# Грозненский роман (ч.1 гл.9)

Константин Юлианович Семёнов

Грачи прилетели

Глава девятая


Грачи прилетели


Несколько дней они никуда не выходили. Мир съёжился до размеров двухкомнатной квартиры на пятом этаже третьего микрорайона.

Война пока была видна только на экране телевизора. Старенький "Рубин" работал целыми днями, добросовестно пытаясь донести до своих временных хозяев ситуацию в зоне "наведения конституционного порядка".

Получалось не очень.

Центральное телевидение показывало одно, местное -- другое, часто не очень похожее. К тому же телецентр включал центральные каналы только на время новостей и то далеко не всегда, занимая всё остальное время своими репортажами. И хотя репортажи эти были по большей части просто съёмками реальных событий, почти без комментариев, всё равно закрадывались сомнения -- скрывают, недоговаривают.

"Моздокская" группировка после боя у посёлка Долинский полностью исчезла с экранов. Где находилась, что делала -- оставалось только догадываться. Догадки подсказывали, что очень близко. Уж точно -- с этой стороны Терского хребта, а может и ближе. По слухам к ней на помощь то ли уже двигалась, то ли только собиралась ещё одна группировка -- со стороны Кизляра.

"Южная" наглухо застряла на границе с Дагестаном. Оттуда время от времени показывали "картинки", всегда одно и то же.

Ночь или вечер. Темно, почти ничего не видно. Некоторое время на экране проглядываются только какие-то смутные пятна и тени, камера дергается, будто что-то выискивая. Вроде бы угадывается колонна бронетехники, но точно сказать невозможно. Наконец, камера успокаивается, на экране появляется силуэт военного, или двух. Начинается диалог.

-- Здравствуй, брат! Как тебя звать?

Силуэт молчит, нервно оглядывается.

-- Зачем ты сюда пришёл с оружием?

-- У нас приказ.

-- Это плохой приказ!

-- Я -- солдат. Приказы не обсуждаются.

-- Э, брат, это очень плохо! Будет много крови. Тебе это надо? Твоей матери это надо?

-- Не стреляйте, и не будет крови.

-- Так не получится, лейтенант. Ты пришёл к нам с оружием, не мы к тебе. Зачем тебе это? Приходи без оружия, как гость -- встретим, как брата.

-- У меня приказ. Вы же знаете, что такое приказ!

-- Знаем, брат. И что такое кровь, тоже знаем. Уходи, лейтенант, уводи людей. Пожалей их матерей.

Такие диалоги могли продолжаться довольно долго, минут десять, а то и двадцать.

"Западная" группировка остановилась у Ассиновской и Нового Шароя, и оттуда передавали гораздо больше. Обязательные ночные разговоры -- практически такие же, но всё более нервные. Днём "картинки" тоже особенным разнообразием не отличались. Как правило, показывали дорогу, блокированную толпой местных жителей, похоже, они стояли там сутками. Здесь тоже происходили бесконечные переговоры, только на более "высоком" уровне -- часто можно было услышать полковников, а то и генералов. Пару дней всё время крутили сюжет, где генерал пожаловался, что у него самого от этого болит сердце. Старик в папахе вытащил из кармана валидол и протянул генералу, тот взял. Народная дипломатия. Но довольно быстро переговоры здесь превратились во взаимные обвинения, предостережения, угрозы. Обстановка накалялась с каждым днём, начали стрелять.

Но всё это было пока только на экране телевизора, и как ни крути -- довольно далеко.

А в Грозном заметно потеплело, небо заволокло тучами, пошёл дождь.

Вода на пятый этаж поднималась всё реже и реже, вся квартира заполнилась набранными вёдрами, тазиками, кастрюлями и бутылками. Под конец успели набрать полную ванну, после этого вода исчезла совсем. Зато потекло с потолка.

Крыша начала протекать ещё весной. Потолок и стены покрылись мокрыми пятнами, струйки воды потекли по полу, собираясь во внушительные лужи. Через день пришла ругаться соседка снизу. "Немедленно прекратите это безобразие, -- кричала она, -- или я найду на вас управу! Плевать мне, что никакие службы не работают -- это ваши проблемы!" Чёрт её знает, кому она собиралась жаловаться, на что надеялась?

