# Сосинский. "Четвертый мушкетер"

Виктор Притула

Продолжение хроник "Пьяный корабль"

Пьяный корабль

Часть третья

В болоте конформизма


"Четвертый мушкетер"


Ни в моих беседах с Сосинским, ни в автобиографическом романе Вадима Андреева я не услышал или встретил имя еще одного выдающегося литературного эмигранта Гайто Газданова.

Причин тому, скажем было несколько, во-первых, хотя Газданов, ко времени моих бесед со "стариком", уже 12 лет как умер, имя его в СССР оставалось табуированым до самой "перестройки", поскольку он с 1953 года и до конца жизни работал журналистом и редактором на радио "Свобода", где, под псевдонимом Георгий Черкасов, вёл передачи, посвящённые русской литературе. Откровенным антисоветчиком не был. Однако ж...

Еще одна причина возможно заключалась в том, что Газданов был масоном "высокого градуса".

О причинах Сосинского не упоминать Газданова в кругу друзей своей юности, можно лишь догадываться. Всё же на дворе 1983 год и не все имена русской эмиграции можно называть в не столь уж доверительных беседах с корреспондентом газеты ЦК КПСС "Социалистическая индустрия". Тем более людей сотрудничавших со "Свободой". Одно дело Марина Цветаева или Иван Бунин, другое - неведомая никому кроме узкого круга филологов, изучающих литературу русского зарубежья и имеющих допуск в спецхран, фигура некоего писателя Газдо Газданова.

Но времена меняются. В 2003 году в знаменитой серии "ЖЗЛ" вышла книга Ольги Орловой "Гайто Газданов",

в которой автор этих хроникальных заметок утраченного времени внезапно обнаружил своих персонажей из константинопольской гимназии.

Вот как пишет об этом Ольга Орлова:

"Из тех, кто прошел Гражданскую войну в Добрармии, переболел возвратным тифом, получил благодарность Врангеля и остался в живых, в Константинопольской гимназии оказались двое: Владимир Сосинский и Даниил Резников. Вот с ними-то по принципу "мы еще живы, а другие уже умерли" и сошелся в ту пору Гайто. Вскоре Володя и Дода, как звали Даниила друзья, познакомили Гайто с Вадимом Андреевым - сыном знаменитого писателя Леонида Андреева. Они знали его еще по Константинопольскому Русскому лицею, в котором все трое обитали до открытия новой гимназии.


Газданов и Резников были ровесниками, они ушли на войну в шестнадцать лет, не успев закончить учебы. Отсутствие аттестата о среднем образовании оказалось для них очень кстати. Их сразу еще в Константинополе зачислили в гимназию. А Володя Сосинский, родившийся в 1900-м, был старше своих друзей на три года, у него уже было свидетельство об окончании реального училища в Бердянске, о чем он благоразумно умолчал и тоже вскоре попал на ученическую скамью.


Точно так же ради пристанища и пропитания скрыл свой возраст и аттестат Вадим Андреев.


Вместе с Гайто у них образовалась юношеская команда вроде четырех мушкетеров. Демократы по убеждениям, страстно приветствовавшие когда-то Февральскую революцию, пройдя сквозь пекло войны, они возвращались к мирной жизни, в которой главное место занимала литература. Стихи писали все.


В Софии их продержали несколько недель и затем отправили, как и предполагалось, в Шумен. На Софийском железнодорожном вокзале их четверку мушкетеров ожидала первая потеря - Вадим Андреев отправлялся в Берлин. Его знакомой графине Бобринской удалось выхлопотать для него персональную стипендию Уитморовского комитета. У этого комитета была оригинальная история.


В 1920 году американский ученый и бизнесмен, специалист по византийскому искусству, изучал древние фрески в Константинополе. Там он познакомился с русскими беженцами и, проникшись сочувствием к их судьбе, решил помочь молодым русским эмигрантам получить образование за границей. Он вернулся в США, собрал средства для фонда, названного собственным именем, и учредил комитет, который и выдавал стипендии русским студентам для учебы в различных европейских университетах. И так как у Вадима на самом деле имелся аттестат, то он был вполне готов продолжать учебу в Берлинском университете.


