# Сосинский. На берлинских перекрестках

Виктор Притула

Продолжение хроник "Пьяный корабль

Пьяный корабль

Часть третья


Сосинский.

На берлинских перекрестках


Рассказывая о несостоявшейся дуэли Владимира Сосинского и Юрия Терапиано, мы значительно отклонились в сторону - как во времени, так и в пространстве. До Парижа наш герой после окончания с отличием (с золотой медалью) гимназию в болгарском Шумене, перебрался в 1923 году в Берлин, где вновь встретился с В. Андреевым, познакомился с начинающими поэтами Г. Венусом, С. Либерманом, А.Присмановой и вступил в созданную ими группу "4 + 1", что расшифровывалось как "четыре поэта и один прозаик". Прозаиком в группе был Сосинский. В конце1923 года они выпустили сборник стихов четырех поэтов "Мост на ветру", предисловие к которому, названное "Улыбка на затылке", написал наш герой.

Но всё это случилось позже.

А пока первым из "четырех мушкетеров" Шумена в Берлине оказался Вадим Андреев. Было ему в то время одиноко и неприкаянно, хотя Берлин 1922 года был, как уже отмечалось культурной столицей эмигрантской России.

Предоставим слово Вадиму Андрееву:

"Вместе с первой группой стипендиатов профессора Уиттимора я приехал в Берлин в апреле 1922 года. С детства я не любил этот город: здесь в 1906 году умерла моя мать (Александра Михайловна Андреева-Велигорская - первая жена Леонида Андреева. Мать Вадима и Даниила Андреевых -В.П.) , и с тех пор в моем сознании ее смерть ассоциировалась с именем германской столицы. Ни с кем из стипендиатов во время нашего общего путешествия я не сблизился: в большинстве своем это были молодые люди, чьи интересы никак не совпадали с моими, - искусства для них не существовало, а политически нам было не по дороге; помню, с каким упорством один из моих спутников добивался, чтобы в его студенческую карточку вставили "фон" - фон Грач. Сколько раз мне приходилось впоследствии встречаться с такими "фон Ивановыми" и "де Потаповыми"! А другой мой коллега признался, что он, если, конечно, большевики не падут через полгода, поедет в Абиссинию: "В этой стране, слава богу, еще существует крепостное право".


Первые недели я жил у Анны Ильиничны (Анна Ильинична Денисевич(Карницкая) - вторая жена Леонида Андреева - В.П.), поселившейся на окраине города, в Грюневальде. Незадолго перед тем, ликвидировав отцовскую библиотеку, мебель и всевозможную домашнюю утварь, она уехала с моими единокровными братьями и сестрой из Финляндии в Германию. Наш чернореченский дом был продан на снос уже позже, в 1924 году. Радуясь тому, что уиттиморовская стипендия давала мне материальную независимость, я передал Анне Ильиничне доверенность на мою часть авторских прав на произведения отца. В те годы пьесы Леонида Андреева шли за границей: в Германии "Мысль" с Паулем Вегенером в роли Керженцева выдержала более тысячи представлений, Голливуд купил права на постановку "Того, кто получает пощечины", - таким образом, Анна Ильинична не нуждалась в деньгах; себя я ограничил пятнадцатью долларами ежемесячной стипендии, на что в годы инфляции можно было жить.


Вначале мне казалось, что Берлин окружил меня каменным молчанием. Я не чувствовал в себе силы войти в жизнь и был полон смущения перед собственной душевной неустроенностью. Бродил по улицам, всматривался в лица прохожих, изредка знакомился с новыми людьми, но сразу же начинал их сторониться, и люди уходили, нисколько не заинтересованные моей хмуростью и отчужденностью. Так прошло несколько месяцев, прежде чем мне удалось преодолеть себя самого.