Летом Борис привёз с работы несколько кусков битума и затеял ремонт. Разогрел битум в большой кастрюле, с помощью Иры и соседа поднял на крышу. Нашёл места предположительной протечки и как мог их залатал. На крыше было тихо и спокойно. Как будто нигде ничего особенного не происходило, как будто всё было по-прежнему. Борис с удовольствием посидел под нежарким солнцем, покурил. Это был его последний ремонт в Грозном.

Как оказалось, неудачный.

Теперь это казалось совсем мелкой, ненужной и глупой суетой. Голова теперь работала совсем по-другому: было жалко бесполезно льющейся с неба воды. Борис разыскал в кладовке пустые банки, вылил в них воду из ведра. Затем устроил из куска линолеума на балконе небольшой желоб, подставил под него ведро. Дождь шёл и шёл, ведро понемногу наполнялось, и на душе становилось чуть легче: всё-таки дело, всё-таки польза.

К вечеру Борис собрал два ведра дождевой воды и заполнил все свободные емкости в квартире. Поужинали, посмотрели телевизор -- ничего нового -- и легли спать.

А ночью прилетели грачи.

Борис проснулся первым и несколько секунд лежал, ничего не понимая. Что-то было не так, что-то мешало. В квартире и за окном кромешная тьма, но это обычное дело -- так уже давно. Тикает будильник, ровно дышит Ирина -- вроде тоже всё нормально. Стоп. А это что ещё?

Мешал звук. Далёкий, на грани слышимости. Борис прислушался: что-то это здорово напоминало, и напоминание было очень неприятным. Очень. Звук усилился, превращаясь в низкий, тяжёлый гул, и сон тут же исчез.

Самолёт!

Давненько их не было -- дней десять, не меньше. И летит высоко, не как в начале декабря, когда проносились чуть ли не над крышами девятиэтажек. Впрочем, так было только дня четыре, потом небо затянулось тучами, и самолёты тоже исчезли из виду -- остался один звук. Такой же, как и сейчас.

Гул быстро приблизился, противно завибрировало стекло.

Господи, что ему надо? Ночь, тучи -- не видно же ни черта! В декабре хоть днём летали. Или на приборах видно? Да нет, ерунда, не может быть...

Тело не слушалось мозга, тело напряглось в ожидании и не ошиблось. Где-то не так уж и далеко прогремел взрыв, и как ни странно сразу стало легче.

-- Что такое? -- вскочила ничего не соображающая со сна Ирина.

-- Вставай, Ира, -- Борис уже одевался. -- Вставай! Это....Это грачи прилетели.

В ту ночь на город упали ещё четыре бомбы. Четыре раза гремели взрывы, и каждый раз надрываясь, звенело стекло. Через час всё затихло.

Утром Борис первым делом закрепил окно, а Ирина обзвонила всех знакомых. Первое получилось хорошо, второе не очень. Где бомбили, куда попали -- никто ничего толком не знал. Называли и Совмин, и Грознефтяную, и Минутку, и даже Микрорайон. По телевизору тоже никаких подробностей не было. Может, ещё не успели?

Опять пошёл дождь.

Воду набирать уже было некуда, и Борис слонялся по квартире без дела -- от телевизора на кухню и обратно. Когда выяснилось, что надо сходить на базар, он даже обрадовался -- хоть какое-то дело. Не тут-то было! Ирина категорически заявила, что на базар она пойдёт со Славиком, а Борис останется дома. Почему? А потому!

-- Боря, ты что, сам не понимаешь? Мужчина, русский, далеко не старик -- нечего народ раздражать. Да ещё после бомбёжки.

-- У меня на лбу написано, что я русский? -- пытался спорить Борис. -- Особенно с этой бородкой!

-- Это когда ты один, тебя вечно путают, -- спокойно парировала Ирина. -- А когда мы втроём, сразу всё ясно. Троллейбус забыл?

Борис не забыл, он вообще почти ничего не забывал, хотя иногда и хотелось. Было это осенью 93-го, как раз, после того, как взорвал подстанцию. С тех пор трамваи в городе ходить перестали, троллейбусы ещё держались. В тот вечер они припозднились, народ уже схлынул, и троллейбус шёл полупустой. Оставалось проехать совсем ничего, когда сидевший напротив мужчина в норковой шапке вдруг встал, подошёл вплотную, обвёл всех троих тяжёлым взглядом и громко сказал:

-- Что расселись, собаки?