Расставание было тяжелым и натянутым. Гайто, Даниил и Володя не знали, суждено ли им еще встретиться с Вадимом, и уж тем более не знали, чего им ожидать от маленького захолустного городка, в который их должен был увезти небольшой состав, курсирующий по местным болгарским дорогам.


На самом деле православная гимназия в Шумене была крупнейшим учебным заведением из тех, что образовались тогда по всей Болгарии для русских. Размещалась она в старой, еще турецкой казарме, которая за свой долгий век успела побывать и больницей, и лагерем для пленных. Когда первые ученики переступили ее порог, на воротах еще частично сохранилась надпись: "Преславска дивизиона болница". Видимо, во время войны 1914-1918 годов там был военный госпиталь. Местные старожилы поговаривали, что время одной из Русско-турецких войн в стене была замурована русская сестра милосердия и ее привидение ночами бродит по казарме. Его никто никогда не видел, но самые храбрые из старшеклассников не теряли надежды на встречу.


(...)

Девочек было примерно шестьдесят из трехсот учеников. То, что гимназия была устроена по европейскому типу - с совместным обучением мальчиков и девочек - вдохновляло учащихся, но доставляло немало хлопот учителям. Романы возникали мгновенно, едва ли не с первых дней обучения. Особое оживление царило в старых стенах по субботам, когда в гимназии устраивались вечеринки. По случаю важных праздников давали даже балы. Для этого из столовой выносились столы, и зал украшали собственными руками, как могли. В той же столовой была сцена, на которой играли спектакли и давали концерты хора и оркестра.


"Больше пятидесяти лет спустя сгладилось из памяти, что было холодно зимой и голодно всегда. Вспоминаются фасоль во всех видах и тыквенная каша. Зато на Пасху разговены были на славу. А какая красота - Крестный ход вокруг казармы. Раз я был ночным дежурным в пасхальную ночь и видел все с балкона: все в белом, много фонарей, замечательный хор", - вспоминал однокашник Гайто "шуменец" Алексей Воробьев.


Немалых усилий стоило учителям организовать такую жизнь своим воспитанникам. В первую очередь это было заслугой директора Анатолия Аполлоновича Бейера. Гайто сразу проникся к нему огромным уважением, которое пронес через всю свою жизнь.


В 1932 году Гайто, назвав Бейера Григорием Григорьевичем Мейером, напишет о нем в рассказе "На острове": "Кажется, в России он был одним из преподавателей артиллерийской академии. В нем не было ничего военного или административного; но управлял он гимназией... так хорошо и умно, что не было ни резких мер, ни наказаний, - и все шло настолько прекрасно, насколько это вообще было возможно. Каждый гимназист пользовался такой свободой, что мог бы делать все, что захотел; но непостижимый секрет Григория Григорьевича заключался в том, что даже самые отпетые ученики ни разу не захотели воспользоваться этой свободой".


А через три года, в 1935-м, Газданов напишет о любимом директоре некролог, где назовет его уже подлинным именем: "Недавно в Буэнос-Айресе умер Анатолий Аполлонович Бейер... Его исключительный ум был совершенно высокомерия, на которое он имел право; он разговаривал с каждым учеником как равный и эффект получался безошибочный - было слишком стыдно потом не оправдать его доверие. Помню, как мы - нас было несколько человек - пришли к нему протестовать по поводу того, что в зале, который примыкал к нашему дортуару, постоянно устраивались танцевальные вечеринки; шум мешал нам заниматься. Он сказал: вот вы, конечно, люди глубокомысленные и занимаетесь литературой и отвлеченными проблемами - а это все молодежь, знаете ли, у них голова легкая, им танцевать хочется, вы их тоже поймите и пожалейте. И потом в конце концов, что вам мешает заниматься в другом дортуаре?"