Тем временем Берлин жил своей странной и неправдоподобной жизнью. В рабочие окраины, где голодало немецкое население и стремительное падение марки расшатывало незыблемые, казалось бы, устои экономической жизни, иностранцы забредали редко. Западная часть города, особенно бесконечный Курфюрстендамм, оказалась средоточием русских эмигрантов. Два города - немецкий и русский, - как вода и масло, налитые в один сосуд, не смешивались друг с другом. Берлин оказался наводненным русскими интеллигентами - философы, писатели, музыканты, художники, - но совершенно неожиданным фоном для них служила масса темных дельцов. Биржевики, спекулянты всех размеров и оттенков, купцы, богатые бездельники, шибера, банкиры, просто случайные люди, не имевшие никакого отношения ни к гуманитарным, ни к точным наукам, но в которых вдруг проснулся Остап Бендер, увидели, что их перед Европой представляют Алексей Толстой, Ремизов, Андрей Белый, Карсавин. Франк, Степун, Айхенвальд, Шкловский, Марина Цветаева, Эренбург, Ходасевич, Осоргин, Зайцев.


Лечившийся за границей Горький жил в Саарове и редактировал выходивший в Берлине толстый журнал "Беседа". Приезжавшие сюда советские поэты Маяковский. Пастернак, Есенин не только выступали перед местной аудиторией, но и издавали свои книги в Берлине.

В одном и том же кафе на Ноллендорфплац, в "Доме искусств", перед накрашенными дамами в котиковых манто (каракуль тогда был не в моде) и карикатурно толстыми спекулянтами в модных пиджаках в талию выступали Саша Черный и Кусиков, Юшкевич и Георгий Венус, Чириков и Муратов, Ф. Степун и Р. Гуль.


Общую сумятицу умов увеличивали сменовеховцы, появившиеся в Берлине в начале 1922 года. Это было первое эмигрантское общественно-политическое течение, которое склонялось к признанию советской власти и исторической закономерности Октябрьской революции, связывая с новой экономической политикой свои особые надежды. Стала выходить ежедневная газета "Накануне" под редакцией профессоров Ключенкова и Устрялова. Еженедельно "Накануне" выпускала большое литературное приложение, в котором наряду с эмигрантскими печатались и советские писатели и поэты: Горький, Федин, Чуковские - отец и сын, Катаев, Лидин, Булгаков, Есенин, Мариенгоф, Шершеневич, Клюев. Сначала редактором литературного приложения был Алексей Толстой, потом Роман Гуль, первопоходник (так назывались участники белого движения возникшего на Дону под руководством Каледина), автор книжки "Ледяной поход", заявивший публично, что теперь он "сторонник диктатуры пролетариата и мировой революции".

А вот теперь самое время вернуться к оставленному нами на германской границе Роману Гулю. Ведь известным литератором и можно сказать "Гомером русской эмиграции" он стал не в одночасье.

Вот как он вспоминает начало своей литературной стези и первые годы берлинской эмиграции.


"Наш и нежданный и недобровольный эшелон из Киева был первым. После него в Германию прибыли четыре эшелона офицеров и нижних чинов, уехавших по желанию. Всего скопилось несколько тысяч. Из лагерей в Гарце всех - через Англию - стали отправлять на фронты гражданской войны: к генералу Деникину - на юг, к генералу Миллеру - на север и в северо-западную армию генерала Юденича. Ведала этим Русская военная миссия в Берлине во главе с генералом Генерального штаба Монкевицем.


Ехать в гражданскую войну я отказался, заявив об этом русскому лагерному начальству в Клаустале - гвардии-полковнику Клюкки фон Клюгенау (он был вроде Хованского). Меня поддержал брат, четыре офицера: Шумский, Строганов, Татунько, Луковенко и вольнопер Мороз. Остальные, по-моему, ехали по инерции, подчиняясь року, на смерть. Отказ мой был воспринят и удивленно и с начальственным негодованием. Но ни поколебать меня, ни насильно отправить было нельзя ("угрозы" были).


