ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Ворошень Андрей Петрович
Дети и война

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
Оценка: 8.96*11  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Воспоминания тех, кто в годы Великой Отечественной войны был ребенком. Собраны с помощью моих родителей - Ворошень Петра Васильевича и Ворошень Тамары Степановны, а также других людей, участвующих в сборе воспоминаний детей войны.

  Уважаемые авторы и гости сайта Артофвар! Спасибо всем, кто откликнулся и еще откликнется на детские воспоминания о Великой Отечественной войне. Каждый отзыв я, по возможности, довожу до тех, кто написал или рассказал о своем военном детстве, им это всегда приятно. Дело сбора этих воспоминаний достаточно тонкое, многие отказываются наотрез вспоминать. Некоторых просто трясет от воспоминаний о войне, ведь они потеряли не только родственников, но практически всю семью, и видели поистине страшные события. Но уходят годы, а вместе с ними и последние свидетели Великой войны. И уже публикуются мемуары оккупантов, где они рассказывают о своем "благородстве" на оккупированных территориях. В Могилев однажды приехала делегация немцев с единственной целью: доказать, что на самом деле гитлеровцы не расстреливали пациентов Могилевской психиатрической больницы. В книге 'Смертник Восточного фронта' Пауля Борна, автор пишет следующее о тех рабах, которых с разных концов Европы свезли батрачить на прусских фермеров и 'Великую Германию': 'В целом, у иностранных пленных не было особых причин жаловаться... Ко всем без исключения (если они не были подлецами, вредителями и не пророчили несчастий) относились хорошо, о них заботились, им платили, независимо от национальности...'
  Комментарии, как говорится, излишни.
  
  11 марта 2010 года открыт раздел 'Дети войны' по адресу: http://proza.ru/avtor/shpak1
  Призываю всех, у кого есть знакомые, родственники, соседи и т.п., помнящие войну, собирать их воспоминания и объединять в данном проекте 'Дети войны'. Нам и нашим потомкам нужна правда, а настоящую правду знают только очевидцы событий.
   С уважением ко всем,
   Ворошень А.П.
  
  
  Голубев Виктор Левонович:
  'Однажды я услышал шум на улице и выскочил из хаты. По улице шел немец - это был первый немец, который появился в нашей деревеньке. Всем было очень любопытно, и деревенский народ начал сбегаться со всех сторон. Вел он себя спокойно, за спиной была винтовка, а на плече нес уздечку. Мы знали, что подразделение немцев расположилось в здании техникума, но ни одного немца еще не видели. На шум вышел сосед. Ему было около 60 лет, и он был одет в гимнастерку, которая ему досталась от сына, служащего в Красной Армии. Немец обратил внимание на человека в красноармейской гимнастерке, подошел к нему ближе и начал вглядываться в пуговицы, на которых были изображены звезды. Неожиданно немец взял пуговицу, резко рванул на себя и оторвал ее от гимнастерки. Тогда сосед - человек довольно солидной комплекции по сравнению с немцем - сложил здоровенный кукиш, и поднес его аккуратно прямо к носу немца. Тот мгновенно побагровел, но, оглянувшись, растерялся - вокруг стояло несколько десятков селян. И он ушел.'
  
  'В Бресте подцепили еще вагоны, и целый эшелон с людьми двинулся в Германию. Разгрузили нас в Рурской области, район Эссен-Дортмунд, и поместили в лагерь, который хорошо охранялся. Место, где мы размещались, называлось Витинрур. Затем началось распределение: в лагерь приезжали немцы и отбирали себе работников. Все мы по приказу сделали себе нашивки на верхней одежде, на которых большими буквами было написано 'ОСТ', что означало 'восточный рабочий'. Я попал в бригаду, в которую набрали 21 человек: 5 белорусов, остальные украинцы. Жили в бараке на дощатых нарах. Мы занимались обслуживанием железнодорожных путей в районе нескольких станций: меняли шпалы, ремонтировали пути и т.д. Это был тяжелый, изнуряющий труд. Бригадиром был немец. Он показывал нам, что и как нужно делать; сначала мы ездили с охраной, а потом нас начали отправлять на работы и без охраны.
  Кормили нас так: один раз в день - вечером - давали миску баланды. Это была жижа, сваренная на отходах овощей. Два раза в неделю давали по булке хлеба (в среду и субботу), и 1 раз в 2 недели нам давали небольшой брусочек маргарина. У меня никогда не хватало терпения оставить хлеба 'на потом', есть хотелось ужасно, и я съедал хлеб сразу, как только получал его. Я тогда думал, что никогда в жизни я не смогу наесться хлеба досыта.'
  