Таким же Анатолий Аполлонович остался в памяти других выпускников. Алексей Воробьев вспоминал много лет спустя:


"Персонал был разный; мало бывших преподавателей, но от этого дело не страдало. Директором был Анатолий Аполлонович Бейер; думаю, что мы ему обязаны тем духом, который господствовал в гимназии. Старый военный педагог, воспитателем он, насколько знаю, никогда не был, но как он руководил этой массой, где и в одном классе разница в возрасте доходила до 6-7 лет! Время от времени он собирал всю гимназию для бесед. У нас это называлось "директорская вечеринка". Вначале были проблемы, касающиеся всех, потом он отпускал младших, и тут многие из провинившихся чувствовали себя не в своей тарелке... В исключительных случаях он вызывал отдельных учеников. Говорил немного, но красноречиво, а то и просто постоит перед провинившимся, смотря поверх очков, и скажет: "эх ты" и все, а провинившийся готов был провалиться сквозь землю. Говорить он умел со всеми возрастами, а из старых знал, кому можно говорить, чтобы не разболтали, как бывало в тяжелые периоды".


Вторым учителем, которого Гайто запомнил на всю жизнь, был учитель словесности Валериан Лашкевич. Бывший депутат Государственной думы, помимо блестящего курса лекций он устраивал публичные читки. Кроме того, он был энциклопедически образованным человеком, и к нему можно было обратиться с любым вопросом, на который он подробно отвечал, к какой бы области он ни относился. В рассказе "На острове" Газданов назовет его Валентином Валентиновичем Рашевичем: "Он помогал всем, кто к нему обращался: нужно было решить сложную задачу - шли к нему; нужен был трудный перевод - обращались к нему же. И однажды наша одноклассница, готовившаяся к экзамену и плакавшая над совершенно непонятной теплотой, - никто не мог ей объяснить, что такое теплота, - пошла к Валентину Валентиновичу - по нашему совету; было решено, что если уж он не объяснит, то, значит, это - вне человеческих возможностей, и, поговорив с ней полчаса, Валентин Валентинович заставил ее понять теплоту. Как он этого достиг - было непостижимо. Ученица выдержала экзамен. - Это на вас вдохновение нашло, - сказал преподаватель. - Валентин Валентинович объяснил, - ответила она".


Другие учителя были не менее примечательными личностями. Преподаватель немецкого языка и математики в старших классах по профессии был военным инженером. В свободное от уроков время он учил гимназистов танцевать, а когда его дочь закончила гимназию, поступил на болгарскую службу инженером.

Бывали и забавные случаи: когда в шуменскую гимназию влили часть расформированной галлипольской гимназии, во дворе встретились два старых военных приятеля: "Жора, а ты как сюда попал, в каком классе?" - "Рад тебя встретить, я, видишь ли, преподаю математику..." Один теперь ученик, другой - преподаватель. А в военном лагере никто и не знал, что тот имел ученую степень. Через несколько лет его учебник был принят в болгарских правительственных гимназиях...


Всем преподавателям и тем, кто имел специальное образование, и тем, кто попал в педагоги случайно, приходилось нелегко. Мало того, что гимназистам надо было дать детям достойное образование, их надо было обогреть и накормить. Условия жизни поначалу были суровыми. Средства на содержание гимназии давал болгарский Земский союз, который и сам был не богат. Электричества до середины 1920-х годов не было, поэтому первые годы каждую осень директор объявлял перерыв занятий на две недели, чтобы заготовить дрова на зиму. Мыться ходили в местные турецкие бани раз в неделю. Свою баню построили шуменцы только через несколько лет. Больших денег на капитальный ремонт гимназии никто выделить не мог, поэтому ремонтировали частями, главным образом крышу, которая протекала после долгой зимы.


Выпускные экзамены проходили под наблюдением представителя болгарского Министерства народного просвещения. Обычно это был один из директоров шуменских школ. Его присутствие на экзаменах и подпись на аттестатах давали те же права, что и прошедшим полный курс болгарских правительственных гимназий, следовательно, и признание за границей. А это означало, что выпускники смогут учиться дальше и не останутся без куска хлеба.


" - Прочтите мне какое-нибудь русское стихотворение в переводе на болгарский, - спросил меня наш славный учитель словесности.


Я прочел:


Самотен кораб се белее


По синий морский пущенак...


Что се в стране далече рее,


Что бега той от родин бряг?"