Мне предложили подать письменное объяснение в Русскую военную миссию. Я подал: почему не хочу (и не могу) участвовать в гражданской войне. Копия сохранилась еще в моем архиве. После этого вызвали для устного объяснения в Берлин, в военную миссию, возглавлявшуюся, как я сказал, генералом Монкевицем. Я приехал. Но принял меня, к сожалению, не он. К сожалению потому, что впоследствии обнаружилось, что генерал Монкевиц - глава белой военной миссии - советский агент. Он бежал в Москву после пребывания во Франции в окружении вел. князя Николая Николаевича. И я жалею, что не видел живьем эту личность.


В военной миссии меня принял генерал Минут - суконный, непримечательный. Спросил: почему и как? Я изложил и видел, что Минут откровенно не понимает меня, да и понимать не хочет. Так я настоял и остался в Германии, став чернорабочим на лесоповале под лагерем Гельмштедт.


Лагерь Гельмштедт был уже не военный, а для "перемешенных лиц", тогда их скверно называли - беженцы. В Гельмштедте мы добывали средства к существованию трудами рук своих. Кто - в шахтах, кто - на лесоповале. Об этом я писал в "Коне рыжем" и не хочу повторяться. А расскажу, что меня толкнуло писать. В лагере со времени войны была скудная русская библиотека, и в свободное от работы время я перечитал два рассказа Всеволода Гаршина: "Из воспоминаний рядового Иванова" и "Четыре дня". В былые времена они по- трясли воображение русской интеллигенции "ужасами войны" ("внимая ужасам войны"...). Но перечитав, я подумал: да какие же это ужасы? По сравнению с гражданской войной это не так уж и страшно. Вот если бы я просто протокольно записал, что видел в гражданской, - это были бы ужасы. Правильно говорит об этом в одной своей книге Б.В.Шульгин: "Мы, участники войны мировой и войны гражданской, прекрасно знаем: мировая воина велась в грандиозных масштабах, но ее ужасы суть Kinderspiel в сравнении с прелестями войны гражданской. Жестокость и мерзость последней вне всякого сравнения: она сразу отодвинула нас на несколько веков назад". Вот из этих "нескольких веков назад" я и вырвался, оставшись в Германии чернорабочим. Не без груда - но вырвался.


Мысль - записать все, что я пережил, что видел в гражданской войне, - засела во мне. Но если писать, думал я,- писать надо совершенно правдиво-оголенно. Где геройство- пусть геройство, личного геройства в Добровольческой армии было не занимать стать. На моих глазах мои же товарищи и совершали геройства и умирали геройски. А там, где зверство, - пусть будет зверство, где доблесть - пусть доблесть, а где грабеж - пусть грабеж.


И в свободное от лесной работы время я стал писать. Мы в лесу обдирали кору особыми скрябками с поваленных сосен. Писал я долго, ибо не умел и не думал, что писать - так трудно. Чтоб проверить, я читал по вечерам отрывки брату и друзьям. Все они прошли гражданскую войну: один на Дону, другие на Украине, все хорошо ее знали. И я видел, что написанное действует. Даже брат - самый суровый критик, говорил: продолжай, пиши. И друзья: пиши, пиши, все это обязательно надо записать. Так я и написал свою первую книгу "Ледяной поход", которая позднее стала известна в литературе о гражданской войне.


Но когда я кончил, пришлось думать: что же делать с рукописью? В лагере мы получали русскую ежедневную газетку "Голос России", выходившую в Берлине под редакцией Самуила Яковлевича Шклявера, с которым я позднее познакомился. Газетка была не Бог весть что, но из нее я узнал, что в Париже В.М. Зензинов издает какой-то антикоммунистический журнал на французском языке "Pour la Rousie". Зензинова по имени я знал: эсер, приятель Керенского. Решил попросить совет: что делать с "Ледяным походом"? Владимир Михайлович (с ним много позднее я познакомился в Париже при постановке моей пьесы "Азеф" в "Русском театре", а еще позже в Америке и подружился), к моему изумлению, ответил быстро и дружественно. Но ничего утешительного. Ободрял, писал, что правдивая книга о гражданской войне, конечно, нужна, но не видит возможности ее где-нибудь напечатать. Письмо В.М. Зензинова на бланке "Pour la Rousie" все еще хранится в моем архиве.