  
  Жукова Мария Иосифовна:
  '20 июля 1941 года немецкие оккупационные власти издали приказ об изолировании детей еврейской национальности в детских учреждениях. Чтобы вести поиск евреев по всем правилам, в Минске работал так называемый 'антропологический комитет', возглавляемый человеком по фамилии Ребигер. Основными признаками считали: неумение правильно выговаривать букву 'р', курчавые темные волосы, нос с горбинкой. Для детей не было никаких скидок, еврейская нация подлежала тотальному уничтожению. Вместе с настоящими евреями гибли многие граждане других национальностей, которых по внешним признакам принимали за лицо еврейской национальности. С марта 1942 года они начали уничтожение всех оставшихся в живых евреев в гетто, а также детей, изолированных в детских домах. По улицам ездили так называемые 'душегубки'. Это были грузовики-фургоны, устроенные так, что во время работы двигателя можно было направить выхлопные газы внутрь фургона, и все, кто там находился, погибали от отравления этими газами. Такая душегубка однажды подъехала и к нашему детдому...'
  
  
  Усова Ольга Андреевна:
  'Осенью 1941 года пришел отец. Он сумел удрать из немецкого плена в г.Житомир. Однако счастье наше было недолгим. Немцы начали активную борьбу с партизанами, и нам пришлось уходить в лес. За 10 км от нас немцы сожгли вместе с жителями деревню Зделица, до нас доносился едкий запах горящих жилищ и их обитателей. Помню гнетущее состояние безысходности, охватившее всех. В той деревне погибли наши родственники.
  Отряд Гуляева присоединили к партизанской бригаде. Вскоре, в одной из операций, гуляевцы разгромили крупный немецкий обоз. В обозе была русская девушка-переводчица, ее взяли в отряд. Дмитрий был неравнодушен к ней, но любовь их закончилась трагически. Говорили, что кто-то из сотрудников НКВД, бывших в отряде, позавидовал Гуляеву, и, когда он был на боевом задании, эту девушку расстреляли, обвинив в шпионаже. После этого Гуляев сам себя не щадил в боях, и погиб в лесах возле Любани. Посмертно ему присвоили звание Героя Советского Союза.'
  
  
  Ворошень Петр Васильевич:
  'Однажды вечером Павел Костяев пришел к нам ночевать, лег спать. Вдруг - женские крики истошные, мужские матерки на всю деревню. Костяев вскакивает, одевается, и с автоматом выбегает. Скандалят соседи: пьяный Микита Пальвянок гоняется за своей жонкой Пальвянчихой. Костяев подбегает к Миките:
  - Ах ты, гад, с бабами воюешь, а с немцами не хочешь воевать!?
   Выволакивает его во двор, ставит к стенке, передергивает затвор... Не всерьез, конечно, а чтобы напугать как следует. Пальвянчиха, только что пострадавшая от мужниных кулаков, с воем кидается в ноги Костяеву:
  - А-а, Павличек, не губи!!!
  - Тьфу, - Костяев сплевывает, вешает ППШ на плечо и идет досыпать.'
  
