# Время разбрасывать камни

Ирина Арлекиновна Тананайко

За окном дождь. Он начался с вечера и всю ночь упрямо барабанил по стеклу. Несколько дней назад была в городе нормальная среднеазиатская весна, народ поскидывал надоевшую за зиму одежку, и апрель полностью вступил в свои права. Сегодня, по - видимому, погода выражала таким образом свое несогласие с Люськиным поступком. Эта мысль упрямо лезла всю ночь в Люськину беспутную голову. Ее организм всегда неадекватно реагировал на привычные всем условия: на транквилизаторы выдавала головную боль, на вязание - истерику, а на мерный стук дождя вместо сна шел подсчет слонов. Люська устала их считать, пытаясь заснуть, это уже были не одиночные слоны, а целые стада, по всей планете не было столько слонов, сколько она их насчитала за ночь.

Но вот долгожданный рассвет. За окном все размытое и серое, все спешат с мрачными лицами, как - будто в город опять пришла осень. На остановке толпа жаждающих работать, людей. Из всех видов транспорта Люська предпочитала такси, но сегодня она не хотела спешить. Хотя уже все решено и обговорено, но спешить она все равно не хотела .На заводе толпа схлынула и она, выпав из мокрой толпы , забила себе место у залитого грязью окна. Отгородилась от всего мира, уткнувшись в мутное стекло. Люськина душа металась в поисках выхода, а выхода не было. За все в мире надо платить: за любовь, дружбу, восторг, поклонение, ненависть, ошибки. Всю жизнь мы за что - то рассчитываемся, потому что бесплатных пирожных не бывает. Ехать надо было почти до конечной остановки, времени подумать было достаточно.

Кинотеатр "Казахстан", за ним - роддом, на этой кафедре Люська провела немало часов и на лекциях, и на практике, не один раз дежурила, знакомы ей каждый коридор, палата, холл. Но сегодня здесь играют другую пьесу, трагедию. У главного входа делать нечего, там выдают жизнь. Мы же сбоку, по подвалу, в студенческом гардеробе сдадим вещи, накинув халат, поспешим в ординаторскую. Что ж, на пятиминутку опоздала, шефиня заметила, но ободряюще улыбнулась: "Иди переодевайся..."

Теперь главная хозяйка - нянечка. Бедные подруги по несчастью - миллионы советских женщин, кто из вас не испытывал рабскую зависимость от старых алкоголичек? Кто из вас угодливо не заглядывал им в глаза, надеясь на слова поддержки и одобрения? А в ответ - в лицо бросали рваную рубашку, кою трудно назвать оной из - за обилия дыр да застиранный, не имеющий цвета, халат с бинтом вместо пояса. Потом терпеливое ожидание в больничном холле с такими же товарками по несчастью, у врат Дантового ада, по всем семи кругам, под насмешливыми взглядами медперсонала и высокомерными, гордо несущих свое пузо, беременных. У всех в глазах вина собачья, когда избитая за украденный кусок мяса ползет она к ногам хозяина лизнуть сапог в надежде, вдруг простил, хотя знает наверняка, что не простил, а сейчас еще пнет ногой в больное место, мстя за несколько минут счастья.

Господи, да что же мы все мазохистки такие?! "Умом Россию не понять.." Это женщин наших невозможно понять: сами на себя мужиков от выпивки тащим, сами предохраняемся, не докучая своим возлюбленным такими низменными вещами, не дай бог у них от сих мыслей импотенция наступит, сами в консультацию бежим с коробкой конфет, втискивая ее в руки участковой врачихи с надеждой на хорошие анализы, сами выкрадываем деньги из зарплаты, чтобы отдать за надругательство над своим телом. Это ведь у них там за железным занавесом все для женщин: любовник сам предохраняется,даже есть наркоз и называется очень красиво - abrasio cavi uteri/

У нас же по простому аборт и, наркоз, известный всем советским бабам - крикаин: когда стискиваешь зубы и то ли молишься, то ли маму зовешь. Потом сползаешь с кресла, скрипишь зубами "спасибо", виновато и суетливо суешь конвертик в подставленный карман и быстренько освобождаешь место для очередной жертвы.

Окрик санитарки "Следующая..." рвет мысли, ну как в омут с головой - следующая она. Люська открывает знакомую дверь, но вместо зрителя с галерки, сегодня она главное лицо. Привычный белый цвет действует сейчас раздражающе, а в голове, кроме страха одна назойливая мысль: во Франции белый цвет - это цвет королевского траура. Пробившийся откуда - то робкий лучик солнца слепит глаза, вызывая слезы от белых стен, белых халатов, белых лиц в масках.

Белые руки, пахнущие эфиром и йодонатом, ложатся мягко на плечи: "Девочка моя, подумай, еще не поздно, ребенок будет жить" Горькая улыбка косит Люськин рот: "А кому он нужен? Матери - студентке перед госэкзаменами, прижившей его из за дурацкой бабьей жалости со смертником из ДШБ.?" " А может именно ему и нужен?"

Упрямо трясет плечами:

- Наверное, уже не нужен - последнее письмо было сразу после 8-го Марта, уже месяц гробовое молчание. Он не знает о ребенке, а я не знаю нечего о нем. Может как раз в этот момент прибыл из Афгана в приволжский городок цинковый гроб с сопроводительным письмом от командира: "Ваш сын геройски погиб, выполняя интернациональный долг.."

Ее ирония оборачивается против нее самой, предательски набегают слезы, а перед глазами встают строчки из последнего письма: "Малыш, я сегодня видел изумительный сон. Мы с тобой гуляли по городу, а потом ехали на метро, ты мне что то рассказывала, но тут меня разбудил дневальный, я чуть не убил его. Нечего у нас остались считанные дни до встречи. В рейде встретились с нашими ребятами из ЛФК, все передают тебе привет. Ладно заканчиваю, извини за письмо, сама знаешь из меня сочинитель, как из Ивана балерина. Крепко целую, скучаю, до скорой встречи..."

В Люськино сознание врываются слова:

- Решайся, время не ждет.

Ну вот и все, одной рукой вытирая слезы, размазывает макияж, ругая себя в душе последними матерными словами за сегодняшнюю косметическую вывеску, другой - рвет завязки на халате.

- Успокойся, это не больно, ты уснешь и нечего не почувствуешь.

-Хорошо бы уснуть и не проснуться.

- Типун тебе на язык.

Уже на кресле, ноги стянуты ремнями, а в руку требовательно впивается игла.

- Считай.

Чего считать, когда уже кружится голова, и я падаю:


-Что же вы все такие бесчувственные? Я же ударюсь головой, поднимите меня, пожалуйста. Но падение продолжается, кругом темнота. Может, я уже умерла, но где спасительный свет в конце туннеля? Вместо света появляется ребенок с жутко знакомым лицом. Где я его могла видеть? Сударыня, вспомни свои детские фотографии - это твои карие глаза и хитрющая улыбка, только волосы не твои, а темно - русые, вьющиеся. Он что - то говорит, это важно, я обязательно должна его услышать. Боже, знакомый до боли волжский акцент:

-Мамочка, не делай этого.

-Господи, кто здесь мамочка?

-Нам было так хорошо всем вместе.

-Кому нам?

-Папе, мне и тебе.

-Папе? Он нечего не знает о тебе, он даже не подозревает о твоем существовании.

-Ты не права, мамочка, твои письма дышали добротой, они источали нежность! Неужели ты думаешь, он не догадался?

-Родной, какой ты наивный, мужчины такие толстокожие, им намеки недоступны, они признают только факты. Я честно ждала его приезда, чтобы поставить перед фактом, но дальше не позволяет срок. Да и не нужны мы ему, у него другая жизнь в другом городе.

-Ты, опять на права, мамочка, я послан ему свыше за искупление его грехов, за всех им убитых пришла бы в мир христианская душа. И когда бы он меня крестил, на него снизошло успокоение. Я принес бы ему покой. Мама, спаси меня пока не поздно...

Навстречу тянутся маленькие трогательные ладошки с беззащитными пальчиками, надо только успеть до них дотянуться. Но уже сомкнувшиеся было руки отбрасывает в стороны автоматная очередь. На миг возникает расколотое небо, улыбающийся десантник машет рукой и кричит: "Я вернусь, малыш!""

Откуда - то со стороны в сознание пробиваются слова, еле сдерживающие крик: "Виталий Андреевич, да сделайте что - нибудь!!!"

-Таня, не суетись, она уже приходит в себя, просто не подрасчетали с калепсолом.

-Люсенька, девочка моя, как ты меня напугала, чтобы я сказала твоей матери?

-Мальчик?

Недоумевающий взгляд вспыхивает озарением, уже рвется невысказанный вопрос.

-Я его видела, он был такой красивый!

Голова бессильно падает на белые простыни и только губы шевелятся в забытьи:

-Я себе этого не прощу.

Старая акушерка, на морщинистой шее, которой висит, не скрываясь, на суровой нитке простой крест, торопливо крестится, оглядываясь по сторонам, не заметил ли кто-нибудь, перетаскивая Люську на каталку шепчет на ухо: " Как отмажешься, девонька, сходи в церковь.

Знаю, что комсомолка, но великий грех на тебе, на твоей душе, сходи родная..."


Время не ждет, время летит и жизнь возвращается на свои круги. Опять лекции, практика, дискотеки, танцы, кабаки, театры, концерты, однокурсники и поклонники. Жизнь прекрасна, товарищи, и она продолжается. Стоп, церковь, божий дом, что там говорила та старушенция в роддоме.

Под неудомевающими взглядами друзей рука робко тянется к воротам, Линка смеется: "Люська, мало того, что нас исключали зимой из института за антисоветские песни, теперь на госэкзаменах хочешь вылететь за религию?" Но это бесполезно, друзья знают, если у Люськи есть цель, ее никто не остановит, пусть ползком, пусть по грязи, пусть вся в крови, но своего добьется, а зачем ей это надо, захочет - потом расскажет.

-Тебя ждать, новообращенная?

Вся мыслями уже в церкви, Люська досадливо оглядывается, пытаясь понять, чего от нее хотят и нарывается на насмешливый взгляд: "Куда ты, грешная и земная, что ж ты натворила такого, что о душе вдруг вспомнила?"

Люся останавливает взглядом: "Никому из меня душу не вытрясти, и куда мне с ней податься - это мое личное и острить по этому поводу не советую."

Опять остановка, но теперь грустные, смотрящие с жалостью глаза:

-Люсенька, ты давно веруешь?

-Не знаю.

-Ты, поэтому не вышла меня замуж, что иноверец?

-Не знаю, Абс, милый, наверное, ты прав, это подспудно сидело в моей душе, а я и не догадывалась. А теперь, идите мои родные, и не останавливайте меня и не ждите.

Для начала 80 -х это был такой смелый поступок, сравнимый разве с выступлением перед Кремлем против Советской власти - комсомолка, студентка, староста группы - в церкви среди бела дня, где все под неусыпным контролем КГБ. Уже стоя под палящим солнцем среди знойного церковного двора, Люська ощутила нелепость ситуации. Из под тени деревьев на нее змеились бабки: распущенные волосы по голым плечам, без креста на шее и Христа в голове, пришла посмеяться над святыми их сердцам реликвиям.

"Боже, как я глупо выгляжу, но еще глупее сейчас будет уйти. Боже, что делать?"

Из портала здания выходит послушница: "В таком виде в церкви нельзя находится, вы можете не верить, но смеяться... Я прошу покинуть вас церковь"

Люська торопливо перебивает ее шепот: "Извините, я не хотела никого обидеть, просто я должна что то сделать, но не знаю как, меня никто не учил..." и бессильно замолкает, понимая, что нечего не может объяснить. Женщина ждет дальнейших объяснений, но в горле - ком, в глазах - слезы. Но на плечи опять ложатся руки, тяжелые и мягкие одновременно, пахнущие чем - то сладким и дурманищем. Люся вскидывает голову, дергает плечами и упирается взглядом в священника, он с пониманием смотрит на нее.

-Я понимаю, что вы этого не знаете, но в церковь в таком виде нельзя. Но я вижу, что у вас действительно, что то случилось исключительное, если девушка ваших лет зашла в дом божий. Я поговорю с вами, дочь моя, если у вас есть чем прикрыться.

Люська беспомощно заглядывает в сумочку:

- Только халат и шапочка, святой отец.

-Вы, медик, дочь моя?

- Да, студентка.

-Не смущайтесь, одевайтесь, бог вам простит ваш необычный вид.