Через некоторое время в той же газетке я прочел, что в Берлин приехал Владимир Бенедиктович Станкевич, бывший верховный комиссар Ставки при начальнике штаба Верховного главнокомандующего генерале Н.Н.Духонине, которого, как известно, самосудом разорвали матросы.

(...) До войны В.Б.Станкевич был приват-доцент Петербургского университета по кафедре уголовного права, во время войны добровольцем поступил в Павловское военное училище и вышел в офицеры, в саперы. (...)

В "Голосе России" сообщалось, что Станкевич в Берлине хочет сплотить группу под названием "Мир и труд" и издавать двухнедельный журнал "Жизнь". По опубликованным пунктам программы "Мира и труда" такой пасифизм мне не очень нравился, но я думал, что с Станкевичем можно поговорить о "Ледяном походе", и решил написать ему. В письме я спрашивал, можно ли хотя бы в отрывках напечатать книгу в его журнале?


Очень быстро от Владимира Бенедиктовича пришел ответ. Он писал, что заинтересован рукописью, но хотел бы, чтобы я приехал в Берлин, чтобы мы обо всем, как он писал, договорились. В Берлин мне приехать было нелегко, я был классический пролетарий, а поездка стоила денег. Тем не менее я решил ехать, брат одобрял: езжай, езжай, письмо хорошее, может, что-то и выйдет. И я поехал.


Приехал на Штеттинский вокзал. Около него остановился где-то очень дешево. Но Станкевич жил совсем в другой части столицы, в довольно фешенебельной, около Виттенбергплац, на Пассауерштрассе в пансионе Паули. Доехал я туда на трамвае, позвонил. Открыл дверь Владимир Бенедиктович. С первого взгляда он мне очень понравился. Среднего роста, плотный, стриженый, с большой уже лысиной блондин, с подстриженными светлыми усами, мягкий в манерах, в разговоре, но глаза очень острые, пытливые. Он провел меня в свой кабинет, познакомил с женой Натальей Владимировной, рожденной Прокудиной, и с семилетней дочкой Леночкой. В кабинете мы с Владимиром Бенедиктовичем приступили к "большому разговору". А Наталья Владимировна пошла приготовить чай.

Говорили мы о многом. Владимир Бенедиктович рассказал о своем проекте журнала "Жизнь", о "Мире и труде" и под конец высказал настоятельное желание, чтобы я переехал в Берлин, работать в редакции "Жизни". Он обещал какое-то скромное вознаграждение, на которое я все-таки мог прожить. Его предложение было и неожиданно, и приятно, я только подумал: а как же брат? Мы с братом были очень дружны. И я сказал Владимиру Бенедиктовичу, что отвечу из лагеря, поговорив с братом. С этого дня я подружился со всеми Станкевичами на всю жизнь. Мне страшно подумать, что я всех их пережил. (...)

В Берлин я переехал в 20 году. Вокруг журнала В.Б.Станкевича "Жизнь" и организации "Мир и труд" собрались очень разнородные люди. (...)

Я опубликовал в "Жизни" отрывки из "Ледяного похода", которые имели известный успех, но далеко не у всех, ибо по своему тону отличались от той литературы о Белой армии, которая стала появляться в русском Зарубежьи.

(...) Направленчески "Жизнь" держалась только на одном В.Б.Станкевиче. В ╧ 1 "Жизни" В.Б. писал: "Период опустошения и разрушения близок к концу. С каждым днем ярче предчувствуем мы приближение творческого периода русской революции, который несомненно наступит, какой бы вывеской ни прикрывалась власть". Политически "Жизнь" выражала желание внутреннего замирения России вместо гражданской войны.