  'Мама была связана с Оршанским подпольем и партизанами. Однажды она даже переправляла винтовки, собранные подпольщиками на местах боев в 1941 году, в лес к партизанам. Оружие она перевозила на конной повозке с двойным дном. Она иногда вспоминала, как ей было страшно, когда на постах ее повозку обыскивали. И вот однажды летом, когда дома оставались только мы с братом, я увидел повозку с двумя немцами и полицаем. Мне тогда было 5 лет, брату - 10. Я крикнул Николаю, он выглянул и сказал:
  - Кричи, плачь, но ничего не говори.
  Вошли немцы, начали обыск. Потом поставили нас рядом, тыкали нам в животы стволами винтовок и начали орать, передергивая затворы:
  - Где мать?! Говорите, а то убьем сейчас!
  Мы с Колей кричали от страха на всю деревню. Не знаю, что бы было дальше, но вдруг на пороге появился наш сосед Семен Шапидо. Он был одноногим инвалидом. Замахнувшись на немцев костылем, он начал ругать их матом, а полицая даже стукнул разок по спине. Мне запомнилось, как немцы и полицай, согнувшись (дверь у нас было невысокая), повыскакивали в сени. Мы с братом удивились, ведь немцы были вооружены, и могли запросто убить соседа, а победил костыль дяди Семена почему-то. Немцы с полицаем сели на повозку и уехали...'
  
   Ольга Скворцова. 'Воспоминания о войне. Мама.'
   http://www.proza.ru/2009/11/14/603
   'Создание первого партизанского отряда, а в последствии Первой партизанской бригады связывают с именем Миная Филипповича Шмырёва, который до войны был директором картонной фабрики в деревне Пудоть, а потом стал командиром партизан. Эти места - родина моей бабушки Агриппины Васильевны Брылёвой. И сам Минай приходился ей двоюродным братом (её мама, моя прабабушка была Шмырёвой Матрёной Алексеевной). Судьба этого человека удивительно трагична. Овдовев за год до войны, он был отцом четверых детишек от 3 до 14 лет. Дети эти жили вместе со своей бабушкой (по матери). Сразу же после первых успешных вылазок партизан кто-то выдал детей немцам, и они оказались в заложниках. Их увезли вместе с бабушкой в Сураж и держали в тюрьме, надеясь, что их отец Минай придёт за ними. К тому времени Минай уже становится легендарным Батькой Минаем, он контролирует огромный партизанский край, о нём знают в Москве и, вроде, сам Сталин даёт ему указания. Немцы выдвигают ультиматум: или он - или дети. За него делают выбор, к нему приставляют человека, чтобы он 'чего-нибудь не натворил', и в итоге детей его расстреливают в Сураже. Это по одной версии. По другой, их вывозят в Германию и пытаются поменять на какого-то немецкого шпиона, пойманного в Англии. Но что-то там срывается (вроде бы, Сталин был против). В итоге они попадают в немецкий лагерь смерти и там их следы теряются. Этот вариант мне кажется менее вероятным, хотя более интересным. Так или иначе, детки эти загинули, как и множество других белорусских невинных деток. Было им: Лизе -14, Серёже - 12 , Зине - 8, Мише - 3 годика. Вероятно, это были первые в истории войны дети-заложники. Памятник им поставлен во дворе суражской школы. (на фотографии моя мама стоит у памятника своим троюродным братьям и сёстрам). А сама история стала сюжетом различных произведений: есть поэма Аркадия Кулешова 'Баллада о четырёх заложниках' (на её слова 'Песняры' сочинили песню); есть художественный фильм 'Батька', где роль Миная играл белорусский актёр Ю.Горобец.'
  
  
  Степанова Татьяна Петровна:
  'В здании вокзала размещалась немецкая кухня. Туда за обедом приходили немецкие солдаты с котелками. Я заметила: сколько бы котелков не было в руках у солдата, все равно во все наливался суп. Не помню, где я раздобыла солдатский котелок, но периодически я приходила с этим котелком, и стояла неподалеку от этой кухни в обеденное время. Иногда кто-то из солдат подходил ко мне, брал у меня котелок, наполнял его супом и возвращал мне. И вот однажды, когда мне налили доверху котелок ароматным гороховым супом, я иду домой счастливая. На привокзальной площади была наполовину заполненная водой траншея. Переходя через траншею, я споткнулась и полетела кубарем прямо в воду, разлив драгоценный суп. Сзади шел с тремя своими котелками тот самый солдат, который наполнил мой котелок. Он выловил меня в воде, взял на руки, спросил, где я живу, и принес меня домой. Оглядев нашу каморку, посмотрев в голодные глаза членов нашей семьи, он вылил все свои три котелка в какую-то нашу кастрюлю, и молча ушел. Разумеется, мы были счастливы так, как будто получили неожиданно богатое наследство...'
  