Борис поднял на него глаза: молодой, но далеко не парень, вроде бы, трезвый, взгляд злой.

-- Чего смотришь? -- глядя Борису в глаза, почти заорал мужчина. -- Тебе говорю! Тебе и твоей сучке! Расселись здесь, как хозяева!

-- Битахь уьш парг1ата1, -- вступилась женщина с соседнего сиденья, и тут же была остановлена своей соседкой: -- Нийса боха цо!2 Так им и надо!

Мужчина бросил на них взгляд и вновь уставился на Бориса.

-- Резать вас надо, -- сообщил он ухмыляясь. -- Резать, как собак! Всех!

Ирина задрожала, одной рукой вцепившись в Бориса, другой обняв Славика.

-- Страшно? -- осведомился обладатель норковой шапки. -- Скоро ещё страшнее станет. Резать! А тебя сначала...

-- Не позорься, веди себя как мужчина, -- раздался спокойный голос. -- Эьхь дукха иза.3

Борис скосил взгляд: говорил сидящий сбоку мужчина лет пятидесяти. Их обвинитель тоже обернулся, встретился с уверенным взглядом и взвился:

-- Это я позорюсь? Я?! А они? Шакалы! Моего брата в Ростове чуть не убили, до сих пор в больнице лежит!

-- Кто? -- чуть насмешливо спросил мужчина. -- Эти трое?

-- Нет, менты.

-- Менты? -- уже откровенно усмехнулся мужчина. -- Их тебе не достать, поэтому решил мстить женщинам и детям. Понятно!

Внимательно следящие за разговором женщины засмеялись, вторая, наплевав на логику, опять повторила: "Нийса боха цо!"2 Молодой обвёл взглядом салон, ища поддержки, однако все только внимательно слушали, явно приберегая эту самую поддержку для победителя.

-- Я детей не убивал! -- немного визгливо закричал молодой и тут же добавил: -- Все они одинаковые!

-- Базарахь санна мохь х1унда хьоькху ахьа? Цхьа жимма метта вола! -- требовательно произнёс мужчина. -- Подойди, сядь, я хочу тебе кое-что сказать. Т1е а г1ой воккха чунга ладог1а!4

Молодой опять оглянулся -- все смотрели на него выжидательно -- помялся, но всё-таки подошёл, сел. Мужчина стал говорить ему что-то вполголоса, затем на секунду повернулся к Борису и показал головой на выход. Троллейбус как раз подходил к остановке. "Баркал,"5 -- одними губами прошептал Борис.

Не забыл этого Борис, совсем не забыл. Уже понимая, что проиграл, он ещё по инерции спросил: "А вы одни, конечно, раздражать никого не будете?" Ответа не получил и пошёл на балкон. Курить.

Затянутое низкими тучами небо на некоторое время прекратило извергать из себя потоки воды, и на улице появились редкие прохожие. Прошли две женщины с сумками, привычно перескакивая с кирпича на кирпич, уложенных по краю расползшейся мусорки. Вслед за ними по тем же кирпичам тяжело пробралась старушка. "Как по минному полю", -- подумал Борис.

Было удивительно тихо. Облезлые мокрые дома как будто притаились, укрывшись одеялом чёрных туч. Лишь только тёмные глазницы окон настороженно глядели в небо, явно не ожидая от него ничего хорошего. А это что за новость? Борис прищурил близорукие глаза: на некоторых окнах белели косые кресты -- как в фильмах о войне. Надо же, как быстро народ приспосабливается.

Потрогал только что укреплённое стекло, выкинул окурок и пошёл в квартиру -- резать бумагу.

К возвращению Ирины и Славика одно окно преобразилось. Сначала Борис приклеил только две полосы бумаги -- крест на крест. Потом поглядел, подумал и добавил ещё две полосы -- окно стало похоже на английский флаг.

-- Папа, а тебе кто подсказал? -- немного разочарованно спросил Славик. -- Мы на улице видели, думали ты не знаешь. А зачем это делают, бумага же стёкла не удержит?

-- Я с балкона увидел, -- объяснил Борис. -- Бумага, конечно, не удержит, но зато стёкла не разлетятся на мелкие осколки. Ира, как там на базаре?

-- Нормально. Всё работает, народу полно.

-- А про бомбёжки что говорят?

