траверсом.


Сжимающие в объятиях теснину вади Абу Хушейба горы невозмутимо наблюдали за двумя козявками, упрямо карабкавшимися вверх по крутому склону. Люди не часто нарушали их вечный покой, разве что внизу, в ущелье бедуинские пастухи пасли своих тощих коз и овец.

На мгновение застывший в восходящем воздушном потоке тристрамов скворец раскинул свои черно-оранжевые крылья.

Удивленно скосив на чужаков глаз-бусину, он чуть снизился и не заметив ничего полезного, замахал крыльями, взмыв над плато.

Здесь он снова замер, неподвижно скользя в потоке. Глаз скворца наткнулся на десяток других чужаков, поднимающихся на плато по обратному склону. Склон здесь был гораздо более пологий и подъем давался им намного легче, чем тем двоим. Любопытный скворец спикировал ниже и сел на утес, соблюдая безопасную дистанцию.

Поворачивая голову с боку набок, он проводил людей недоверчивым взглядом. Чужаки прошагали мимо, топая тяжелыми ботинками.

Потеряв к ним интерес, скворец расправил свои двухцветные крылья и скользнул вниз.


Двир первым выбрался на ровную поверхность, огляделся и пропыхтел:

- Все, вроде оторвались. Куда теперь?

- Сейчас... - загнанно прохрипел Дмитрий оглядываясь. - Кажется туда, - он кивнул головой на западную окраину плато, откуда начинался новый подъем.

- Уверен? - поинтересовался Двир.

Дмитрий пожал плечами:

- Уверен. Да и сориентироваться сверху, в любом случае легче.

Скалу огибали две козьи тропы ведущие в противоположные стороны. Дмитрий чертыхнулся, развернул карту. Двир сунул ему под нос компас и пробурчал:

- Быстрее давай, а стоим тут, как утки в тире...

Словно в подтверждение, тишину гулко разорвала очередь. Пулеметчик знал ремесло - каменная крошка брызнула в полуметре над их головами.

Втянув голову в плечи, Дмитрий обернулся, на мгновение запечатлев взглядом усатого пулемётчика, за характерным силуэтом "брена", белую галабию саидина за его спиной.

В одной руке была карта, в другой компас. На секунду он растерялся, но мощный толчок в спину бросил его на правую тропу.

- Двигай! - прорычал позади Двир.

В ушах свистел ветер. Запоздалая пуля ударила в скалу, обсыпав спину и шею крошевом.

Тропа огибала гору и змеилась вверх к перевалу. С одной стороны скала, с другой пропасть. Минут через десять, добравшись до небольшой ступеньки, Дмитрий повернулся, столкнувшись с Двир ом нос к носу, и задушено прохрипел:

- Там этот, в галабие... следопыт из местных... он их ведет... нужно кончить его... засада...

Двир оглянулся назад:

- Отсюда тропа, как на ладони, одного-двух можно снять, но если они обойдут сверху, нам хана.

Дмитрий задрал голову. Клонившееся к закату солнце слепило глаза. "Куда же вела вторая тропа?" мучительно билось в голове, "если в обход и наверх, нам крышка, если нет, мы в дамках!"

- Давай рискнем, - решился он, наконец, - дуй наверх, если они разделились, задержишь, как сможешь. А я тут попробую их встретить.

Двир кивнул и добавил: - Если свистну два раза, уходи!

- А если я свистну, значит их меньше, чем должно быть.

Двир хлопнул его по плечу и зашагал вверх.

Он лег, положил перед собой ранец, навалил несколько крупных камней, пристроил поверх "чешку". Вытащил бинокль. Какое-то время сверху шуршали шаги товарища. А потом наступила тишина. Та, что бывает только в горах, объемная, осязаемая, безграничная. Где каждый шорох разносится на километры кругом.

Позиция на карнизе оказалось удачной, только сейчас он до конца это осознал. Отсюда просматривались два участка тропы, один далекий, метрах в двухстах, другой ближе, всего в сотне метров. Близкий отрезок, правда, короткий, метров пять всего, потом изгиб скалы заслонял обзор. Но для одного, а то и двух выстрелов должно хватить.

Они появились неожиданно. Словно из неоткуда, на тропе возникали один за другим крохотные фигурки. Он припал к биноклю.

Легионеры поднимались быстрым шагом, сжимая в руках винтовки, поглядывая по сторонам. "Прут, как лоси!" - мелькнуло в голове. Он принялся считать преследователей наводя на них перекрестье артиллерийской сетки: первый, лет сорока, настороженный, за ним второй, молодой беспечно улыбающийся, третьим шагал усатый пулеметчик, вскинув "брен" на плечо... четвертый... пятый... все. Пятерка вышла из поля зрения, тропа опустела... значит, остальные двинулись в обход. Но главное, следопыта-саидина среди них не было. "Твою мать!" - выругался шепотом Дмитрий.

Он оглянулся назад, сунул в рот грязные пальцы и разорвал тишину протяжным свистом. Спустя пару секунд сверху прилетел ответный приглушенный свист.

Убрав бинокль, он обнял приклад "чешки" и стал ждать. Рассудив, что если уж саидина нет, так хоть бы пулеметчика уделать.

Время тянулось слишком медленно. Задувший вдруг ветер холодил спину, слезились глаза. В голове было пусто, как в ущелье внизу. Тот факт, что сейчас он собирается убить человека, как-то вяло колыхнул душу и погрузился на самое дно сознания. "Если не я его, так он меня..." - лопнула пузырем одна единственная мысль.

Первый иорданец показался из-за скалы. Дмитрий сморгнул слезы и навел мушку ему в грудь. За первым вышел второй, все с той же полуулыбкой на лице. Следом шагнул пулеметчик.

Сверху вдруг прилетел взрыв. "Черт, - успел подумать он, - Двир нарвался".

Пулеметчик и остальные застыли, глядя вверх и прислушиваясь.

Дмитрий спокойно, как на стрельбище, прицелился в грудь, повыше подсумков с магазинами, выдохнул и нажал на спуск. Выстрел шарахнулся эхом по всему ущелью. Пулеметчика швырнуло назад, на груди возникло маленькое черное пятно. Но иорданец еще стоял на ногах, откинувшись на скалу, упираясь в землю прикладом пулемета. Выругавшись, Дмитрий передернул затвор. Времени на раздумья не оставалось, он чуть сместил мушку, наведя ее на колено пулеметчика, выстрелил снова. И тут же ответный выстрел ударил в камни импровизированного бруствера.

Ухватив ранец, Дмитрий откатился в сторону, удовлетворенно отметив, как пулеметчик с глухим воплем валится вниз по отвесу, а следом лязгая катиться злополучный "брен".

Следующая пуля просвистела в том месте, где секунду назад находилась его голова. Стрелять легионеров учили отменно.

Он метнулся за скалу и рванул вверх.

Пробежав полсотни метров, притормозил и свистнул. Дождавшись ответного свиста, снова прибавил ходу.

Завернув за очередной изгиб тропы, увидел напружиненную, подавшуюся вперед спину товарища.

- Ну как? - хрипло поинтересовался он.

Двир оглянулся.

- Гранатой отоварил! А у тебя?

- Пулеметчика снял.

- Молодец, - Двир хлопнул его по плечу.

Рядом ударила в стену пуля, с визгом рикошетировав вниз.

- Погнали! - выдохнул Двир, оглядываясь вниз.

Теперь двигались вперед осторожно, прикрывая друг друга.

Лежавшая перед ними неширокая равнина, зажатая между хребтом и пропастью, была завалена крупными отколовшимися от стены болдерами, почти идеально кубической формы.

Погоня не отставала, постреливая вслед. Пули свистели над головами, били в камни. Высунувшись из-за очередного болдера, Двир вдруг отпрыгнул назад. Место, где он стоял мгновение назад, взорвалось пылью и каменной крошкой. Тут же донесся окрик команды и пальба стихла.

Били откуда-то сверху.

- Обошли, суки, - выдохнул Дмитрий, - по верху...

Просвет между валунами, судя по плотности огня, контролировали стволов в пять. Повезло напарнику, реакция - что надо.

Они поняли друг друга без слов. Дмитрий расстегнул подсумок, обхватывая пальцами круглое тело гранаты. Двир вытянул штык и нацепил на лезвие панаму.

Указательный палец плавно потянул за кольцо.

Грянувшим залпом изорванную панаму отшвырнуло в сторону. Защелкали затворы, но Дмитрий успел высунуться. Так и есть, метров на десять выше них, над гребнем торчат стволы и головы. И белая кафия саидина тоже там. Причем сгрудились все в одном месте, видать только оттуда просвет можно держать. Гранатой их вряд ли накроешь, но даже если с недолетом рванет, мало не должно показаться.

Описав дугу, граната улетела вверх, взметнуло разрывом облако песка и осколков. Перебежав опасное место, Дмитрий хлопнул товарища по спине и крикнул:

- Прикрой!

- Уходить надо... - пробурчал Двир, выставив назад короткое рыло Узи.

Дмитрий задрал ствол винтовки и удобно приладил на косом ребре скалы:

- Сейчас... сейчас...

Порывом ветра развеяло дым и над рваной бахромой гребня.

- Ну, давай, миленький, ну выгляни... шептал он.

Повезло. Над камнями медленно поднялась уже порядком запачканная кафия саидина. Дмитрий выждал, пока планка прицела совпадет с черным обручем, потянул спуск, привычно приняв плечом отдачу. Голова в кафие дернулась назад, кровь брызнула на камни.

- Вот теперь уходить! - удовлетворенно пробормотал он.

Вместо ответа Двир рявкнул: Берегись! - и толкнул Дмитрия за валун.

По камням защелкали нули. Но Двир уже волок его за собой.

Оранжевый диск солнца плавно нырнул за гряду. Приближалась ночь.

Минут через десять бега с препятствиями. Квадратные болдеры вдруг кончились. Перед ними протянулась полоса земли и засохшей грязи, тут и там утыканная небольшими с арбуз камнями, между которыми петляла козья тропа сбегающая в Вади Муса, а там уж разветвления, пещеры, да и темнота на носу, от погони оторваться несложно.

Оставалось лишь прорваться по этой открытой полоске земли к спасительному обрыву. Они переглянулись и рванули вперед, аж ветер засвистел в ушах.

Но далеко убежать им не дали. Оглянувшись, Двир крикнул: Ложись!

Дмитрий, четко, как на плацу, выполнил "пазацту". Упал, извернулся лицом к врагу, изготовился к стрельбе.

Двое легионеров возились за камнями, занимая удобные для стрельбы позиции.

Закат заляпал небо кроваво-красными разводами.

- Давай, прикрываю! - каркнул пересохшим горлом Дмитрий, выцеливая одного из преследователей. Выстрелил. Тот нырнул за камень.

За спиной забухали ботинки напарника. Дмитрий передернул затвор и пальнул в другого иорданца. Ответная пуля просвистела над головой. Он перекатился в сторону и добил обойму.

- Прикрываю! - донеслось сзади, характерно захлопали выстрелы "узи".