   "Врезался в память еще такой случай. Мы с сестрой (она была немного старше меня) старались не упускать случая побывать там, где что-то важное происходило. Как-то мы узнали, что в Белорусском театре им Я.Купалы будет концерт. Такое событие в оккупационной жизни, разумеется, не могло пройти мимо нашего внимания. Не помню точно, каким образом, но в назначенный срок мы умудрились проникнуть в здание театра и где-то спрятаться. Однако вскоре нас обнаружил какой-то молодой парень (почему-то он был в белом халате) и, разумеется, выставил вон. Мы с завистью смотрели на людей, входящих в театр. Через некоторое время в театре вновь проходило какое-то мероприятие, и мы опять проникли внутрь. И надо же такому случиться - нас опять обнаружил тот же парень. Тут уж он в сердцах выдал нам такое, таких пинков нам надавал, что мы летели без памяти от страха. Чрезвычайно огорченные таким поворотом событий, мы уселись на скамейку в скверике рядом с театром, стали делиться впечатлениями, и, чуть не плача, переживать. Вдруг раздался взрыв такой силы, что нас сбросило со скамейки на землю. Помню еще мгновения после взрыва - был какой-то странный, жуткий шелест, сопровождавшийся криками огромной тучи ворон, сорвавшейся с деревьев. Потом все замерло и затихло. Мы поняли, что взрыв был в театре. А через несколько минут из здания начали выбегать, выходить и выползать окровавленные, израненные люди. Мимо нас пробежала босиком молодая женщина, которую мы заприметили еще тогда, когда она входила в театр. Она зажимала рану на шее, откуда через пальцы хлестала кровь. Вышел мужчина в окровавленной белой рубашке. Далеко он идти не смог, завалился на груду кирпичей и начал жутко стонать. Живых из театра вышло немного. Не помню, как уж мы добрались домой, а ведь дома знали, куда мы пошли, и думали, что мы погибли. Весть о том, что театр взорван, облетела Минск мгновенно, да и слышен был взрыв очень далеко - такой он был силы. Назавтра мы с сестрой все же не удержались и пошли посмотреть, что же происходит с театром. Картина была жуткая. Несмотря на то, что все было оцеплено, мы видели, как выносили куски тел людей, заполняли ими грузовики и куда-то увозили. Я всю жизнь вспоминаю того парня, который, как стало ясно, спас нам с сестрой жизнь. Мне почему-то кажется, что он знал о том, что должно произойти. Взрыв был устроен подпольщиками с целью уничтожить кровавого палача, по приказу которого уничтожались целые белорусские деревни вместе с жителями - гауляйтера Белоруссии Кубе, и его окружение. К сожалению, его не оказалось в здании в тот раз, но возмездие его все равно настигло. Подпольщикам удалось устроить молодую женщину в служанки к гауляйтеру. Она закрепила взрывное устройство под спальной кроватью и палач белорусского народа был уничтожен."
  
  
  Устинович Лев Михайлович:
  'Напротив нашего дома разместилась воинская часть. Эти немцы были в коричневой форме, а на рукавах - красные повязки со свастикой. Наступила зима, мы, дети, катались с ледяных и снежных горок. Под Новый год немец угощал нас конфетами и настоящим тортом. Вкус тех конфет (назывались они 'Бом-Бом') я помню до сих пор. Тот немец долго смотрел на нас, потом заплакал, отвернулся и ушел. Он никогда не обижал нас. Полиция занималась арестом евреев и просто подозрительных. Запомнилось, как мальчишка лет 14 залез через форточку в дом, где жили немцы и украл у них кусок колбасы, но был пойман. Его били кнутами и розгами, и он долго ходил в шрамах. Однажды немка в форме жандармерии, с отсвечивающей фосфором бляхой на груди, кричала на какого-то полицая, а потом застрелила его, причем прямо в костеле.'
  