Необычный вид, мягко сказано! После палящего зноя в спасительной прохладе церковных стен, со всех сторон смотрят суровые лики святых великомучеников на коленопреклоненную девушку в белом халате и шапочке перед алтарем.

Отец Григорий, накрывает ее какими то белыми полосами, читает молитву, и положив руки на ее голову спрашивает: " Что случилось у вас, дочь моя?" Минут 40 он честно вслушивается в бессвязный лепет слов прорвавшихся душевным нарывом, плачем, не успокаивает, а только терпеливо ждет, когда иссякнут слезы. Затем выделив из этих рыданий самое главное, задает вопрос: "Так отец ребенка до сих пор о нем нечего не знает?"

- С последнего мартовского письма, я нечего о нем не знаю.

-Дочь моя, зачатие и рождение - это святое таинство, в котором участвуют двое. Во время аборта, устами невинной души звучала истина. Мы молимся за воинов, павших в Афганистане, но грех убийства тянется за ними всю жизнь, и ответ за это они будут держать там, на небесах. Но, видимо твой сожитель, действительно неплохой человек, если Господь дал ему возможность встретиться с тобой и зачать ребенка. Господь дал шанс ему искупить свою вину, послав этого ребенка. Ты же, дочь моя, совершила несколько грехов, самый страшный из них - смерть ребенка, ты даже не попробовала известить о нем отца, две души ты оставила без покаяния. Если он жив, скажи ему и поставьте вместе свечу перед распятием Христа - спасителя нашего за безвинно убиенного младенца, закажите молебен. Если же мертв, закажи панихиду по погибшему воину и попробуй поставить свечу сама, может Господь наш спаситель и отпустит тебе твой грех, дочь моя.

-Отец Григорий, а можно я сейчас свечу поставлю, скажите только куда.

Старый священник, грустно улыбнувшись, понимающе кивает в сторону распятия.

Быстрее, как можно быстрее, избавиться от чувства вины, охватившего весь ее организм. Казалось, раскаленным железом припечаталась в ладони "мелочь", приготовленная за свечу. Схватив самую дорогую свечку, бросилась к указанному кресту. Дрожащие руки все портили: то свеча не становилась, то становилась, но падала, а когда она встала, то просто не захотела гореть. Отец Григорий остановил Люськину возню у распятия: "Дочь моя, Господа не обманешь, видно действительно вина на тебе большая, не принимает он твоего покаяния. Так что ступай с Богом, что делать ты знаешь..."

Потерянная она вышла из церкви и некоторое время брела в толпе. Спустя пару минут, она сдернула с себя халат с шапочкой, затолкала в сумочку, и перебежав дорогу перед трамваем, прижалась лицом к госпитальной ограде. Машинально двинулась к проходной госпиталя, затем резко передумав, спустилась к речке, протекавшей вокруг госпитальной территории. Около воды, на берегу лежало поваленное дерево, на него она и села, предварительно кинув туда спецодежду. Невидящими глазами уставилась она на несущую свои воды с дальних гор Кара Су. Черная вода - так переводилось это на русский язык, вода действительно была черная или вернее грязная, такая же, как Люськины мысли.

-Ну, что Бога обмануть хотела, дрянь малая? Позерством голубушка занималась, ты, зачем в церковь пошла, если нет духа всю правду выложить? Ведь не только из младенца, ты туда пошла, а из-за отца его. Ведь если он мертв, ты виновата в его смерти. Ты его, мерзавка, отправила его в Афган обратно. Так что будем вспоминать с самого начала?


Было это начало 80-х, когда народ жил при коммунизме, только об этом не догадывался. Это было время, когда холодильник и телевизор в каждой квартире не считались предметами роскоши, когда в профкоме устраивались словесные баталии за очередь на автомашину, а в кассах аэрофлота - кулачные бои среди желающих улететь самолетом.

Это было время, когда плакаты бровастого человека с гипертрофированной грудью, напоминавшей справочник "Награды мира", пестрели по всей громадной территории, шестой части света. Единственное, что омрачало ясное сознание населения на фоне всеобщего оптимизма возможная война с Америкой. Это сейчас смешно, а тогда это все воспринималось очень серьезно. Поэтому желание ЦРУ командовать в близлежащей феодальной республике, нашим Генеральным штабом однозначно было воспринято в штыки. Самые обычные политические дебаты были раздуты нашими грушниками до революционной ситуации. Афганское правительство попросило о помощи и мы ее 10 лет оказывали, заплатив за нее жизнями молодых ребят и развалом Союза.


Решение о помощи записали, а приказ отправили в Министерство Обороны. Огромная машина военного бюрократизма запустила свои винтики, по всей стране военкоматы начали мобилизацию желающих оказать интернациональную помощь дружественной нам стране. Через 24 часа после приказа Термезская дивизия навела понтонную переправу, первой вошла в Афганистан и прямиком направилась в Кабул. Первым было проще: за спиной - героическое прошлое, впереди - светлое будущее...

Нет, по первой встречали наших как освободителей, дастарханы накрывали, как там у Пушкина "кричали женщины ура, и в воздух чепчики кидали..." Но время шло, а пуштуны никак не хотели жить в социализме. Будь у наших вождей хоть мало-мальское историческое образование, они бы знали, что Британская империя вела свои захватнические войны в Афганистане больше ста лет и убралась оттуда не соло нохлебавши. А также бы знали, что это в наших среднеазиатских республиках с инфекционными заболеваниями в принципе покончено, а у них как раз наоборот. Поэтому, когда в конце лета среди ограниченного контингента началась эпидемия гепатита, они были неприятно поражены.

Надо отдать должное нашей армии, сказано, что через 2 часа должен стоять палаточный городок, через 1 час 55 минут доложат о готовности приема больных. Гепатит же не вникая в планы советских военачальников, продолжал набирать силу и госпиталя в Кабуле, Поли - Хумри, Кундузе уже не справлялись с потоком больных, а ведь в первую очередь их интересовали раненые. Поэтому командование ТуркВО решило отправлять всех инфекционных в близлежащие госпиталя Союза.

Окружной военный госпиталь 340 имел две территории. Филиал в районе Госпитального рынка по приказу начальства полностью был отдан в распоряжение инфекционного госпиталя. Учитывая размеры эпидемии, в ход шли не только действующие отделения других профилей, но и спортивный зал ЛФК. С целью экономии каждого метра и имея ввиду, вероятно людей с больной печенью, кровати ставили двухэтажные. Главный инфекционист проделанной работой остался доволен, приказом он открыл эпидфонд, дал информацию в военкоматы о дополнительном наборе медсестер, отрапортовал об этом начальству, за что досрочно получил подполковника.


К началу 5го курса все студенты начинали подрабатывать, и Люська не раз уже подумывала о дополнительном заработке, поэтому когда ей позвонила Линка и предложила вместе с ней идти работать в госпиталь, где у той работала какая то тетка, она не раздумывая, согласилась.

24 отделение с основания принадлежало к инфекционному госпиталю и работало на гепатит. Во время эпидемии, построенный рядом спортивный зал для лечебной физкультуры был отдан под командование начальника 24го отделения и старшей медсестры. Учитывая, что там в основном находился рядовой состав больных со средней тяжестью, на дежурство туда направляли медсестер, набранных через эпидфонд.

Формально, числясь медсестрой 24го, в действительности дежурила вместе с Линкой в ЛФК. На Люську, зашедшую в спортивный зал, уставилось 150 пар голодных глаз. Перепуганная девчонка забилась в процедурную, боясь показать нос в зале. Было дикое желание сбежать домой. Раздумья прервал приход ее помощников, о которых ей говорила Линка. С толпой ребят, давно не видящей женщины, можно было справиться только спрятавшись за личность. Быстро разобравшись в своих помощниках, Люська поняла, что среди ее помощников как раз есть такая личность.

Санечка, не добрав два балла на факультет журналистики, добровольно подал заявление в Афган, через два года, на самом дембеле, ему удалось подхватить гепатит и попасть в окружной госпиталь. Он уже не был военнослужащим, но еще и не был гражданским. Необычное положение, два года Афгана и повышенный интелект, вызывал уважение толпы. Каких то других сильных лидеров на тот момент в ЛФК не было.

Сказано, сделано, жертва выбрана, надо обаять. В молодости все мы красавицы, потому что молодость сама по себе красива, но что нельзя у Люськи отнять, то это обаяния. К концу дежурства, если не все отделение, то большая его часть была влюблена в новую медсестру, кроме намеченной жертвы. Почему то именно Санечка изо всех сил рвался из силков Люськиного обаяния, вызывая ее искреннее недоумение. К тому же он обращался к ней на "Вы", что при ее коммуникабельности выводило ее из себя. Как типичная представительница лучшей половины человечества, она просто не имела морального права оставить свою жертву в покое. На тебя не действует обычное кокетство, будем брать духовными ценностями: поговорим о Пастернаке, почитаем Ахмадулину, попоем Окуджаву, поделимся сомнениями о творчестве Пикассо. Тоже не действует? Тогда перестанем обращать внимание. Вы должны мне помогать, вот и помогайте, а я в это время буду флиртовать вместе с Линкой в 24-м отделении с офицерами.

Господи, когда же интеллигенты перестанут выбирать духовную пищу вместо физической? Как тот..., не будем говорить, Санечка заглотил наживку. За ним Люська была как за каменной стеной. За нее работали, ее не трогали, обожая издалека, она пользовалась свободой передвижения по госпиталю и за это приятное времяпрепровождение ей еще платили деньги. И, хотя вспоминая свою невесту из Кишинева, обращался к ней Санечка по прежнему на "Вы", с момента ее прихода на дежурство и до отбоя он сидел как приклеенный у нее в ординаторской, а после отбоя дневальные охраняли ее сон, отправляя ретивых поклонников к Санечке. Когда же его опека мешала авантюрным выходкам Люськи, хитрющая девица зазывала в ординаторскую кого-нибудь из ошивающихся вокруг представителей Кавказа и заводила жутко захватывающую беседу о двух самых древних инстинктах человека: деньги и секс. После первых же фраз Санечка скучнел и исчезал из поля зрения. Люська же по быстренькому объясняла, что та мелочь, что кавказец может выручить после продажи апельсинов, даже не может сравниться со сказочными гонорарами будущего акушер-гинеколога. А посему разговор прекращался, восточный человек с позором изгонялся, а дежурная медсестра через окно сигала в 24-отделение, где вместе со своей напарницей Линкой охмуряла вновь прибывших лейтенантов. Когда же ей это надоедало, она резко вспоминала про свои обязанности и виновато возвращалась в родные пенаты. Вернуть Санечку на его место для выполнения ее обязанностей не составляло большого искусства. Для этого надо было только зайти в спортзал и крикнуть "Эй, на острове..." Санечка вылезал из укрытия, натянуто отвечал ей "Отдавай сундук". Этот своеобразный обмен репликами из полюбившегося им обоим мультика восстанавливал статус кво.

Вскоре, произошло событие, после которого они перешли на "ты" и стали друзьями на долгие годы. Как то вечером, уже после отбоя в ординаторской, где она с Санечкой вела задушевную беседу, раздался телефонный звонок. Сквозь помехи прозвучало категорическое требование, чтобы дежурная медсестра явилась в приемное отделение, после чего телефон сдох. Попыталась перезвонить в приемное отделение, чтобы узнать для чего она понадобилась, но трубка молчала.

- Придется идти.

Люська начала собираться. Встревоженный Санечка пытался предложить свою помощь.

- Если не прием больных, то за хождение по госпиталю после отбоя ты можешь загреметь на губу.(Это Санечка обращался с ней на "Вы", она же с первого дня - на "Ты").

Дни еще были теплые, но ночью воздух был уже по- осеннему холодный, поэтому поверх белого халата Люська накинула теплый госпитальный халат

из коричневой байки, болтающийся на ней до самого пола. Он-то Люську и подвел. Когда она, как Чапай в бурке, путаясь в полах халата добрела, наконец, до приемника, любуясь звездным небом, получила подножку. Падение было замедленным, как в кино, длинные рукава халата взметнулись крыльями вокруг тела, были схвачены чьей-то сильной рукой и тело дежурной медсестры было оттащено в близь растущие кусты. Когда нападающий открыл свой рот, первая мысль была: "Восток - дело тонкое!"

Если восточному мужчине женщина постоянно будет твердить, что он дешевка и не может ее купить, он, естественно, решит утвердиться, поднять свой авторитет. И это утверждение женщине вряд ли понравится. Кричать ей не позволяло воспитание и гордость, руки были связаны рукавами халата, а на ногах сидел славный представитель Кавказа. Во всех его умелых действиях сказывались память предков и опыт боевых операций в Афгане.