Дмитрий сунул новую обойму, вскочил и петляя помчался назад, миновав раскинувшего ноги товарища, отбежал еще с десяток метров, и выбрав глазами камень покрупнее снова сделал "пазацту".

К легионерам присоединилось еще несколько. Что-то рычал по-арабски офицер.

- Прикрываю! - прохрипел он, находя мушкой розовую кафию одного из легионеров.

Двир подскочил и рванул назад, отклоняясь то вправо, то влево. Пули взметнули фонтанчики пыли позади.

- Пошел! - Деловито забухали выстрелы "узи".

Дмитрий подскочил и припустил назад. Пуля ударила в камень, рядом с ногой.

Он выбрал глазами удачное место для приземления, но тут что-то раскаленное шибануло по кисти и по ноге. От неожиданности Дмитрий уронил винтовку и рухнул.

Сжав зубы, он подтянул руку к глазам. Кисть оплывала кровью. На месте безымянного пальца торчал белый обломок кости, от среднего тоже немного осталось.

Нога вроде сгибалась, хоть и сильно отдавала болью при каждом движении. Здоровой рукой он ощупал бедро, наткнулся на входное отверстие. Выходного не было.

- Черт! - простонал он, откинув голову, глядя в темнеющее небо, - Меня зацепило...

До спасительного обрыва оставалось каких-то метров пять.

Загрохотал автомат Двира. В ответ гулко захлопали винтовочные выстрелы. Затем Двир крикнул:

- Сильно?

Что ответить, Дмитрий не знал.

- Относительно... - сообщил он, разрывая зубами пакет первой помощи.

Рядом ударила в землю пуля.

Дмитрий выматерился, отбросил в сторону винтовку и перекатился сам. Затем лежа на боку, принялся бинтовать руку. Морщась, примотал покалеченные пальцы к здоровым, кое-как затянул зубами. Хорошо, хоть левая пострадала.

Подтянув винтовку, он осмотрелся. Легионеры залегли за камнями и прижимали Двира к земле.

Прицелившись по вспышке выстрела, он потянул спуск.

- Прикрываю!

Двир подскочил и рванул назад. Легионеры открыли бешеную стрельбу.

Он тоже стрелял, целясь на вспышки, досылая патрон за патроном. Каждый выстрел отдавался острой болью в раненой руке.

Двир вдруг нелепо взмахнул руками и рухнул на камни. Преследователи радостно заорали.

От отчаяния Дмитрий впился зубами в рукав гимнастерки.

Двир неподвижно лежал на камнях, под головой растекалась темная лужа. Дмитрий присмотрелся и заскрипел зубами. Напарнику снесло пол затылка.

Ладно, эмоции потом.

Он сменил обойму. Наощупь посчитал. В подсумке осталось четыре, да где-то в ранце коробка патронов. Только, как с такой рукой снаряжать. Еще оставалась граната.

От боли в глазах расходились цветные круги. Он выстрелил, перекатился в сторону.

Впереди раздалась гортанная команда, характерно лязгнули примыкаемые штыки.

Надо было что-то решать.

Поудобнее ухватив гранату, вытянул зубами чеку. Сгруппировавшись швырнул ее как можно дальше, навстречу выпрямлявшимся в полный рост силуэтам и не дожидаясь разрыва ползком метнулся назад.

За спиной шарахнуло. Свистнули над головой осколки. Он дополз до края карниза, свесился, пытаясь разглядеть тропу. Тщетно. Метрах в трех ниже белел только узкий каменный карниз. Он повернул голову. Тропа тянулась вдоль обрыва и терялась где-то слева.

Это был конец.

Не раздумывая Дмитрий сбросил тело вниз, на мгновение повиснув на здоровой руке, разжал пальцы и рухнул, пытаясь сгруппироваться. Ночь взорвалась вспышкой боли, а потом все поглотила тьма.


Февраль 56-го


Цибульский зябко подышал на замерзшие ладони, - В общем, добро пожаловать на Гору Скопус. Постепенно будете входить в курс дела.


К вечеру неожиданно пошел снег. Вымороженная Гора и без того недобрая и пугающая, укрывшись белым саваном, стала совсем зловещей. Дмитрий никогда не верил ни в бога, ни в черта, но, бродя по пустым заброшенным университетским коридорам и аудиториям, он чувствовал, мороз, пробегавший по коже.

Когда совсем стемнело, в казарму явились трое "царевых людей" и попросили свободных от караулов подсобить. Они перетащили из университетских подвалов в больницу десятка два тяжеленных зеленых ящиков.

- Ждите здесь, - бросил им один из "поплавков". Все трое куда-то испарились.


Адам поднял горящую зажигалку и медленно двинулся по кругу. Язычок пламени осветил ржавые кровати, истрепанные рваные занавески, горы бумаг. Дмитрию стало не по себе.

Масла в огонь подлил стенд с фотографиями. Несколько десятков карточек, на них веселые, беззаботно улыбающиеся люди. Адам водил вдоль стенда зажигалкой, освещая новые и новые лица. Одно из них показалось Дмитрию знакомым.

- Это ж вылитый Линкор! - подтвердил его догадку Адам.

- Точно, - Двир присмотрелся, - и фамилия его.

- Эй, Линкор, - позвал Двир, - ты как тут оказался?

Линкор исподлобья глянул на стенд и отвернулся.

Адам озадаченно пожал плечами, поднял зажигалку повыше и прочел заголовок: "Вечная память павшим 13 апреля 1948 года".

- Черт! - выругался Адам, выронив зажигалку, - да они же все мертвецы...


Свет фонарика мазнул по стенам "поплавки" вернулись.

- Эй, служивые! - позвал старший "царских людей" - Берись за ящики и за мной.

Они проволокли свою ношу по темным подвальным коридорам. Сложили их штабелем у выхода на улицу.

- Спасибо, парни! - поблагодарил их старший и передал фонарь одному из своих, - Моти проводит вас.

Обратно шагали молча. Уже в здании университета Двир не выдержал и поинтересовался у проводника:

- А что у вас в ящиках-то?

- Противопехотки, - пожал плечами Моти, - будем склон минировать.

- Ого, - удивился Двир, - откуда такое богатство? В оружейке-то только винтари ржавые, да "бренов" пяток.

Моти лишь загадочно хмыкнул.


Дежурить Дмитрию выпало на рассвете. Товарищем по несчастью был Гаврош.

Прихватив термос с кофе, они дождались разводящего и сменили на крыше двух посиневших от холода пехотинцев.

Гаврош пристроился в углу, зарылся в поднятый воротник, пробормотал что-то про недосмотренный сон и отключился.

Карта жгла Дмитрию карман, но даже при спящем Гавроше он не решился. Вместо карты принялся разглядывать окрестности.

Тонкий, покрытый проталинами слой снега укрывал город.

Клочья тумана полоскались в роще у Августы Виктории, словно белье на ветру.

Робкие лучи просыпающегося солнца шарили по склонам, их зыбкий свет освещал окружающее Гору царство мертвых: ровные ряды могил британского военного кладбища, беспорядочно разбросанные еврейские захоронения, сползавшие в ущелье Кедрон, противоположный склон полный мусульманских могил. Весь этот парад покойников упирался в наглухо замурованные Врата Милосердия.

Дмитрий достал отцовский бинокль. Цейсовская оптика приблизила, развернула перед ним старый город, словно иллюстрацию из журнала. Свинцовый купол над скалой, мечеть Аль Акца, башенки колоколен и минареты.

Он отложил бинокль. Плеснул себе кофе. Кружка приятно обжигала пальцы. Вкус оказался так себе, но в такую холодину выбирать не приходилось.

Гаврош причмокнул во сне.

Выхлебав половину содержимого, Дмитрий сунул парящую кружку под нос товарищу.

Иоське втянул кофейный аромат и рывком вцепился зубами в эмалированный край.

Только потом открыл глаза, отобрал кружку и промурлыкал - Ко-о-ффе-е...

- Ух, ты, - удивился биноклю проснувшийся Гаврош, - ну-ка...

Он подкрутил окуляры и уставился на Старый город. - Пост, где им выпало дежурить, имел позывной "Физика", и, по словам разводящего "поплавка" являлся самой лучшей обзорной точкой в анклаве.

Гаврош всматривался в окуляры, бормоча себе под нос.

- Вот Хурва, - бормотал он, - одна только арка уцелела, а от Тиферет и того не осталось. А Греческая церковь у армян так и стоит.

Он оторвался от бинокля и показал Дмитрию на нависавшую над руинами Еврейского квартала колокольню.

- Видишь? У нас там такая позиция была. Оттуда пол Старого города простреливается. Если б не армяшки, мы б еще долго могли держаться.

- Причем тут армяне? - не понял Дмитрий.

- Они потребовали солдат с колокольни убрать, чуть ли не самому Старику побежали жаловаться, клялись, что никаких арабов туда на пушечный выстрел не подпустят. Сам Шалтиэль приказал нашим оттуда убираться.

- И, правда, не пустили?

- Ага, держи карман шире, - невесело усмехнулся Гаврош. - Их поп вышел, да сам для них ворота распахнул. На этом все "не пускание" закончилось, а ведь обещали...

- Эх... - вздохнул Гаврош, откладывая бинокль, - вот бы куда пробраться, побродить, молодость вспомнить.

Дмитрий помолчал, раздумывая, и вдруг брякнул:

- Слушай, Гаврош! В Старый город попасть, у тебя шансов нет, - он запнулся, но все же закончил фразу, - А в Петру ты хотел бы сходить?

Гаврош сощурился и внимательно посмотрел на Дмитрия:

- К Красной скале? - переспросил он.

- Ага.

- Как Бар-Цион?

- Как Бар-Цион, - подтвердил Дмитрий.

Гаврош задумался, смешно наморщив лоб.

- Не-е, - протянул он, наконец, - это ж в какую даль тащиться... да и зачем...

- То есть как, зачем? - задохнулся Дмитрий.

- Ну а че там делать... - принялся рассуждать Гаврош, - ну камни там красивые, древние, дык их и здесь навалом, - он кивнул головой на раскинувшийся за парапетом город. - Зачем еще... доказать, что у тебя яйца железные...

Гаврош невесело усмехнулся, - тут я пас...

Дмитрий вспомнил Газу, трупы египетских солдат и Гавроша, устало умывавшегося водой из пожарной бочки. Пожалуй, у него с этим пунктом все в норме.

- Я бы вот в Старый город сходил... - зло сказал Гаврош, - оптику на винтовку прикрутить, патронов мешок, гранат десяток. Заглянул бы в Армянский квартал, к старым знакомым. С попа ихнего старый должок взыскать. А потом на колоколенку, ту самую, в Греческой церкви. И ни одна падла у меня носа на улицу не высунет, я им припомню сорок восьмой.

Он пнул ботинком парапет, и бросил презрительный взгляд на Храмовую гору, - Вот он, сука, лежит передо мной как картинка... и зовет, - заходи, мол, Иоселе, в гости...

Гаврош сдвинул на затылок полицейскую фуражку, одетую поверх вязаной шапки. Посмотрел на Дмитрия, словно вспоминая, с чего, собственно, начался разговор.

