# Грозненский роман (ч.1 главы 7 и 8)

Константин Юлианович Семёнов

Первые впечатления

Глава седьмая

Первые впечатления


Первые впечатления от войны оказались совершенно неожиданными - было нечего делать. Ну, совершенно. На работу ходить не надо, Славика вести в школу не надо - прямо сплошные выходные. Вокруг тоже ничего особенного не происходило: война пока была только на экране телевизора. Да и то какая-то странная.

Борис сидел у телевизора целыми днями и смотрел всё, что показывали: местные программы, выпуски новостей Центрального телевидения. Когда попадалось что-нибудь особо интересное, звал Ирину. Славик прибегал сам.

В первый же вечер стало ясно, что наступление со стороны Дагестана заглохло. Борис, лёжа на диване, наблюдал, как толпы людей перегородили путь войскам прямо на границе республик. В толпе были и мужчины, и женщины, и даже дети. Похоже, что армейское руководство оказалось совершенно не готово к такой ситуации. Во всяком случае, никто не стал ни давить, ни стрелять, и колонна остановилась. Мало того, каким-то образом несколько офицеров попали в плен. И теперь местное телевидение постоянно крутило кадры, где военные пили чай с аксакалами и беседовали о жизни. Аксакалы и комментаторы настойчиво уверяли, что офицеры вовсе не в плену, а просто в гостях - вот попьют чайку и поедут домой. Все остальные репортажи с этого направления были почти такими же: колонна стоит, солдаты и офицеры беседуют с местными жителями.

Вторая колонна медленно, но всё же продвигалась, пока не остановилась у станицы Ассиновская. Там повторилось то же, что и в Дагестане: толпа людей, перекрытая дорога, бесконечные переговоры и взаимные угрозы.

Где и как двигалась третья колонна, телевидение не показывало.

Зато показали совершенно фантасмагорическое зрелище: переговоры во Владикавказе. Они были запланированы ещё на встрече Дудаева с Грачёвым. С тех пор изменилось буквально всё, а переговоры, тем не менее, состоялись. Зачем? Понять это сидя в Грозном было невозможно.

Но это всё было далеко, а в Грозном пока ничего не изменилось. В домах был свет, газ, работало телевидение. Вода подавалась с перебоями, отопления, ясное дело, не было. Базары пока работали. Магазины? А кому они нужны - магазины?

Туманным пасмурным днём Борис с тоской представил, как будет сейчас греть воду, а потом бриться в холодной ванной и решил отпускать бороду. Славик нашёл совершенно новые батарейки. Ирина умудрилась даже что-то постирать.

Сосед справа отправил семью в село и предложил Борису отметить это дело. Водку купили на остановке у бабушки.

- Чья водка, бабуля? Не отравимся?

- Да что ты! - засуетилась старушка. - Настоящая водка, волгоградская. Сын в прошлом месяце привёз. Берите, не сомневайтесь. А если что - я всё время здесь сижу.

- Так война же теперь, - сказал сосед.

- А что война? На войне водка не нужна, что ли?

Судя по этикеткам и пробкам, водка, действительно, оказалась волгоградской, и Борис купил ещё пару бутылок про запас.

Домой Борис вернулся чуть под хмельком, лёг на диван пред телевизором и заснул. Проснулся от смутного ощущения, что забыл что-то важное. Посидел, посидел, ничего не вспомнил и пошёл на кухню пить чай.

А чай уже его ждал - горячий, крепкий, с двумя ложками сахара: такой, как он любил.

- Спасибо, Ирочка! - Борис подошёл к жене, обнял, сразу закружилась голова. - А откуда ты узнала, что я чаю хочу?

- Действительно! Откуда я могу это знать? - засмеялась Ирина. Повела плечами, поёжилась. - Боря, не дестабилизируй меня! Смотри - вся мурашками пошла.

- Где? - заинтересованно спросил Борис. - Дай посмотреть.

Повёл рукою - чёрный шёлк заструился сквозь пальцы - прижался губами к шее.

- Боря! Ну правда...

Борис ещё раз поцеловал ложбинку у ключицы, демонстративно вздохнул и сел за стол.

- Как же я обожаю твои пупырышки! Даже больше, чем чай.

- Неужели? Ты уверен? - улыбнулась Ирина. - Ну, и о чём вы там болтали целый час?

Борис выпил немного чаю, помолчал. Внезапная вспышка улетучилась, и настроение стремительно возвращалось к обычному в последнее время - тревожно-выжидательному.

- Да так, в общем....Слушай, знаешь, что он рассказывал? - хлебнул ещё чаю, оживился. - Выпил грамм сто пятьдесят, расчувствовался и говорит: 'Пошёл этим летом с детьми в Трек. Держу их за руки, а они не хотят - вырываются. А я выпустить боюсь. Представляешь - боюсь! До чего дожили: в своём городе, среди своего народа - и боюсь!' Представляешь?

- Да...Интересно, а он представляет, каково тогда нам?

- Кто его знает? Говорит, что представляет, - Борис задумался. - Ира, а может зря мы... Может, надо было на деревню соглашаться?

- Боря, ну что теперь об этом говорить. И потом - что значит соглашаться? Нам кто-нибудь предлагал?

- Нет. Но мы же и не искали почти.

- Не искали... - согласилась Ирина. - А кто бы это делал? Ты бы смог?

- Ты же знаешь, что не смог бы, - вздохнул Борис.

- Ну, вот и не надо теперь жалеть.

Борис вытащил сигарету, закурил, уставившись бессмысленным взглядом в стол. Ира вздохнула, выглянула в коридор и тоже взяла сигарету. Дым, стремительно закручиваясь в спираль, потянулся к открытой форточке.

- Это я во всём виноват, - глухо проронил Борис.

- Опять двадцать пять! В чём это - во всём? Тебя кто-нибудь упрекает?

- А и не надо - и так всё ясно! Все по стране мотались, варианты искали. А я?.. Вот и сидим теперь здесь, как идиоты. Был бы на моём месте другой...

- Боря, прекрати! - твёрдо произнесла Ирина. - Во-первых, никто другой мне не нужен. Никто и никакой! Во-вторых, ты сам прекрасно знаешь, что в деревне мы, скорее всего, выпали бы в осадок. Не только ты - оба! И в-третьих, незачем обобщать - ты же сам так всё время говоришь.

- Ты о чём? - не понял Борис.

- О том! - Ирина нервно скомкала сигарету. - О том, что каждый уезжал по-своему. И далеко не все в деревни. Забыл? И о том, как мы жили, забыл?

Ничего, конечно, Борис не забыл. Как он мог забыть, он, проводивший за эти годы десятки знакомых и друзей? Действительно, мало кто из них, уехал в деревню, почти никто. Уезжали в города, в посёлки, в крайнем случае - в станицы Кубани и Ставрополья. Находили работу, покупали квартиры, покупали дома. Покупали участки и начинали строиться. Как им это удавалось, Борис не понимал. Они с Ириной пару раз приценились к квартирам в российских городах и быстро поняли, что ничего им не светит. О строительстве и вообще не могло быть речи - оба прекрасно понимали, что им не потянуть.