-- Обсуждают, но точно никто ничего не знает. Вроде бы одна бомба попала в дом, где магазин "Буратино". Боря, а почему самолёты называют "грачами"? И на базаре тоже.

-- Мам, ну ты даёшь! -- удивился Славик. -- "Грачами" называют штурмовики Су, у них даже на борту грачи нарисованы. Правда, папа?

-- Не знаю, что у них там нарисовано, -- проворчал Борис, доставая новый лист. -- Помогать будешь?

Следующей ночью самолёты прилетали три раза. Три раза ночную тишину нарушал тяжёлый, сводящий с ума гул. Забирался в мозг, заставлял дрожать колени и судорожно биться сердце. Три раза за ночь вставали и выходили в коридор: боялись, что разлетятся осколками дрожащие стёкла. Стёкла, скреплённые бумажными крестами, выдержали, впрочем, бомбили опять далеко. После второго налёта, когда вдали прогрохотали два или три взрыва, уже ложились, не раздеваясь. Казалось, что только перестаёшь прислушиваться, только начнёшь проваливаться в тревожный сон, как небо вновь начинает угрожающе гудеть. Гул приближается, нарастает -- и вот уже сходящий с ума мозг буквально вопит: бежать, прятаться. Заснули только под утро.

Что дальше будет только хуже, они тогда ещё не знали.

Днём местное телевидение впервые показало последствия. Грачи потрудились на славу, их пернатым тёзкам такого и не снилось. Особенно поразил один репортаж, снятый московскими операторами. Неизвестно, показали ли его по центральному телевидению, но местное крутило несколько раз.

Сначала Борис никак не мог узнать место, откуда велась съёмка, но потом камера немного повернулась, и стало ясно: на экране двор рядом с институтом "Грозгипронефтехим". Камера медленно обводит пустынный двор, поворачивается на пятиэтажку, на которую ночью упали бомбы. Крыша и три верхних этажа, этажи одного из подъездов разворочены: похоже, бомба, пробив крышу и пятый этаж, рванула на четвёртом. Недалеко от подъезда топчутся несколько человек, рядом на табуретке сидит замотанная в платок бабушка. Перед ней на земле одной простынёй укрыто два тела. Камера медленно проплывает по застывшей в изваянии старушке, по телам под окровавленной простынёй и поворачивается к пожилому, давно небритому мужчине.

-- Владимир меня звать, -- глухо говорит мужчина.

-- Кто у неё погиб? -- спрашивает корреспондент. Тоже заросший, с воспалёнными глазами.

-- Сын с невесткой, -- так же глухо отвечает Владимир и вдруг оживляется. -- Я здесь давно живу, раньше на заводе Ленина работал. За что нас? Чечены родственников в села перевозят, а нам куда? Эх, посмотреть бы на тех пилотов -- сказал бы я им!

Что он сказал бы лётчикам, Владимир не говорит, только машет рукой. Камера вновь скользит по неподвижной старушке, утыкается в тела -- с них уже кто-то услужливо откинул простыню. Оба немолодые, явно за пятьдесят.

-- Остался кто-нибудь у неё? -- спрашивает корреспондент.

-- Никого, -- отвечает Владимир. -- У неё муж тоже под бомбами погиб, ещё в ту войну. Тогда -- немцы, сейчас -- свои....Вот так.

Глядя на экран, Борис поймал себя на странной мысли: даже сейчас казалось, что происходит это где-то далеко, к ним отношения не имеет, и у них, в Микрорайоне, такого не будет точно. Глупость, конечно, выкрутасы психики, стремящейся как угодно помочь своим нерадивым хозяевам.

Ещё одна ночь -- и опять самолёты, опять вскакивания с дивана, опять долгие, кажущиеся часами, минуты в коридоре, подольше от окон. У каждого в кармане документы: паспорт, трудовая, военный билет, диплом. Славкино свидетельство о рождении в сумке у Ирины. А в коридоре наготове две сумки с самым необходимым -- это на случай бегства. Зачем всё это понадобится, если бомба накроет квартиру, они не думали. Что это -- фатализм или глупость их тоже не интересовало, у них были заботы поважнее. Сколько на этот раз прилетали грачи, уже никто не считал. Усталое сознание только фиксировало очередной взрыв, отмечало: далеко. И только низкий гул немного затихал, мозг тут же требовал -- спать. Спать! Славик вообще умудрялся засыпать, даже сидя, в коридоре.