Так описывал свой выпускной экзамен по болгарскому языку Володя Сосинский. Он, как и большинство выпускников, болгарского выучить не успел и знал всего несколько строк, которые его и выручили. Получив золотую медаль, он добился стипендии Уитмора и тоже отправился в Берлин к Вадиму Андрееву, который уже вовсю описывал ему жизнь германской столицы, где в те годы сосредоточилась русская литературная эмиграция, и прелести немецкого студенчества. У Доды и Гайто золотых медалей не было, и настала пора новых расставаний

После выпускного вечера в сентябре 1923 года Даниил Резников остался в Софии, а Гайто Газданов отправился в Париж. Незадолго до выпускного он прочитал на черной доске в коридоре объявление о том, что "металлургические, химические и автомобильные заводы Бельгии, Люксембурга и Франции предлагают подписать контракты". В реальности это означало, что вид на жительство надо заработать, просто так в гости Европа никого не ждет. Выбор Гайто естественным образом пал на Францию и на ее "нансеновский паспорт"".

Вот так описывает быт и нравы шуменской гимназии биограф Гайто Газданова Ольга Орлова.

Мы же напомним читателям, среди которых наверняка найдутся поклонники творчества Газданова некоторые вехи его биографии и творчества, почерпнутые из Википедии:

"Гайто (Георгий) Иванович Газданов (23 ноября (6 декабря) 1903, Санкт-Петербург - 5 декабря 1971, Мюнхен) - русский писатель-эмигрант, прозаик, литературный критик.

Родился 6 декабря 1903 года в Санкт-Петербурге в семье лесничего, осетина по национальности. До четырёх лет жил в Санкт-Петербурге, в доме на Кабинетской улице (ныне - улица Правды). Позднее отец по долгу службы, а с ним и семья жили в Сибири, в Тверской губернии, в Полтаве, в Харькове. В Полтаве Газданов учился в кадетском корпусе, после (с 1912 и до начала Гражданской войны) - в Харьковской гимназии.

В 1919 году, в неполные 16 лет, Газданов присоединился к Добровольческому движению П. Н. Врангеля, как говорил позднее, чтобы "узнать, что такое война". Прослужил год в звании рядового солдата на бронепоезде. Вместе с отступающей Белой армией он оказался в Крыму. Пароходом уплыл в Турцию. В Константинополе написал свой первый рассказ ("Гостиница грядущего", 1922). В болгарском городе Шумене окончил русскую гимназию (в Харькове Газданов доучился до седьмого класса).

В 1923 году переехал в Париж, где прожил большую часть своей жизни. Был портовым грузчиком, мойщиком паровозов, слесарем на автозаводе "Ситроен", преподавал французский и русский языки. Порой, когда он не мог найти работы, вынужден был жить, как клошар, ночуя на улице. Четыре года учился на историко-филологическом факультете Сорбонны, изучал историю литературы, социологию, экономику. Долгие годы (1928-1952), уже будучи известным писателем, был вынужден работать ночным таксистом. В романе "Ночные дороги" (1941) нашло отражение знакомство Газданова с парижским дном. Лишь после войны книга "Возвращение Будды", имевшая большой успех, принесла ему финансовую независимость.

Его первый роман "Вечер у Клэр" вышел в 1929 году и был высоко оценен Буниным и Горьким, а также критиками русского зарубежья.

Критика признала его и Владимира Набокова самыми талантливыми писателями молодого поколения. В Париже он стал членом Союза молодых писателей и поэтов, переименованного в Объединение писателей и поэтов в 1931 году. Уже в 1934 году вошёл в число руководителей Издательской коллегии. Завоевав высокую литературную репутацию, Газданов регулярно печатался в "Современных записках", считавшихся самым авторитетным периодическим изданием эмиграции, участвовал в литературном объединении "Кочевье". В "Кочевье" он читал свою прозу, а также выступал с докладами о В. Розанове, А. Ремизове, И. Бунине, В. Маяковском.

Газданов хотел вернуться на родину, для чего в 1935 году обратился с просьбой о помощи к М. Горькому, но тот не успел выполнить данного обещания, умерев в 1936 году. В этом же году Газданов женился на Фаине Дмитриевне Ламзаки, родившейся в семье одесских греков.