Но расслабляться, как советовали в старом анекдоте, Люська не собиралась: молча, не трепыхаясь, она дала насладиться подонку его, почти наступившей, победой и, когда приблизились слюнявые губы для поцелуя, от всей души вцепилась ему зубами в нос. Последовавший крик боли, был услышан проходившим мимо лейтенантом и приблизившимся к кустам по своим делам. Перепрыгнув через изгородь, он упал прямо на скульптурную композицию: "Безвинная жертва Афгана", причем верхняя часть композиции откатилась в сторону с матом. Заинтересовавшись фразеологическими оборотами речи, офицер врезал пару раз в источник звука, после чего кавказец улегся мирно рядом с Люськой. Решив выяснить боевую обстановку, лейтенант зажег спичку и заметил, наконец, Люську: "Ты чего здесь?" Каков вопрос, таков и ответ:

-Не видишь, отдыхаю. Всю жизнь с детства мечтала, чтобы трахнули меня на траве ночью и наградили вен. заболеваниями...

- Ну, ты даешь!?

- Нет, я не даю, но взять пытаются. Может, развяжешь?

Лейтенант, проходящий интернатуру на базе окружного госпиталя, сообразил, что собеседница его продолжает лежать и бросился оказывать помощь - поднимать, отряхивать, развязывать. Кивнув на лежащего без сознания армянина, поинтересовался:

-Что с этим делать будем? Патруль вызывать?

Его новая знакомая аж поперхнулась:

-Ты еще телевидение позови, создай мне рекламу на всю жизнь. Отлежится до утра, а послезавтра ему в Афган, там ему судьба за меня и воздаст.

Парень пожал плечами:

-Ну, твое дело, пошли провожу до отделения.

По дороге грязная, растрепанная Люська, отворачивала свое лицо, молчала, на своего спасителя впечатления не произвела, и они молча расстались у двери отделения, где за свой подвиг получил он скупое спасибо. Хотя Люська проработала в госпитале еще два года, больше они не встречались.

В ординаторскую залетела раненой тигрицей: было больно, ударилась плечом и попой, когда падала, было противно собственное тело, к которому прикасались грязные потные руки; обидно, что человек с которым находилась в добрых отношениях, мог так поступить. В своих метаниях по комнате уткнулась взглядом в стол, там белел листок бумаги: "Извините, что не дождался Вас! Что-то случилось? Ну-ну, не берите в голову, в жизни хватает всякого дерьма. Если Вас уволят, мне будет Вас не хватать! А.Р."

Зажав записку в руке, бросилась в спортзал, к Санечкиной койке. А тот вроде и не спал, лишь девичья рука дотронулась до его плеча, глаза открылись, а тело потянулось за рукой в ординаторскую. Там на кушетке, уткнувшись в Санечкино плечо, она излила свое горе.

Реакция была неожиданная:

-Сколько раз тебе было говорено, что твое хождение по лезвию бритвы добром не закончится. Просил тебя не рыпаться! Отныне я встречаю тебя у ворот проходной, и в моем обществе даже в туалет ходить будешь.

Несмотря на трагичность ситуации, представив эту сцену, героиня ночи рассмеялась:

-Может хоть отворачиваться будешь?

Как человек не лишенный чувство юмора, хоть и буркнул Санечка "Не ржи, так и будет", не выдержав тона, засмеялся вместе с Люськой.

Под Санечкиным конвоем Люська и находилась до самого отъезда на хлопок. Как, студентка, она со всем институтом должна была уезжать в Голодную Степь. Услышав на лекции о завтрашнем отъезде, Люська заспешила в госпиталь, сообщить о своем месячном отсутствии. По пути она заехала в ЦУМ, где купила нравившуюся Санечке пластинку "Под музыку Вивальди", 14 октября у него должен был быть день рожденья, и на эту дату он, к сожаленью, еще не попадал домой.

Пока велась беседа с начальством, новости распространились по 24-му отделению и ЛФК, ребята потянулись прощаться с полюбившейся ей медсестрой. Санечка явился последним, прижимая к себе какой-то сверток, чмокнул в щеку, благодаря за подарок и прошептал: "Иди к проходной, я сейчас бегу из госпиталя". Выглядел он в гражданке чудовищно: брюки не доходили до щиколоток, а рубаха пузырилась на спине, причем он мужественно хромал, так как кеды были на два размера меньше. Смущенный своей одеждой с чужого плеча, Санечка по началу молчал. Люська же оцепенев и оценив по достоинству его подвиг, мужественно взяла его под руку и потащила за собой по аллеям своего любимого города. Когда, через пару часов им пришлось прощаться, то услышала:

-Когда ты в этом городе, он прекрасен. При твоем отсутствии - это безжизненная пустыня.

Споткнувшись на ходу, уставилась удивленными глазами:

-Что напоследок решился в любви объясняться?

- Нет, Лисенок, что ты:

Вам не нужна любовь моя,

Не слишком заняты Вы мною,

Не нежность, прихоть Вашу я

Признаньем страстным успокою...

-Мой любимый Баратынский...

-Конечно, твой любимый поэт, ведь чтобы он не писал, это ты, твои чувства, отношение к тебе окружающих. Извини, ты еще не созрела для любви. У тебя масса поклонников, но душа твоя спокойна, и как бы ты ко мне не относилась, ты забудешь все как сон, лишь я исчезну из твоей жизни.

Люська надулась, и прощанье было бы холодным, если бы Санечка не стал целовать ей руки, нежно прощаясь с каждым пальчиком:

-На правду не обижаются, перед отъездом я приеду к тебе попрощаться на хлопок Выше нос, Лисенок, это уже не мое:

Зачем гореть, дерзать, расти,

Когда судьбою не дано мне для тебя цвести?


А насчет любви, Санечка ошибался. Просто при всей ее открытости, всегда у нее что то оставалось за душой, куда она никого не пускала. Любовь налетела на Люську как ураган, тайфун, цунами... В ту пятницу нечего не предвещало стихийного бедствия. В квартире объявилась школьная подруга с категорическим требованием выезда на отдых. Ее парень достал на выходные путевки в дом отдыха в Чиназ, но Татьянины родители отпускали дочь только с одним условием: обязательным присутствием Люськи в качестве дуэньи. Это они, конечно, круто ошибались, да и ехать Люське не хотелось, у нее в понедельник был зачет по фармакологии, но дружба требовала жертв. Заезд начинался с утра субботы, их завезли и оставили с вечера. Люська с чистой совестью устроилась в шезлонге на веранде и принялась зубрить латынь, предоставив друзьям наслаждаться обществом друг друга.

Утром их разбудили робкие лучи майского солнышка и щебет птиц, позавтракав в одиночестве, отдыхающих еще не подвезли, отправились на пляж. Холодная речная вода не располагала к длительным водным процедурам, а вот на солнышке хотелось понежиться. Друзья расположились на лежаке и как шашлыки на мангале, лениво переворачивались, подставляя свои белые тела под ультрафиолет. В результате, они просто размякли и заснули, что потом отозвалось страшнючими ожогами. Люську от теплового облучения спас чей то пристальный взгляд, он как назойливый комар зудел не кусая, но очень раздражая. Очень не хотелось просыпаться, ну смотрит, и пусть смотрит, благо есть на что смотреть: высокая грудь, тонкая талия и крутые бедра, для тех мужиков, что любят дам - рюмочек, то самое. Но любопытство в конце концов оказалось сильнее.

Она раскрыла очи и уперлась взглядом в молодого парня лет 22-23. Смазливое лицо, загорелый торс Апполона. На лбу у него отсвечивала надпись огромными буквами "Бабник, без надежды на исправление", а мелким шрифтом "Для особо чувствительных дур, Минздрав предупреждает - общение с ним опасно для вашего здоровья". Господи, кто бы это читал. Ослепла и оглохла, силы были только смотреть, гляделки продолжались до самых танцев, а потом он пригласил на танец и весь мир исчез. Когда и куда пропала подруга с парнем, когда закончились танцы, почему оказались на пляже и когда успела переодеться в купальник? На эти вопросы у нее ответов не было. А была звездная ночь и купание в лунной дорожке, течением ее стало относить к другому берегу, но он успел ее поймать и вынести на руках из воды. Если за день вода прогрелась и находиться в реке было приятно, то майская ночь мало напоминала солярий. Люська начала стучать от холода зубами на весь пляж, а парень тихо взмолился:

-Я умоляю, не дрожи, я еле сдерживаюсь...

-Это в каком смысле?

-Ты в обще то внимательно на меня смотрела?

Люська непонимающе взглянула на лицо, ну скулы сжатые, немного напряженный, пульс слегка учащенный, а вниз взглянуть у нее даже мыслей не возникло.

-Ты, точно в медицинском учишься?

-Что за глупые вопросы?

-Все ясно теории в голове много, апломба хватает, а на практике ноль, иди ко мне теоретик, - он молча притянул недоумевающую девчонку к себе, закутал в одеяло, и отнес на лежак. Это потом она поняла каким мучением была для него та ночь, когда он держал в узде свой темперамент. А в тот момент, они просто болтали. Люська нежилась в кольце его рук без всяких задних мыслей. Они встретили рассвет как Адам и Ева, приветствуя солнце поднятыми руками.

А утром они в первый раз поругались, к сожалению не в последний. Болтая обо всем, она забыла предупредить его, что должна уехать до обеда, так как у отца день рожденье, и за ней приедут Татьянины родители, только с этим условием ее отпустили на отдых. А он даже мысли не допускал, что они могут расстаться, она стала его собственностью. Люська же испугалась своего порабощения, всю жизнь она вертела людьми, теперь же она мягкий пластилин в его руках. Она сбежала от него, не оставив адреса и телефона, и честно пыталась его забыть.

Через две недели он появился в ее квартире, разыскав в многомиллионном городе. Опять весь мир исчез и только дрожь сотрясала их тела, от соприкосновения их рук летели искры, между ними крутилось высовольтное напряжение. В таком накале страстей нельзя жить, они опять поругались. Их роман состоял из отрезков времени, когда они выпадали из реальности, и сокрушительных ссор. Ругались они по любому поводу: прическа, политика и прочая чушь. Последний скандал произошел, когда они гуляли по городу перед ее отъездом в Москву на каникулы. Он злился, что она на месяц исчезнет из под его контроля. Люську смешила его ревность, она не видела повода для ее причины.

-Ты, сама не понимаешь, насколько сексуальна, мужчина не может спокойно находиться рядом с тобой. Ты и святого введешь в искушение.

-Глупости, ребят у меня всегда хватало, но до тебя не у кого таких мыслей не возникало.

-Знаешь, когда я увидел тебя на пляже, у меня в глазах потемнело от желания. У меня было дикое желание попросить у вас карты, а отдавая ,рассыпать их по тебе и начать их собирать с твоего тела губами.

-Они же грязные, не гигиенично.

-Балда, ты, сексуально необученная. Придется на тебе жениться и взять над тобой шефство, - вроде сказал шутливо, а глаза были серьезные.

Люська попыталась перевести все в шутку, типа по очереди у них в семье в этом году идет замуж сестра, а дальше начался кошмар на улице Навои. Первый раз, он сделал предложение и его не приняли, у него девчата штабелями в ногах валялись, а здесь не упали в обморок от счастья. Возможно если бы она не уезжала, жизнь сложилась по другому.

Она вернулась в конце августа обиженная, не готовая еще прощать. Слишком они были одинаковые, всегда весь мир у них был к их услугам, они просто не готовы были к компромиссам, а посему когда в сентябре они встретились в метро, то на его радостный порыв ринуться к ней, сделала вид, что в упор не видит его. Сама решила свою судьбу: после скандала с ней он заявился на вечеринку в общагу, напился вдрызг, а утром проснулся в постели с незнакомой девицей, зато с таким знакомым именем: Люся. Девушка, не обладающая не внешностью, не умом, обладала сообразительностью, а посему через два месяца со справкой от гинеколога она приперла его стенке. Дурочка штамп она в паспорте получила, а мужа нет. Но осенью, когда Люська вернулась с очередного хлопка, она всего этого не знала, а потому последующие полгода всех встречающих на ее пути ребят можно было только пожалеть. Каждый раз она ломала человека, пытаясь доказать себе, что она красивее и умнее. Хотя надо заметить, ребята на нее не обижались, и многие после расставания пытались ей звонить, а некоторые в будущем назвали своих дочерей ее именем.