Как это удавалось другим?..

Конечно, надо было делать сидку на проданные квартиры. Жильё в центре города, особенно в старом фонде, стоило заметно дороже. Особенно поначалу. Как раз там и имели квартиры многие из их знакомых. Некоторые, продав такую квартиру, умудрялись даже покупать почти равноценное в совсем немаленьких городах.

А вообще, скорее всего их знакомые и друзья просто умели жить. Не то, что они. Они были слишком заняты друг другом. Слишком мало интересовало их другое.

Они вообще жили, как в анекдоте - 'на одну зарплату'. И самое интересное, что их это вовсе не напрягало, им хватало. Единственным дополнительным доходом были Борины рацпредложения. Карьера? Карьера тоже оказалась не нужна, и выше заместителя начальника цеха он так и не шагнул. Ира и того меньше - стала начальником отдела, только когда уже совсем некому было работать.

Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Им и не особенно нужна была карьера - им хватало друг друга.

Связями они тоже не обросли. Нет, знакомых, конечно, было полно, друзья тоже были. Но вот 'нужных людей', по принципу 'ты мне - я тебе', среди них было крайне мало. Да и откуда они могли взяться при такой жизни?

Много лет назад, в жаркий солнечный день, Борис сказал: 'Я хочу, чтоб для обоих - для обоих, понимаешь - на первом месте был только один человек. Любимый. И на первом, и на втором, и на третьем. Важнее всего - работы, дома, может, даже детей. Всего, понимаешь? И желательно всегда'.

Так и было. Они, увлечённые друг другом, даже не заметили, как поменялся мир. Или не захотели? Два урода...

- Боря, ты помнишь, как меняли деньги? - Ирина, похоже, думала почти о том же.

Борис помнил и это. В 91-м руководство Союза решила для блага народа поменять 50-ти и 100 рублёвые купюры. Для этого давалось только три дня, и менять можно было не более среднемесячного заработка. Вот тогда-то Борис и Ирина увидели интересную вещь. Народ впал в панику. У всех, практически у всех кого они знали, денег оказалось гораздо больше. У тех, кто вечно занимал у Бориса до получки. У тех, кто вечно ныл, что не на что жить. У всех. И бросились все они искать возможности обойти заботу любимого правительства, рассовывая деньги по таким идиотам, как Борис.

- Помню, - сказал Борис. - Ты имеешь в виду...

- Конечно, - перебила Ирина. - Не стоит судить по себе, Боря. И верить всему, что говорят, тоже не стоит. Это у нас было только то, что выручили за квартиру.

- Да понимаю я. Только...

- Что 'только'? Что 'только', Боря? Сколько холодильников вывез ваш парторг?

- Профорг, - поправил Борис и засмеялся: - Что холодильники? Это хоть понятно. Но как он умудрился насобирать 156 велосипедов? Наверное, все, что получали за несколько лет.

- Слушай, а неизвестно - смог ли он всё это вывезти? Когда он уезжал? После того, как запретили вывозить 'имущество республики Ичкерия'?

- После, точно после! Ещё все сомневались - разрешается не больше одного холодильника или телевизора вывозить - а у него их штук по десять! Про велосипеды уж молчу... - Борис опять засмеялся. - Вывез, не сомневайся. Всё вывез! Его контейнеры машина Департамента безопасности сопровождала. До самой границы.

- Ох, и накурили! - укоризненно объявил, приоткрыв дверь, Славик. - А о чём вы тут секретничаете? Мам, я кушать хочу! И так дышать нечем!

Борис, не вставая со стула, протянул руку, перекрыл газ на буржуйку. Славик удовлетворённо хмыкнул, и вновь исчез, хлопнув дверью. Ирина встала, вытащила из холодильника кастрюлю.

- Борь, - спросила, зажигая газ, - а он из Черноречья, да?

- Кто, - не понял Борис.

- Профорг.

- А!.. Да, из Черноречья, - вытащил сигарету.

- Ты бы не курил, действительно, надымили, - Ира посильнее открыла форточку. - Слушай, так ведь в Черноречье ужас, говорят, что делалось этим....Как его?

- 'Алдынский комитет', - подсказал Борис. - Да, там не то, что квартиру продать, вещи вывезти - громадная проблема была. 'Алдынский комитет' объявил всё своей собственностью. У нас несколько человек всё бросили.

- И как же тогда твой профорг?

- Черт его знает! Не знаю, Ира. Правда, не знаю.

Ирина сняла крышку с кастрюли, и у Бориса тут же, как у собаки Павлова, потекли слюнки. Запах харчо заполнил кухню, просочился через дверь и полетел дальше, заполняя всю квартиру.

- Ой, как пахнет! - восторженно заявил Славик, принимаясь за суп - Люблю я харчо, каждый день ел бы!

- Не торопись - никто не отнимает! - раздражённо бросила Ирина. - И не хлюпай!

Славик надулся и стал есть преувеличенно медленно, не издавая ни звука. Обиделся. А зря - просто у родителей было плохое настроение.

Борис посмотрел на Славика, хотел что-то сказать, не нашёлся и принялся за харчо. Суп был свеж, вкусен - ешь и радуйся. Ан нет. Каким-то образом вид харчо вызвал у Бориса странную ассоциацию - как будто он забыл что-то очень важное. Мысль крутилась и крутилась, как назойливая муха, не давая ни насладиться вкусом еды, ни сосредоточиться. Поел Славик, сказал нейтральным голосом: 'Спасибо! Было очень вкусно'. Возилась у раковины Ирина, собираясь мыть посуду. А Борис всё пытался и пытался вспомнить.

Стоп! Как же он мог забыть? Точно - это связано со сном. Со сном, в котором Борис говорил с телевизором. Вот только что? Сон ускользал, не давался в руки. Помнился только чудовищный танк и вино. Или кровь? Нет, пожалуй, всё-таки вино.

- Боря, что с тобой? Что ты ковыряешься - не нравится? Или тебе много?

Много...много...мало. 'А разве это мало?..' Есть!

- Нравится, конечно, нравится, - облегчённо сказал Борис. - Просто немного задумался.

- О чём?

- О чём? Ира, как ты думаешь...сколько русских было убито?

Ирина уронила тарелку, та стукнулась об стол и покатилась, противно дребезжа. Борис поймал её на самом краю.

- Что? - удивлённо распахнула глаза Ира. - Кем убито, когда?

- Ира, я спрашиваю, - спокойно повторил Борис, - как ты думаешь, сколько русских было убито с тех пор, как пришёл к власти Дудаев?

- Боря, с тобой всё в порядке? Вроде, выпил немного...

- Ира! Всё нормально - я трезв! Просто интересно твоё мнение. Ты что, сказать не можешь?

Ирина внимательно посмотрела на Бориса, нервно пожала плечами.