   Анастасия Захаровна Воронова (записал Анатолий Воронов, http://proza.ru/2008/11/10/338)
   "...Потом у нас поселились еще три немецких офицера. Нас они не выгнали. Всех трех звали Куртами. Были они высокие, светловолосые, как и положено, видимо, было выглядеть настоящим 'арийцам'. Двое из них, помнится, были из Берлина, третий - из Лейпцига. Спали они на высоких нарах, сделанных из досок возле окна. Еду им приносил с кухни рыжий коренастый солдат. Курты были очень вшивые. Свое бельё, где кишели насекомые, они складывали в корзину и заставляли маму стирать. Мама клала белье в тазик и кипятила. Иногда, забравшись на нары, немцы забавлялись тем, что вытаскивали вшей из своей одежды и со смехом бросали их на наших военнопленных с криками: 'Рус, партизан!'. Дядя Сережа ворчал: 'Подожди-ка, подожди. Встретишь еще настоящих партизан!' Курты приходили с работы, ставили у входа автоматы, снимали свои тяжелые сапоги с широкими голенищами и коваными набойками, покрытые толстым слоем глины. Меня они заставляли мыть эти сапоги. Я надевала старенькую бабушкину шубу. Других теплых вещей не было. Шуба была в два раза длиннее меня, и мне приходилось подбирать полы, чтобы можно было ходить, не падая. Еще я надевала старые проношенные валенки с калошами, брала сапоги и шла к воронке, заполненной водой, становилась на доску и мыла сапоги, отдирая пальцами грязь. Я едва удерживала сапоги в окоченевших ладонях. Они очень мерзли, становились красными, негнущимися. Я засовывала пальцы в рот, чтобы отогреть. Однажды я вымыла две пары, а третью оставила на доске и вернулась в дом. Немцы всех нас звали 'матками', а мы их 'панами'. Вбежав в дом, я крикнула хозяину этой пары: 'Пан! Твои сапоги капут!' Тот вскочил и бросился на меня. Я увернулась, выскочила на улицу, а он, схватив автомат, помчался за мной. Моя мама кинулась за ним. В этот момент на наше разбитое крыльцо поднималась девушка в советской солдатской шинели. Она шла под конвоем. Я пробежала мимо нее, а она преградила рукой путь моему преследователю. Обернувшись, я увидела, как она покрутила пальцем у виска, словно показывая, что только сумасшедший может с автоматом преследовать ребенка. Немец выругался, но, увидев свои целые сапоги на доске, подхватил их и, круто повернувшись, ушел в дом..."
  
  
  Колеченок Иван Александрович:
  '...Меня схватили полицаи и отвезли в тюрьму в г.Борисов. Там пришлось вытерпеть голод, холод, допросы, а потом я еще и заболел тифом. Меня переправили в пересылочный лагерь, оттуда в Германию. Я был в концентрационных лагерях Освенцим, Бухенвальд, Дахау и пробыл там с 1943 по 1945 гг. В лагерях было очень тяжело: мы занимались тяжелым изнурительным трудом, кормили впроголодь. Всевышний уберег меня от издевательств и смерти. Да и сам я не плошал, был тише воды и ниже травы, никуда не совал свой нос. В нашем бараке было 4 человека из Борисова, мы поддерживали друг друга, и всем нам удалось выжить. Мы даже умудрились не подхватить вшей, хотя вокруг все от них кишело. К 1945 году я уже понимал немецкую речь и сам немного говорил по-немецки. Нас освободили американцы, откормили, разрешали ездить в Мюнхен. Там мы участвовали в разборе завалов, оставшихся после бомбардировок.'
  
  
  Ворошень Тамара Степановна:
  'Отец иногда напивался и начинал ругать фашистов. В Минске были подразделения служащих у немцев литовцев и украинцев. Однажды папа выпивал на какой-то квартире со знакомыми из 'литовского' батальона. По пьяному делу началась драка, и отец избил одного литовца. После этого он прибежал домой, схватил топор, потом открыл крышку погреба, который был рядом с входной дверью, и встал у входа со словами: 'Сейчас сюда будут входить фашисты, а я их буду рубить по одному и сбрасывать в погреб'. Мы с сестрой Зоей от страха забились в угол и тихонько выли. Мама в ужасе металась между папой и нами, но ничего не могла сделать. Кое-как удалось отобрать у отца топор, и тут, действительно, за ним пришли и увели в комендатуру. Мы сидели и молились, чтобы ему дали плеток и отпустили. Где-то в первом часу ночи неожиданно на улице раздался голос папы, подходящего к дому, который орал песню: 'Мы приехали обратно с Красной Армией домой...' Дома отец рассказал, что немцы его допросили, потом сказали: 'Русиш швайн дринкен', дали пинка и отпустили домой. Это было в то время, когда людей могли убить за нарушение комендантского часа (он начинался с 20-00), когда они выходили, например, закрыть ставни в доме. Хотя если бы папа избил не литовца, а немца, он бы не вернулся.'
  