Они встретились еще раз, когда Люська в неурочное время возвращалась в институт, по делам, связанным с летней сессией. В автобусе переполненном в час пик ее прижало к окну и она нечего не видела, пока ее вдруг не начало трясти. Спиной она почувствовала его присутствие, и все как всегда: не обращая внимание на окружающих они вышли, держась за руки, и пошли в парк Тельмана. Вот тогда он объяснил Люське, что произошло, и если бы она не сбежала от него в метро, они быстро бы расписались у его знакомой и той пришлось делать аборт, а так он не видел смысла бороться. Он умолял бросить институт и уехать с ним в Сибирь... А его жена лежала в этот момент на сохранении в роддоме.

Люськина сестра была в этот момент тоже на сносях и зная про ее роман, сказала ей мудрые слова:

-Он предал тебя, объясняя все пьянкой. Он предает женщину, рожающую ему сына, нет гарантии, что она останется живой в родах, ты сама будущий врач и лучше других знаешь, что это случается гораздо чаще, чем думают обыватели. Он лишает тебя любимой профессии, а где гарантия, что не предаст тебя при следующей ссоре или пьянке.

Это был вердикт и приговор, он звонил целый месяц, даже когда забрал жену из роддома, а ее уже для него не было, сестра сама отвечала ему, не давая родителям вмешиваться в этот конфликт. Наконец, он понял, что ее для него никогда не будет. Когда чувства так полыхают в горниле страсти, то они сгорают быстро, оставляя после себя только золу. Подруги, знающие как тяжело она пережила этот роман, по молчаливому уговору похоронили эту тему и таская ее с собой на дискотеки, не пытались знакомить с парнями. Если же встречались крутые, то на них вся компания девчонок отыгрывалась на полную катушку, но это отдельная тема. После той истории прошло три года и, хотя Санечка был первым парнем, с которым она по человечески общалась, но даже ему она не сочла нужным рассказать про свою первую, но неудачную любовь. Пусть лучше для всех она будет бесчувственной. В их институте лучше не расслабляться, тем более, что впереди ждал хлопок.


Хлопок. Только тот кто не жил в Средней Азии не знает этой сельскохозяйственной культуры, столь необходимой для обороны страны. По приказу свыше вся республика превращена в огромное хлопковое поле. После разбрызгивания дефолиантов сельской авиацией, на сбор выходит все трудоспособное население.

Выезд мединститута - зрелища довольно внушительное: идет огромная колонна автобусов, рассчитанная на десять тысяч человек. Несмотря на ужасные жилищные условия, сравнимые только с условиями строителей Боярской узколейки, и тяжелый физический труд, это самое запоминающееся событие в студенческой жизни. И живут студенты мединститута от одной хлопковой кампании до другой, вспоминая среди серых институтских будней хлопковые вечера, пронизанные теплотой дружеских отношений, полуночным пением под гитару и танцами до утра.

В этот раз по чьему-то мудрому указанию в автобусы сажали студентов по группам, в результате чего вся разношерстная Люськина компания была разбросана в разные стороны. Вообщем хлопок начинался плохо: мало того, что из 14 человек осталось четыре девчонки без мужской помощи и защиты, последние три автобуса, где сидели наши героини, завернули в центр совхоза, где располагался штаб начальства.

Бригадир в бараке достался с тюремным лексиконом: в его прошлом отмечались факты нахождения в камере предварительного заключения. Видимо, вдохновляемый этими фактами, он сразу начал наводить лагерные порядки: каждому студенту отмерил на нарах 50 сантиметров и грозно пообещал лично следить за соблюдением коммунистической морали в вверенном ему подразделении, причем половина его спича состояла из нецензурных выражений. Люськины подруги, девочки, не лишенные юмора, сразу же взялись за изготовление плакатов наглядной агитации. Когда на следующее утро, начальник, самолично будивший студентов, заглянул в их закуток, над ухмыляющимися рожицами девиц, его встретил транспарант: "Стукнем кулаком онанизма по гидре проституции".

Некоторое время студентки боялись, что их бригадира хватит кондрашка, но человек, прошедший КПЗ, молча проглотил это, и в последующие дни цеплялся к подругам исключительно в общественно-массовых местах, таких как, например, утренняя линейка или вечерний разбор итогов дня по сбору хлопка, где очень часто студенты лишались стипендии.

Но весь мир - большая деревня и очень скоро обнаружилось, что большой начальник в свое время вытащивший их бригадира из КПЗ, является уважительным учеником матери одной из подруг. Когда этот уважаемый человек приехал к девчатам на черной волге с дастарханом в барак, начальство сменило гнев на милость и подруги получили поблажки во всех делах, на них просто перестали обращать внимание.

Вы замечали, что лучше всего пишется в зоне, причем самые замечательные произведения создаются личностями, которые в силу каких-то причин получили послабление лагерного режима!

Тоже самое произошло с нашими девчатами: как только над ними исчез призрак дамоклова меча постоянного страха перед собранными килограммами хлопка, их сразу же потянуло на литературную стезю. Они стали сочинять песни, связанные с хлопковым бытом, а так как самой колоритной фигурой из их быта являлся бригадир, то ехидные девицы ввели в свое народное творчество все его знаменитые цитаты. Люська, принимавшая активное участие в переводе цитатника начальства в стихотворную форму, была несколько озадачена в то время личными проблемами. , Люська не засекла момент, когда подруги решили переделать устное народное творчество в письменное. Именно жажда прославиться и подвела девчат: песни, как и листовки газеты "Искра" переписывались студентами и передавались из рук в руки, пока не попали главному объекту этого народного эпоса.

Будь человеком умным, он бы этот список с песней девчатам на госэкзамене припомнил и диплом подпортил. Но так как интеллектом бригадир не был изуродован, он этот листок сфотографировал, на ксероксе размножил, а копии разослал в ректорат, деканат, партком, профком, комитет комсомола, комитет госбезопасности с ярлыком "Антисоветская пропаганда в период разгара хлопкоуборочной кампании" и в милицию с обвинением в предумышленном покушении на убийство.

Смешно!!! Это сейчас смешно, а тогда было не до смеха. Вокруг девчат образовался вакуум, студенты боялись их как зачумленных, а девчатам до самого конца хлопкоуборочной кампании пришлось делать полную норму - 60 кг при пустых полях, когда на черных грядках с трудом можно было найти ватную паутинку.

Но как бы не были тяжелы эти дни, но и они закончились, когда вернулись девчата в отчий дом, где никакие ярлыки на них висевшие не мешали им оставаться самыми любимыми чадами.


Самое приятное в хлопковой эпопее - возвращение домой. Как только автобусы, везущие ребят к цивилизации, пересекают черту города, из десяти тысяч глоток рвется песня:

"В мире ни одна зараза, не может жить без унитаза, а у нас сломался унитаз!!!"

Услышав только первые слова, прохожие ухмыляются: в город возвращается жизнь. А колонна уже мчится мимо автостанции по проспекту Шота Руставели, вот мелькнул корпус гостиницы "Россия", знакомое здание Куйбышевского райисполкома осталось позади и мы снова в "Альма матер". Вхождение в отчий дом - это целый ритуал. Священнодействие начинается за порогом дома, в подъезде, где кидаешь постель, телогрейку и киргизовые сапоги (потом отец их подберет, просушит и спрячет в кладовке до следующего раза). Распахивается дверь и ты попадаешь в мамины объятья, с тебя стягивают свитера, джины, лосины, носки. Оставшись в майке и колготках трепетно воздавая хвалу всем кому только можно за блага цивилизации, ты входишь в это, поистине райские чертоги - ванную. Тебя замачивают в ней часа на два, пытаясь затем отодрать всю скопившуюся за хлопок грязь. Привыкнув за месяц к нарам, ты тревожно забываешься сном на белых простынях. "Да, здравствует мыло душистое, и полотенце пушистое!" Утром сбор у парикмахерской - 3 часа педикюр, маникюр, прическа, брови и мы опять царицы. Здороваясь с преподавателями, вчерашними бригадирами, натыкаемся на удивленный взгляд - произошло превращение гадкого утенка в лебедя. После триумфа Золушек пора возвращаться к рабочим будням и все расползаются в разные стороны, чтобы узнать график дежурств в больницах.

Показав на проходной пропуск, Люська спешит к территории инфекционного госпиталя, где у ворот ее останавливает дневальный.

- Гражданочка вы куда? Сейчас нельзя - тихий час.

Довольно рассмеялась:

- Мне можно, я тутошняя. А ты, видать, новенький, раз медсестер не знаешь?!

Без лишних слов, отодвинув мальчика в сторону, Люська ворвалась в отделение, где сразу же столкнулась со старшей медсестрой. В принципе это была неплохая женщина, но когда тебе уже за тридцать, а на лицо беременность и нет мужа, трудно оставаться доброй к молодым девчонкам, у которых все впереди.

- Слава Богу, явились. Зашиваемся с работой, медсестер не хватает, от военкоматских, сама знаешь, толка никакого. У тебя на посту теперь уже 250 коек, вчера была большая выписка, так что в ближайшие дни ждем поступление. Выйдешь завтра в ночную, с новенькой Дилей.

-Можно нам с Линкой вместе.

- Нет, вы уже работу знаете, поэтому пойдете с военкоматскими.

- А где Зебо?

- Опять с мужем разругалась, а дочка разболелась, сидеть с ней некому, вот она и попросилась в дневную смену.

- Так она сейчас здесь?

- В процедурной капельницы ставит.

Быстренько переписав график дежурств, накинув на плечи белый халат, Люська чинно прошествовала в ЛФК. Встречные больные провожали ее заинтересованными взглядами. За время своего отсутствия она похудела и загорела и теперь мягко вписывалась в желто-оранжевый пейзаж осени. Открыв тихонько дверь процедурной и дождавшись, когда Зебо отойдет от больного, обхватила подругу за плечи, приподняла от пола и закружилась по комнате.

- Люська, сумасшедшая, отпусти!

- А ты как догадалась?

- Ну, а кто кроме тебя это может еще сделать?

Лежащий под капельницей парень с любопытством наблюдал за подругами:

- Вы всех целуете или как?

- Только избранных - показала Люська язык, и опустив Зебо на пол усиленно стала впитывать информацию, выдаваемую подругой.

- В отделении из старых, только старшина Андрюша Губарев. Санечка говорил, что поедет с тобой прощаться перед отъездом...

- Был. Мы странно встретились и странно разошлись.

- Да, прапорщика помнишь, тоже Сашей зовут, принес твои фотографии и взял твой телефон.

- Ну спасибо, боевой товарищ, а я-то гадала, откуда его жена мой телефон узнала.

- Причем его жена? Он разве женат?

- Еще как женат и жена развода давать не собирается, можно подумать я ее об этом просила, а наоборот собирается поведать всему миру, то есть институтской общественности о злодейке, то есть обо мне, так что про этих козлов нечего слышать не хочу! Лучше расскажи, что за атмосфера в отделении.

- Нового - новые ребята, десантники из Кандагара, привезли к ноябрьским. Кстати, вот один из них - Виталий, старшина столовой.

Зебо кивнула в сторону парня, внимательно слушавшего их разговор.

Кивнув ответно головой, девчонки продолжили обмен новостями. Когда через некоторое время Люська взглянула на часы, то обнаружила, что давно уже должна находится дома.

- Ладно, пойду, с утра в институт, а к пяти на дежурство, нужно набраться сил для трудового подвига.

Эти слова были написаны на одном из многочисленных плакатов, выставленных на аллеях госпиталя. "Медицинская сестра, своим трудовым подвигом, ты помогаешь выполнять интернациональный долг."

Дежурство было обычным, только коек в спортзале почти в два раза больше, хотя самих больных было человек сто, не больше. Военкоматские не помогали, ладно хоть не мешали, засели в ординаторской и гоняли чаи. В восемь вечера началось поступление, Люське пришлось идти самой, так как партизаны, так называли госпитальные между собой военкоматских, не участвовали в приеме. С поступления, которое затянулось часа на три, Люську вытащил парень, которому Зебо ставила капельницу. Он подошел к майору и заявил, что в отделении некому делать отбой, офицер нехотя отпустил Люську. Та довольная, что наконец выбралась на волю, все таки не поленилась сделать парню замечание:

- Ты бы так не хамил, все таки начальство...

- А ты смотрю, перед офицерами прогибаешься.

- При чем тут это, просто есть работа и субординация.

Разговор прекратился сам по себе, но когда проходили между столовыми - стационарным зданием 24-го отделения и стоящей напротив походной палаткой ЛФК, была припечатана сильными руками к каменной стене.

- Ты что, белены объелся?