- Не знаю! Много!

- Я же не спрашиваю, знаешь ты или нет, - терпеливо повторил Борис. Я спрашиваю - как ты думаешь.

- А я тебе и говорю, что не знаю! - немного раздражённо сказала Ирина. - Как я могу что-нибудь думать, если не знаю!

- И всё-таки? Приблизительно!

- Боря, перестань! Всё-таки ты бываешь удивительным занудой.

Борис замолчал, отломил крошку хлеба, стал мять. Ирина внимательно следила. Скатал из хлеба шарик, удивлённо на него посмотрел, вздохнул.

- А если бы тебе сказали, что за эти годы было убито 25 тысяч русских, поверила бы?

- Не знаю!

- Двадцать пять тысяч. Это в среднем по двадцать одному человеку в день.

Ира молчала.

- Каждый день, Ира. Каждый день - двадцать один труп. Три года.

- Не может быть... - неуверенно протянула Ирина. Помолчала, что-то прикидывая, и отрубила: - Нет! Этого не может быть!

- Почему? - тут же вкрадчиво спросил Борис.

- Потому! - раздражённо бросила Ирина, глянула на Бориса и добавила: - Потому что мы бы знали.

- Ты уверена?

- Уверена! И ты тоже уверен. Тебе надо, чтобы я сказала? Пожалуйста: у нас ничего в тайне не сохранишь, всё тут же становится известно. Один сказал другому, тот ещё трём...

- Телефоны, - подсказал Борис.

- Телефоны, - согласилась Ирина. - Куча похорон каждый день. Нет, это невозможно! А с чего ты взял эту цифру?

Борис помялся, помялся и всё-таки ответил:

- Приснилось.

- Опять! Опять телевизор? Да выкинь ты этот шарик!

- Опять. Ты только не волнуйся, - Борис взял жену за руку. - Это же просто сон....Кстати, а как ты думаешь, что было бы, если, правда, каждый день по столько...

- Не волнуйся...Что? Да паника была бы. Побежали бы куда глаза глядят через две недели!

- Я думаю через два месяца...

- Через две недели!

Борис легонько сжал её ладонь, провёл по тонким, знакомым до мелочей пальцам. За окном быстро темнело, надо было бы включить свет. Но они сидели, держась за руки, как много лет назад, и так же смотрели друг другу в глаза. Вот только газа у обоих были грустные.

- Боря, - тихо сказала Ира, - но ведь убивали.

- Убивали, - согласился Борис. - И грабили, и насиловали. Но не столько же. Это же получается, что тут у нас не жизнь была, пусть и поганая, а бойня какая-то.

- Да... - задумчиво протянула Ирина, - а у нас Славик весь девяносто второй на теннис ходил.

- А книжный базар? - оживился Борис. - Он же вообще ещё летом этого года работал. Народу, правда, маловато уже было, но ведь работал же. Книжки люди покупали!

Вспомнив книжный базар, Борис почувствовал острый приступ ностальгии. Слишком много было связано с этим - и времени, и воспоминаний. Сколько раз базар менял места: сквер Лермонтова, летний кинотеатр 'Родина', лесополоса в Микрорайоне, 'Машиностроитель'. Борис был везде. А сколько книг было там куплено, обменяно! Теперь все книги, аккуратно упакованные в коробки, ждали своего часа у родителей. Дождутся ли?

- Покупали, - повторила Ира. - А ведь скажешь кому, так и не поверят. Книжки.... На сумасшедший дом здорово смахивает. Боря, там ведь тоже без потерь не обошлось. Абрамян, да?

- Абрамянц, - поправил Борис. - Тут хоть понятно. Кто же такие статьи терпеть будет? Ещё странно, что так долго позволяли.

- Да, как-то он уж очень неосторожен был. Хоть бы под псевдонимом писал.

Борис вздохнул. Володю Абрамянца предупреждали все, предупреждал и Борис. Он вроде и соглашался, обещал подумать, но проходил месяц, и в очередной газете появлялась новая статья. Ещё эмоциональнее, ещё хлёстче, ещё злее. Летним вечером 93-го Володю расстреляли прямо в его квартире.

- Под псевдонимом? Не знаю...Витя вон вообще ничего не писал.

- Какой Витя? - не поняла Ирина.

- Витя-лилипут! Помнишь?

- А его тоже?..

- И его, и его жену.

- Господи! - ахнула Ирина. - Даже лилипута! Он-то чем помешал?

- Квартирой, - грустно усмехнулся Борис, - всего лишь квартирой. Помнишь, как бабу Пашу хоронили?

Баба Паша, папина сестра, жила в маленькой однокомнатной квартирке на Ташкале. Там и умерла осенью 92-го. На ночь в квартире с гробом остался отец. Вечером в незакрытые по обычаю двери зашли трое чеченцев. Один, не обращая никакого внимания на гроб с покойницей, схватил отца за грудки. 'Что, квартиру захотел, собака? - заорал, брызгая слюной. - Она моя!' С большим трудом удалось отцу убедить незваных гостей, что квартира государственная, на неё никто не претендует, и что с ней будет дальше, его совершенно не интересует. Новый 'хозяин' не верил, грозил ножом, повторял одно и то же. Наконец, до него всё же дошло, что этот старик помешать захватить освободившуюся квартиру никак не может. 'Ну, смотри, старик, - пообещал он напоследок, - если врёшь, всех прирежем!'

- Боря, может, переменим тему? И так тошно.

- Ещё у Петьки Парамонова папу убили, - взрослым голосом произнёс из коридора Славик. - Помнишь, мама?

Славик прошёл в кухню, включил свет, посмотрел на родителей. Подошёл к маме, прижался. Ирина свободной рукой обняла сына. Все молчали. За окном чернела обычная с виду декабрьская ночь. Очередная ночь войны.

- Мама, а почему мы не уехали? - тихо спросил Славик

- Денег не хватило, - Ирина прижалась губами к русой головке сына.

- А Баранов свою квартиру на двухкомнатную в Туле поменял, - зачем-то сообщил Борис.

- Это кто? - переспросила Ирина. - Который напротив институтской библиотеки жил? Понятное дело! Бронковичи вон тоже нормально продали, помнишь? Ну, в доме, где 'Красная шапочка'. Что ты хочешь - там цены другие.

- Но не все же в таких местах жили?

- Не все, сынок, не все, - обречённо сказала Ирина. - Давайте чай пить.

Борис только вздохнул: 'Денег не хватило? А может хребта?..'

С чаем, однако, пришлось подождать. Славик сбегал взглянуть, что показывают по телевизору, и через секунду закричал на всю квартиру:

- Папа! Мама! Быстрее! Да быстрее же вы!

По экрану телевизора почти в полной темноте ползли странные точки. Иногда освещение улучшалось, и тогда можно было заметить холмы и какие-то строения, вроде бы даже дома. Вместо нормального звука слышалось сопение и отрывистая ругань. Удалось разобрать слово 'Долинский'. Посёлок Долинский? Но это же почти Грозный!