В 1937 году И. А. Бунин в интервью белградской газете особо отметил в русской эмигрантской литературе "младших писателей", из прозаиков назвав Сирина, Газданова, Берберову (в таком порядке).

В годы войны Газданов оставался в оккупированном Париже. В своей квартире с помощью жены укрывал евреев, помогал им. Так, он помог М. Слониму перебраться на неоккупированную часть Франции. С 1942 года принимал участие в движении Сопротивления, вступил в партизанскую бригаду, созданную советскими пленными. Работал в подпольном журнале: издавал информационные бюллетени. Его жена работала как связная между парижской группой "Русский патриот" и беглыми советскими военнопленными.

В 1947 году Газданов с женой получают французское гражданство.

В 1932 году через писателя и критика Михаила Осоргина Газданов вступает в масонскую ложу "Северная звезда". В ней Газданов занимал ряд должностей, а в 1961 году стал её досточтимым мастером.

В 1970 году у писателя диагностировали рак лёгких. Газданов стойко переносил болезнь, даже близкие люди не знали, как тяжело ему было. Посторонние же и вовсе не подозревали, что он смертельно болен. Гайто Газданов умер накануне 68-летия 5 декабря 1971 года в Мюнхене, похоронен на кладбище Сент-Женевьев де Буа под Парижем.

Газданов - писатель-эмигрант, долгое время не был известен у себя на Родине. Для российского читателя газдановское наследие было открыто в конце 1990-х годов.

В его произведениях сочетается порой жестокое, порой лирическое изображение жизни и романтико-утопическое начало. В раннем творчестве заметно движение от изображения всего сущего (экзистенционального бытия человека) к должному, к утопии, идеалу. Проза Газданова рефлексивна. Повествование в наиболее характерных, "газдановских" вещах ведётся от первого лица, а всё описываемое: люди, места, события - подаётся через призму восприятия рассказчика, сознание которого становится осью, соединяющей разнообразные, иногда, казалось бы, никак не связанные звенья повествования. В центре внимания оказываются не события сами по себе, а рождаемый ими отклик - черта, роднящая Газданова с Прустом, с которым, кстати, его часто сравнивали. Эта особенность газдановских текстов часто вызывала недоумение современной автору эмигрантской критики, которая, отмечая необыкновенное чувство слова и ритма, признавая магию рассказчика, тем не менее сетовала на то, что произведения эти, в сущности, "ни о чём" (Г. Адамович, Н. Оцуп). Причиной такого амбивалентного отношения со стороны критики был отказ Газданова от традиционного построения фабулы. Произведения его часто строятся на сквозной теме: путешествие, с целью обретения любимой, а через неё и самого себя - в "Вечере у Клэр", судьба и смерть - в "Призраке Александра Вольфа" и т. д.

Отличительной особенностью писателя является его тяготение к экзистенциализму, в особенности это наблюдается в поздних произведениях Газданова. Персонажей этих романов и рассказов можно охарактеризовать как странников, совершающих реальные и метафорические путешествия к смерти, путешествия, грозящие духовными переворотами. Душа человека, как правило, недоступна окружающим и ему самому не всегда ясна. Требуется определённая ситуация, может быть, даже опасная, чтобы скрытое стало явным. Персонажи оказываются в экстремальном положении, совершают преступления, потому что не ведают понятия "грех". Однако при этом христианские идеалы им близки и понятны: любовь к ближнему, сострадание, неприятие бездуховности. В какой-то мере можно утверждать, что герои живут в искажённо-религиозном пространстве, что, возможно, стало следствием увлечённости писателя масонством. Прозе Газданова присуща чувственная выразительность, ощущение дыхания жизни, ценности каждого мгновения.

Газданов - автор девяти романов, 37 рассказов, книги очерков "На французской земле", а также десятков литературно-критических эссе и рецензий"


Вот такая интересная личность встретилась на жизненном пути моего героя Владимира Сосинского ("Старика"). И таких незаурядных персонажей в его "одиссее" было немало. С некоторыми из них встречи у нас впереди!