- Так ты как всех целуешь?

-Я же говорила - избранных.

-Надо понимать - только офицеров, простой рядовой тебе не подходит...

-А тебе не кажется, что ты много на себя берешь и тебя это совсем не касается.

Хотя и говорила Люська уверенно, но во всей фигуре стоявшего рядом с ней человека чувствовалась такая жестокая уверенность в своих силах, звериная убежденность в своем праве, что коленки у нее начали предательски дрожать.

-Слушай, сейчас патруль позову.

-Не позовешь, такие как ты не кричат, слишком ты в себе уверена.

Насмешливое лицо, с ехидными серыми глазами под лихим чубом, и наглой улыбкой под роскошными усами мартовского кота, склонилось над ней.

-Что насилуя афганских баб, ты стал таким психологом?

Парень дернулся, но не выпустил ее из захвата своих объятий.

-Язва ты хорошая, но я хочу поцеловать тебя и я это сделаю.

Несмотря на то, что силища у него была огромная, губы оказались нежными, а язык умело раздвигал крепко сжатые зубы, продвигаясь все дальше и дальше, заставляя ее задыхаться. Затянувшийся поцелуй прервал луч света из походной палатки. Парень с гибкостью и мягкостью пантеры, отскочил от нее в сторонку и стоял с независимым видом, так что выходившие из столовой ребята нечего не заметили.

-Люсь, где толпа? Ужин ведь остывает.

Вместо медсестры ответил парень:

-Прием уже заканчивается, сейчас будут, у нас пара минут, чтобы познакомиться с новой сестричкой. Заходи, мы сейчас тебя покормим, пока будешь есть, мы представимся.

Люська попыталась отказаться, типа медсестрам нельзя есть с больными, но наткнулась на такой тяжелый взгляд:

- Брезгуешь?

Люська аж поперхнулась, и, чтобы не вызывать накала страстей начала молча есть, тем более, что есть хотелось. Ребята тем временем по очереди представлялись:

-Иван, Аркадий, Серега, Алексей, Паша, Сергей, Павел, Витя, Коля, Володя. Будем дружить, никаких проблем не будет, сможешь всегда на нас рассчитывать.

Молодость самонадеена, Люська только посмеялась в душе над амбициями этих мальчиков и, весело переругиваясь со своими попутчиками отправилась в отделение делать отбой.

Через пару дней, идя на дежурство, Люська наткнулась на Ивана с Виталием, поджидавших ее у ворот госпиталя. Отобрав у нее сумку, подхватили под локти и весело потащили в отделение. Весь вечер толпа не оставляла дежурную медсестру ни на минуту: ходили за ней по пятам по всему отделению, пока она раздавала лекарства, провожали в 24 отделение, куда ее вызвало начальство, потом решительно и дружно кормили ужином, а затем прочно окопались в процедурной.

Люська смеялась:

-Вчера Линку опекали, сегодня меня решили.

- А вас ни на минуту нельзя одних оставить, вот Линка вчера одному больному шприцами по морде заехала, еле успели несчастного спасти, когда в него стерилизатор летел. У вас в мединституте что ли самооборону преподают.

-Нет, нас молоком от бешеной коровы поят. Это я на всякий случай предупреждаю, вдруг кого то из вас на подвиги потянет. А я бы на месте подруги этими шприцами на метр ниже запустила.

-Ну, ты и садюга.

В целом дежурство прошло спокойно, а вот в институте обстановка накалилась до самого предела. Едва началась лекция, в аудитории появился секретарь комсомола курса, по кличке "Вождь краснокожих" и через преподавателя вызвал Люську и девчат в деканат.За несколько дней институтская жизнь вошла в привычную колею, и листки с песней, размноженные на ксероксе, наконец дошли до начальства.

Все было выдержано в лучших традициях тридцать седьмого года: один следователь плохой, другой хороший. Одни кричали, что их надо взять под стражу прямо из института, другие успокаивали, что девушки не могли сами до этого додуматься, им кто-то подсказал. То их пытали всех вместе, то издевались над каждой в отдельности. На всю жизнь Люська запомнит многочасовое стояние в длинных узких коридорах деканата. Вообще-то административное здание было современным строением, но кто-то, видимо в воспитательных целях, построил его в духе всего института, бывшего юнкерского училища, попечителем которого был кузен царя.

Девчата, измотанные комсомольскими собраниями, партактивами, летучками у декана, с распухшими от слез лицами, не потеряли чувства юмора. После очередного общения с "Вождем краснокожих", который никак не мог придумать им наказание, наши героини решили, что Пушкину было легче: за все гадости, написанные им в адрес царя, он лишь за казенный счет на моря ездил. Среди же наказаний, предлагаемых девушкам, никто не предложил путевку в Крым. Обидно, право, как измельчали люди.

Допросы с пристрастием длились несколько дней, пока руководство не стало склоняться к мысли - исключить из комсомола. Сейчас это не понять - подумаешь трагедия, а тогда это означало автоматическое исключением из института и волчий билет на всю оставшуюся жизнь в стране Советов. Для перепуганных девчонок, в детстве читающих "Я на вишенке сижу, не могу накушаться, деда Ленин говорит, папу надо слушаться", гордо носящих октябрьскую звездочку и счастливо выбрасывающих руку в пионерском салюте "Всегда готов!", торжественная клятва со слезами на глазах "Я, такая-то, вступая в ряды Ленинского комсомола..." - это было горе.

С ярлыками "последователи Солженицына", "выкормыши Сахарова" их бы даже санитарками побоялись взять на работу, а про диплом можно было вообще забыть. Но самое обидное, что когда им клеили такие ярлыки, девчонки не слышали о людех, с которыми по мнению начальства их роднили убеждения.

На работу Люська опоздала на несколько часов, поэтому никем не встречаемая, она проскользнула в ординаторскую, где занялась бумажной писаниной, взвалив всю работу, связанную с передвижением по отделению, на Дилю. Ребята, искренне считавшие, что она заболела, отбываться в этот вечер не хотели, так что в конце концов медсестра с плачем выскочила из спортзала. Разыскивая Дилю, компания случайно наткнулась на свою любимицу.

Люськино лицо всегда хорошо отражало ее чувства, а тут - совсем потухший взгляд, стеклянные глаза, а в руке забытая сигарета.

- Что случилось?

- Вроде бы ничего, что касалось госпиталя...

- Ну это касается тебя.

- Это вам не интересно.

- Нам интересно все, что связно с тобой. Из всех госпитальных медсестер, вы с Линкой единственные, кто не делает различий между офицерами и рядовыми, причем иногда вы специально злите первых и сознательно выгораживаете вторых. Вы умные, вы будете отличными врачами...

При последних словах, внимательно слушая этот монолог, Люська задохнулась в рыданиях.

Друзья понимающе переглянулись, и вскоре Ванька возник в комнате с водкой.

Странная это была желтуха, никак специально цереушники для русских вирус такой вывели. Как только человека начинало рвать, весь ОКСВА знал, это не от того, что перепил, а просто гепатит схватил. Рвало до тех пор, пока не высыпала желтушность, только замаскировался под китайца, можешь смело по новой принимать aqvae vitae , печень по минутам уползала под ребра. Поэтому как не следил медперсонал и начальство, все афганцы принимали алкогольную терапию. Мальчишки даже смеялись: "Вы бы глюкозу на нас не переводили, сразу водку капайте".

Люська на кафедре инфекционных заболеваний доцентшу пытала за этот феномен, но та отмахнулась: "Факт признаю, но объяснить не могу".

Разлив водку по стаканам, Аркадий подал один Люське и, не смотря на отказ, заставил выпить. Огонь прокатился по венам, артериям, капиллярам, согревая смерзшийся изнутри организм. Когда хмель вдарил в голову, начала свое повествованием про хлопковую эпопею и ее последствия. Заканчивала уже с трудом, алкоголь взял ее сразу и стал проваливать в сон.

Компания сидела обалдевшая. За время, проведенное в Афгане, они порастеряли все свои детские мечты и знали, что иногда у человека лучше жизнь отнять, чем лишить его смысла существования. А что для Люськи быть врачом, ребята уже знали.

- Слушай, может адресок достанешь, мы уберем его по-тихому.

Таким обыденным тоном были произнесены эти страшные слова, что Люська сразу проснулась.

- Это как уберем? Это что Афган, а он душман, за которого отвечать не придется? Да я сейчас молится буду, чтобы волос с него не упал, в противном случае я не только без работы останусь, но и казенной квартирой с видом на Ледовитый океан обзаведусь.

В свои 22 года Люська неплохо разбиралась в людях, тут интуиция помогла да и, несмотря на малый жизненный стаж, испытала она уже предательство, и людскую подлость. Любимый же институт вообще пять лет только учил как вставать в боевую стойку кобры, нарисованную на эмблеме мединститута. Девушка не обманывалась насеет десантников: почти мальчики, но уже профессиональные убийцы из спецназа, забывшие, что где то человеческая жизнь имеет ценность. Откликнувшись на ее горе, они предложили самый простой выход из ситуации, доступный их пониманию. Страшны они были в гневе, когда то глубоко запрятанное первобытное туманило рассуждение, заслоняя все доводы рассудка. Не зря их обходил стороной патруль , начальство тактично не замечало, а дежурные медсестры баррикадировались в процедурных при малейших разборках, начинаемых ими при любой по их мнению несправедливости. Звериное чутье, обостренное войной, интуитивно подсказывало, что в Союзе не все ладно, но разобраться в происходящем не хватало элементарных знаний, а поэтому неполадки в окружающем их мире исправляли в силу своих возможностей. Наверное, именно их наивность и желание перестроить мир привязало к ним дежурных медсестер навечно. Никогда они не забудут юных максималистов, их желание помочь всем нуждающимся, не говоря уже о тех кто им был дорог, стоит многого. Все кто были умными открестились от них, думая о своей карьере, а они не побоялись испортить свои анкеты общением с диссидентками. Им нечего было терять, впереди у них был Афган. Да, родители девчонок сделали все, чтобы замять этот конфликт, но если бы не эти ребятки, вряд ли бы студентки выдержали этот кошмар. Не понять не стоящим в коридорах власти, как нужна поддержка и опора.


В конце концов, девчатам внесли выговор в личное дело и для острастки на неделю исключили из института, не считая бесчисленных собраний, где их прорабатывали и прочищали мозги. Удовлетворенная окончанием хлопкового дела, дежурная медсестра находилась в умиротворенном состоянии. Люська решила идти ужинать в 24-е отделение, где сегодня обитала ее институтская подруга Линка, тоже поэтесса и антисоветчица. Они допивали чай, когда в ординаторскую ворвался Ванечка и, не слова не говоря, потащил ее в ЛФК.

В комнате находилась вся компания, обступившая койку, на которой лежал незнакомый ей паренек. Совсем еще мальчик, но уже с седой головой и со шрамом на лбу, он стонал и бредил. Девушка недоуменно посмотрела на ребят.

- Что это значит?

- Зема это наш, из одного ДШБ - начал неохотно объяснять злой Аркадий - он летом с другом своим под артобстрелом дорогу разминировал для каравана с хлебом, потом его взрывной волной накрыло, раненого друг Сережка вынес. Уже когда до своих добрались Сергей погиб, а его вертушкой в Союз доставили, орденом наградили. Сегодня он на нашей территории освидетельствование проходил, комиссуют из армии. Случайно встретились, ну выпили, а ему плохо стало. Если узнают, что выпил, могут оставить в армии и опять в Афган отправить. Сделай что-нибудь?

В просьбе было больше злости, чем самой просьбы, скорее это звучало приказанием.

- Но я же не невропатолог! Сами же говорите, что у него что-то с головой.

- Ты что тупая? Я же говорю, что начальство не должно знать, что он пьяный находится на другой территории, мы в отделение звонили, ребята его там прикроют. Если м вызовем врача, погорит не только он! Одна надежда на тебя!

Ответить отказом на эти смотрящие на тебя с мольбой глаза нельзя, да и объяснить, что выводы их не совсем логичны, ведь все равно комиссуют, невозможно. Чертыхнувшись, ругая себя последними словами, бросилась за тонометром. Давление прыгало на цифрах, далеко не соответствующих норме.

- Господи, во что я опять вляпываюсь?! Не успела лишиться стипендии за антисоветские песни, берусь за лечение не имея диплома. Хоть бы в голову одна дельная мысль о лечении прибилась. На лекциях я, как всегда, спала, просыпаясь урывками. Так, первым делом - понизить давление, но он же пил, от алкоголя оно и скакнуло, все равно придется колоть, понижать. А что у нас есть? Только дибазол и папаверин. Ладно...