- Вот он! Вот он! - раздался вдруг довольно отчётливый мужской голос. - Да вон - справа! Быстрей!

Камера подалась вправо - на дороге тускло блеснула бронетехника. В эфире переговаривались теперь двое.

- Да быстрее ты! Давай!!

- Щас! Помоги!

Камера опять дёрнулась, поймала какое-то тёмное пятно, первый голос удовлетворённо сказал: 'Вот он!' Несколько совершенно невнятных реплик, возглас 'Есть!' Тёмное пятно разбухает яркой вспышкой, вправо и вверх стремительно набирая скорость улетает маленький совсем нестрашный огонёк, ещё один. Камера стремительно дёргается вправо, не успевает - шорохи и крики перекрывает взрыв.

- Есть! - орут в эфире два голоса. - Алл-ла!

На месте колонны пылает зарево.

На следующий день информационные агенства передадут: '12 декабря российские войска у поселка Долинский были обстреляны из установки 'Град'. В результате были убиты 6 и ранены 13 российских военнослужащих. Ответным огнем установка 'Град' была уничтожена'.

Шёл второй день войны.

- Боря, ты спишь?

- Почти. А что?

- Опять будешь с телевизором болтать?

- Не знаю.... Ты против?

- Против. У меня другое предложение...

- Ира!

- Не нравится?

- Да при чём...нравится...ещё как! А Славик?..

- Славик спит без задних ног. Боря, милый, мне страшно.... Обними меня!

- Ира! Ирочка...


Разговор


Никаких разговоров в эту ночь Борис не желал. Снилось сегодня что-то спокойное, приятное, родное, и сон был глубок и спокоен.

Видимо, недостаточно.

Телевизор влез в сон бесцеремонно, как хозяин.

Экран надвинулся, заполняя всю вселенную, посветлел, изображение обрело четкость, и глянули с него на Бориса единственные во всём мире сине-серые глаза. Ирина сидела на знакомой скамейке в сквере Лермонтова, скрытой с трёх сторон тенистыми деревьями. Открытое лёгкое платье, летние босоножки, чёрные волосы.

Всё как тогда - сто лет назад.

Поднялись густые ресницы, и Борис вздрогнул: столько тоски и боли было в любимых глазах.

- Боря, Боренька, - прошептала Ирина, - ты помнишь еще, как хорошо нам было?

'Что ты, родная, почему было? - хотел сказать Борис, но не смог: перехватило горло. - Почему 'было'? И было, и есть, и будет'.

Ира приложила палец к губам и одними глазами показала ему - смотри. Борис перевёл взгляд: по крыше гостиницы Чайка летела бегущая строка. Что там было написано, разглядеть не удавалось: буквы сменялись слишком быстро, сливаясь в одну светящуюся полосу. Борис опять посмотрел на Иру, та прикрыла глаза, показывая - жди.

Наконец, буквы замедлили бег, и стало видно, что никакие это не буквы, а цифры.

1978...1982...1987...

Ещё медленнее

1989, 1990

И, наконец, совсем медленно выползли ярко красные:

1991, 1992, 1993, 1994...

Ира широко распахнула глаза, кивнула Борису - вот!

По только что чистому небу поползли тучи, зашумел холодный ветер. Листья на деревьях стремительно пожелтели, пожухли. Ветер подхватил их и помчал куда-то далеко, в багровую темень. Через секунду вокруг качались на ветру только голые, обломанные ветки.

'Как же она там, в одном платье?' - подумал Борис.

Ира снова показала на бегущую строку, Борис глянул и обомлел: громадные красные буквы ползли медленно, ритмично, складываясь в чеканные строки:


Наступает время крыс -

Берегись.

Окна, двери на засов -

Время сов.

Время подлых языков

И оскаленных клыков.

Наступает время "ОХ"

Для дурёх.

Наступает время "УХ"

Для старух.

Наступает время "АЙ" -

Не залай.

Наступает время "ЭХ"

Воровских хмельных утех.

Это время не для всех,

Не для всех.

Наступает время "Ночь" -

Маски прочь.

Наступает время "Ой,

Что с тобой?"

Это время не для всех,

Жить в такое время грех.

Это время не для нас,

Дорогой.1


Ира перевела взгляд на Бориса и медленно повторила, почти прошептала:

- Это время не для нас, дорогой.

Ветер усилился, и у Бориса чуть не остановилось сердце: в чёрном водопаде отчётливо сверкали серебряные пряди.


-----------------------

1 - Стихи Татьяны Лифановой


Глава восьмая

До войны ещё вечность


- Ира, ты знаешь, что у тебя глаза меняют цвет?

- Да ты что?

- Точно! То голубые, то серые, а сейчас, в темноте, почти синие.

- Ты прямо ведьму описываешь!

- Ведьмочку...

Борис наклонился, осторожно поцеловал левый глаз - затрепетали, щекоча губы, ресницы. Отстранился, подождал, пока ресницы дрогнули, начали раскрываться, и поцеловал правый глаз - для симметрии. Ира тихонько засмеялась.

- Что?

- Щекотно.

- Да? И мне тоже.

Они сидели на скамейке в сквере Лермонтова, почти у самого трамвайного моста. С трёх сторон густые кусты, впереди за чугунной оградой плещется Сунжа - очень уютное местечко. Им повезло - только спустились по каменной лестнице и тут же, как по заказу, скамейку освободила подвыпившая компания.

- Тебе от чего щекотно?

- От ресниц. А тебе?

- А мне от губ.

Полчаса назад они вышли из кинотеатра 'Космос'. Смотрели фильм 'О, счастливчик'. Зал был полон, целоваться неудобно, да и, в конце концов, им же не по 18 лет. Постепенно странный фильм захватил и не отпускал уже до конца, хотя зал быстро опустел на треть - многие уходили. Потом выпили по стакану газировки в автоматах и решили прогуляться. Прогулка закончилась через сто метров, на скамейке.

- Тебе фильм понравился?

- Понравился.

- А что смеёшься?

- Твоя мама говорит, что мы уже чемпионы мира по просмотру кинофильмов. Где мы ещё не были?

- Как где? Да полно - 'Октябрь', например. Ещё в Черноречье какой-то кинотеатр есть.

- Нет уж, спасибо! Как-нибудь обойдусь. Боря, а мне кажется, что я твоей маме не нравлюсь.

- Глупости! - уверенно заявил Борис. - А вообще, это не важно. Важно, что ты нравишься мне.

Мимо прошла очередная парочка, парень завистливо покосился на занятую скамейку. Ира засмеялась:

- Завидуют. Уже вторые!

- Я сам себе завидую!

Борис погладил черные волосы, уткнулся в них носом, замер.

- Нравятся? - спросила Ира.

- Угу! - промычал Борис. - Они у тебя, как водопад, у меня от них голова кружится.

- Как, уже? Наркоман! Я тоже хочу. Чтоб кружилась!