Дмитрий, малость ошарашенный всей этой тирадой, пожал плечами, ответить было нечего. У каждого свои тараканы в голове. Кому Петру подавай, а кому колокольню, да патронов мешок. В философских размышлениях над этим парадоксом пролетело дежурство.


Сортир был единственным местом, где имелась возможность спокойно уединиться, тем более сортир добротный университетский, с деревянными стульчаками, а не обычное бетонное очко, с углублениями для ног.

Карта лежала на коленях, и Дмитрий внимательно вглядывался в плотный, разлинованный бумажный лист.

Точкой с арабскими каракулями обозначалась Петра, такая же точка стояла на Беер Менухе, откуда начинался маршрут Бар-Циона.

Дмитрию иногда казалось, что карта всасывает его в себя. Безликие цветные пятна и отметки обращались в ущелья и горы, закорючки арабской вязи в бедуинские стойбища и деревни. В ушах звучал насмешливый голос Бар-Циона:

"Ну и красотища там... Красные скалы, разноцветный песок, блестящий на солнце, дворцы, высеченные в ущелье, громадный амфитеатр из бордового камня..."

"Да или нет?" билось в голове Неужели, карта в портфеле британца всего лишь глупое совпадение? Может прав Гаврош и нет там ни хрена, одни камни да легионеры? Вполне могут пристрелить. Но с другой стороны, на тот свет он может попасть в любую секунду, прямо сейчас, завтра, послезавтра, да мало ли подходящих возможностей.

А с другой стороны: хотел пойти к Красной скале, но не знал как? На тебе карту!

И ведь струсишь, потом всю жизнь казнить себя будешь за упущенную возможность. Не, такой шанс терять никак нельзя...

Интересно, что бы сказал отец? Одобрил бы... или отругал... эх, батя, батя... как же рано ты ушел, как много осталось между ними не досказанным и не сказанным вообще.

Он опять уткнулся в карту.

Увидев ее, Адам потерял дар речи, вертел карту в руках, разглядывал, словно никак не мог поверить, что она настоящая.

- Когда? - только и спросил он, отложив карту.

Дмитрий не ответил. Слишком многое еще предстояло сделать.

Он в который раз уставился, на ведущую в Петру красную карандашную линию, словно ожидал от нее ответа.

В дверь стукнули, голос Двира поинтересовался: - Фридман, ты!?

- Ну.

- Вылазь, летеха пришел из этих, как их, "поплавков"! На земляные работы гонит.


Цибульский привел их к перекопанному проселку, перегороженному ржавыми и покосившимися воротами. Здесь под кронами кедров уже возились с лопатами Линкор, Буадана, Адам и еще несколько человек возглавляемые сержантом из "поплавков".

Улыбающийся Цибульский показал вниз вдоль дороги и пояснил:

- Это место мы называем "Ворота Панфилова". Кто-нибудь слышал про генерала Панфилова?

- Вообще-то я из России, - буркнул Дмитрий.

- Вот, - удовлетворенно кивнул Цибульский, - это же он спас Москву от немцев, удержав какую-то там главную дорогу, верно?

- Э-э... - растерялся Дмитрий, озадаченный столь вольной интерпретацией истории, - в общем да.

- Эта дорога, - он кивнул на грунтовку, - ведет прямо к Августе Виктории. В случае войны, она, кратчайший для легионеров путь на Гору. А значит нужно сделать так, чтоб по ней ни кто не прорвался.

- Короче, Иттик! - позвал он сержанта из "поплавков", - растолкуй им, что делать. А если кто желает почитать про генерала Панфилова, милости просим, у меня книжка есть.

Цибульский развернулся и зашагал к зданию университета.

Дмитрий воткнул в землю штык лопаты. Земля здесь была красноватая, каменистая. Скрытые от глаз соседей кустами и кронами кедров, они рыли поперек дороги противотанковый ров.

- Танков мы у них там не наблюдали, - пояснил сержант, - только бронемашины. Но какая разница, будет им сюрприз. Пусть только сунуться.

- Эй, - окрикнул сержант вовсю махавшего лопатой Буадану, - не размахивай так, старайся из-за кустарника не высовываться.

Дмитрий с ухмылкой наблюдал за Двир ом. Он был, пожалуй, единственный городской среди остальных ребят: кибуцников и мошавников. Не привычный к подобной работе, он часто останавливался, плевал на ладони, перехватывал лопату поудобнее, потирал спину.

Зато остальные рыли землю, как заправские экскаваторы.

Через час траншея значительно углубилась. Сержант объявил перекур.

Они вышли из-за кустов на блеклое зимнее солнце. Расселись на поваленном столбе. Потянулись в небо струйки сигаретного дыма.

Внизу раскинулся заросший пустырь, чернели крыши Августы Виктории. Левее зеленел Ботанический сад.

Пестрое стадо коз паслось на пустыре. Пастух верхом на осле объезжал своих подчинённых.

- Пастораль... - протянул Адам, умиротворенный созерцанием безмятежного иерусалимского пейзажа на склоне, - и чего мы с ними не поделили? Вон, живут себе спокойно, никого не трогают.

Дмитрий покосился на Друга и улыбнулся. В прошлом увольнении Адам подцепил девчонку из Эйн Харода. С тех пор он постоянно строчил письма, и ходил с придурковато-блаженной физиономией. И вообще стал какой-то сентиментальный.

Адам кивнул на западную часть Иерусалима: - И наши, вон, живут себе спокойно. Чего всем неймётся?

- Ага, - ухмыльнулся сержант, - третьего дня молодняк из Исауие на наш блокпост попер. Человек пятнадцать, с топорами и вилами. Мирно так, - передразнил он Адама, - пасторально.

- Хрена себе, мне ж там завтра дежурить! - удивился Дмитрий.

- И чем кончилось?

- Да как обычно, - сержант презрительно сплюнул, - самого борзого подстрелили, остальные сами передумали и пошли дальше "жить спокойно", до следующего раза.

- Ненавижу все это арабье! - подал голос Буадана.

Дмитрий удивился ярости клокотавшей в голосе вечно спокойного сонного иракца.

- У меня в Гуш Эционе столько родни было. Эти сволочи всех вырезали.

- Дык, время такое... - начал, было, Адам.

- "Время", - передразнил Буадана, - что ты понимаешь, просидел всю войну в своем кибуце. Пока мы тут в блокаду крыс жрали. Вот добрались бы до вас сирийцы, я б на тебя посмотрел!

Буадана так взбудоражился, что схватил камень и швырнул его вниз, словно хотел попасть в пастуха.

Сержант снисходительно переводил взгляд с одного на Другого.

- Нас, между прочим, сирийцы три раза захватить пытались. Война была, обе стороны не сильно церемонились, - не сдавался Адам, - Арабы такие ж люди, как мы, что ж теперь всю жизнь друг другу глотки грызть? Вон, с бедуинами мы ж нормально ладили, тогда, в пустыне!

- Война, говоришь! - взвился Буадана, - обе стороны? А автобусы с врачами и больными жечь, это тоже война? Наши такое творили?

Он оглянулся по сторонам в поисках поддержки, и наткнулся на Линкора.

- Война! - снова возмущенно повторил Буадана, - Яки, скажи ему! Это ж твой брат погиб в конвое!

- Мой... - тихо подтвердил Линкор, - он работал врачом в Хадассе, - Линкор кивнул в сторону больницы.

- Вот! - торжествующе понял палец Буадана, - Ведь там лечили и арабов тоже. А они конвой с врачами спалили!

Линкор снова заговорил:

- Да, была война, всякое случалось, наши тоже не ангелы. Ненависти к ним у меня нет. - Яки говорил твердо и уверенно, - но такой уж вышел расклад, или мы или они. А раз так рука у меня не дрогнет и глаз не моргнет, только б ленту не перекосило.

- Эй! - заорал вдруг сержант, показывая на пустырь, - какого черта?

Пастух преспокойно подъехал к столбу с указателем, за которым начиналась израильская территория. Как ни в чем не бывало, он пришпорил осла и засвистел, подзывая коз.

Сержант задрал голову и крикнул часовому, - Але, там наверху! Видал, че соседи творят? Звони, поднимай патруль.

Патрули на горе делились на нескольких типов. Обходом границ занимался "патруль суверенности", а нарушителей гонял "патруль выдавливания".

Через минуту мимо них протопало к воротам отделение пехоты, в сопровождении одного из офицеров "поплавка". Это и был "патруль выдавливания", обязанностью которого было пресечение попыток нарушить суверенитет территории Израиля и по возможности бескровное выдворение чужаков обратно.

- Видишь, - обратился к Адаму Буадана, - к ним на секунду спиной повернуться нельзя.

Но тот лишь упрямо пожал плечами.

- Рано или поздно придется уживаться, нельзя же вечно воевать.

Буадана презрительно сплюнул под ноги и взялся за мотыгу.

Тем временем внизу разворачивалась драма. По подходящему патрулю ударили выстрелы. Стреляли из руин на нейтральной полосе. Патруль рассыпался и залег, отвечая такой же редкой стрельбой.

Досмотреть концовку не удалось, сержант приказал всем убраться с улицы от греха подальше.

Стрельба стихла через четверть часа. Никто не пострадал, даже пастух в самом начале перестрелки умудрился уползти вместе со стадом обратно в Исауие.

К земляным работам возвращаться не стали.

- Сейчас ооновцы понаедут, будут разбираться, - проворчал сержант, - незачем им видеть, чем мы тут занимаемся.

"Поплавок", как в воду смотрел. Не прошло и получаса, как у КПП с визгом затормозил белый виллис.

Из него выскочил крепкий высокий офицер, в непривычной форме, с канадским кленовым листом на плече.

- Лейтенант-колонель Барнс, комиссия по перемирию, - отрекомендовался он по-английски дежурившим на КПП Шарабани и Двиру, - доложите командиру.

Шарабани поднял трубку телефона и его доклад о прибытии ооновца услышали, судя по вспугнутой стае птиц, даже в Исауие.

Канадец оказался общительным малым, он достал сигареты, угостил парашютистов и принялся болтать на ломаном иврите. Что именно они обсуждали, Дмитрий издали не расслышал.

Вскоре к канадцу вышел сам Царь горы, в надвинутой на лоб полицейской фуражке, хмуро топорща густые усы.

Оживленно перебрасываясь английскими фразами, оба сразу направились к лестнице, ведущей на крышу.

Канадец с Царем горы разговаривали долго. Дмитрий с Адамом успели сменить на КПП Шарабани и Двира.

Наконец лейтенант-колонель Барнс появился в сопровождении Цибульского. Канадец благоухал коньяком и был явно в хорошем настроении.

- Лейтенант-колонель Барнс, комиссия по перемирию! - он улыбаясь вытянулся перед Адамом вскинув руку к берету.

Адам ответно козырнул и гаркнул на иврите:

- Адам Гилберт, - тут он слегка замялся... - э... инспектор по делам несовершеннолетних!

Облокотившийся на бетонное ограждение Дмитрий от хохота согнулся пополам и закашлялся.

Цибульский тайком показал им кулак.

Но канадец лишь похлопал Адама по плечу, пожал руку Цибульскому, и направился к джипу.