  'Прибыли мы в немецкий город в Восточной Пруссии. Рано утром нас выгнали на площадь и заставили встать в один ряд. Вдоль нашего ряда ходили немцы и выбирали себе работников. Запомнился пожилой мужчина, солидно одетый, с тростью. Этой тростью он приподнимал подбородки людям, но никто не смотрел ему в глаза. Ведь нас продавали! Разлучали семьи! Весь день над площадью слышны были плач и причитания. Одна красивая девушка держалась нашей семьи, но ее купили одну из первых. Как она рыдала, расставаясь с нами!
  Нам очень повезло - нас не разлучили, а купили всей семьей на немецкую ферму. На ферме были хозяева - пожилая супружеская пара. Из скотины были 4 коровы, 3 лошади, куры, овцы. Была пахотная земля и фруктовый сад. Кроме нас, на этих немцев еще работал юноша-поляк. Наш рабочий день начинался в 6 утра и заканчивался в 24 часа. Для детей никаких скидок не было. В мои обязанности входило: смотреть немецкого мальчика 3-х лет, доить 3 раза в день 2 коровы, стирать, штопать, чистить картошку и еще масса всяких дел. Во время молотьбы меня поставили следить за лошадьми, которые шли по кругу, приводя в движение молотильный агрегат. Монотонное движение по кругу целый день сводило с ума. Спасали русские песни, которые я орала во все горло: 'Катюша', 'Каховка', 'Дан приказ', 'По долинам и по взгорьям'.
   Однажды хозяину показалось мало, что я встаю в 6 утра и он поднял меня в 4. Я совсем не отдохнула и очень хотела спать. Мгновенно созрело непреодолимое желание - отомстить! Я знала, что в одном месте у молотилки есть трещина. Мне надо было рассчитать свои действия так, чтобы меня не заподозрили, увидев в приоткрытую дверь мои действия. Когда опасный просматриваемый участок проходили, я запрыгивала на перекладину и прыгала на ней 3-4 раза. Потом соскакивала и шла как обычно. И так несколько часов. Я была очень худая, и под моим комариным весом перекладина никак не хотела ломаться. И все же она сломалась - с треском, грохотом, чуть не прибив и меня заодно. Прибежал хозяин, ругался страшно, но ему и в голову не пришло, что это сделала я. А я стояла рядом, виновато потупив голову, и внутри меня все бушевало. Я сделала это, отомстила! За войну, за рабство, за унижения, за вечный страх, за специальные нашивки на одежде! Отдохнуть все равно не удалось, но целый день на душе было радостно.'
  
   Валентина Медведева 'Блокада. Предпоследнее письмо.' (07.01.1932 - 29 .03.2010)
   http://www.proza.ru/avtor/va3232
   'Не знаю почему, но никаких особенных запасов продовольствия у нас не было, а спасла нас от смерти зелёная капуста, которую уже под обстрелом мама с братом собирали с загородных огородов в районе нынешнего Автово. Засолили целую бочку листьев и большим подспорьем в борьбе с голодом был столярный клей, хранившийся в кладовке, но, к сожалению, его невозможно можно было есть в замкнутом пространстве. Я его ела около окна: там был небольшой сквозняк из окон, забитых фанерой. Я не вставала с кровати (во всяком случаи я не помню себя не лежащей). Лежала я вместе с бабушкой и жаловалась маме, что та больно колется своими костями. В изголовье кровати стояла большая банка, в которой в своё время бабушка делала квас. Однажды утром ни с того, ни с сего эта банка лопнула, а бабушка тихо и спокойно сказала, что она сегодня умрёт. Так и произошло... К весне 42 года мы возвратились в свою большую комнату, и ещё долго из нашего окна можно было 'любоваться' мёртвыми телами, которые были сложены в сквере, как штабеля дров. Нам выдавали 125 грамм хлеба. И ВСЁ. Однажды у нас был праздничный обед.Это с фронта приехал папа, привёз пленных немцев и солдатский котелок пшённой каши, две буханки хлеба и конскую ногу. Я до сих пор помню его взгляд, которым он на нас смотрел, когда мы ели кашу. Тогда он маме сказал, что на фронте не так страшно, как здесь.'
  