Днём новые кадры. Теперь где-то в районе Еврейской слободки. На экране полностью разбитый частный дом, весело догорающий сарай -- и на переднем плане совершенно обезумевшая женщина. Лицо в копоти, волосы взлохмачены, в воспалённых глазах ярость и безумие. Безумие и ярость.

-- Сволочи! -- кричит женщина прямо в камеру. -- Гады! Всё разбили, всё! И Наташка...Она же маленькая ещё была! Дайте автомат! Дайте мне автомат, я их перебью! Всех! Всех!

Кто-то обнимает её за плечи, пытается увести. Женщина вырывается, грозит кулаками небу и всё кричит и кричит уже что-то совершенно нечленораздельное. Камера старательно ловит её перекошенное лицо, микрофон фиксирует каждый вопль. Что-то невнятное говорит по-чеченски оператор.

Борис встал с дивана, приглушил звук телевизора, снова сел, не в силах оторваться от этого зрелища.

-- Боря, -- задумчиво глядя на экран, спросила Ирина, -- как думаешь, они специально всё время русских показывают?

-- Не знаю, может и специально. А может, и нет. Говорят же, что очень много чеченов уехало.

-- Много, не много, а всё равно странно. Уж в том районе русских точно совсем мало.

-- Ира, я не знаю, -- повторил Борис. -- Может, они специально выбирают, для России. Тем более, такой репортаж. Политика.

-- Политика.... Везде политика.

Ирина встала с дивана, успокаивающе коснулась мужа рукой. Заглянула в комнату к сыну: тот тихонько ковырялся с чем-то, сидя на постели. Вроде бы со своими любимыми "трансформерами". Она прошла на кухню, поставила на огонь чайник, села на стул у окна.

Дождь прекратился, опять начало подмораживать, но небо по-прежнему хмурилось. "Снег пойдёт", -- подумала Ирина. Что-то не давало ей покоя в в связи с недавними кадрами. Что-то ей они напомнили. Ирина вновь посмотрела в окно, нахмурилась, тщетно пытаясь собрать в порядок мысли. Пойти Бориса спросить? Да нет, откуда он может знать! Она встала, прислушалась -- никто не идёт -- вытащила припрятанную сигарету, торопливо закурила. И тут же вспомнила.

Эта передача была приблизительно год назад. Местное телевидение брало интервью у какой-то русской семьи. В небольшой комнате сидели трое: старушка, её уже пожилая дочь и молодая яркая женщина в косынке -- тележурналист. Вопросы, которые она задавала, разнообразием не отличались. "Хорошо ли им живётся в Чечне? Хорошо ли, вообще, живётся русским при новой власти?" Женщины отвечали по очереди, заученными фразами. "Живётся нам очень хорошо! Да и вообще русским живётся отлично. Обижают? Да что за ерунда, ничего такого нет! Наоборот, со стороны чеченцев только помощь. Преступность? Ну, да, есть, а где её сейчас нет -- времена такие. Почему уезжают русские? Уж точно, не из-за новой власти. Скорее, потому, что стало негде работать, а это только из-за бойкота со стороны России. Нет, никто нас не заставлял и не угрожал. Спасибо вам, что дали возможность сказать правду!"

Почему ей вспомнилась та давняя передача, и какая тут может быть связь с сегодняшним репортажем, Ирина объяснить себе не могла. Тогда -- явная постановка, сегодня -- съёмка реальных событий, без ретуши и даже без комментариев. Тогда -- заученные ответы невольных марионеток, сейчас -- крик души, эмоции, захлёстывающие разум. И, тем не менее, какая-то схожесть тут была, она это чувствовала.

Нет, не понять, ускользает... Ирина несколько раз затянулась, открыла сильнее форточку, машинально помахала рукой. Лучше от этого не стало: из форточки потянуло промозглым сквозняком, отбрасывая дым назад -- в кухню и коридор. Ну и чёрт с ним! Зато, вроде бы, легче стало. И вообще -- не до этого сейчас. Война войной, а кушать всё равно надо.