- Я вам посмеюсь! - выговаривал Цибульский, когда белый ооновский джип скрылся из виду, - "инспектор"... передразнил он Адама, - ты сам-то совершеннолетний?

Адам с серьезным лицом кивнул.

Цибульский постучал себя по кокарде:

- Ну, так мозги включи! Этот Барнс нормальный мужик, зачем нарываться?


Лейтенант ушел.

Потянулись нудные, нескончаемые часы дежурства. Адам, с мечтательным лицом перечитывал письмо.

Дмитрий зевал, глазел по сторонам и думал о любви. Точнее о том, что Адам вот уже несколько недель избегает говорить об их предстоящем походе. Каждый раз, когда Дмитрий заводил речь о Петре, Адам грустнел, скучнел и старался перевести разговор на другую тему.

Пожалуй, пришло время расставить точки.

- Слушай, дружище, - начал Дмитрий, - слезай со своих облаков, поговорить надо.

- А? Что? - Адам сунул письмо в нагрудный карман.

- Конь в пальто, - отрезал Дмитрий, - скажи-ка мне честно, что там с нашим делом? Сдается мне, ты передумал, а? Променял пустыню на письма и фотокарточки этой фифы из Эйн-Харода?

Адам напрягся, покраснел.

Затем вдруг кивнул и понуро сообщил: - Ну, променял... Все хотел с тобой поговорить, да никак не собрался. Но, раз уж ты сам начал...

- Ну... - заинтриговано протянул Дмитрий, - И чего стряслось?

- Да, понимаешь, я подумал, что глупо это, мы и так каждый день рискуем пулю словить, зачем еще больше рисковать? Судьбу дразнить? Жизнь, она один раз дается...

- Сам допер? Или она подсказала? - Дмитрий кивнул на торчавшее из кармана товарища письмо.

Адам поднял глаза: - Дима, ты ж меня не первый день знаешь. И в переделках мы с тобой разных бывали. Я не боюсь. Просто не хочу, передумал, понимаешь? Извини!

Повисла пауза.

- Не хочешь, не надо. Сам справлюсь! - Дмитрий зло сплюнул под ноги и отвернулся.

Адам тяжело вздохнул, но промолчал.

С полчаса Дмитрий кипел от злости. Много чего хотелось бросить в лицо другу, и про девчонку и разговор вчерашний припомнить про арабов, обвинить в трусости, в предательстве. Но слишком уж многое связывало их, и оставалось только молча кусать губы.

Постепенно злость отпустила его. В конце концов, каждый волен распоряжаться своей жизнью по собственному разумению.

Он покосился на стоявшего с виноватым видом Адама, протянул руку и хлопнул его по плечу.

- Ладно, твое дело.

Адам расцвел, подошел и обнял товарища.


- Ну, хорошо..., печально рассуждал про себя Дмитрий, - Адам соскочил, где ж теперь искать другого, да еще проверенного в деле? Одному-то такое никак не провернуть. Хотя ясное дело, искать в первой роте 890 ПДБ, где ж еще.

Он мысленно перебирал сослуживцев. Гаврош отпал, Герши в госпитале, Шарабани с Буаданой... не, эти, пожалуй, не поймут. Берль? Двир? Линкор? Бедняга Берль, наверное, пошел бы... если б не поймал пулю в Газе.

Мысли перескочили на другое.

Интересно, размышлял он, есть ли загробная жизнь? Встретятся ли они когда-нибудь с погибшими товарищами?

Полночи он не спал, ворочался, перебирая в уме сослуживцев.

У каждого из них были свои "за" и "против". Наконец он решился осторожно поговорить с Линкором и удовлетворенный провалился в сон.


Случая поговорить с Линкором все как-то не подворачивалось. Служба на Горе тянулась довольно скучно. Перестрелок больше не случалось. Караулы и патрули сменялись земляными работами, копание в земле, - нарядами по кухне и снова по кругу.

Как-то, проходя мимо здания Национальной библиотеки, Дмитрий заметил, что массивная входная дверь, всегда закрытая, была приоткрыта.

Заинтересовавшись, он подошел и потянул на себя тяжеленную створку. Дверь поддалась, открывая нежданному посетителю холл с грязными диванами.

Пахло плесенью и запустением.

На покрытом толстым слоем пыли полу отчетливо виднелись цепочки следов. Дмитрий медленно зашагал по самому натоптанному маршруту.

Коридор привел его к дверям в читальный зал.

Дмитрий нерешительно шагнул внутрь.

Перед ним открылся вытянутый зал, заставленный уходящими куда-то вдаль стеллажами с книгами. Книги были всюду: на столах, на полу, в картонных коробках, в каких-то ящиках. Тусклый свет лился сквозь давно не мытые стекла.

Везде лежала пыль, на книгах, на покрытых тряпками столах, на креслах.

Дмитрий шагнул вперед, вздрогнув от скрипа половиц под ногами.

На шум из-за стеллажей выглянула седая взъерошенная голова. Голова с любопытством уставилась на Дмитрия, за толстыми стеклами очков часто моргали подслеповатые глазки.

- Шалом... - поздоровался Дмитрий.

- Добрый день, - вежливо кивнула голова, - чем могу быть полезен?

За полками зашуршало, и на свет выбрался хозяин головы.

Был он высок, худощав и сутул. Полицейский мундир сидел на нем мешком, брюки, размера на три больше нужного, топорщились пузырем, но при этом не доставали до ботинок, открывая серые армейские носки. На рукаве мундира болтался криво пришитый сержантский шеврон.

- А вы кто? - поинтересовался Дмитрий.

- Я - Бен Цион Данцигер, - учтиво наклонил голову сержант, - библиотекарь.

- Как, - удивился Дмитрий, - библиотека, что, работает?

- Библиотека, молодой человек, находится в стадии переезда.

Библиотекарь обвел рукой зал: - Но, за книгами же должен кто-то присматривать.

Сержант театрально вздохнул, поправил очки и продолжил:

- Книги, они ведь как дети, за ними нужен глаз да глаз. Книги могут отсыреть, намокнуть, сгореть, их могут погрызть мыши. Ну, а кроме того, кто в наше время разбирается в книгах? Молодежь, вроде вас?

Библиотекарь снова вздохнул.

- Книги никого не интересуют, люди слушают радио и читают газеты. Только у нас, в магазине Бамберга и Фермана на Кинг Джорж, еще остался островок настоящего, старого, книжного мира. Не бывали, молодой человек?

Дмитрий озадаченный потоком красноречия покачал отрицательно головой.

- Вот! - Бен Цион Данцигер торжествующе воздел кверху палец, об этом я и говорю.

- Бамберг и Ферман... - озадаченно повторил Дмитрий, - а как же... - он ткнул в лежавшую на столбике книг фуражку с полицейской кокардой.

- Это? - пренебрежительно фыркнул Данцигер, - Вы, юноша, подумали, что я полицейский? Ерунда, нужно готовить книги к отправке, вот книжных червей, вроде меня и призывают по очереди.

- А, собственно, - Данцигер перешел к делу, - чем могу быть полезен? Что, так сказать привело вас сюда, в этот пыльный храм знаний?

Честный ответ: Любопытство и открытая дверь, показался Дмитрию по солдафонски прямолинейным. Щадя тонкую натуру библиотекаря он смущенно промычал:

- Ну... э... э... э... книги... Хотелось чего-нибудь почитать...

- Почитать... растерянно заморгал Данцигер, - собственно... библиотека закрыта, я лишь готовлю книги к следующему конвою.

Дмитрий облегченно вздохнул, и приготовился было церемонно откланяться и отвалить по добру - по здорову. Монолог "книжного червя" его порядком утомил.

Но Данцигеру, судя по всему, осточертело ковыряться в книгах в одиночестве.

- Знаете что, молодой человек, ради вас я пойду на должностное преступление. Хотя я не должен никого сюда пускать, но моя старая спина трещит и ноет под бременем всех этих, - Данцигер обвел рукой зал, - бесценных фолиантов. Помогите мне упаковать книги в коробки, и я позволю вам остаться, пока буду работать над списками, идет?

Отказываться было бы невежливо, и Дмитрий согласно кивнул.

- По рукам! - Данцигер протянул ему узкую гладкую ладонь.


Дмитрий плюхнулся в кресло и наконец, перевел дух. Чертов библиотекарь загонял его по проходам между стеллажами до седьмого пота. Шесть больших ящиков наполнил он книгами, на которые указывал неутомимый Данцигер.

Наконец он отложил в сторону последний лист, испещренный аккуратными колонками с номерами и названиями книг.

- Ну вот, юноша, мы закончили. Боюсь, без вашей помощи я ковырялся бы пару дней. Теперь я ваш должник. Какие книги вас интересуют?

Дмитрий выдохнул и задумался. А на кой хрен, он вообще сюда поперся? Тяжести давно не таскал? Таскал, только утром мешки песком набивали, обкладывали траншеи.

На библиотеку посмотреть захотелось? Ну, посмотрел, и чего?

Книжки почитать? А на каком, простите, языке? На иврите? Не смешите меня. На английском? На русском? В Израильской национальной библиотеке?

Держи карман шире. На всякий случай Дмитрий поинтересовался:

- А у вас на русском ничего нет?

- Данцигер вскинул брови лохматые.

- На русском..., изредка попадаются... кажется, Карл Маркс есть... Капитал.

- Ага, спасибо... печально поблагодарил Дмитрий.

Одна книга, замеченная им на полке, вяло трепыхнула что-то в памяти.

Фамилия автора была самая заурядная - Робертс, имя тоже не могло похвастать оригинальностью - Дэйвид.

Но где-то он определенно слышал это имя.

Дмитрий задумался, вспоминая, и вдруг вспомнил, даже на месте подскочил.

- Дэйвид Робертс! Мне нужен Дэйвид Робертс!

Дмитрий уже бежал между стеллажами, туда, где он заметил увесистый том в потемневшей обложке.

Конечно, как же он мог забыть, ведь именно про Дэйвида Робертса рассказывал Глик!

Данцигер семенил следом, приговаривая:

- Молодой человек, Робертс был художником, в книге лишь его акварели, там нечего читать.

- Где ж я его видел... - бормотал Дмитрий, шаря глазами по бесконечным полкам.

- Робертс вон там, - подсказал библиотекарь - на букву "R", внизу.

- Спасибо! - Дмитрий прижал к груди неожиданный подарок судьбы.

- Робертс был замечательным художником... - понесло Данцигера, - Во время его путешествий по востоку...

- Спасибо, - оборвал его Дмитрий, которому не терпелось остаться наедине с мечтой, у вас, кажется, были дела, какие-то не разобранные списки? Я не хочу вас отвлекать, посижу тут, за столом, полистаю.

- Да, да! - согласился Данцигер, - вы правы, молодой человек, располагайтесь, а я пойду, закончу работу. Думаю, часа полтора у вас есть.

Библиотекарь наконец-то убрался к своим бумагам.

Дмитрий, все так же прижимая к себе книгу, побрел к бывшему читальному залу. Сдул со стола пыль, обмахнул стул ладонью и сел, положив книгу перед собой.