Борис, не отрывая руки от чёрного дурмана, нашёл её губы, осторожно поцеловал. Чуть отстранился и поцеловал снова.

Мир послушно остановился. Прохладная ладонь легла ему на затылок, где-то на краю сознания тихо шумела Сунжа, и сладкая судорога заполняла всё тело, всю душу.

Весь мир.

Перехватило дыхание, и Борис с сожалением отстранился. Ира тут же прижалась к плечу, замерла. Он опять уткнулся в мягкие волосы, перебирая их губами. Рука легла на руку, потихоньку поднялась по гладкой коже до плеча, медленно пошла назад.

- Сейчас замурлычу, - прошептала Ира.

- Давай! - согласился Борис, целуя волосы.

- Ле-тай-те само-лётами Аэрофлота, - по слогам произнесла Ира. - Температура воздуха - плюс двадцать два градуса.

- Эй! Это кто же так мурлычет?

- Реклама! - довольно засмеялась Ира.

Борис поднял глаза: по крыше гостиницы 'Чайка ползли неоновые буквы бегущей строки.

- Хра-ни-те день-ги в сбе-регательной кассе! - прочитали они одновременно и засмеялись.

- Загадывай желание! - объявила Ира.

- Это что, твоё желание? - спросила она, оторвавшись от Бориса через три минуты.

Или прошло сто лет?..

Борис молча поднёс её руку к губам и стал целовать пальцы. Один, другой...

- А знаешь, - прикрыв глаза, сказала Ира, - с моего нового места видна 'Чайка'.

Третий, четвёртый...

- А если лечь на стол, то и рекламу видно.

Пятый.... Всё? Нет, можно начать сначала.

- Ты меня слышишь?

- Слышу, - объявил Борис. - Хоть ты мне и мешаешь, я всё слышу. И как тебе новая работа? Гордишься, небось - Министерство, не халам-балам!

- А как же! Обязательно! - Ира легонько хлопнула его пальцем по губам. - А ты просто завидуешь!

Борис поймал палец, сжал губы посильнее.

- Конеффно, зафитую.

Ира фыркнула, оторвалась от плеча, тряхнув головой. Борис шутливо застонал, пытаясь поймать сразу и пальцы, и волосы. Она засмеялась.

- Нет, серьёзно! Ну подожди! - чмокнула его в щёку, опять прижалась. - Правда - мне там очень нравится! И работа интереснее, и коллектив. И встретили все очень хорошо! Правда - все-все!

- И муффины?

- Ревнуешь? Увы, только женщины, мужчин почти нет. Нет, есть один, но он пожилой уже. Замминистра. Отличный дядька! Вежливый, остроумный. А как он здорово знает русский язык! Если кто сомневается, как правильно написать, он всегда подскажет. Представляешь - он вообще не делает ошибок, никогда! Хоть и чеченец.

- Не может быть, - Борис выпустил палец. - Это вы там все безграмотные собрались.

- Может! - опять лёгкий хлопок по губам. - А кто у нас инженер через 'и' написал. Инжинер!

Борис зарычал, поймал неугомонный палец, Ира тихонько засмеялась.

- Это слуфайно. А как ефо зфать?

- Инжинера? У тебя ещё и склероз? Вроде бы, Борис! - довольно блеснула глазами и сжалилась: - Его зовут Тимур Мухтарович.

- Как? - Борис выпустил руку, откинулся на лавке и захохотал: - Му-хтаро-вич! Мухтарович!

- Ну, ты чего?!

- Мухтарович! Кошмар! И вы его так называете? Ой, не могу! Мухтарович!

- Боря, перестань! Как не стыдно! - Ира толкнула его кулачком в бок, Борис засмеялся ещё сильнее, и она не выдержала, засмеялась тоже. - Ну, да - да! Сначала непривычно было, даже неловко. Но потом привыкла. И вообще, мало ли каких имён не бывает? И у русских тоже. Октябрина, Тракторина...Акакий вот ещё здорово звучит.

- Даздраперма!

- Боря!!

- А что? Это, между прочим, не то, что ты подумала. Это значит: ' Да здравствует первое мая!'

- Ужас! Как можно жить с таким именем?

- Не хуже чем, с Мухтаром!

- Дался тебе этот Мухтар! - Ира дёрнула его за руку. - В конце концов, это же нерусское имя. А ты правда знаешь чеченский язык?

- Знаю - это довольно громко сказано. Понимаю - да, практически всё.

- Здорово! А я почти ничего.... Зато я вот что знаю, - Ира на секунду замолчала, вспоминая, и уверенно произнесла: - Оффэй, ма хаза ю со!1 Знаешь, что это значит?

- Знаю! - засмеялся Борис. - А что, очень чисто и главное - абсолютная правда! Можно я покурю?

Ира кивнула. Борис вытащил из заднего кармана помятую пачку 'Ростова', закурил, старательно выпуская дым в сторону от Иры.

- А в Ростове девочки запросто курили, даже на улице. В Грозном такое даже представить невозможно... Ты хотел бы, чтоб я курила?

Борис поперхнулся.

- Вот ещё! Конечно, нет!

- Шовинист! Дай попробовать. Ну, дай, я только разок!

Ира резким движением выхватила у него сигарету, поднесла ко рту. Борис попытался выхватить, сигареты выскочила, упала на джинсы. Он щелчком скинул её вниз, вскочил, судорожно отряхиваясь. Ира расхохоталась.

- Смейся, смейся! - обиделся Борис. - Они между прочим 250 рублей стоят! Вроде не прожёг...

- Я бы тебе заштопала! Ладно, не дуйся. Боря, всё хочу тебя спросить - ты принципиально деньги в кармане таскаешь? Чтоб потом по полчаса оттуда выковыривать?

- А как надо? - Борис снова сел на лавку.

- В бумажнике.

- Ох, сразу видно иногороднее влияние! Ира, где ты видела, чтоб в Грозном мужчины бумажники таскали? В Грозном положено, чтоб деньги были в карманах, и большими пачками!

Мимо вновь медленно-медленно прошла парочка. И снова покосились на занятую скамейку, на этот раз оба.

- Боря, - прошептала Ира, - по-моему, они уже третий раз проходят. Это они дают нам понять, что пора и очередь уступить.

- Вот ещё! - возмутился Борис. - Пусть другую найдут - мало ли в Грозном скверов. И потом, я ещё не выполнил план.

- По болтовне?

- Язва! - ласково сказал Борис.

Ира довольно улыбнулась. С набережной налетел вечерний ветерок, зашелестел, зашумел листьями громадных деревьев. Рванул вниз, наткнулся на чёрный омут и забылся, заиграл, лаская мягкие струящиеся локоны. Ира подняла руки, пытаясь сохранить причёску, и Борис замер, не в силах отвести взгляд от чёрного водопада. Потом осторожно провёл по нему ладонью, отодвинул, прикоснулся губами к шее, и сердце сразу скользнуло в бездну. Ирина запрокинула голову, губы нашли губы, и снова всё исчезло - только руки, губы, сладкий вкус, и медленная-медленная молния, пронзающая сознание.