Когда ж противники увидят

С двух берегов одной реки,

Что так друг друга ненавидят,

Как ненавидят двойники,

- писал тогда Вячеслав Иванов. Вот против этой "ненависти", разделявшей русских на два берега, и был журнал "Жизнь". Это желание замирения разделяли все сотрудники. Разделял его и я. Но несмотря на большое уважение к В.Б. и на дружбу, я всегда чувствовал некую мировоззренческую разность с ним. В.Б. был пасифист во что бы то ни стало - при всех обстоятельствах. От такого пасифизма я внутренне отталкивался. Он казался мне противоприродным человеку, "интеллигентской выдумкой". Но эта разность не мешала большой дружбе.

Отмечу, в какие дебри политической парадоксальности заводил дорогого Б.Б. его пасифизм. В ╧ 11 "Жизни" (15 сентября 1920) В.Б. писал: ""Ни к красным, ни к белым! Ни с Лениным, ни с Врангелем!" - так звучит лозунг русской левой демократии. Но если можно отрицать всю Россию, то почему же нельзя ее всю принять и признать? Что если рискнуть и вместо "ни к красным, ни к белым!" поставить смелое, гордое и доверчивое: - "и к красным, и к белым!" - и принять сразу и Врангеля, и Брусилова, и Кривошеина, и Ленина!". Дальше В.Б. слал панегирики и "гению и гиганту" Ленину, "сотрясающему мир", и чудесному герою Врангелю. "А разве Врангель не чудесный герой, сумевший, базируясь на клочке Крыма, спасти национальную идею, сорганизовать власть и поднять борьбу с всеторжествуюшим большевизмом в годину, когда у самых смелых опустились руки?.. Идеализм, возразят многие. "Наивный, гимназический!" Ну да, конечно..." И тем не менее В.Б. не сдавался, проповедуя - "и к красным, и к белым!" Разумеется, это было донельзя химерично. Но, как с улыбкой говорил Юрий: "Ничего не поделаешь, наш лидер любит смелые парадоксы".

Журнал "Жизнь", естественно, просуществовал недолго - с апреля по октябрь 1920 года. Издатель Г.А. Гольдберг не захотел на парадоксах Станкевича нести убытки. В.Б. пробовал найти другого издателя. Я ездил с ним к некому Отто Винцу, онемеченному русскому еврею, уже плохо изъяснявшемуся по-русски. У него было издательство "Восток", выпускавшее и русские книги. Не вышло. Ездили к В.П. Крымову. Визит был неприятен. Никакого издателя Б.Б. не нашел, и в ноябре 1920 года "Жизнь" приказала долго жить. Сотрудники разбрелись кто куда.

В.Б.Станкевич вскоре стал соредактором (вместе с С.Я. Шклявером) издательства "Знание". Это было предприятие архибогатейшего немецкого издательского концерна "Рудольф Моссе", захотевшего выпускать русские книги, в надежде легкого их сбыта в Советскую Россию. Другое столь же гигантское немецкое предприятие - издательство "Ульштейн" - уже до того с той же эфемерной целью создало издательство русских книг "Слово", во главе которого стал И.В.Гессен. Для русской зарубежной литературы оба издательства сделали много, в особенности "Слово", выпустившее много прекрасных книг. Но в Советскую Россию эти книги если и просочились, то лишь в "запретные фонды". Русских книг из-за рубежа "псевдонимы" (так Гуль называет советских вождей - В.П.) не пустили.

Хочу сказать о какой-то сверхработоспособности Владимира Бенедиктовича. Редактируя "Жизнь", он тогда же написал известную книгу "Воспоминания", вышедшую в 1921 году в Берлине. Это была первая книга воспоминаний о революции русского политического деятеля. Она цитируется посейчас всеми пишущими о революции.