Он уже много слышал и знал о намеченной цели, таинственный город снился ему во сне и будоражил воображение. Но он никогда не видел ни картинки, ни фотографии.

Сердце трепыхалось где-то в глотке, грозя выскочить наружу. Подсознание надрывалось, словно подгоняя: Ну! Открывай, скорей!

Но он подпер щеки ладонями и задумчиво уставился на коричневый, потемневший от времени переплет, с почти стертым золотым тиснением.

С одной стороны, какой же смысл идти, если можно все посмотреть на картинках.

С другой - красоту часто невозможно передать никакими картинками, будь-то мазня красками или даже фотографии. Это Дмитрий знал по собственному опыту.

Нет, никакие рисунки его с толку не собьют, решил он и распахнул толстую приятно пахнущую старой бумагой обложку.

Сначала пошли рисунки явно европейской местности.

"Л-о-н-д-о-н" по буквам прочитал он единственное понятное слово.

Дмитрий нетерпеливо перелистнул страницы и сразу наткнулся на Египетские пирамиды. Громадные конусы возвышались над пустыней, а люди на переднем плане казались букашками.

Он перевернул страницу и замер. Громадный сфинкс с отбитым носом глядел в даль, на фоне красного шара заходящего солнца. Какие-то люди толпились у подножья величественной статуи, рядом с навьюченными верблюдами.

Со следующей страницы на Дмитрия воззрилась гигантская статуя фараона.

Карабкавшиеся по стене рядом со статуей люди казались жалкими муравьями. Видимо, художник добавил их чтобы помочь зрителю осознать истинный масштаб скульптуры.

Завороженный, переворачивал он лист за листом открывая памятники древней цивилизации. Трещины, разрушения придавали их красоте что-то зловещее и таинственное.

Еще несколько потрясающих картин, и Египет сменился пейзажами Святой земли. Страница за страницей Иерусалим открывал Дмитрию свои укромные и недоступные уголки: Старый город, Храмовую гору, долину Кедр он.

Кое-что Дмитрию доводилось видеть издали, с горы Сион, отсюда с поста на корпусе Физика, но в самом Старом городе он никогда не бывал, да и наверное уже не побывает. Он внимательно рассматривал картины, пытаясь сопоставить с тем немногим, что удалось ему разглядеть в отцовский бинокль. Но лишь одну картину Робертс рисовал под похожим углом, видать залез на Масличную гору.

Одна из картин изображала осаду Иерусалима. Зарева пожаров полыхали внутри, за городскими стенами, а на переднем плане строй солдат готовился вступить в бой. Картина выглядела настолько реалистично, что запах гари ударил Дмитрию в ноздри, а горло запершило от копоти.

Петра почему-то оказалась в самом конце. У него сперло дыхание: то, о чем говорил Глик, что Дмитрий мог пока только представлять в мечтах, вдруг развернулось и предстало перед ним.

Не дыша, он перелистывал страницы, вглядываясь в рисунки. Прекрасные акварели проплывали перед ним словно кинолента.

Но что-то было не так. Немного успокоившись, он попытался разобраться в ощущениях. И, наконец, понял: они выглядели не настоящими! Мозг отказывался представить, вообразить, изображение в реальной жизни. Картины оставались лишь иллюстрациями.

Чья-то рука легла на плечо. Дмитрий вздрогнул.

- Пора закрывать... - тихо сказал Данцигер, - Если хотите, приходите завтра, в то же время. Я не буду запирать дверь.

Дмитрий мотнул головой, приходя в себя. За окнами уже стемнело.

Библиотекарь неторопливо закрыл книгу, осмотрел переплет, что-то потер на обложке и поставил на полку.

Утром потеплело, вовсю запалило солнце. Тяжелые набухшие дождем и градом тучи унесло за горизонт.

После подъема Дмитрий и Двир поплелись в наряд по кухне.

Кухня была просторным вытянутым помещением с четырьмя большими окнами. Крайнее справа окно было наполовину заложено мешками с песком. У стены на массивном деревянном помосте стоял MG34, рядом помещалось все прилагающееся имущество: коробки с лентами, завернутые в промасленную мешковину два запасных ствола, рукавицы, в углу поблескивала эбонитом коробка телефона.

За бойницей простирался заросший травой склон, желтело внизу заброшенное строение. Цибульский назвал его Домом радио, по его словам дом назывался так с незапамятных времен, когда в нем располагался пост британских связистов.


- Шуки, - лаконично представился худой и сутулый повар. - Овощей начистите в кастрюлю.

Он взрезал мешок картошки, вывалил на стол, добавил морковку. Поставил под кран громадную кастрюлю, а сам удобно устроился в углу, распахнув газету.

Самую разнообразную прессу на гору привозил вместе с кое-какой мелочевкой араб-коробейник из соседней Исауие. Газеты, по его словам, он выменивал на табак для кальяна у какого-то еврея из Ромемы. Бартер совершался прямо через забор "Городской линии" где-то в Меа Шеарим.


Повар лениво листал свежий номер "На страже".

Дмитрия эта газета всегда веселила лозунгом на обложке, в переводе с иврита он звучал так: К сионизму, социализму и братству народов!

Прессой Дмитрий не увлекался, чтение на иврите его все еще напрягало. Однако сегодня, фотография на обложке привлекла внимание. Двир тоже заинтересовался.

- Эй, как тебя там? - "тактично" поинтересовался он, - Чего там пишут про Глабб-пашу?

И действительно, крупная фотография бессменного командующего Арабским легионом, сэра Джона Бэгота Глабба украшала первый лист.

- Уволили вашего пашу, - сообщил Шуки, - шестнадцать часов на сборы дали и отвезли в Бейрут. А заодно и остальных "бритишей" из Легиона выперли.

- Во дает, ихнее королевское величество! - поразился Двир.

- Глядишь, теперь и нам полегче будет, - задумчиво прокомментировал Дмитрий, - пускай повоюют, без английских-то офицеров.

- А за что его? - Двир, подошел и заглянул в газетный лист.

Но Шуки сложил газету у него перед носом и встал.

- Не пишут! Король приказал и все, - ответил он, - И это... пацаны, вы б на картошке больше сосредоточились, а то паша пашой, а жрать-то готовить надо.

Шуки сунул газету в карман и вышел.


Белые кругляши, чищеного картофеля потихоньку заполняли кастрюлю. Солнце пронизало лучами комнату. Какие-то птахи довершали картину весеннего утра, щебеча снаружи.

В коридоре застучали торопливые шаги, и в кухню влетел Линкор. Сразу бросился к пулемету, проверил ленту и уставился в окно.

Затем откинул крышку телефона, покрутил ручку и сообщил: - На месте.

- Чего стряслось-то? - поинтересовался Двир.

- Легионеры заняли Дом радио! - ответил Линкор поправляя ленту, - Сейчас патруль пойдет их выкуривать. А меня сюда, прикрывать.


Дом находился на суверенной израильской территории, и легионерам в нем делать было нечего. Во времена Мандата там сидели английские связисты, оттуда и пришло название.

- Слышь, Фридман, - Двир бросил взгляд за окно, - сгонял бы ты за своей оптикой, хоть издали поглядим на заваруху.

Дмитрий кивнул, обтер руки и рванул в казарму. Вынул из ранца отцовский бинокль и побежал назад.


Сквозь окуляры Дом радио казался совсем рядом. За давно выбитыми окнами маячили неясные силуэты.

По склону, к дому подбирался патруль. Дмитрий узнал Цибульского, Буадану и Гавроша, остальные оказались незнакомыми пехотинцами. Последним спускался Картошка неся в руке громкоговоритель.

Подобравшись к дому метров на сорок, они рассредоточились в мертвой зоне за кустарником.

Вскоре до них долетел усиленный "матюгальником" голос Картошки.

Дмитрий перевел бинокль на Августу Викторию. Иорданский часовой, обычно болтавшийся на колокольне, сейчас торчал в укрытии из мешков с песком. Другой легионер возился в амбразуре, там, где, по словам "поплавков", был установлен старенький английский "виккерс".

- Пацаны, - попросил Линкор, - если уж вам совсем не хер делать, отошли бы вы к тому окну, что подальше, а то у них там, - он кивнул на Августу Викторию, - безоткатка есть, могут и влупить, так чтоб только мне и досталось.

Дмитрия на секунду поразило то, как невозмутимо Линкор говорит о собственной возможной смерти.

Они с Двиром переместились к самому крайнему окну.

Линкор взвел затвор пулемета.


Внизу Картошка продолжал увещевать незваных гостей на безупречном арабском. Безрезультатно. На склоне показалось подкрепление: отделение пехотинцев, обходящее дом с востока.

Когда они перебегали открытое пространство, из окон Дома радио прогремел дружный залп.

- Вот оно... - пробурчал Линкор, поводя стволом - началось..

Лежавший за кустами патруль ответил нестройной пальбой по окнам. Спешившие им на помощь пехотинцы разделились: двое подхватили третьего и побежали назад, к зданию Национальной библиотеки, остальные продолжили спускаться вниз.

Тут Двир отобрал бинокль, и Дмитрию пришлось отвлечься.

За окном характерно гулко забухал "виккерс".

- Наш выход... - сообщил Линкор, пригнулся и вдавил спуск.

MG взревел. Звеня, сыпанули на пол гильзы.

- Вляпались пацаны! - прокричал Двир, уставившись в бинокль, - они там под перекрестным огнем.

Пехотинцы, обходившие дом, попали под огонь "виккерса" с одной стороны и под пули легионеров из дома - с другой. Лишь мелкий овраг служил израильтянам кое-каким укрытием.

Линкор сосредоточился на амбразуре с "виккерсом", не давая пулеметчику вести прицельный огонь.

Вся его небольшая ладная фигура словно срослась с пулеметом, плечи тряслись в такт выстрелам.

Двир передёрнул затвор "эйнфилда", дослав патрон. Прицелился в окно, но для удачного выстрела расстояние было великовато.

Линкор прекратил огонь и принялся заправлять новую ленту. В наступившей тишине отчетливо раздался свист и глухой удар. Линкора отшвырнуло от пулемета.

- Линкор, ты чего?

Дмитрий рванулся к нему, нащупывая в кармане индивидуальный пакет.

Пулеметчик откинулся к стене, прижав ладонь к окровавленному плечу.

- К пулемету! - захрипел он. - Там же наши внизу!

Дмитрий свернул к амбразуре, но налетел на мусорный бачок и кубарем покатился под стол. Время замерло, секунды потянулись бесконечно, будто резиновые. Он видел, как взмыл от подоконника Двир, одним прыжком пролетев через всю кухню. Спустя мгновение пулемет загрохотал вновь.

Через несколько минут все было кончено. Стрельба стихла, сдавленно матерящегося Линкора унесли в санчасть. Двир оставался за пулеметом. Снаружи стояла напряженная тишина.

От Августы Виктории шагали, размахивая белым флагом несколько ооновцев и иорданский офицер.

Пока Дмитрий выбирался из-под стола, Двир снисходительно посмеивался, не отрывая глаз от амбразуры.