   Гордеев Роберт Алексеевич 'Экспресс Ленинград - Касимов'
   http://www.proza.ru/2009/01/15/515
   '...Запомнилась женщина со свёртком на руках - запелёнатым тельцем ребёнка. Когда я очередной раз выходил из туалета, она как раз открывала наружную дверь вагона. Женщина открыла дверь, просто выбросила свёрток наружу, и спокойно закрыла дверь. Это был трупик. Когда мы проснулись, поезд стоял на станции Борисова Грива. Очень солнечное утро, всё было бело и всё сверкало, а несколько поодаль стоял такой же поезд, как наш. Возле него что-то делали люди. Быстро пронёсся слух, что это предыдущий поезд, тот, на который мы опоздали. Якобы, начальник поезда оказался предателем; он не отапливал вагоны и даже запер все двери, и весь поезд целиком вымерз. Сейчас, зная жизнь, и понимая, как могут сложиться жизненные ситуации, я почти уверен, что тот начальник поезда, конечно, не мог быть никаким предателем, что под угрозой нагана он просто мог получить приказ отправляться, как есть - доставлены ли дрова к поезду, не доставлены... И он, видимо, выполнил приказ. Когда наш поезд тронулся с места, стало видно, что делали люди возле того поезда - они выносили трупы. Их много лежало на снегу в штабелях и так, в самых разных позах и их всё выносили и выносили...'
  
  
  Одинец Всеволод Андреевич:
  'Наступило время, когда оставаться дома стало опасно. Немцы проводили одну карательную экспедицию за другой, они до основания сожгли деревни Курин, Смута, Хлебова Поляна, Ковали, Ловстыки, Карпиловка, Рудня, Лески, Рудобелка, Смыковичи. В огне пожарищ погибло более четырех тысяч жителей - в основном стариков, женщин и детей. В деревне Ловстыки фашисты согнали все население деревни в сарай и подожгли его. В деревне Рудобелка каратели штыками и дубинками согнали женщин, детей, стариков в клуб спиртзавода, заколотили двери и подожгли здание. В Поречском сельсовете фашистские людоеды зверски расправились с семьями партизан Аникея Костюкевича, Андрея Есмановича, Ивана Костюкевича и других. Дочку Есмановича - медицинскую сестру Веру - в сильный мороз они водили по деревне, голую и босую, надругались над ней, а потом бросили в горящую баню. Партизану Клепусевичу каратели выкололи глаза и повесили его.'
   "Началась блокада. Немцы оцепили район, куда стянулись партизанские отряды, обремененные массой беженцев. Нам пришлось уходить с насиженного места, менять периодически места стоянок, кочевать от острова к острову. Однажды в густом хмызняке мы натолкнулись на группу женщин, в составе которой был... немец. Оказывается, он отстал от своих, а женщины его поймали, разоружили и раздели. Он все время повторял: - Их нихт фашист, я доктор-лошадь! Гитлер капут, Гитлер капут! Потом его отдали первым встречным партизанам. Думаю, вряд ли они оставили его в живых."
  