У Станкевичей я часто встречал интересных людей: некоторых лидеров российской "революционной демократии", игравших в февральской революции большую роль, - В.М.Чернов, И.Г.Церетели, В.С.Войтинский, даже с приезжавшим в Берлин из Советской России Н.Н.Сухановым (Гиммером) дважды встречался.

Виктор Михайлович Чернов - типичнейший русак. Он и был - тамбовский. Хотя крайне правая печать всегда писала, что никакой он не Чернов, а "еврей Либер", но это только говорило о мозговой неизобретательности этой печати, Чернов был кряжист, здоровенный, вероятно, очень сильный. Черты лица очень русские, говор - тамбовский. Косматая шевелюра - серо-седая (в молодости, говорят, был рыж, теперь седел). Этот "друг Азефа", долголетний член ЦК партии эсэров, один из ее основателей, лидер ее центра в 1917 году, циммервальдец, во Временном правительстве "селянский министр", председатель двухдневного Всероссийского Учредительного собрания, - не вызывал во мне большой симпатии. Может быть, отталкивала его позиция в Феврале. За чайным столом у Станкевичей он всегда был весел, рассыпчато-разговорчив, иногда подпускал в речь народные поговорки. Не нравились и быстрота его речи, и быстрота жестов, какой-то рядческий смешок и общая его жовиальность. Сопровождала его всегда одна из очередных жен (третья) - худющая эстонка Ида Самойловна Сармус. Выводя Чернова в своем романе "Азеф", я его, конечно, окарикатурил. Так как по справедливости надо признать, что Чернов был и умен, и образован, и "человек со своей биографией" (что не часто встречается), вообще - персонаж недюжинный. После Октября Чернов и его партия были объявлены "вне закона". Чекисты сбились с ног, разыскивая Чернова. И - найди они его - Чернову пришлось бы плохо. Но, старый конспиратор, он ушел в подполье, жил нелегально, пиша свои мемуары, и в конце концов подался на Запад, который хорошо знал по своей прежней долголетней эмиграции.

Как-то за столом у Станкевичей Виктор Михайлович рассказал интереснейший эпизод:

- Было это до войны, году так в 11-м, в Швейцарии. Толковали мы с Лениным в ресторанчике за кружкой пива - я ему и говорю: "Владимир Ильич, да приди вы к власти, вы на следующий день меньшевиков вешать станете!" А он поглядел на меня с такой монгольской хитринкой и говорит: "Первого меньшевика мы повесим после последнего эсера", - прищурился и засмеялся.

Как ни невероятно, но "бутада в ресторанчике" через несколько лет превратилась в Архипелаг ГУЛАГ. Расстрелы эсеров (левых и правых) Ленин повел сам. А меньшевиков дострелял его "верный ученик" Сталин. И осталось от этих партий лишь "историческое воспоминание" и "архивные материалы". Так "жизненно" обернулась "ресторанчиковая фраза".

В Берлине в издательстве Гржебина Чернов выпустил написанные в подполье мемуары - пухлый том под названием "Записки социалиста-революционера". Это, разумеется, ценный исторический документ, Но писал Чернов всегда как-то разгонисто-водянисто, и писания его меня не увлекали. Зато в Берлине тогда В.М. "со товарищи эсеры" издал замечательную книгу: "ЧЕ-КА". Она и сейчас важна для истории ленинского террора.

Противоположностью Чернову - в смысле человеческого облика - был Ираклий Георгиевич Церетели, известный социал-демократ, член Государственной Думы, ссыльнопоселенец, лидер Совета рабочих депутатов в 1917 году, министр Временного правительства и член правительства независимой Грузии. Высокого роста, скромно, со вкусом одетый (я его помню всегда в темно-синем костюме, белая рубашка и темно-красный галстук), этот хорошо воспитанный, красивый грузин был немного из тех, о ком Верховенский говорил Ставрогину: "Аристократ, когда идет в демократию, обаятелен". В Церетели было это обаяние, хотя он не был таким аристократом, как, например, кн. П.А.Кропоткин, но был старинного грузинского дворянского рода: барин - социал-демократ.