Или душу?

Ветерок ещё немного поиграл новой игрушкой, почувствовал себя лишним и улетел, заигрывая по дороге с деревьями.

- Боря...

- Что, Ирочка? Что?

- Скажи...

- Я люблю тебя!

- Правда?

- Правда! Мне очень хорошо с тобой. Светло...

Тихо пела Сунжа, сверкали в мутноватом городском небе немногочисленные звёзды, и бежали, как ни в чём не бывало, электрические буквы по крыше гостиницы 'Чайка'.

Двое на скамейке ничего этого не замечали.

- Боря, а ты помнишь какой сегодня день?

- С утра было третье сентября.

- Ничего ты не помнишь... - улыбнулась Ира. - Сегодня ровно месяц, как я тебя нашла.

- Ты нашла? - возмутился он. - Почему это ты?

- А кто? Стоял себе парень, курил, мечтая выиграть в лотерею. Я могла бы пройти мимо - ты бы не заметил.

- И не выиграл бы...Ладно, пусть ты. Но ведь такое дело надо отметить! Который час? - Борис поднёс руку к глазам, пытаясь разглядеть стрелки.

- .... амолётами Аэрофлота. Двадцать два часа восемь минут, - объявила Ира, глядя на бегущую строку. - Плюс двадцать дв...

- Вот зараза! - перебил Борис. - Извини. Магазины уже закрыты!

От огорчения треснул кулаком по скамейке.

- Вот не везёт!

- Не кощунствуй! Это ты у нас забывчивый. А у меня память на числа профессиональная, я же говорила.

- И что?

- И то! - гордо произнесла Ира. - Позаботилась заранее. Дома в холодильнике бутылка 'Шипучки'. Если вы не против, сэр.

- Не против, миледи! Какая же ты....А ты меня пустишь? - улыбнулся Борис, Ира фыркнула.

Борис встал, подал руку. Месяц, неужели всего месяц? А ему казалось, что с того дня прошла уже вечность. С того жаркого августовского дня, когда небо вдруг раскололось, и оттуда выплеснуло пламя, сверкая на льющихся по ветру чёрных волосах. А до этого тоже была вечность - вечность одиночества и тоски, бесконечность ожидания и надежд. Он ведь не так уж преувеличивал, что не забывал Иру. Конечно, не забывал, конечно, помнил - пусть и не отдавая себе в этом отчёт. Иначе, почему ему никто не был нужен? И почему он не был нужен никому? Хотя это-то понятно - чистоплюй, идеалист, не желающий и не умеющий приноравливаться к реальному миру. Реальному? Пусть так, но до чего же скучен и сер был этот мир столько лет! Пока вдруг не раскололось небо и не упало оттуда пламя, сверкая на льющихся по ветру чёрных волосах. Пока не блеснули почти забытые сине-серые глаза.

После того сумасшедшего дня, когда показалось, что их буквально притянуло друг к другу миллионом ниточек, Ира вдруг отдалилась, замкнулась. Они по-прежнему встречались каждый день, но такого чуда больше не было. Она вдруг стала нервной, резкой, насмешливой. Борис, по привычке принимая всё на себя, решил, что он ей неинтересен, что приходит она только от скуки. И, ещё может быть, из жалости. Это было хуже всего. Как только он не прекратил встречи? Как не ушёл? Не смог.

Потребовалось больше недели, чтоб Ира оттаяла, чтоб глаза засверкали не насмешливо, а просто весело. Чтоб он увидел в них и интерес, и нежность, и любовь. И с тех пор ничего другого он там не видел.

- Пойдём через сквер, - сказала Ира, беря его под руку.

Светло. Это он хорошо сказал - светло. А ведь и мне с ним светло, я ведь даже и не знала, что так может быть. Как просто было до него. Вокруг никого, только волки с ласковыми лицами и обольщающими голосами. А ты одна, и надо отбиваться, надо суметь разглядеть под ангельским ликом хищный оскал. Ох, не просто это - ведь счастья-то хочется! Простого счастья, любви. А её нет и нет, мелькнувший много лет назад лучик с пепельными волосами исчез в неизвестности, и мир враждебен и жесток. Годы идут и идут, и ничего не меняется.

А потом появился тот - красивый, настойчивый. Какие слова говорил, как ухаживал. Какие подарки дарил! Какая исходила от него сила, какая уверенность. Повелитель, принц! Замуж звал. Показалось, вот оно, счастье. Любила ли она? Нет, не любила, но сколько можно её ждать - эту любовь. А если её больше не будет никогда? Что ж, так и жить, вспоминая неизвестно что? Главное - любима она, что ещё надо для обычного женского счастья. Было и страшно, и сладко. Были и бури, и секунды исступлённого восторга, и дни и ночи тоски. Счастья не было, света. Слава богу, поняла, обрубила.

И опять кругом одни волки, опять одна. 'Девушка, не хотите составить компанию? Зря, зря... такая красавица. Ну, а всё-таки? Ой, ой - да что ты из себя недотрогу строишь? Принцесса - видали мы таких! Что? Ах, ты блядь!' Опять одна. Зато свободна и никому ничего не должна. Хотела бы так теперь? Ага, как же! Да на один только день вернись такое - не пережить. Потому что счастье и свет - вот они, рядом. Он. Ещё не верила, проверять вздумала, дура! А если бы он ушёл? И погас бы свет навсегда.

Теперь не погаснет. А что касается восторга, то всё ещё будет - сегодня же и будет. Решено!

Фонтан, как будто целясь в звёзды, выплюнул последнюю струю воды и стремительно обмяк. Сразу стало тихо.

- Что-то поздновато сегодня, - сказала Ирина. - Боря, а вы книжки прямо на фонтане раскладываете? Я ни разу не видела.

- И на фонтане, и на скамейках, и там, - Борис показал на бетонный бордюр под чугунной оградой вдоль набережной. - Там я больше всего люблю, из-за тени. А когда включают фонтан, сюда вообще все перебираются.

- И что ты собираешь? Только фантастику?

- В основном.

- Как ты её только читаешь? - удивилась Ира. - Я пару раз пробовала - такая ерунда!

Борис наклонился, коснулся щекой щеки, засмеялся:

- Это типичный взгляд дилетанта! Или дилетантки? Что ты там читала - 'Звезду КЭЦ'? Разве можно по двум книжкам судить о фантастике? Это ведь даже не жанр - это целое направление, целый мир.

- Так уж и не жанр?

- Да, не жанр! - начал горячиться Борис. - Жанр - это нечто узкое, стиснутое определёнными рамками и правилами. Вот детектив, например, обязательно подразумевает раскрытие преступления. Закон жанра. А в фантастике этого нет. Там может быть и тот же детектив, и просто приключения, и серьёзные социальные и философские вещи. Это целый мир, Ира! Там есть всё: страсть, предательство, полёт мысли, любовь, мечта! И всё это может быть так необычно, под таким углом, что прочтёшь. и как молния - господи, как же ты этого раньше не видел! Там открываются такие миры, Ира, что там хочется жить! Редко, конечно, но.... Это уж, как положено, в фантастике, как и вообще в искусстве, 98 процентов барахла, и только два стояще.... Эй, ты меня слышишь?