- Ванька, беги к Линке, пусть набирает в шприц папаверин с дибазолом. Андрюша с Пашей делайте отбой, ему тишина нужна. Аркадий, достань горячей воды в грелку. Виталька, опусти шторы, выключи свет. Серенький, эвакуируй остальных отсюда и принеси настольную лампу откуда хочешь, в конце концов возьмите керосиновую лампу из аварийки.

Наконец-то нашелся человек, взявший на себя ответственность за жизнь их друга. Ребята почувствовали себя бодрее. А их симпатичная медсестра из хохотушки на глазах превратилась в профессионала.

- Боже, что там при отеке мозга полагается, кажется, мочегонное. Тьфу, тьфу, чего это я за отек вспомнила, мне только его не хватает. Из мочегонных только лазикс, а из калиевых - панангин. Ой, только бы передозировку не сделать, что там за антигистаминные полагаются: у нас в отделении только димедрол есть. Вообще-то неплохо гемодез прокапать, он интоксикацию быстро снимает.

- Паша, я ему твой гемодез прокапаю, завтра с Альфией сам договоришься.

Довольно трясет головой. Еще бы, отказываясь от нелюбимой капельницы, совершает доброе дело. Давление падает и, чудо, мальчик открывает глаза.

- Где я?

Ничего не понимая, замахивается на Линку. Аркадий успевает перехватить руку, не давая игле выбраться из вены.

Помогли ли неумелые, не профессиональные потуги девчат, или сыграло свою роль огромное биополе добра, излучаемое всеми находившимися в палате, сказать трудно.

Ребята, стянувшие с Люськи и Линки халаты, натянувшие на себя форму вместо больничных пижам, воссоздавали несколько часов будничную обстановку в Афгане, пока давление не пришло в норму и мальчик не забылся в медикаментозном сне. Вот тогда ребята и назвали их сестренками, и обрушили на них всю нерастраченную любовь и тоску по дому.

Люська же, наблюдавшая эти часы за мальчишками и чувствующая себя как в старом фильме про войну, в эти минуты поняла, что есть оказывается люди, для которых книжные высокие слова: Родина, честь, долг - являются не пустыми словами, а понятиями, принципами, за которые люди отдают жизнь. Она просто их зауважала.

Наутро, когда невыспавшаяся, бежала в институт, "возлюбленный", провожая ее до ворот, преподнес сюрприз.

- Знаешь, ты действительно оказалась права.

- В чем?

- В тебя нельзя не влюбиться и я не избежал сей доли. Я люблю тебя, хотя понимаю, совершенно напрасно.

Придя в чувство от такой новости, Люська возразила.

- Тебе это только кажется, у нас с тобой разные жизни, поэтому люби жену, а меня воспринимай как боевую подругу.

Новость была из разряда "приехали". Три года она пестовала свою первую несчастную любовь, и хотя то полугодовое ожесточение против сильной половины человечества утихло, все равно отношения с мужчинами оставляли желать лучшего. В принципе их можно было разделить на три группы: ребята из института, их компашки, но вряд ли можно было видеть в них мужчин, скорее подружки - вместе на лекции, вместе кушаем, вместе в туалет, держа по очереди друг у друга сумки, а на хлопке и спали вместе в одном бараке, во время месячных они за девчат мешки таскали, так что секретов не было, в их отношениях присутствовала врачебное отсутствие стыдливости: что естественно, то не безобразно. Вторая группа - преподы, но в основном это националы, а девчата в компании отличались довольно внушительным чувством великодержавного русского шовинизма, а поэтому потрещать, пожалуйста, а руки прочь от Кубы. Третья группа, это были крутые. Узбекистан был богатой республикой, деньги водились у всех, но также сюда стекались большие незаконные денежные потоки. В центре города была выстроена современная гостиница "Узбекистан", именуемая в народе попросто Узбечка. В кафетерии этой гостиницы на первом этаже собирались все каталы Союза. Присев на дипломаты с деньгами около фонтанчика, они просаживали за картами такие суммы, как примерно бюджет республики за день. Вблизи входа паслись шикарные валютные проститутки, напротив их стерег сутенер, рядом с ним за столиком тянул кофеечек инструктор КГБ, курирующий это кафе. Близ барной стойки сидели законники и деловые, занимаясь чем то таким серьезным, что официантки без их знака близко не подходили к этим столикам. Заглядывали сюда и случайные люди, но их быстро оттуда спроваживали: то кофе не было, то перерыв, то еще что нибудь. Девчонки, попавшие туда совершенно случайно, зашли попить кофе после института перед работой, сделались местной достопримечательностью. Первым делом их заметил кагебешник, присев за столик, уяснил, что они люди безобидные, но здесь случайные, потом это уяснили путаны, что они им не конкурентки. Скорей всего, что их бы выперли как и всех остальных, но Женечке, куратору КГБ очень хотелось выпить. Денег у него как всегда в тот момент не было, а тут сидят пять девиц на любой вкус: брюнетка с обалденными голубыми глазами с узором, естественная блондинка с глазами с поволокой, амазонка с шикарным бюстом и ростом, утонченная француженка и сексуальная женщина-рюмочка. Проверив их кошельки, не минуту не сомневаясь, что имеет на это право, быстро решил найти им клиента, не спрашивая хотят они или нет. Подсев к сутенеру, он указал глазами на заезжего гостя, получив его молчаливое одобрение, начал купцу расхваливать товар, объяснив, что девственницы - они существа капризные, их сначала надо угостить, а потом уламывать, причем это не проститутки. Купец, посмотрев на заезженных путан и сравнив свежие лица наших красоток, естественно согласился. Под чутким Женькиным руководством он основательно затарился у бармена, и загруженный бутылками был чутко доставлен кагебешником за столик девчат. В Ташкенте никто не удивлялся, если на стол к молодым девчонкам ставили шампанское или конфеты. Это славяне считали, что еду надо отработать, ну что делать, с деньгами у них хуже было, мелочные люди, от слова мелочь в карманах, а не деньги. В Узбекистане просто обиделись бы, если красивая женщина считала бы после этого себя обязанной, тем более мог в лицо рубли получить, повторяю деньги у всех были. Большего позора быть не могло. Поэтому девчонки спокойно выпили шампанское, но когда гость стал приставать к брюнетке, начался цирк. Вы никогда не пробовали порядочной женщине объяснить, что вы хотите от нее получить услуги путаны. Попробуйте со своими женами, если меньшее, что вы получите по лицу, то значит порядочные. Девчонка так искренне возмущалась и лупила обидчика своей сумкой по спине, что все кафе валялось от смеха. После чего руководство этого притона взяло их под свою опеку и их оставили в виде белых ворон. Это было не динамо и не конкуренция путанам, просто кагебешник на халяву за счет молодых девчат пил и их угощал, а деловые веселись над приезжими. Обескураженный гость потом очень легко подавался нужной обработке, расставаясь со своими деньгами. Все обыватели кафе встречали их возгласом "Наши девочки из ТашМИ". Вот и все ее отношения с мужчинами за эти три года.

Впервые, за это время она пообщалась по человечески с Санечкой. Люська увидела в нем кого - то, кто не входил ни в одну из этих трех групп. Приехав после хлопка и выйдя на работу в госпиталь, она обнаружила в ЛФК сильную группировку лидеров, которые благодаря молодости и Афгану хотели в последние минуты хотели получить от жизни все долги. Это не Санечка, питавший к ней исключительно платонические чувства, так как он уже в мыслях видел себя с невестой. Этим же не грозили невесты, кроме одной дамы в белом саване, а потому и возникали скоропалительные госпитальные романы. Но только один роман на Люськиных глазах закончился свадьбой, остальные не вернулись. Что вы хотите от десантников, всегда они были впереди всех. Возможно, если бы не депрессия и чувство безъисходности, в котором находились девчата в тот момент, у Люськи хватило бы сил поступить по другому. А тогда так хотелось почувствовать себя под мужской защитой, так не хватало любви и ласки, что нужно было на что то решаться. Платонические отношения здесь не канали, да и природа требовала своего: за три года ее интимная жизнь поросла мхом и организм стал мстить расшатыванием нервной системы. Влюбиться от души и показать наивному мальчику небо в алмазах у нее не было сил, а обманывать парня, которому судьба отмеряла всего нечего, предлагать вместо чувств суррагат - это подло. Значит, свяжем судьбу с женатым, исключительно здоровый секс без обязательств. Естественно, они нравились друг другу, но больше их устраивало то, что не надо притворяться. Единственное условие, заниматься сексом в госпитале они не будут. Слишком она была брезглива чтобы заниматься этим не весьма интересным занятием в антисанитарных условиях, причем ожидая каждую секунду, что могут ворваться.

У Люськи находились ключи от квартиры покойной бабули. В те времена даже не возникали мысли сдать ее. А поэтому раз в месяц Люська оплачивала коммунальные услуги и убиралась там, чтобы квартира не заросла грязью. Она отдала ключи милому и он, после капельницы срывался из госпиталя, толпа его прикрывала и жгуче завидовала. Люська после института, если не дежурила в институте или в госпитале появлялась там. Безумно скучавший по семейному уюту, любимый вычистил ту хату как конфетку, к ее приходу он готовил обед. Иллюзия семейной жизни выбила его из колеи, у него появилась возможность сравнивать. Женился он в 17 лет на своей однокласснице, детское здоровое любопытство познания привело их к непланируемой беременности. Юная первородящая с вечными токсикозами, тяжелые роды, бессонные ночи с кричащим ребенком, ей - то для себя не было времени. Сама ребенок, а тут столько ответственности, где там уж на мужа обращать внимание. Поэтому когда у несчастного отца, случилась какая то неприятность, он с радостью рванул в армию. Там мужское дело, мужская работа. Он был из героев, всегда готовых на подвиг, рутина его убивала. Он чувствовал себя в Афгане, как рыба в воде. Адреналин хлестал вовсю. Жена же переставшая кормить ребенка, с удовольствием передала его на руки бабушкам и старалась наверстать упущенное время. Письма из дома приходили редко, ребенка он любил как свое продолжение рода, а к жене на тот момент скопилось много претензий. И на это месиво чувств попала яркая Люська, вокруг которой жизнь била ключом. Ему завидовали не только ребята из ЛФК, но и врачи-ординаторы, с которыми Люська, как будущая коллега вела себя по панибратски, а также находящиеся на излечении офицеры. Он рос в собственных глазах и делал сравнение: там - измученная, вечно плохо себя чувствующая жена с неоконченным среднем образованием, и здесь студентка, отличница, красавица. Нельзя его в чем - то обвинять, мужчины редко понимают, что в нездоровье жены виноваты они сами. А тут еще неотвратимо сжималась спираль времени, все это и привело его к этому признанию. Что делать с этим объяснением в любви Люська не знала: разбивать семью у нее и в мыслях не было, весь этот роман затевался как сплошная гормонотерапия. Но что себя обманывать, не совсем же она была бесчувственная стерва: благодарность за их поддержку в хлопковом деле, за то что удержали на этом свете, изливалась на ребят потоками доброты и нежности с ее стороны. А любимый был в этой толпе ребят на первом месте, значит и доставалось ему больше всех. Нужно было что - то срочно решать, но в голову никаких умных мыслей не приходило.


Приближался 1982 год и ребята внесли ультиматум: либо они с Линкой встречают Новый Год в ЛФК, либо дежурящие медсестры запомнят эту ночь, как самое мрачное событие в своей жизни. Зная хорошо своих братишек, они робко внесли свою кандидатуры на Новогодний праздник в разговоре с девчатами, на что те чуть ли не стали лобызать им колени, называя благодетельницей - сказались профилактические беседы ребят.

К празднику готовились основательно: приходящие из дому посылки уже в течении трех недель дожидались открытия на общий стол, на общественные деньги докупались продукты и шампанское, из камеры хранения начальство разрешило взять магнитофон, девчата принесли из дому печеное, холодец. Хотя барышень было раз и обчелся, веселились как в последний раз, танцевали до утра. В полночь вместе с пробкой шампанского летели в воздух пожелания здоровья, счастья, а самое главное - долгой, долгой жизни всем присутствующим.

Чувствуя неотвратность судьбы, ребята сделали все, чтобы праздник прошел как дома, они даже достали и нарядили елки. Из-за них в ЛФК 2 января разразился скандал.

