ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Притула Виктор
Сосинский-5

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Продолжение хроник "Пьяный корабль"

  Пьяный корабль
   Часть третья
   В болоте конформизма
   Глава 9-я - Литературные мальчики "первой эмигрантской волны"
  
  У читателей этих бесконечных хроник жизни часто пьющего человека (экс-журналиста) наверняка возникает вопрос: к чему такой пространный прыжок от дневниковых записей в сторону русской эмиграции "первой волны"?
  Ответить на него затруднюсь, хотя...
  Все эти длиннющие хроники не то, чтобы прустовские поиски утраченного времени, хотя такой элемент и присутствует. Скорее это некое странствие по закоулкам собственных воспоминаний, которые автор перемежает свидетельствами бурного прошлого столетия.
  Что же касается Сосинского, то столь пристальное внимание к его персоне, о которой лишь мельком упоминается в дневниковых записях Виктора П., вызвано проснувшимся в авторе азарте следопыта, которого "нить Ариадны" привела к дороге, по которой прошли эти "литературные мальчики первой эмигрантской волны".
  В отличие от политиков и политиканов, от остатков белой гвардии, не оставлявшей надежд на возвращении в Россию с "шашками наголо" и с их химерами о крахе Совдепии, эти мальчики, которых превратности гражданской войны забросили на чужбину искали утешения и душевной гармонии в великой русской литературе с ее тогда все еще блистательном Серебряным веком.
  В версии Љ1 биографии Владимира Сосинского, фрагмент которой мы вновь вынуждены процитировать, сказано: "В Гражданскую войну Сосинский был в армиях Деникина и Врангеля, эмигрировал, в 1921 в Константинополе познакомился и подружился с сыном писателя Леонида Андреева -В.Андреевым, тогда, как и Сосинский, начинающим поэтом. В 1922 Сосинский попал в Болгарию; к сент.1923, окончив с золотой медалью гимназию в болгарском Шумене, перебрался в Берлин, где вновь встретился с В. Андреевым, познакомился с начинающими поэтами Г. Венусом, С. Либерманом, А.Присмановой и вступил в созданную ими группу "4 + 1", что расшифровывалось как "четыре поэта и один прозаик". Прозаиком в группе был Сосинский".
  
  Автор уже отмечал некоторые несоответствия различных версий биографии своего героя. Да и сам старик в беседах с автором, как было сказано выше, проявлял временами "мастер-класс умолчания". Тем ценнее для нас воспоминания Вадима Андреева о константинопольском периоде жизни Сосинского и других "литературных мальчиков".
  