Помню, как он с своим кавказским упирающимся акцентом рассказывал у Станкевичей свой сон:

- Снится мне позавчера, что гонят меня по царской России из централа в централ и пригоняют в Сибирь, в мою ссылку. И живу я там во сне, как и наяву, в своей избе, но отчего-то мне во сне очень хорошо, чувствую, что сейчас проснусь, а так хорошо, что просыпаться не хочется. Проснулся - лежу в Берлине, оказывается. И так стало мне жаль, что не в своей я сибирской ссыльной избе. Хорошее, думаю, было время! - Церетели весело смеется. И кругом все засмеялись.

Владимир Савельевич Войтинский был близкий друг и Станкевича и Церетели. По чертам лица и всей внешности был похож на русского мужичка, а никак не на еврея. Некрасивый, курносый, рыжеватый, очень живой, В.С. тоже был "человеком с биографией". В молодости - большевик, знававший Ленина, прошедший тюрьмы и ссылку, в революции - антибольшевик, оборонец, комиссар Временного правительства на северном фронте, где боролся с ленинцами и разложением армии. После Октября отсидел у большевиков в Петропавловской крепости. При помощи Церетели уехал в Грузию, а оттуда на Запад,

В Берлине у Гржебина В.С. выпустил воспоминания под чуть плакатным заглавием "Годы побед и поражений'" (я заметил, что революционеры любили такие некрасовско-надсоновские плакаты). Но воспоминания В.С. весьма поучительны. Особенно в них ценны зарисовки Ленина. Бот, например, некий "кадр". В 1907 году Войтинский (большевик) был членом Исполкома Совета безработных и поехал к Ленину в Куоккала за разъяснениями насчет допустимости тактики террора. Приехал. "Я рассказал о настроении среди безработных, о "мстителях", о их намерении бросить бомбу в заседание городской думы. Ленин слушал чрезвычайно внимательно, вставляя время от времени: Вот как? Это крайне интересно! - Затем начал расспрашивать: - Вы думаете, люди у них найдутся? - Несомненно. - Надежные? - Вполне.- Тогда Ленин сказал раздумчиво: - А может быть, это было бы недурно. Встряхнуло бы..."

Западные либералы не то делают вид, не то действительно "недопонимают", откуда сейчас по всему миру идет террор (и "Красных бригад", и прочих "мстителей")? А он идет именно от этого ленинского "недурно". Это Ильич своими ленинцами "встряхивает" мир.

"Любимой темой агитации Ленина, - вспоминает Войтинский, - была талантливая проповедь революционного нигилизма. "Революция дело тяжелое, - говорил он, - в беленьких перчатках, чистенькими руками ее не сделаешь. Партия не пансион для благородных девиц... иной мерзавец для нас и полезен тем, что он мерзавец..." В обыкновенных уголовных преступниках он (Ленин) видел революционный элемент".

Как симпатично и симптоматично для нашего времени, что международная Организация Объединенных Наций хотела чествовать Ленина как великого гуманиста.

Н.Н.Суханова (Гиммера), автора известнейших "Записок о революции", вышедших в Берлине у Гржебина в семи томах, я видел у Станкевичей дважды. И не жалею, что не больше. С виду какой-то нечистоплотный, с красноватым, лоснящимся, неприятным лицом, невоспитанный, в разговоре бестактный, Суханов произвел на меня отталкивающее впечатление. Кроме "Записок" он оставил русской истории еще и тот исторический факт, что на его квартире болыиевицкая верхушка во главе с Лениным приняла окончательное решение идти на Октябрьский переворот. Его, Суханова, якобы не было дома, а квартиру для решающего заседания конспиративно дала жена (большевичка). Но историческое "предоставление квартиры" Суханова не спасло. Сталин в каком-то "политизоляторе" все-таки убил его".