Ира оторвала от него завороженный взгляд, крепче взяла под руку. Борис локтём ощутил упругую грудь, в ушах застучало.

- Слушаю, - медленно сказала Ира. - Когда ты говоришь, мне хочется ещё попробовать.... Почитать.

- Что?

В ушах стучало всё сильнее, по телу побежала сладкая судорога. Ниже, ниже, ещё ниже.

- Оглох? Или уже умер? Подожди, не торопись - у тебя ещё будет повод...- стремительным взглядом обожгла Бориса и тут же лукаво улыбнулась: - 'Шипучку' кто открывать будет?

Что она говорит? Неужели?.. Или смеётся.... Голова у Бориса вообще пошла кругом, он шел, не замечая вокруг ничего. Что она сказала?

Площадка вокруг фонтана закончилась, впереди до самого моста тянулась набережная, освещаемая лишь двумя работающими фонарями. Они уже нырнули в темноту, и тут Борис замедлил шаг, остановился. Метрах в двадцати навстречу медленно двигалась шумная компания. Молодые парни, явно навеселе, национальность отсюда не разобрать - да это и не так важно.

- Ира, давай поднимемся наверх.

Ирина глянула вперёд, на Бориса, снова вперёд, кивнула. Молча развернулись, пошли назад. Также молча поднялись по широкой лестнице с каменными ступеньками и гипсовыми вазами с цветами. Свернули налево, на аллейку. Старинные клёны, подсвеченные фонарями, почти полностью закрывали небо. И только тут Ира спросила:

- Ты испугался?

- Осуждаешь? - напрягся Борис.

- Вовсе нет! - серьёзно сказала Ира. - Всё правильно. Я знаешь, что подумала? Как ты от меня в час ночи возвращаешься?

- Так нет же почти никого! - он облегчённо улыбнулся. - Ловлю такси и еду. Такса - рубль. Никаких проблем.

- Я почему-то никогда об этом не думала, - виновато протянула Ира. - А сейчас представила - и стало страшно.

Борис благодарно сжал узкую ладонь. Ира на секунду прижалась сильнее и тут же не выдержала:

- А драться ты умеешь?

- Умею, - буркнул Борис. - Посмотреть хочешь? Женщины любят...смотреть.

- Обиделся? - засмеялась она, тряхнула головой. - Ну, Боря...Я не специально, иногда автоматически выходит. Сам же говорил - язва!

- Я говорил - насмешливая.

- Ну, насмешливая. Всё, больше не дуешься? Смотри, вон моя работа. Правда, дверь шикарная? Правда?

- Правда, - примирительно подтвердил Борис. - Только место у вас не очень - поворот после моста, машины газуют.

- Это точно! Ничего, скоро новый мост откроют - тогда у нас будет тишина.

Оба перевели взгляд налево, на почти построенный новый мост. По сравнению со старым, ещё дореволюционным, он казался гигантом. 'Интересно, - подумал Борис, - а что будет со старым мостом? Наверное, оставят для пешеходов'.

- Какая вода тёмная, - сказала Ира. - Я в детстве боялась вниз с моста смотреть, казалось - упаду.

Борис тоже посмотрел вниз, на тёмный, тихо шепчущий поток. Перевёл взгляд направо, нашёл торчащие прямо из воды рельсы. Как всегда, вода там бурлила - если смотреть долго и не отрываясь, казалось, что рельсы плывут, рассекая мутный поток.

- А мы в детстве по Сунже на камерах плавали, - сообщил Борис задумчиво. - И под мостом...

- Как?

- А вот так! - оживился Борис. - В классе пятом, вчетвером. Нет, впятером! Достали камер, кто каких, у меня громадная была - от тракторного прицепа. И вперёд - от музучилища до моста, который за Бароновским.

- Здорово! А как же мазут?

- Ещё бы не здорово! - мечтательно посмотрел на Сунжу. - Сколько лет прошло, а как сейчас помню! Вода прохладная, солнце...Народ на мосту остановился, смотрели, руками махали. Мы - в ответ! А мазут? Да, вроде, и не было его.

- Ну да, не было! - поёжилась Ира. - Пятна блестели. А сколько раз плавали?

- Один, - вздохнул Борис. - В тот же день родители всё узнали. Мы же целое представление у моста устроили - вот кто-то и доложил. Что вечером было!...Потом целую неделю дома сидел.

- Представляю! А я в детстве очень любила на рельсы смотреть. Которые из воды торчат. Ну вон там, знаешь? - Ира показала рукой на другую сторону. - Стояла и смотрела, стояла и смотрела, пока родители не оттаскивали. Мне казалось, что они по Сунже плывут. Как корабль!

- Что? Правда? - закричал Борис, удивлённо оглянулись прохожие.

- Конечно. А что такое?

- Ира, - перешёл на жаркий шёпот Борис, - Ирочка! Этого же может быть! Я же тоже на них всё время смотрел. Мне тоже казалось, что они плывут! Это же надо! Разве бывают такие совпадения?

Ира легонько потёрлась щекой о его плечо, улыбнулась:

- А это и не совпадение...

Мост кончился, воздух заполнила приглушённая музыка - шумел ресторан гостиницы 'Чайка'. Ещё метров тридцать, гостиница скрылась за углом, и звуки исчезли. Их место тут же заняли другие - гулкие, низкие, перекрывающие городской шум. Это гудел уже другой ресторан - 'Океан'. В окнах, скрытых резной решёткой мелькали блики цветомузыки.

- Гуляет народ, - непонятным тоном сказала Ира. - Пойдём быстрее. На автобус? Или пешком?

Противоположная сторона зияла непривычным пустырём на месте снесённой ради моста поликлиники. А потом, говорят, снесут всё до самой филармонии, и знакомые с детства места станут совсем другими. Не станет всех этих магазинчиков, не станет ателье, где ему шили костюм к выпускному. Исчезнет парикмахерская, где когда-то его первый раз подстригли 'как взрослого'. Не будет больше 'Ландыша'. Жалко. Хотя...Может, ещё красивее будет?

- Давай ещё немного пройдёмся, - предложил Борис, - время-то ещё детское.

На цветочном базарчике у автобусной остановки ещё оставались припозднившиеся продавщицы, и появление потенциальных покупателей вызвало заметное оживление.

- Молодой человек! Купите девушке цветы. Такая красивая барышня и без цветов. Купите - совсем даром отдам!

Борис глянул на Иру, остановился и полез в тесный карман.

- Ну, если даром....Держите, барышня, это вам!

- Спасибо! - поднесла астры к лицу, вдохнула, улыбнулась: - До чего же ты долго ковыряешься в кармане.