Дмитрий глянул в бинокль: один из двух ооновцев оказался уже знакомый канадец Барнс. Он опустил бинокль, повернулся и чуть не снес со стола кастрюлю.

- Ну и растяпа ты, Фридман, - сообщил вдруг Двир, бросив в его сторону презрительный взгляд, - В Петру я б с тобой не пошел!

Дмитрия, как молнией шарахнуло. Обидные слова он пропустил мимо ушей. Медленно повернулся и прохрипел враз севшим голосом:

- А че, собирался сходить?

- Собирался, - все также, посмеиваясь, ответил Двир, - че, я хуже Бар-Циона- И добавил тоскливо: - Где бы только карту раздобыть...?

Вместо ответа за окном ударил взрыв.

Дмитрий бросился к окну.

Метрах в ста от Дома радио валялся на земле Барнс, сжимая руками окровавленную ногу. Рядом с ним неподвижно лежал иорданец. Второй ооновец бледный, как мел, сидел неподалеку, явно не в себе. Двое других стояли поодаль.

- Что стряслось?

- Не знаю... - пожал плечами Двир. - Мины, наверное. Иорданец, похоже, наступил.

- Хрена себе, как же их занесло на минное поле? - Дмитрий снова уткнулся в бинокль, - Вон и табличка есть... не заметили, что ли.

- Ну и дурдом!

Один из ооновцев побежал обратно к Августе Виктории, Другой метался вдоль границы минного поля, пытаясь чем-то помочь раненым. Третий, с трехцветным французским шевроном на рукаве сидел на земле, обхватив голову руками.

- Иорданцы бегут! - заметил вдруг Двир, показав на Дом радио. И действительно, из дома выскакивали по одному легионеры, отходя к Исауие. Затарахтел телефон.

Двир ответил. Выслушал и положил трубку.

- Приказали не стрелять, - растеряно сообщил он.

Легионеры перебежками отступали обратно на свою территорию, волоча двоих раненых.

Им навстречу промчалась пара иорданцев с носилками. Подбежав к табличке, извещающей о минах, они в нерешительности остановились.

Распростертый в десятке метров раненый офицер слабо шевелился.

Барнс тем временем осторожно пополз к израильской стороне.

Ему навстречу из балки вылезли бойцы патруля. Вскоре перевязанного канадца унесли наверх.

Иорданский офицер, пришедший в себя, тянул руку к санитарам. Те переминались с ноги на ногу, но с места не двигались.

Картошка вскинул к губам матюгальник и что-то сказал им по-арабски.

Легионеры отрицательно покачали головой.

Раненый оперся на одну руку, с трудом повернулся к Картошке, обессилено упал навзничь.

- Видал, - презрительно бросил Двир, - они боятся, не хотят вытаскивать своего командира.

Два офицера ООН тоже стояли, не вмешиваясь в происходящее.

Дмитрий переводил бинокль с одних на других, гадая, что же будет дальше.

Тянулись минуты. Картошка продолжал увещевать иорданцев. Легионеры топтались у носилок, о чем-то спорили друг с другом.

- Ну и спектакль, - резюмировал происходящее Двир, - все стороны в сборе: наши, иорданцы, даже ооновцы посередине. Интересно, чем кончится.

Вскоре наступила развязка. Цибульский подошел к Картошке, о чем-то переговорил, тот вытащил из ножен штык и подал лейтенанту.

Сунув нож за ремень Цибульский, сопровождаемый изумленными взглядами ооновцев и иорданцев, зашагал в обход. Подойдя к двум легионерам с носилками, он скинул полицейскую куртку, сложил ее, прихлопнул сверху фуражкой, подошел к краю поля и встал на колени.

Взяв в руку штык, он принялся осторожно тралить землю, продвигаясь в сторону раненого. Добравшись до цели, он осмотрел иорданца, затем одним движением вскинул его себе на плечи.

Вернувшись к легионерам, он положил раненого к их ногам, бросил что-то презрительное и зашагал обратно, на ходу натягивая куртку на густо заляпанную чужой кровью рубашку.

Двир громко захлопал в ладоши.

- Молодец этот Цибульский!

Дмитрий согласно кивнул.

Иорданцы с носилками умчались обратно. Ооновские офицеры, постояв немного, двинулись следом. Израильтяне, осмотрев Дом радио, потянулись на гору.

Представление закончилось.

Вскоре в кухню заглянул уже знакомый им сержант Иттик.

- Слышь, - обратился он к Двиру, со своей извечной ухмылкой, - отбой, можешь пересаживаться обратно, с пулемета на картофель. Когда закончите, пулемет вычистить и смазать.

- Не учи деда кашлять, - сердито буркнул Двир и принялся разряжать пулемет.

- Как там пулеметчик-то наш? - поинтересовался Дмитрий.

- Да вроде ничего, - пожал плечами Ицик, - в Шаарей Цедек отправили.


За окном снова светило солнце. Опять заполнялась картофелинами кастрюля. О произошедшем напоминала лишь гора гильз под пулеметом, да кровь Линкора на полу.

Дмитрий бросил в воду очередную картофелину и внимательно уставился на Двира.

Тот заметил и вопросительно вскинул глаза.

Дмитрий разглядывал его упрямый лоб, почти сросшиеся брови, решительно скошенный подбородок и никак не мог решиться.

- Чего? - поинтересовался Двир.

- Знаешь... - медленно начал Дмитрий, - хоть я и растяпа, но придется тебе меня потерпеть, если ты, конечно, хочешь попасть к Красной скале.

И, глядя прямо в полные удивления глаза товарища, отчеканил:

- Потому, что у меня есть карта!


Апрель 56-го


Ах, как хочется, чтобы у края стола

Эта чаша тебя обошла,

Чтобы видеть, как тает январская мгла,

Непременно дожить до тепла.


А. Городницкий


Перед глазами пляшут на черном одеяле неба звезды и под распахнутый полог, в проем кузова тянет космическим холодом. За тонким фанерным бортом полуторки бухают, задрав стволы, зенитки, ревут невидимые в ночи бомбардировщики. Иногда доносится свист и раскалывающий ночь удар бомбы подкидывает полуторку. Но машина снова вцепляется баллонами в ладожский лед и упорно продолжает свой бег в цепочке таких же наспех размалеванных белой краской грузовиков.

Тридцать пар испуганных детских глаз, не отрываясь, глядят наружу, в квадрат неба, расчерченного лучами прожекторов и всполохами разрывов. Несмотря на холод, тент открыт, чтоб хоть кто-то успел выпрыгнуть и спастись, если машина уйдет в полынью.

Снаружи доносится запредельно жуткий нарастающий вой пикирующего "лаптежника". Тридцать истощенных до прозрачности, закоченевших тел притыкаются друг к другу, вдавливаясь в доски пола. Воспитательница Нина Васильевна раскидывает руки, как наседка, и громко кричит: Дети, не бойтесь!

Переворачивающие душу удары бомб за бортом кренят машину на бок, осколки прошивают фанеру, кто-то орет, кто-то плачет. С неба уже стрекочет пулемет заднего стрелка выходящей из пике "штуки". Пули щелкают по кабине, по кузову.

Полуторку заносит на льду, она скользит юзом. Резко, словно уткнувшись во что-то, останавливается, кузов кренится вперед.

Снаружи долетает истошный вопль. Сидящие ближе к заднему борту тяжело переваливаются через доски, выпрыгивая на лед.

Сквозь дыры в фанере хлещет вода. Дмитрий лезет к борту, но получает чьим-то валенком в лицо и валится обратно навстречу черной парящей воде.


Он очнулся от бьющего все тело озноба. Пришел в себя, выбираясь из привидевшегося старого кошмара, в кошмар реальный. Руки и ноги сковал холод. Зубы стучали.

Лишь раненые нога и рука пульсировали волнами горячей боли. Он сообразил, что лежит на карнизе над пропастью, забившись в небольшую нишу. Как заполз в нее, не помнил. Винтовка валялась рядом. Дмитрий оттянул затвор, магазин был полон.

Преодолевая дрожь, отцепил от ранца одеяло, закутался и сунул в рот галету. Мысли упорно возвращались к произошедшему наверху, но он гнал их от себя, зло кусая губы.

Под раненой ногой натекла приличная лужа крови. Кое-как он промыл рану, затем сунув в зубы винтовочный ремень, плеснул йодом. Переждав, пока утихнет боль, забинтовал ногу остатками бинта.

Попытался было встать, но новая острая боль в здоровой ноге пронзила все тело. Он повалился обратно на камни. Снял крагу, расшнуровал ботинок. Ощупал опухшую лодыжку здоровой рукой. Вывихнул или растянул при падении.

Часы остались у Двира. Сколько времени он тут провалялся, Дмитрий не знал.

Он зашнуровал ботинок и осторожно приподнялся. Попробовал ковылять, опираясь на винтовку. Прохромал по карнизу, для начала влево. Уткнулся в отвесную стену. Повернул обратно. Карниз сужался и ступенями спускался вниз. Другой дороги не было, и он полез по ступеням.

Преодолев с десяток, услышал далекие голоса на дне ущелья и лег за камень.

Заметались далекие конусы света: один, другой, затем чуть поодаль - третий.

Это возвращались легионеры.

Но преследователи прошли через ущелье, подсвечивая фонарями, и скрылись вдали.

Дмитрий продолжал спуск с карниза, пока не выбрался на тропу.

Не задумываясь, поковылял обратно, вверх, на плато, отгоняя мысли о возможной засаде. Двир так и лежал там, где его настигла нуля. Легионеры только перевернули тело лицом вверх.

Не взяли даже "узи".

Дмитрий сел рядом. Похоронить товарища он не смог бы, да и иорданцы, скорее всего, вернут тело в Израиль, как делали это раньше.

Он перегрузил себе воду, остатки еды, повесил на спину автомат и распихал по карманам магазины. Фотоаппарат тоже оказался невредим, и Дмитрий сунул его в ранец.

Достал из подсумка товарища последнюю гранату, положил себе в карман, чуть разогнув усики чеки.

- Прости брат... и прощай... - Дмитрий постоял над телом, раздумывая, не надо ли прочитать кадиш или какую-нибудь молитву. Но кадиш он не знал, а молитв, один хрен, никаких не помнил, кроме, разве что, первых строк "Шма Исраель", да благословения над шаббатней булкой и над ханукальной свечой.

Ни Двир, ни он сам никогда не интересовались религией. Решившись наконец, он прочитал "Шма", те строки, что помнил наизусть. Потом поглядев в черное, звездное небо, произнес:

- Ты уж прости, что я не по форме обращаюсь, молитв не помню. Но ты уж позаботься о нем там наверху.

Помолчав, он добавил, словно это могло что-то изменить: - Он был хорошим солдатом.

Небо неумолимо пялилось ледяными глазами звезд.

- А обо мне не беспокойся, я как-нибудь выберусь.

"Вывезет кривая", - пришла на ум русская присказка.

Он развернулся, и захромал было обратно, в ущелье, но через несколько шагов вдруг понял, что весь его диалог с Ним велся на русском языке, только кусок молитвы он проговорил на иврите.