Ирина поставила в духовку порезанную на кусочки нутрию -- в случае чего можно будет и холодными съесть -- и пошла в комнату. В коридоре взгляд натолкнулся на аккуратно стоящие в углу новые мужские ботинки. Ирина присела перед собранной сумкой, расстегнула замок. Так и есть -- вместо ботинок треть сумки занимала канистра с водой. Опять Борис! Ну что у него за навязчивая идея, всё время суёт эту канистру? Вдруг, видите ли, бежать потребуется, а как тогда без воды. Да уж найдём как-нибудь, а ботинки жалко -- совсем новые.

Ботинки, а вернее, сапоги, они купили прошлой зимой, в маленьком магазинчике около "Океана". Продавец, совсем молодой чеченец, почувствовав потенциальных покупателей, вцепился в них мёртвой хваткой.

-- Вы посмотрите, посмотрите! -- шептал он, доверительно наклонившись. -- Какой товар! Пощупайте -- настоящая кожа. А прочные какие! Между прочим, это настоящие итальянские военные ботинки. У нас их даже из гвардии Дудаева покупали. Смотрите, разберут ведь! Им же сноса не будет!

Уговорил, купили. Что ж теперь -- оставлять? Ирина вытащила из сумки трёхлитровую канистру с водой, поставила на её место сапоги и удовлетворённо улыбнулась.

Ночью от улыбки не осталось и следа.

На этот раз первый налёт произошёл очень рано: ещё не ложились спать. Заслышав мерзкий звук, Борис вскочил, выключил телевизор, потом свет. Метнулся в другую комнату к Славику. Через минуту они уже привычно сидели на полу в коридоре. Ждали.

И дождались.

Две бомбы упали где-то совсем близко, во всяком случае, такого грохота ещё не было. Стёкла возмущённо задребезжали, но выдержали. Славик уткнулся Ирине в плечо и заткнул уши. После второго взрыва Борис обнял их обоих, что-то зашептал, успокаивая, а у самого в голове только и крутилось: "Только бы не по нам, только бы не по нам! Хватит!"

Самолёты, словно послушавшись, исчезли в ночной мгле, затих сводящий с ума вой. Они ещё немного посидели так, приходя в себя, чувствуя, как перестаёт бешено колотиться сердце, как покидает мозг первобытный ужас. Борис разжал руки, привалился обессилено к стене.

-- Ну, что ты, Боря, всё уже... -- тихо сказала Ирина и склонилась к Славику. -- Сыночка, отбой, пошли спать. Боря, посмотри на него!

Борис перевёл взгляд на сына: тот мирно спал, спрятав лицо у мамы на груди и заткнув уши.

-- Славик, пошли спать, -- повторила Ира. -- Вставай мой хороший, они сегодня больше не прилетят.

Она ошиблась -- прилетели.

Борис успел заснуть и даже увидеть сон. Нет, телевизора там не было, войны не было тоже. Шумели листвой каштаны, ярко светили фонари, как сумасшедшие орали цикады. Блестели смеющиеся сине-серые глаза, звенели поющие фонтаны, было легко, спокойно, и воздух пах счастьем. Тихо и незаметно мелодия фонтанов стала меняться, возник новый совершенно неуместный здесь звук. Он усиливался и усиливался, заглушая и фонтаны, и цикад. "Ира, надо просыпаться, -- сказал Борис, -- грачи прилетели". "Какие грачи? -- удивилась Ира. -- Я не хочу, здесь так хорошо!" Звук перешёл в низкий гул, затем в вой, Борис собрал последние силы и проснулся.

За окном гудело. Они еле успели вскочить с дивана, схватить так и не проснувшегося Славика и привычно скрючились в коридоре. На улице блеснула яркая вспышка -- и тут же воздух разорвало оглушительным грохотом. Мгновение, меньше, чем удар испуганного сердца -- и новая вспышка. Потом ещё одна, ещё и ещё. Звуки новых взрывов догоняли предыдущие, сливаясь в одну нескончаемую оглушительную дробь. Квартиру залили жёлто-зелёные отсветы, как будто за окном работала гигантская электросварка. Мелькнули испуганные глаза Ирины, искажённое лицо Славика. Ещё одна вспышка, взрыв, и всё затихло. Только надоедливо воет вдали улетающий самолёт.

Борис вытер мокрый лоб, полез в карман за сигаретами.

-- Папа, что это? -- испуганным шёпотом спросил Славик.

-- Бомбы. Или ракеты.

-- Бомбы? -- удивилась Ирина. -- Как будто одна разорвалась на кучу кусочков, а потом уж каждый из них....Не похоже.