На 'Родине' сели почти в пустой автобус - длинную, двойную 'семёрку' с надписью 'Утро гор'. Новое здание Дома быта, длинный как кишка дом, куда переехала первая поликлиника, туннель под железной дорогой, затяжной подъём - и всё, 'Минутка'.

Пять минут хода, подъём по довольно светлой лестнице на четвёртый этаж, оббитая дерматином дверь со скрипом отворяется, пропуская в тесную прихожую. Вновь лязгает замок, тонкая дверь закрывается, скрывая их от всего: от города, от машин, от людей.

Вдвоём.

Окна - настежь, в квартиру врывается вечерняя прохлада. Шелестят тонкие занавески.

Борису было предложено покурить на балконе, Ира осталась в комнате. Что она там делает? Раньше такого не было. О, наконец-то!

- Ну, что, - Борис сел за кухонный стол. - Где 'Шипучка'?

- Не здесь. Поставь, пожалуйста, круглый столик к дивану.

Борис недоумённо огляделся, пожал плечами и пошёл в комнату. Включил свет и замер, наткнувшись взглядом на разложенный диван. Что это - забыла собрать? Или?..

Подвинул круглый резной стол, сел на непривычно широкий диван. Посидел, подумал - встал, выключил большой свет и включил торшер. Опять сел.

- Подожди минутку, - донеслось из коридора, - я сейчас.

Хлопнула дверь ванной, зашумела колонка. Набирает воду для цветов? Горячую? И дверь.... Застучало сердце. Борис встал, подошёл к окну, лёг на подоконник, вдохнул свежий воздух. Сердце не унималось.

- Боря! Ты где? Помогай!

Борис стремительно обернулся: чёрные волосы рассыпаны по плечам, глаза совсем синие в полумраке, в одной руке ваза с цветами, в другой запотевшая бутылка. И - халатик!

- 'Шипучку' возьми! - и то ли отчаянно, то ли смущённо: - Что, не нравится? Душновато...

- Нравится, - храбро сказал Борис, - очень нравится!

Поставил на стол вазу и бутылку, сходил за бокалами. Что же так стучит сердце? Сел, взял бутылку.

- Только без стрельбы! - попросила Ира.

Без стрельбы - так без стрельбы! Он, сразу успокоившись, снял фольгу, скрутил проволоку, нарочито медленно взялся за пробку, крутанул, раскачивая. Раз - зашипело. Два - Ира в шутливом испуге закрыла глаза. Три - сухой треск, пробка в руке, из горлышка струится холодный дымок. Ира открывает глаза и хлопает в ладоши.

- Молодец! А теперь тост.

- Тост? - в замешательстве повторил Борис. - Да я как-то не умею...Ваше здоровье!

Ира, не отрываясь, смотрела ему в глаза, ждала.

- Придумал! Давай выпьем за розыгрыш, за счастливый номер, благодаря которому я встретил тебя!

Бокалы соприкоснулись с тонким звоном, холодное вино обожгло горло, в голове зашумело.

- А я - тебя! - поставила пустой бокал на стол, запрокинула лицо и, закрывая глаза, добавила: - Выиграла!

Он обнял её одной рукой - какая она тоненькая. Положил ладонь на прохладную шею, и сердце скатилось в бездну; стены, потолок, окна, кружась, отлетели куда-то. Ира запрокинулась, падая, целуя, сразу загораясь в его руках. Сам собой расстегнулся и упал тонкий халатик, исчезла куда-то рубашка, тонкое тело гибко изогнулось, и в его ладонь доверчиво вошла гладкая выпуклость, увенчанная твёрдой короной.

Время, казалось, остановилось. Он целовал и целовал её, задыхаясь - шею, губы, набухшие короны сосков, опять губы. Ира страстно ловила его губы, прижималась, руки гуляли по его шее, плечам. Она вдруг стала маленькой, вся, уместившись в его руках, раскрылась, и Борис, чувствуя внутри готовую лопнуть пружину, бросился в её трепетную глубину. Ира, всхлипнув, выгнулась дугой, сладкая судорога накрыла их одновременно и била долго, долго. И когда время, казалось, остановилось, возник взрыв, вспышка; они ещё обнимали друг друга, но уже ощущали: удаляется... уменьшается... блекнет.

- Любимый, любимый... - прошептала Ира.

- Ира, Ирочка! - задохнулся от нежности Борис. - Я люблю тебя... лучше всех на свете.


Разговор


Возраст человека определить было совершенно невозможно. Лет тридцать, или пятьдесят, может, меньше, а может, и больше. Простое, но странно красивое в своей простоте лицо. И глаза... Совершенно непонятные глаза: грустные и весёлые, наивные и мудрые, спокойные и завораживающие. Как сама жизнь.

- Здравствуй! - сказал человек. - Ты по-прежнему думаешь, что всё это могло произойти с тобой в другом городе?

- Я не знаю....Не могло?

- Нет, - сказал человек и посмотрел Борису прямо в глаза.

И столько в этом коротком слове было уверенности, столько грусти, что у Бориса пробежал холодок по спине.

- Почему?

Человек улыбнулся, и опять невозможно было понять, чего в этой улыбке было больше - грусти, сочувствия или...зависти?

- Почему? Потому, что тогда ты был бы другой, она была бы другой, всё было бы другим.

- Хуже? Лучше?

- Это не важно. Просто - другим! Такого бы не было. Такое с вами могло случиться только в этом городе.

- Да почему же? Чем он такой особенный?

- Он очень особенный, Боря! Мало того - он такой единственный, - человек немного помолчал, разглядывая Бориса. - И именно поэтому вы могли найти друг друга только в этом городе. Тут всё очень связано, Боря, - судьба города, ваша судьба.

- Мистика, - недоверчиво сказал Борис, в душе желая, чтоб его убедили в обратном.

Человек понимающе улыбнулся.

- Это не мистика. Я мог бы доказать тебе всё с помощью формул, но ты не знаешь таких наук. Люди вообще их не знают. Поэтому можешь считать это судьбой, провидением. Или...вот так:

Отчего же ты молчишь вдруг?

Посмотри в его глаза, и не робей.

Столько долгих лет замыкал я этот круг,

Это я его привел на встречу к тебе.


Я привел его из тех стран,

Где затоптаны в песок осколки мечты,

Он прошел сквозь лес, через океан,

Он, конечно, одинок, так же, как ты.2

- Кто привёл? Кого? - Бориса, как в детском сне, накрыл сладкий ужас, захотелось немедленно проснуться. - Кто ты?!

- Неважно, - сказал странный человек. - Помни, помни всегда: твоя судьба, твоя жизнь, твоя любовь связаны с Грозным такими нитями, перерубить которые не под силу никому. Даже мне...

'А смерть?' - хотел спросить Борис, но экран покрылся помехами, потемнел и исчез.

-------------------

1 - Ох, какая я красивая! (чеченск).

2 - Стихи М. Леонидова