  "...Дня через два, уже поздно вечером, Клингер пришел к нам в восьмой класс. Заходил он в лицей хоть и часто, но всегда неожиданно, как будто на то и рассчитывая, что его перестанут ждать. Сосинский сидел за учительским столом, разложив вокруг всевозможные перья и бутылочки с чернилами и тушью: он переписывал очередной номер школьного журнала. Вообще Володя в те годы, куда бы ни попадал, немедленно начинал издавать журнал - у него была врожденная любовь к книге, к ее художественному оформлению, и каждая рукописная страница превращалась в своего рода каллиграфический шедевр. Он только что кончил переписывать стихотворение Козловского - человека очень болезненного, замкнутого, почти никогда не участвовавшего в наших литературных разговорах. Козловский писал с необыкновенной легкостью звучные и красивые стихи. Его сонет был посвящен борьбе света с тьмою и кончался, как и полагается сонету, ударной строчкой: Бог солнца Ра - Сет победил тебя! Для этого стихотворения Сосинский придумал даже специальный шрифт - буквы напоминали ассирийскую клинопись. Клингер взял в руки лист журнала, прочел про себя стихотворение и небрежно сказал: - Бунин.
  ... Подражание бунинскому: Ра-Озирис, владыка дня и света, Хвала тебе! Я бог пустыни, Сет... И обращаясь к Володе: - Клинописью писали ассирийцы. В Египте иероглифы. Клингер говорил короткими, колючими фразами. Невысокого роста, узкий, острый, он часто, садясь, принимал свою любимую позу: вытянув одну ногу, он сгибал другую и, обняв ее, прижимал к груди. В такие минуты он становился похожим на раскрытый перочинный ножик. Сразу завязался спор. Козловский не отрицал, что его сонет нечто вроде продолжения бунинского и что эпиграф, который Сосинский еще не успел переписать... Но Клингер остановил его: - Если стихотворение только потому и стоит на ногах, что держится за эпиграф, как пьяница за фонарный столб, то такому стихотворению грош цена. Я попытался возразить, сославшись на лермонтовскую "Сосну": - Гейне... Клингер быстро повернулся ко мне, смерил меня с головы до ног - зрачки у него были неестественно большие и почти вытесняли радужную оболочку - и не дал мне кончить: - Вы - Андреев? Чтобы в будущем между нами не было недоразумений, сразу же должен сказать, что не люблю произведений вашего отца: риторика. Я поперхнулся и, пробормотав, что произведений отца господина Клингера никогда не читал, стушевался. Володя перевел разговор на стихи самого Клиигера и не без труда уговорил его прочесть одно стихотворение. Теперь я помню только, что дело шло о расстреле молодого казака, о том, как побелело его лицо и на голой груди появились пятна - следы пуль. Жалости к расстреливаемому не было, но зато его конь описывался с восторгом. Презрение к людям, признание своей собственной непогрешимости и силы - ницшеанство второго сорта, так подхваченное впоследствии фашизмом. Клингер был учеником Брюсова, но в стихах его это не сказывалось. От Брюсова он больше перенял странную манеру держать себя, вплоть до того, что он подавал руку так же, как Брюсов: сделав встречное движение, он вдруг останавливался, и ваша рука на полсекунды повисала в воздухе. В лицее он играл роль признанного мэтра. Не оборачивая головы, вполоборота, бросал: "Это дрянь", - и спорить с ним было бесполезно. Клингер сыграл большую роль в нашем лицейском кружке. Он был лучше любой антологии - знал наизусть почти всю русскую классическую поэзию. Он мог понравившееся ему стихотворение повторить наизусть после первого чтения - и не забывал его. Мы были желтороты, неопытны, и Клингер подавлял нас своими знаниями и умением говорить. Он мог привить нам скепсис и ядовитый критицизм: "Все так а у Тютчева - лучше", - но, по счастию, этого не случилось. Из современников он признавал Брюсова, Бальмонта, Бунина и Сологуба, все остальные были "ерундой". ...Может быть, нет вас под теми огнями: Давняя вас погасила эпоха,- Так и по смерти лететь к вам стихами, К призракам звезд, буду призраком вздоха...
  Была уже глубокая ночь. Сквозь незанавешенные окна просачивалась серая мгла, еле освещая раздвинувшиеся в бесконечность, смутные контуры большой комнаты. Лицей давно спал. Наш литературный остров еще бодрствовал, хотя часть учеников уже устроилась на ночь на сдвинутых партах. Прошло много времени (три, четыре часа, я не знал) с тех пор, как Клингер начал читать стихи. Читал он очень хорошо: ровным, глуховатым голосом произносил слова стихотворения, и каждое слово начинало жить по- новому, как будто его до сих пор никто не произносил, и звучать так, как оно еще никогда не звучало. Окруженные влагой музыки, слова плыли, как рыбы в аквариуме, следуя таинственным движениям ритма. Клингер оттенял гласные, иногда удваивал их, и слова проплывали, пошевеливая незримыми плавниками. ...И жертва зависти, и жертва кривотолка, За прелесть детскую погибнуть ты должна; Так бьется, крылышки раскинув, перепелка, Раздавлена ногой жующего вола.
  Как вы хорошо читаете, - сказал я, когда наступила пауза и комната слегка посветлела от наступившей тишины.
  Вам Фет нравится?
  Да, очень.
  Тогда еще не все пропало, даром что вы любите Блока. Неужели вы действительно не любите Блока?