Вечер начинался скучно: обожравшийся и обпившийся за праздники народ находился в спячке, дремал на ходу. Общительная Люськина натура требовала выхода энергии. Оставив в ЛФК Зебо, двинулась по отделениям поздравлять людей с Новым Годом, новым счастьем. Когда через несколько часов сытая и довольная он подползала к родным палатам, на нее свалилась встревоженная напарница.

- Вызывай патруль, в отделении драка!

- В первый раз что ли - безмятежно потянулась.

- Дура! Драка пьяных, ничего не соображающих десантников, а не местечковая разборка, сами не справимся.

Безмятежность слетела моментально, отбросив подругу, девушка влетела в дверь и поскользнулась на скользком от крови полу. Картина Репина "Приплыли": на шведских стенках спортзала висели на вытянутых руках, видимо уже не один час, молодые солдатики, по армейскому сленгу "салаги", причем это был еще не совсем худший вариант; другие оттягивались на полу, третьи наводили глянец на десантных ботинках "дедов" без подручных средств (крема и щетки) - если зеркальные блеск не удовлетворял начальников, то устраивалась разборка, после чего четвертые подтирали пол от крови носовыми платками. В центре зала, около телевизора, Виталик с Ванькой воспитывали паренька.

-Ты зачем, бля, елку сфиздил? Ты деньги на нее давал? Ты зачем земель обидел? Ты куда ее дел?

Каждый вопрос сопровождался резким, профессиональным ударом, так что при всем желании жертва уже не могла отвечать. В памяти ожили разговоры офицеров, как они в Афгане пьяную толпу разгоняют автоматными очередями. Здесь, к сожалению автомата Калашникова под рукой не было, а то бы она с удовольствием привела в чувство своих братишек. Долго размышлять было некогда, воспитуемый держался из последних сил, дело пахло трибуналом. Подобрав с пола нунчаки, с размаху запустила их в толпу, останавливая Варфоломеевскую ночь.

-Ванька, Виталька, немедленно прекратите.

-А ты кто такая будешь, бля?

Пьяные глаза смотрели не соображающее.

-Ты мне приказывать будешь, подстилка офицерская?

Прежде чем ошарашенная Люська успела что то предпринять, ее возлюбленный бросил жертву и пошел на друга.

-А ты то, ты? Мы же на тебя как на бога молились, ты же так, бля, за жену и дочку рассказывал, забыл? Мы же завидовали тебе, если погибнешь, после тебя твоя кровь останется, твоя фамилия, а мы исчезнем бесследно. Что у нее там медом намазано, ты же на все только промеж ее ног смотришь. Ты семью предал, как мне с предателем в разведку идти?

К спорившим стала стягиваться толпа, сунувшегося вмешаться Аркадия, ребята вовремя втянули обратно. Друзья исчезли, остались два смертельных врага, готовившихся к схватке: руки автоматически раскручивали палочки, а глаза отмеряли куда бить наверняка. Понимая, что сейчас случится непоправимое, бросилась на руки говорившего и была отброшена назад. Пролетев несколько метров, стукнулась головой о шкаф, и потеряла сознание.

Девичья фигурка в белом халате безвольно лежащая на полу, всколыхнула память: все женские тела, бывшие на их совести за эти годы, сосредоточились обвиняюще в Люське. Страх, что они могут ее потерять заледенил их сердца, отрезвил головы. В ужасе от произошедшего, единственное, что они могли сделать - вынести на свежий воздух.

Зимняя ночь, обхватив морозом, тело в одном халате, привела моментально девушку в чувство. Со всех сторон на нее смотрели виноватые глаза на испуганных лицах. Усекая боковым зрением патруль, прошептала: "Выключайте свет, делайте отбой". Без лишних слов толпа рассосалась, возле Люськи остались Ванька, Виталик и Аркадий.

- Дежурная медсестра, что случилось?

Сцена потеряла в Люськином лице хорошую актрису, сердечный приступ ей удавался лучше всего. Схватившись за сердце одной рукой, а другой - прикрывая синяк на виске, простонала:

- У меня сердце больное, от духоты, видимо потеряла сознание, напарница ушла в приемный покой рапортичку относить, а ребята растерялись и вынесли меня на свежий воздух.

- Вызвать врача?

- Нет спасибо. Разрешите идти, а то я уже замерзла.

- Да, конечно.

Не взирая на присутствие офицера, друзья подхватили ее на руки и отнесли на кушетку в процедурной. Молча следила в окно, пока скрылся патруль за 24-е отделение, и после ядовито зашипела.

- Защитники, бля, друзья, братишки, от самих себя меня защитить не можете. Фашисты, эсэсовцы, гестапо и то лучше, смотреть противно. Связались с молодыми, с бабами, кто ответить не может вам. Хуже думшанов, видеть вас не хочу.

Друзья потерянно молчали, так как крыть было нечем.

На следующий день у Люськи поднялась температура и ей пришлось идти на больничный. Сообщая об этом в госпиталь, на телефонном коммутаторе нарвалась на неприятную бабу, которая слушая разговор, прервала его сразу после сообщения, не дав сказать ни одного лишнего слова. Ванечка, говоривший с ней по телефону, услышав, что беседа оборвалась на полуслове, решил что она опять потеряла сознание, и они виной этому.

В спортзал он вбежал с криком: "Братва, Люська умирает..." Толпа замерев, переварила информацию, выданную в Ваничкиной интерпретации, после чего сорвалась из госпиталя, на трех такси они мотались по ночному городу от знакомой медсестры к другой, пытаясь выяснить Люськин адрес, видимо хотели успеть до "отпевания".

После бесплодных метаний с наступлением утра большинству следовало вернуться в ЛФК, где они взялись прикрывать Ваничкино, Виталькино и Аркашкино отсутствие. Когда же друзья, выяснив в адресном столе справок, явились к ней домой, то Люськина сестра, заочно знавшая о них, объяснила, что мединститут не может позволить студентам такую роскошь, как отсутствовать по болезни, а посему полумертвая Люська отползла на занятия.

Раздосованные ребята попытались ее разыскать в институте, но среди многочисленных зданий, на которых располагались кафедры, это было делом бесполезным.

В институт они попали через неделю по Люськиной просьбе. Начиналась зачетная неделя, до допуска к экзаменам оставалось пару дней, а у нее не стоял диф. зачет по детской хирургии. Еще осенью на этой кафедре у нее произошел конфликт с профессором, жутким матершиником и хамом, от которого тряслись и преподаватели и студенты. После десятидневного цикла на последней пятиминутке Люська внесла пожелание, что в будующем зав. кафедры будет вести себя со студентами более колегиально и не будет изначально видеть в них тупиц. Результатом этого неожиданного спича не только для окружающих, но и для себя самой, был первый срыв на зачетном занятии.

Преподаватель, донельзя довольный ее проповедью, милостиво разрешил перенести диф.зачет на зачетную неделю. Теперь, когда эта неделя наступила, выяснилось, что преподаватель на курсах повышения квалификации и сдавать предмет надо профессору, либо его племяннику, ассистенту этой же кафедры.

Отметка шла в зачетку и влияла на стипендию. Вообще в Люськиной зачетке все оценки были заработаны ею самой. Дело принципа - всегда рассчитывала только на себя и так всю жизнь. Детская хирургия из за неожиданной агрессивности , становилась безнадежным делом, так как азиаты никогда и ничего не забывают.

Смирив свою гордость, она вместе со знакомыми хирургами подошла к племяннику профессора. Родственник был прожженным бабником. Окинув ее заинтересованным взглядом, скучно спросил:

- И что девушка хочет?

- Девушка хочет диф.зачет.

- И что девушка хочет?

- Девушка хочет пятерку.

- А что девушка может выдать из знаний?

Люська усмехнулась:

- Если я скажу Вам на пятерку половые пороки развития, Вы посмеетесь. Давайте побеседуем о базилярной деструкции легких.

Заинтересовавшись теперь всерьез, племянник вместе с Люськой продефелировал в кабинет. Выяснив Люськины знания, понял, что оценку поставит не на шару. Люську подвела ее должность: когда от долгожданной подписи в зачетке ее отделяло несколько секунд, выяснилось, что она приперла не свою книжку.

Теперь родственник улыбался вовсю:

- Значит, если нужен зачет, приезжай сегодня на дежурство, так как завтра я улетаю по сан. авиации и вернусь в субботу, а допуск нужен тебе, если не ошибаюсь в 16.00 в пятницу. Ты у нас девушка смелая, не побоялась с дядей спорить, не испугаешься и ночью приехать. Ехидно улыбаясь, проводил Люську до дверей, чмокнув на прощанье в щеку.

- До вечера, милая.

Милая домой вернулась мрачная, и, не вдаваясь в подробности, объяснила, что нужно вечером ехать на кафедру за диф.зачетом. Мамочка, святая простота, переживавшая как дочка по темноте будет добираться на другой конец города, посоветовала:

- Ты, ребят с собой из госпиталя возьми, все не так страшно.

Мысль была жутко интересная. Когда она рассказала ребятам, те тоже очень заинтересовались и собирались ехать в 16 горбольницу чуть ли не всей толпою. Люська расстроила их, решив, что хватит и трех делегатов. Такое было впечатление, что объявили уже дембель. Смакуя санкционированную ею драку, они предвкушали, как размажут прелюбодея по стенке.

Смотря на одухотворенные лица Аркадия, Витальки и Ванечки, Люська обреченно подумала, что зря она это затеяла, как-нибудь выкрутилась бы сама, не впервой, насиловать ее уж точно никто не стал бы, а динамить она умела. Республика была богатая, деньги крутились громадные, медики себе, особенно хирурги, многое позволить могли. Тот же племянник на белой волге ГАЗ-24 ездил, посему к женщинам щедро относились и обычно с великодушием прощали динамо игру.

Видимо, общаясь с ребятами, купаясь во всеобщей любви, покоясь на лаврах обожествления, позволила себе размякнуть и потерять профессионализм. Сожалея о случившемся, она получила от ребят 15 минут форы, после чего они пойдут громить больницу по этажам.

Пулей взлетев на четвертый этаж, заглянула и ординаторскую, там его не было, кабинет тоже был закрыт, пришлось вернуться и спросить дежуривших врачей о любимце профессора, те чистосердечно признались, что его нет и сегодня не будет.

Когда Люська, чувствуя одновременно облегчение и сожаление, бегом спустилась пол лестнице и наткнулась на расстроенные лица ребят, обманутых в лучших надеждах, то долго хохотала, пока вместе с ней не заржали и друзья. Друзья сошли на госпитальной остановке, а она с милым продолжила путешествие в 80-м автобусе по ночным улицам.

- Ты знаешь, сегодня брился и у меня разбилось зеркало. Я, наверно, не вернусь из Афгана.

- Ты же атеист и в глупые приметы верить не должен.

- Глупая, эта примета или нет, жизнь покажет, но я хочу тебя попросить: если погибну, приедь ко мне на могилу. Поклянись.

- Клясться не буду, но обещаю, что приеду, и обещания свои держу по мере возможностей.


Анализируя события двух месяцев, Люська пришла к выводу, что ее госпитальный флирт не к чему хорошему не приведет. Быстро привыкающая к людям, она скоро влюбится в него, а он, если останется в живых, не сможет в силу своего характера бросить жену и дочь. Если же любовь победит и он разведется, она не сможет жить с чувством вины перед той женщиной. Все равно они не будут вместе. Скоро судьба все решила сама. Милый пошел провожать ее после дежурства в институт.

- Ты знаешь, мне вчера начальник отделения предложил остаться до дембеля в госпитале старшиной отделения.

-Так это прекрасно, оставайся.

-Но эпид.фонд заканчивается, ты прекращаешь дежурить, а я хочу видеть тебя каждый день.

-Опять сказка про белого бычка. Мы уже сто раз с тобой говорили, у тебя - своя жизнь, у меня - своя. Если ты останешься, то сделаешь это не ради меня, а ради своей семьи. Конечно, мы будем иногда видеться, но у меня начинается зачетная неделя, а потом сессия. До марта мне некогда будет с тобой встречаться. Сам знаешь, какое настороженное настроение у преподов после той хлопковой истории. Мне лишние неприятности не нужны.

В душе она точно знала, что это единственный шанс отнять милого от груди, и потакать ему в этом деле не собиралась, надо поставить все точки над "и", она любыми путями отправит его к семье, но нужно подумать о своей собственной душе, зачем ей то страдать.

-Тогда говорить не о чем. Я мог только ради тебя подвести ребят, ради жены я не готов на такое предательство. Я еще нечего не говорил толпе, спасибо, что ткнула меня носом в мой долг. Но мы ведь с тобой увидимся на дембеле?