-- Чёрт его знает? Действительно... -- торопливые, сбивающие дыхание, затяжки. -- Может, кассетная? Хотя они вроде запрещены...

-- А если такая в крышу попадёт? Дай затянуться!

Самолёты прилетали ещё один раз, а может, и два. Заснули, не снимая пальто.


Разговор


Над площадью у драмтеатра гремела музыка АBBA. Поющие фонтаны выбрасывали в ночное небо разноцветные, искрящиеся в лучах прожекторов, струи. Площадь была пуста, не считая развалившегося на скамейке человека в старинных лётных очках и таком же допотопном шлеме. Человек размахивал воображаемой дирижёрской палочкой и, повинуясь ей, тугие струи то поднимались до самого неба, то падали вниз.

-- Мани, мани, мани, -- пел человек, -- мани, мани! Привет, Борис! Видал, как у меня получается? Не то, что у твоего тёзки!

-- Какого ещё тёзки? -- не понял Борис.

-- Ай, ай, ай! -- пропел лётчик-дирижёр. -- Как какого? Самого знаменитого! Забыл, как он оркестром дирижировал? То оркестром, то страной, то оркестром, то страной. Мани, мани, мани!

Борис почувствовал раздражение.

-- А, ну правильно -- у нас всегда только президент виноват! Дороги плохие -- президент, подъезды грязные -- президент, на головы бомбы валятся -- тоже президент. А остальные -- так, ни при чём!

Человек взмахнул руками, и фонтаны выбросили в небо ярчайшую жёлто-зелёную струю. Борис зажмурился.

-- Язвить изволите? Ну, ну, давай. Надеюсь, ты видишь разницу между грязными подъездами и бомбами?

-- Вижу! -- зло буркнул Борис. -- Но, не принципиальную! Что -- если президент сказал, можно спокойно сбрасывать бомбы на головы ни в чём неповинных людей? Выполняй приказ и не о чём не думай? Забудь про совесть, забудь про всё -- за тебя есть кому подумать!

Человек в шлеме досадливо взмахнул руками, обрывая мелодию, снял очки.

-- О! Какие мы высокие слова знаем! А с чего ты взял, что "спокойно"? Думаешь, если просидел три ночи в коридоре, имеешь право судить? Не маловато ли? Что ты можешь знать про чужую совесть, что ты вообще можешь знать? Ты не прав, Борис. Не суди!

-- Скажи это тем, кого накрыло! -- скрипнул зубами Борис. -- Скажи тем, кого даже похоронить некому! Не суди...Чего тут судить? Легко сидеть в кресле на недосягаемой высоте и сбрасывать бомбы куда попало, лишь бы отчитаться! И ты ещё оправдываешь?

-- Никого я не оправдываю, Боря! Я только говорю: не суди! Повторяю: ты не можешь знать всего, всех обстоятель...

-- Да что тут знать? -- взвился Борис. -- И так всё ясно! Что молчишь?

-- Жду, когда прекратится истерика, -- жёстко объявил человек. -- Чего знать? Да мало ли.... Может, например, они и не знают, что здесь есть люди? Мирные...

-- Как? Не может такого быть!

-- Ох, Боря, Боря, -- тяжело вздохнул дирижёр. -- Чего только не может быть в нашей стране! Я понимаю тебя, наверное, на твоём месте так говорил бы каждый, но....Повторяю: ты не можешь знать всего. Извини, но ты даже не можешь знать, как сам бы поступил на их месте. Не суди, Борис, не суди! Лучше подумай, не пора ли вам убираться отсюда.

-- Да я и сам уже думаю. Последний этаж, мало ли чего....Но ты всё-таки не прав, никого я не с....

-- Хватит, Борис! В тебе сейчас нет ничего кроме обиды и злости, ты не можешь здраво рассуждать. Потом поговорим!

Человек надел очки, взмахнул руками, и фонтан ожил, взметнув в звёздное небо сине-бело-красную струю.

-- Мани, мани, мани!..


--------------------------------------------

1 -- Оставь их в покое (чеченск.)

2 -- Правильно говорит (чеченск.)

3 -- Смотреть стыдно (чеченск.)

4 -- Что кричишь как на базаре? Приди в себя! Подойди, послушай старшего! (чеченск.)

5 -- Спасибо (чеченск.)