  Нет. Настоящие стихи - это: Я - раб и был рабом покорным Прекраснейшей из всех земных цариц... Стихи Брюсова преображались, звучали торжественно и гордо. В темноте пронзительно, почти вызывая физическую боль, прозвучали последние строчки: Вот сослан я в каменоломню, Дроблю гранит, стирая кровь. Но эту ночь я помню! помню! О, если б пережить все - вновь!
  Нет, это все-таки не то. Вашим чтением вы обманываете слушателей. Так и Надсон покажется Пушкиным. Вы отполировываете медь и выдаете ее за чистое золото. Вы не любите Блока, а любите безжизненные стихи Брюсова, потому что...
  Потому что, - перебил Клингер, - Блок писал плохие стихи: Шел я по улице горем убитый...- разве это стихи? Это похоронное объявление, а не стихи. Банальность Блока может сравниться разве что с банальностью Ратгауза. Но Фет сплошь банален. Слова он выдумывает. "Кривотолк" - на самом деле это слово существует только во множественном числе - "кривотолки". "Раздавлена", а надо - "раздавленная". "Ногой" - а ведь сильней было бы "копытом"... И все же Фет поэт замечательный... Фет - другое дело. У Фета стихотворение подхвачено широкой волной музыки, в которой тонут плохие рифмы, стилистические ошибки, тривиальности, неправильные переставления слов. А Блок - это поэзия для гимназисток шестого класса. Я сейчас не помню, кто и как возражал Клингеру, - защищать Блока мы бросились все трое - и Сосинский, и Резников, и я. Помню, что кто-то из нас почти истерически говорил ему: - У Блока плохие стихи? У кого нет плохих стихов, - и Пушкин писал лицейские стихи, и Тютчев - политические, но ведь судить надо по лучшим стихам. Выдрав из текста десяток плохих рифм или несколько банальных эпитетов, вы пытаетесь опорочить Блока. Что это доказывает? Должны быть взлеты и падения, рядом с белым должно быть черное, как без этого выявить удельный вес красок? Даже "Евгений Онегин"...
  Что ты путаешь... Разговорная легкость "Евгения Онегина"...
  Все допустимо в стихах. Самые дикие и неправильные ударения, если они поставлены к месту: Увы, что нашего незнанья И беспомощней и грустней?.. Беспомощней! Какое нелепое слово! А у Тютчева оно как родимое пятно, без него все четверостишие развалилось бы. Блок... Вы цепляетесь к его цыганщине, попрекаете Апухтиным и не слышите строк самых совершенных, какие только были созданы на русском языке: В час рассвета холодно и странно, В час рассвета ночь мутна. Дева света, где ты, донна Анна? Анна, Анна, тишина. Три раза подряд "Анна" - немудреный трюк! Не меняйте размера, не меняйте эпитетов, только переставьте эти волшебные слова: "Где ты, Анна, Анна, дева света?" - и все погибнет, все рассыплется, стихи перестанут звучать. Ваша критика хороша для Ратгауза...
  А это, по-вашему, что, тоже стихи? - спросил Клингер злым голосом: ...Длинные волосы, И говорит вполголоса: - Предатели! - Погибла Россия! Должно быть, писатель - Вития...
  Конечно, стихи, и стихи замечательные... В разговор вмешался ученик, с которым до сих пор мне еще не случалось по-настоящему познакомиться. Я знал о нем только, что фамилия его Герш, что уже само по себе было удивительно - евреев в антисемитской белой армии было не много, - и что он носит очки с огромными увеличительными стеклами. - Блок не только большой поэт, он... - Герш запнулся и потом сказал взволнованным, пресекающимся голосом: - Блок - ведь это же звезда революции! Наступило общее молчание, которое прервал Клингер:
  Скажите, а почему вы удрали в Константинополь! Ваше место в Совдепии.
  Господа, не надо о политике. Ведь мы же условились... Спор продолжался еще долго. Понемногу голоса бодрствующих начали смешиваться с сонным дыханием и похрапыванием уснувших. Все шире становились паузы между стихами, которые продолжал читать неиссякаемый Клингер. Наконец он ушел, и мы разбрелись по нашим партам, превращенным в нары. В комнате еще посветлело - взошла ущербная утренняя луна, и черным провалом очертился параллелограмм классной доски. Я не мог заснуть. Я еще продолжал спорить про себя, протестуя, возмущаясь, приводя новые запоздалые доводы, цитировал стихи, убеждал, ворочался на жестких разъезжающихся партах, слишком коротких для моего роста. "Блок", "Блок", - повторял я как некое магическое слово, как некий "Сезам, откройся", долженствовавший одним звуком, кратким сочетанием четырех букв разрушить все сомнения и вывести меня на правильный путь. Отрывки стихотворений, случайные строчки, перебивая друг друга, теснились в голове. Понемногу сонное дыханье лицеистов, звуки ночного города, глухо ворочавшегося за окном, биение моего собственного сердца слились в один сплошной музыкальный гул. Я почувствовал прилив странной легкости".
  (Вадим Андреев -"История одного путешествия")
  
  Вот такими они были эти первые литературные мальчики Русского Зарубежья. Далеко не все из них вошли в анналы русской и мировой литературы, хотя как знать...
  В наше время стремительно погрузились в океан забвения "корифеи соцреализма" - а было их "тьмы и тьмы". И вряд ли найдется сегодня некий литературный следопыт, жаждущий проследить жизненный путь большинства из них, хотя случаются исключения из правил. Так Захар Прилепин написал прекрасного "Подельника Эпохи" - портрет Леонида Леонова, а Василий Авченко всё в той же серии ЖЗЛ издал книгу об Александре Фадееве.
  Автор не уверен, что персона Сосинского займет свое место на полке ЖЗЛ, равно как и биографии его друзей по константинопольскому лицею.
  Однако, всё еще впереди...
  
  

 Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2017