- Да, но после этого ты уедешь к семье.

- Что тебе привезти из Афгана?

-Хочу маг, джинсы.

После разговора время пошло на секунды: каждый день провожали кого то из ребят, половина толпы уже не было, когда кто то притащил фотоаппарат, и дежурные медсестры снимались с каждым из ребят в отдельности, компанией. А потом мальчишки попросили: "Вы хоть один раз при нас поцелуйтесь, чтобы мы могли позавидовать"

Горький был тот поцелуй, ой, какой горький, а на душе было погано и муторно. В постели они хватались друг за друга как утопающие в последнем рывке, секса не было, было одно унылое прощание, запоминание мельчайших подробностей облика другого.

1 февраля он уезжал на Ашхабад, чтобы перейти границу через Мары. У Люськи началась сессия и она со спокойной совестью не пошла в институт. Они стояли на вокзальном перроне, намертво прижатые друг к другу, а по ее лицу текли слезы, которые он не успевал вытирать

-Малышка, я умоляю перестань, иначе я попаду на губу. Я просто никуда не поеду.

-Я, дура, непроходимая идиотка, зачем я тебя не оставила в Союзе. Господи, да пусть ты хоть сто раз женат, куда бы я делась, приходила бы в госпиталь каждый день. Мне нечего не надо, привези только себя живым. Прошу останься живым, иначе я себе этого никогда не прощу.

-Если что - то со мной случится, друг тебе напишет. Я тебя люблю, я обязательно вернусь, Малыш, только не реви, иначе я спрыгну с поезда.

Оторвав от себя Люську, как собственную кожу от своего тела, передал в руки ребят, попросил: "Поддержите ее". А проводница уже тянула его за рукав. Как жаждающий в пустыне приникает к воде, впился в губы последним поцелуем. Запрыгнул на подножку тронувшего поезда.

-Я вернусь, Малыш.

Все вроде было как вчера и глядя на грязные воды Кара - Су вспомнились слова, улыбки, взгляды, как если бы они только расстались. Занятая сессией, утонувшая в своем горе, она пропустила месячные. Бегущая после института к почтовому ящику она отвечала в те дни на десятки писем, сначала замолчал Аркадий, потом Лешка, а потом остались только письма от милого, Ваньки, Сережки и Славки, все остальные уже не могли писать. В апреле она наконец сообразила заметить отсутствие месячных, побежала к шафине. Танечка дала две недели на раздумье, потом времени уже не остается. А милый пропал, она даже не знала дошло до него письмо, где она сообщала о беременности. Зато она знала теперь, что такое аборт. Последнее напоминание вышло из ее тела с кровью и не было сил признаться отцу Григорию, что она убийца дважды.

Несмотря на свалившиеся на нее государственные экзамены, Люська честно попыталась исполнить наставления священника. Она отправила письмо к Ваньке и родным милого. Но когда через два месяца, получила в ответ молчание, все вновь приобретенное христианское смирение слетело с нее как шелуха. Можно было ждать всего, но чтобы вся братва разом забыла своего кумира, проще было поверить в собственные звуковые и слуховые галлюцинации, признать себя шизофреничкой.

Очень часто набивались Люське в друзья даже неприятные ей люди, но никогда не было обратного. Ожесточившись, она решила просто вычеркнуть этот отрезок жизни из памяти и забыть, как забыли ее. Скифской каменной бабой пронеслась она в скором поезде через волжский городок, не сделав ни одной попытки сойти и узнать о судьбе милого. Но видно это предательство перевернуло всю ее сущность, что как-то в один миг повзрослела, из лица ушло все юное, щенячье - радостное, да так, что следующий ухажер оказался ее на 18 лет старше. Познакомились случайно, застряв в лифте между этажами на несколько часов. Приняв Люську почти за свою сверстницу, был неприятно ошарашен, что девица погодка его дочери. Но, находясь в тенетах Люськиного обаяния, принял ее возраст как неизбежное и вместе со своим другом устроил ей московские каникулы. Бальзамом лились на истерзанную душу комплименты, млело удовлетворенное самолюбие под арии и романсы, исполняемые под гитару и фоно в ее честь, горели руки от поцелуев, а ноги от танцев.

Через три дня они простились в аэровокзале "Сокол" с твердой убежденностью, что встретятся через полгода на зимних каникулах.

Дома Люську встретила гроза: мамуля была категорические против брака с человеком, годившимся ей в отцы и плевать на московскую квартиру с пропиской, но в мачехи ее дочурка не пойдет.

В беседах, скандалах, увещаниях осень наступила незаметно. Этот хлопок был особенный: в первый раз Люська ехала не сборщицей, а врачом. Не понять человеку, никогда не гнущему свою спину по двенадцать часов на хлопке, какое пьянящее чувство свободы охватывает весь организм, когда стоя на этой дурацкой грядке, тебе не нужно собирать ненавистную вату. Но как трудно выдавливать из себя раба по капле. Стоило ей выйти к хирману, руки механические тянулись к коробочке, а студентки смеялись: "Люсьена Александровна, вы одна за всю бригаду можете собирать". Мочь-то она могла, но делать этого не собиралась Вместе с боевыми подругами они попали на хлопок врачами в музыкально педагогическое училище, их пациентками стали 15летние девочки, кое где разбавленные мальчиками 16-17 лет. Оказывается, ответственность за других хорошо дисциплинирует. Она осуществляла контроль за приготовлением пищи, следила за санитарно-гигиеническими условиями быта, делила студентов на здоровых и больных, последних лечила. Помня еще хорошо свою хлопковую безъисходность в студенческой бытности, она жалела этих девчонок и часто оставляла в бараке просто так, за что эти свистушки сразу же влюбились в нее.

Личная жизнь сводилась к письмам от москвича, которому она пыталась объяснить, что вместе их жизнь не сложится. Самое знаменательное событие того хлопка - смерть Брежнева. Узнав об этом барак охватила истерия. Все девчонки сразу начали вой о возможно уже начатой войне с США. Это был такой кошмар: часа три вместе с преподами они приводили детей в чувство. Еще этот хлопок запомнился двумя трагическими событиями в Люськиной семье, в день ее отъезда убили маминого брата, а вернулась она на 9 день со смерти маминого отца.

Двое похорон в течение короткого времени пошатнули и без того хрупкое здоровье мамули и финансовое состояние семьи. Когда стал вопрос денег, Люська прямиком отправилась в госпиталь, где ее встретили с распростертыми объятиями. Бывший старший ординатор, а ныне начальник 24-го отделения, Валентин Федорович, словно подслушав тайное ее желание, отрезал: "В ЛФК не тебе, не Линке делать нечего, пусть там военкоматские романы крутят, вам практика нужна. Я забираю вас к себе, мы открыли палату интенсивной терапии, больной там уже есть, выходи завтра сама и Линке скажи пусть идет к нам, мы вас ждем."

Нынешнее положение дел Люську устраивало: она не хотела и близко подходить к ЛФК и душу свою открывать никому не собиралась. На работе только больные и медсестра. Пациент, находящийся в реанимации, находился в коме и требовал постоянного контроля, Все ее время шло от капельницы к капельнице, так что не оставалось даже свободной минуты поболтать с девчатами на посту. Заглядывать в ее владения без особой нужды не разрешалось даже дежурным медсестрам, а тем паче интересующимися ею офицерами. Поэтому когда опекаемый наконец пришел в себя и был переведен в общую палату, Люська на какое то дежурство осталась без работы. От нечего делать она явилась на пост помочь Лолке. Сразу же туда потянулись офицеры. За это время они собрали всю имеющуюся в отделении информацию: любимая профессия у жен военных - врач и учитель, ну народ и сделал нужные для себя выводы. Люсяне стала разубеждать их в бесполезности их флирта, молча выслушивала комплементы, занимаясь разборкой историй. А когда на очередной папке заметила до боли знакомый номер полевой почты, услышала сбоку:

-Люсенька, вижу моими анкетными данными заинтересовались?

-Да нет, капитан Васин, просто смотрю вы из Кандагара, о друзьюх хотела спросить. Ах, Люсенька, вам попался человек, который полностью удовлетворит ваше любопытство. Я комсорг ДШБ, всех своих подопечных знаю, не хвастаясь.

Не желая испытывать судьбу, сначала спросила за Ваньку:

-Люся, девочка моя, что у вас может быть общего? Этот солдат избил человека до полусмерти, сослан в дисбат, исключен из комсомола. Если вас интересует этот индивидум, его документы у меня в дипломате, в камере хранения. Буду выписываться, почту за честь показать вам.

Прерывая эту нудятину, она как выплюнула фамилию милого. Капитан странно изменился в лице, спросил участливо:

-Это вам близкий человек?

-Нет, это друг моей подруги из ЛФК, письма резко прекратили идти, она нечего не знает о нем.

-Знаете, Люся, я могу ошибаться, у меня на руках нет никакой документации, но весь разведвзвод погиб в апрельской боевой операции, но повторяю, даже меня может подвести моя хваленая память.

-Да нет, если вы помните, что он из разведвзвода, я думаю вы не ошиблись. Спасибо за информацию, но извините я должна работать с историями. Находясь в ступорозном состоянии, она продолжила с каменным лицом листать карточки. Она предоставила делать отбой Лолке и из последних сил сдерживая себя бросилась в ЛФК, к Зебо.

Столовая, перенесенная в бывшую вторую палату из походной палатки, через вырубленную в коридор дверь напрямую соединяла ЛФК с 24 отделением. Ее появление спугнуло шумную кампанию. Вроде время остановилось: за столом сидели всеобщие смутьяны - старшины различных служб со своими любимыми медсестрами. Как и год назад, под выпивку пели песни, вспоминали родных и близких. Привыкнув, что всегда серьезная медсестра из реанимации, никогда не показывается в ЛФК, ребята всполошились, кто то убрал бутылку. Но Зебо, радостно вскочившая навстречу подруге, успокоила мальчишек:

-Это же Люська, свой в доску человек, наконец, выбралась из своей интенсивки. Да не стесняйтесь ее, она у нас тоже человек пьющий.

И только когда не с кем не чокаясь, молча вплеснула в себя стакан водки, Зебо перепугалась.

-Ты что? Что случилось? Тебя кто обидел?

С закрытыми глазами, уперевшись руками в стол, она выдала информацию капитана Васина. Словно смерть вошла в эту еще недавно веселую комнату, все находившиеся там не раз хоронили своих друзей. Молча они уходили из комнаты, а самый шебутной из них, уходя последним поцеловал ее в щеку:

-Держись, сестренка!

И сестренка не выдержала, не переставая скулить, как брошенный щенок, она пила стакан за стаканом, не закусывая, за безвременно сгинувших друзей. И стало понятно всеобщее молчание, только не было от этого легче. То летнее ожесточение, возникшее в ней после молчания на ее письма, смылось болью утратой. А на следующем дежурстве также пили Линка с Ольгой, все четыре смены медсестер помянули братишек.

Сдав дежурство, прямо из госпиталя она пошла в церковь. Заказала панихиду и сорокоуст, на последние деньги купила свечу и поставила перед Христом - Спасителем. Стоя на коленях она в последний раз прощалась с братишками, она прокляла государство, которое из за каких то надуманных приоритетов убило тысячи молодых, не в чем не повинных ребят. И видимо ни одна она была такая, к ее молитве присоединились матери, жены, невесты.

Наконец свершилось, никому не нужная кровавая бойня, истребление ни в чем не повинных ребят закончилась. Громов выводил ограниченный контингент советских войск в Афганистане, он последним ушел из Хайротона, закрыл границу.

Февраль, На улице среднеазиатская весна, так как это самая жаркая точка бывшего Советского Союза. Толпа встречающих, по - весеннему, легко одетых людей с цветами в руках. Очень много женщин, все лица в слезах. Здесь были счастливые женщины, дождавшиеся своих родных, здесь были женщины, навсегда простившиеся со своими близкими. Плач в полный голос прерывал официальный митинг. Господи, да что они могли такое сказать, официальные представители власти, чего не знали стоявшие вокруг люди. Радость встречи оставшихся в живых и горечь потерь объединила собравшихся. Разве знали они в тот момент, что Родина, пославшая ради чьих то амбиций умирать цвет нации, обольет грязью оставшихся в живых, принародно назовет убийцами и, как в наказание за это предательство исчезнет сама с лика земли.

БОГ УСЛЫШАЛ ЖЕНСКИЕ МОЛИТВЫ.

Склоним головы в память погибших и по доброму встретим живых.


1995г Ташкент - 2006 Одесса Конец первой части.