Дмитрий озадаченно остановился. В принципе, Ему там, наверное, без разницы, на каком языке, но на "всякий пожарный" он повторил все на иврите, злясь на себя за устроенное представление.

Спуск дался ему тяжело, раза четыре он падал, теряя равновесие, один раз чуть не сорвался в пропасть.

Но на дне ущелья уже втянулся. Да и ушибленная нога немного успокоилась.

Земля была покрыта следами. Ботинки легионеров, копыта коз и овец, следы верблюдов, Вади Муса не пустовало. Но по Другой дороге ему не дойти.

С час он упрямо ковылял по узкой тропке, вьющейся между промоинами и валунами, то поднимающейся вверх по склону обходя обрывы и водопады, то снова ныряющей вниз на самое дно вади.

Наконец свалился взмокший и обессилевший и долго лежал, слушая, как шумит кровь в ушах. Когда он прикинул пройденное расстояние, губы задрожали от отчаяния, а на глаза навернулись слезы.

Сжав зубы, он отполз в сторону от тропы, напился и перекусил.

Все тело болело. Покалеченная кисть кровоточила, пачкая бинты.

Усилием воли он заставил себя подняться и снова зашагал вперед. Луна в безоблачном небе хорошо освещала дорогу. И все-таки он поскользнулся, потерял равновесие и рухнул в "гев", вымокнув до пояса.

Раны и тяжелая дорога все сильнее давали о себе знать; он чувствовал, что слабеет.

Часы остались у Двира, и счет времени он потерял, просто механически переставлял ноги, упираясь в землю прикладом "чешки". Прострелянную ногу грызла острая рвущая при каждом шаге боль. Но он все хромал вперед, стуча по камням прикладом винтовки. В душе кипела черная, жгучая ненависть к легионерам.

Он вспомнил Бар-Циона. Интересно, как Меир повел бы себя в подобной ситуации?

Нет, ротный везучая сволочь, он бы так не вляпался. А если бы и вляпался, наверное, убил бы всех и ушел. Что он там сказал сирийскому капитану, когда их с сестрой взяли в плен? Тот пригрозил отдать Шошану солдатам, если Меир не станет сговорчивей. Связанный Бар-Цион, зажатый между двумя дюжими солдатами, уставился капитану в глаза и спокойно сказал: Сначала убей меня. Если тронешь мою сестру тебе не жить.

Бар-Циону было тогда всего шестнадцать. Шошану не тронули.

Но счет за все пережитое в плену остался открытым. Меир сам говорил, что закрыл его только в прошлом году в Курси, отправив на тот свет троих сирийских офицеров.

Не, Дмитрий даже мотнул головой, отгоняя дурные мысли, с ротным ему не сравниться, масштаб другой. Масштаб, масштабом, но счет к иорданцам у него теперь имеется.

Постепенно им овладела апатия, он тащился вперед все медленнее. А когда присел передохнуть, его просто вырубило.

В чувство привел холод. Он доел последние финики, достал карту. Фонарь куда-то запропастился. Он кое-как зажег спичку. До выхода из Вади Муса оставалось совсем немного. А там идти будет легче.

Он поднялся, испуганно ощутив, как кружится голова.

Подъем одолел в каком-то полузабытьи, ему все время казалось, что он снова, как тогда, зимой сорок второго несет из булочной пайку хлеба.

Огромные сугробы на улице, из некоторых торчат троллейбусные рога. Узкий, утоптанный сапогами и валенками проход.

Хлебный запах из-под пальто дурманит, сводит с ума. Но есть нельзя, хлеб нужно донести до дома и отдать матери. Они вместе аккуратно, чтоб не потерять ни крошки разделят его на порции.

Струящийся из-под ворота аромат гипнотизирует и просит: Укуси, укуси...

Но если укусишь, уже не сможешь остановиться, пока не сожрешь все.


Выбравшись из русла, он свалился, и долго хрипел на камнях, ощущая, как бешено стучит и подскакивает сердце, вызывая то головокружение, то удушье.

Небо над головой светлело, начинался рассвет. Тяжеленный "узи" тянул его к земле, он не решился выбросить оружие. Зато запасные магазины, патроны к "чешке", он утопил в "геве" еще перед подъемом.

Отлежавшись, он поднялся и побрел дальше.

Солнце вставало все выше, освещая бескрайнее море желтовато-коричневых холмов, с редкими вкраплениями низких раскидистых акаций.

Поднимаясь по пологой ложбине, меж двух холмов, он услышал неторопливый перестук копыт. Только этого не хватало.

Дмитрий сошел с тропы, уселся на камне, сжав "узи" между колен, здоровой рукой взвел затвор.

Из-за гребня холма, покачиваясь, выехал навьюченный тюками верблюд, несущий на горбу сонного бедуина.

В первые секунды мелькнула у Дмитрия мысль, может, не заметит, проедет себе мимо и разбежались.

Но бедуин даже не удивился. Глаза его зыркнули по сторонам, мгновенно сфокусировавшись на чужаке, которому здесь явно не место. Одновременно с глазами, ноги ударили верблюда в бока, а правая рука рванула из складок одежды револьвер.

Пуля просвистела совсем рядом.

От неожиданности Дмитрий пальнул одиночным в белый свет, как в копейку и упал на землю. Корабль пустыни галопом пронесся мимо.

Судя по всему, кочевник заметил прислонённую к камню винтовку и сообразил, что далеко ему не уйти. Метрах в тридцати он осадил верблюда, слетел вниз, спрятавшись за тюками. Там он что-то сделал-скомандовал и огромная туша верблюда плавно опустилась на колени, а потом и вовсе растянулась поперек тропы.

"Вот это да..." удивился Дмитрий, "кадриль с верблюдом..."

Тем временем бедуин попытался вытянуть ружье, торчавшее среди тюков на верблюжьей спине.

Дмитрий дал короткую очередь над головой кочевника, затем еще одну в камни рядом с верблюдом, так, чтоб и "коня" и всадника посыпало крошкой.

Он удовлетворенно заметил, как прояснил сознание адреналин, слабость исчезла, даже боль немного отступила.

Бедуин понял намек и затаился, оставив ружье в покое.

Дмитрий лихорадочно прикидывал дальнейшее развитие событий. Наездник этот, судя по тюкам, да по вооружению, контрабандист и встреча их ему тоже на хрен не нужна.

Правда, раз кочевник не рыпается, может следом за ним идет караван. В таком случае Дмитрию хана.

От этой мысли он покрылся холодным потом и переложил гранату себе под руку. Помирать, так с музыкой.

Второй вариант - бедуин, так же ищет выход из ситуации и будет не против свинтить по мирному. У него ведь свой бизнес.

В любом случае долго здесь валяться не резон. Рано или поздно либо бедуин неосторожно высунется и он прострелит ему башку, либо его самого сморит жара и боль, а контрабандист доведет до конца то, что не доделали ночью легионеры.

Надо было как-то выбираться из ситуации.

- Эй! - крикнул он, призвав на помощь все свои скудные познания в арабском языке, - Мархаба! Киф халляк?

- Аааа! - настороженно донеслось из-за тюков, - Мархаба...

- Ана Исаруиль! - продолжал свою дипломатию Дмитрий, - Айва?

- Айва, - подтвердил контрабандист.

- Инта Урдуния! Айва?

- Айва...

- Рух! Рух Урдуния! - довел свою мысль до конца Дмитрий, - Ана рух Исрауиль. Айва?

Дмитрий поднял винтовку и стоймя прислонил ее к камню.

Повисла пауза, оппонент обдумывал предложение. Затем из-за верблюжьего горба раздалось удовлетворенное:

- Айва! Айва!

Подчиняясь команде, верблюд поднялся, сначала на колени, а потом и во весь рост.

Прячась за свою скотину, контрабандист осторожно попятился, ускоряя шаг, и вскоре скрылся из виду.

Дмитрий утер рукавом мокрый лоб. Стычка отняла у него последние силы.


Пот заливал глаза, ноги заплетались. Он чаще спотыкался и падал. Подниматься становилось труднее. Один раз его угораздило свалиться прямо в куст "цалафа". Гадское растение с загнутыми внутрь колючками, из-за которых ни одна тварь в пустыне не рискует с ним связываться, впилось в него всеми своими шипами, и Дмитрий еле выдрался обратно, весь исцарапанный.

Его мучила навязчивая идея, будто в перестрелке с контрабандистом он истратил все патроны и ему нечем будет просигналить ребятам на границе.

Он сел разрядил "узи", внимательно пересчитал девять оставшихся патронов, и с трудом запихнул их обратно в магазин. Но через десять минут мысль о патронах снова вернулась. Он боролся, отгонял ее, но мысль не отступала.

К полудню опустела фляга. Сознание мутилось и давало сбой. Все чаще желтый песок Аравы белел, превращался в снег, а посвист ветра оборачивался завыванием вьюги. Дмитрий тер слезящиеся глаза, но жар хамсина, оказывался теплом стоящей посреди комнаты буржуйки. В ушах грохотал стук метронома, летящий из черной тарелки радиоточки на стене.

Потом он упал и уже не смог подняться. Вместо красного солнечного диска ему мерещилась приоткрытая дверца печки.

Сырые дрова никак не растапливаются, и мать подкладывает в огонь книжные страницы. Бумага корчится в пламени, словно живое существо.

Иногда мать читает что-нибудь с листа, перед тем, как положит ее в огонь.

Голос тихо и твердо звучит в полумраке комнате:


Девушка пела в церковном хоре

О всех усталых в чужом краю,

О всех кораблях, ушедших в море,

О всех, забывших радость свою.


Слова кружатся по закопченной комнате, между ободранных обоев и заколоченных фанерой окон. Огибают выведенную в окно трубу печки.


Так пел ее голос, летящий в купол,

И луч сиял на белом плече,

И каждый из мрака смотрел и слушал,

Как белое платье пело в луче.


Книжные страницы сложены штабелями у стены. Сами переплеты давно оторваны. В них был клей на какой-то натуральной белковой основе, который они выварили, еще в первую блокадную зиму, слепляя в желтоватые бруски. Бруски съели и даже придумали им название: книжная карамель.


И всем казалось, радость будет,

Что в тихой заводи все корабли,

Что на чужбине усталые люди

Светлую жизнь себе обрели.


Дмитрия уносило в тот задушенный холодом и голодом блокады город, где шарили по небу лучи прожекторов, а под свинцовым небосводом висели туши аэростатов воздушных заграждений. Потом в лицо ткнулся не то песок, не то снег и все накрыла мгла. Лишь голос матери, удаляясь, декламировал:


И голос был сладок, и луч был тонок,

И только высоко, у Царских Врат,

Причастный Тайнам, - плакал ребенок

О том, что никто не придет назад.


Эпилог


Назад он все-таки пришел, точнее приполз. Добравшись из последних сил до холма, с которого виднелось шоссе, он разрядил в небо автомат и потерял сознание.

Адам и Рафи Медина приволокли его обратно на израильскую территорию и отвезли в больницу.

Потом был суд, признавший Дмитрия невиновным., так как он выполнял приказ. Кто-то, видимо брат Двира, подал апелляцию. Состоялось повторное рассмотрение дела, никак впрочем, не повлиявшее на конечный результат.

После выздоровления Дмитрий вернулся в батальон, где и понес самое суровое по тем временам наказание.

Он был отстранен от участия в боевых операциях и отправлен на офицерские курсы.

В те годы, среди парашютистов это считалось тяжелейшей карой.

Пока его товарищи десантировались над Синаем и дрались за перевал Митле, Дмитрий строчил конспекты и зубрил устав на курсах.

Его армейская карьера прервалась через семь месяцев после получения офицерских погон.

До конца своих дней Дмитрий мечтал вернуться в Петру. Он не дожил всего два года до мирного договора с Иорданией, после которого израильтяне смогли беспрепятственно посещать Хашимитское королевство.

Красная скала продолжала манить к себе, словно сказочная поющая сирена, собирая с путников обильную кровавую жатву.

В марте 57-го в Петру отправились Рам Паргаи, Калман Шлаф, Менахем Вен-Давид и Дан Тилад, двое из которых были однокашниками Дмитрия по офицерским курсам.

Вскоре иорданцы вернули тела всех четверых. Кто-то настучал, что перед походом они советовались с Дмитрием.

Он все отрицал, но ничего не помогло. Фридмана вышвырнули из армии по личному приказу начальника генерального штаба Моше Даяна.

В ноябре того же года в Петру пошли двое: Амирам Шай и Мордехай Тоби. Они попали в засаду и погибли почти сразу после пересечения границы.

В начале 59-го года десантник Куши Рамон тоже собрался попытать счастья. Решив, что идти грудью на легионерские винтовки, это как-то не по еврейски Куши пошел другим путем. Он угнал ооновский джип и спрятал его. Выждав несколько месяцев он одел элегантный костюм и спокойно посетил Петру прикинувшись дипломатом.

Вот уже много лет он содержит кемпинг и ресторан в ста километрах от Эйлата на трассе Арава. Это место так и называется 101 километр. Если будете ехать в Эйлат можете по дороге заехать в гости и сами узнать у него все подробности.

В 60-ом году при переходе границы был пойман друг Двира Моше Краус. В отличие от предшественников, его оставили в живых и вернули в Израиль.

С этого момента сумасшедших израильтян перестали отстреливать, иорданцы ловили их и возвращали обратно. Так продолжалось до 1993 года.

В августе 1990 Хананиель Шаар Ешув и Лиор Мизрахи вышли из Иерусалима, пересекли Иудейскую пустыню, и достигли Петры через Вади Муса. Они были задержаны лишь на обратном пути.

В ноябре 1991 Али Мустафа Мубарак и Эран Корен попытались добраться до Красной скалы. Их задержали в Араве, вскоре после пересечения границы.

Говорят, что сын Моше Даяна Аси тоже рискнул, но был пойман и с почетом возвращен в Израиль. По узнать подробности мне не удалось.

Последним официально известным поклонником Скалы стал Офир Аксельрод. В августе 1993 он перешел границу в районе Беер Оры. Офир достиг Петри, а затем повернул на север. Он был задержан иорданскими военными после того, как прошагал по Красным горам более 150 километров. Его допросили и вернули в Израиль.

В том же году обе страны заключили мирный договор, и Петра стала доступной для израильтян.

В сентябре 1956-го был тяжело ранен в бою неукротимый Бар-Цион. Продолжать службу он уже не мог. Меир отказался от постов в министерстве обороны и от политической карьеры. Построил ранчо в Галилее назвав его в память о своей погибшей сестре Ахузат Шошана, и занялся разведением скота.

Миха Картошка - продолжал служить до середины семидесятых, вышел в отставку и занялся подводным плаванием и подводной археологией. Скончался в 2010 году.

Аарон Давиди дослужился до генеральских погон и вышел в отставку в 72-ом. Он много успел в жизни, был военным советником у курдов в Ираке, и организовывал различные социальные проекты.

Он отправился в мир иной, когда я писал эти строки.

Ариэль Шарон, как выразился однажды по поводу маршала Жукова писатель Георгий Владимов, не для наших слабых перьев, на это есть профессиональные биографы. Замечу только, что он дослужился до самых высоких должностей и постов. В начале 2006-го, будучи главой правительства он впал в кому и находится в этом состоянии по сей день.

Профессор Нельсон Глик продолжал ездить по Ближнему Востоку заниматься археологией и историей, писать книги.

Лишь после его смерти в 1971 году, ЦРУ подтвердило слухи о том, Нельсон Глик был не только известным ученым, но и ближневосточным резидентом УСС.

Гора Скопус оставалась единственным островком Израиля в 'Хашимитском королевстве еще долгие десять лет. Каждые две недели от "Ворот Мандельбаума" на гору отправлялся конвой из двух бронированных автобусов, отвозя наверх переодетых полицейскими солдат и бойцов сверхсекретного подразделения Поплавок 247.

В тайниках под броней и двойной крышей автобусов на гору ехали не только боеприпасы и оружие, но даже разобранные джипы с безоткатными орудиями.

Взглянуть на эти автобусы можно посетив музей 'Батей Осеф" в Яффо.

В мае 58-го иорданские снайперы устроили засаду у Ботанического сада, одним залпом уничтожив подходивший патруль "Суверенности". В завязавшейся перестрелке пытаясь вытащить раненого из-под огня, был убит лейтенант Цибульский.

Лейтенант-колонель Барнс в сопровождении двух офицеров ООН попытался прекратить перестрелку, но, несмотря на белый флаг в его руках, был убит иорданским снайпером.

В первые же часы Шестидневной войны израильская авиация нанесла единственный удар в районе Иерусалима. Самолеты сбросили бомбы на Августу Викторию, сорвав атаку иорданцев и сильно выручив гарнизон Торы.


Термины и сленг


НАХАЛь - пехотные подразделения израильской армии, в основном в те годы комплектовавшиеся из кибуцников. Служба в НАХАЛе чередовалась с сельскохозяйственными работами.

"Чешка" - Так в Израиле называли винтовки Маузер К98 закупленные в Чехословакии.

Сабра - так называют уроженцев Израиля, так же это растущий на кактусах плод, покрытый множеством мелких колючек снаружи и сладкий внутри.

Песня "Ха Села ха Адом" (Красная скала) автор Хаим Хефер, перевел куплет Владимир Фроммер.

Дом детей - в кибуцах дети с маленького возраста жили отдельно от родителей, хотя и виделись с ними каждый день. Интернат в кибуце назывался Дом детей.

Йеке - жаргонное название репатриантов из Германии.

Патроль - на иврите так называют обход, маршрут патрулирования.

Поплавок 247 - одно из самых секретных подразделений ЦАХАЛя в те годы. Подразделение занималось подготовкой анклава на горе Скопус к отражению иорданского нападения и следило за соблюдением израильского суверенитета.

Офицерский договор - договор о перемирии, составленный между командующими войсками Израиля и Иордании в конце войны за Независимость. Составленная при этом карта границ была потеряна или "потеряна" представителями ООН.

Пазацта - сокр. армейская команда - ложись


Исторические сведения


13 апреля 1948 года - В этот день конвой, везший персонал, медицинское оборудование и фортификационное снаряжение под вооружённой охраной сил "Хаганы" в больницу Хадасса на горе Скопус попал в засаду и подвёргся нападению арабских военизированных формирований. В результате нападения погибли, в том числе, в подожжённых автобусах, семьдесят девять евреев, в основном врачи и медсёстры, а также один британский солдат. Среди жертв был и директор больницы Хаим Ясский.

Старик - Бен Гурион

Шалтиэль - Во время Войны за Независимость с февраля 1948 года Шалтиэль был командующим вооружёнными силами Израиля в районе Иерусалима.

Генерал Панфилов - Генерал Панфилов и его роль в боях под Москвой в 1941 году, стали широко известны еще в подмандатной Палестине, после перевода на иврит в 1946 году книги Александра Бека "Волоколамское шоссе". Переводчиком был Шломо Эвен Шошан. Книга называлась "Аншей Панфилов" (Люди Панфилова) и скоро стала обязательной для прочтения в Пальмахе, Хагане, а затем и в ЦАХАЛе.

Ночь Мостов - в ночь с 16 на 17 июня 1946 года бойцы ПАЛЬМАХа взорвали 11 мостов вдоль всех границ тогдашней Палестины, нарушив снабжение подразделений английской армии.

Абдель Кадер эль Хуссейни - командующий арабским ополчением в период Войны за Независимость. Погиб в бою за Кастель в 1948.

В Еврейский квартал Старого города в Иерусалиме ходил автобус номер 2 компании ХА Мекашер. В начале войны английские войска сопровождали автобус, но пользоваться им разрешали только жителям Квартала и медперсоналу. После вывода английских войск сообщение прекратилось и Квартал оказался отрезанным от еврейской части города.

Моше Шарет - премьер министр Израиля 1954-55 годах

В Гуш Эционе в 1948 году легионеры расстреляли около 130 сдавшихся в плен местных жителей и бойцов ополчения.

Городская линия - граница между Израилем и Иорданией проходившая через Иерусалим. Линия состояла из противотанковых заграждений, колючей проволоки и местами минировалась. Дома по обе стороны были укреплены и превращены в опорные пункты.

Иорданский арабский легион - подразделения иорданской армии созданные и англичанами. Большинство офицеров легиона были кадровыми английскими военными. В описанные годы легионом командовал английский генерал Джон Глабб или как называли его иорданцы Глабб-паша.

Блокада Иерусалима в 1948 году - период, когда арабским армиям и вооруженным милициям удалось полностью перекрыть шоссе, ведущее из Тель-Авива в Иерусалим, тем самым прервав доставку в еврейские кварталы города продуктов и боеприпасов. Также был взорван водопровод, ведущий с равнины воду в город.


Ивритские u арабские выражения


Тембель - придурок (ивр.) "Я тембель" - игра слов, "я" по-арабски "ты".

Кен, а мефакед - да, командир (ивр.).

Микве Исраель - сельскохозяйственная школа.

Мем-Цадики - сокр. военные полицейские.

Цадик - праведник (ивр.).

Наргила - кальян.

Кадима - вперед (ивр.).

Римон - граната(ивр.).

Ма - Тапуах адама - "Что? - Картофель" (ивр.), игра слов, примерно соответствует русскому: "Кто? - Конь в пальто!"

Ушел в свой мир - умер (ивритское выражение).

Итбах эль яхуд - Смерть евреям (араб.)

Мин Ада - Кто это (араб.)

Шу Ада - Что это (араб.)

Шукран - Спасибо (араб.)

Тфаддаль - Пожалуйста (араб.)

Кальб - пес, собака (араб.)

Кусохтак - ругательство (араб.)

Я шармута - ругательство (араб.)

Инта маньюк - ты педераст (араб.)

Ибн маньюк - сын педераста (араб.)

Удруп - быстро (араб.)

Мархаба - Здравствуй (араб.)

Киф халляк - Как дела (араб.)

Ана - Я (араб.)

Инта - Ты (араб.)

Рух - Уходи, проваливай (араб.)