  'Меня, беременную, и моих двух детей, Татьяну - 5 лет и Марию - 2 лет, в один из февральских дней 1944 г. с многими другими односельчанами немцы погнали в концлагерь, находившийся близ поселка Дерть. В пути нас не кормили, мои дети плакали от голода, и я хотела в поле собрать несколько картофелин. Увидев, что я собираю мерзлую картошку, немецкий солдат подбежал ко мне и стал ногами бить в поясницу. Я потеряла сознание, и вскоре у меня начались роды. Новорожденный на вторые сутки умер, а меня, больную, истерзанную, погнали дальше в лагерь.
  В лагере мы жили под открытым небом, спали прямо на снегу. Мои дети страдали от холода и еще больше от голода. Горячей пищи нам не давали, а изредка через проволоку бросали хлеб. Но желающих получить кусок хлеба было слишком много, и мне, больной и немощной, лишь два раза удалось таким образом заполучить небольшие ломтики хлеба. Однажды я хотела собрать веток, чтобы развести костер и обогреть своих детей. Но немец не дал мне этого сделать и избил меня палкой. Так я мучилась со своими детьми в концлагере. Вскоре у моих детей опухли ноги и руки. Они кричали и плакали: 'Мама, холодно! Мама, кушать!' Но я ничего не могла сделать для моих девочек. На пятый день в жизни в лагере от голода умерла моя дочь Мария, а на следующий день умерла и Татьяна.
  (Ульяна Манько).'
  
   Кондратенко Нина Васильевна:
   "65 лет прошло с тех пор, как закончилась страшная, проклятая всеми война, но тяжелые годы нашего детства не оставляют мои память и сердце в покое до сих пор. Будучи малыми детьми в далеком тылу (Казахстан, Семипалатинск), мы чувствовали, переживали и понимали многое. Каждый вечер укладывая нас спать, мама, не глядя в наши голодные глаза, как могла, успокаивала нас. Она говорила:
   - Детки, сейчас война, почти нечего есть, холодно, но детям там, где сейчас война, во много раз тяжелее, чем нам. У нас не свистят пули, не падают бомбы, не убивают деток и их родителей. Спите, мои детки, а я вам спою колыбельную песенку.
   У мамы был очень красивый голос и разных песен она знала великое множество. Под убаюкивающее мамино пение наши, измученные долгим недоеданием хилые детские организмы, удивительным образом успокаивались. И мы засыпали... Наши сны были о еде. Мы видели ту довоенную еду, которую еще помнили. Хотя вряд ли мы смогли бы когда-нибудь ее забыть, ведь еда занимала все мысли. Что бы мы не делали, чем не занимались, мозг свербила одна мысль: как бы поесть досыта какой-нибудь настоящей еды. Настоящая еда была только во сне: рассыпчатая дымящаяся картошка с настоящим коровьим молоком, настоящий жирный, наваристый борщ, сваренный на настоящей мясной косточке, настоящие котлеты и пельмени. То, что мы ели, было, в основном, суррогатами-заменителями настоящей еды: искусственный маргарин, очень низкого качества хлеб с разными примесями, всякая трава-лебеда и прочее..."
   "Школа, первый класс. Тем детям, отцы которых были на фронте, выдали по пончику. Я откусила только один кусочек и положила остальное в парту. Весь урок я просидела как во сне, совершенно не слыша то, что говорила моя любимая первая учительница, ведь запах ароматного пончика не давал мне покоя. После уроков я побежала домой. В кармане был надкушенный пончик, я несла его своим младшим братишкам Боре и Юре. Я почему-то была очень счастлива, сжимая этот кусочек выпеченного теста, и никакая сила на свете не могла бы разжать мою руку. Дверь открыла бабушка, моя любимая бабушка. Увидев в моей ручонке пончик, она сразу твердо заявила:
   - Не пущу! Это дали тебе, вот ты и ешь, а братики поедят в детском садике.
   Давясь слезами от горькой обиды, я ела этот, ставший сразу безвкусным, пончик у порога нашей квартиры. Пока я не съела последний кусочек, бабуля так и не пустила меня войти."
  
  
  Кукель Андрей Евдокимович:
  'На оставленных зенитками позициях оставалось немало брошенных гильз, иногда попадались целые снаряды, а также снаряды без гильз. Наша мальчишеская компания один такой снаряд без гильзы подожгла. Мы стояли вокруг него, а он очень красиво горел с одного конца. Я взял другой такой же снаряд, и побежал показывать своему старшему брату. Мы с ним ушли за дом, воткнули снаряд в землю, расковыряли его трассирующую часть, для пущего эффекта подсыпали еще и пороха из своих запасов (которых у нас было немало), и подожгли. Уже темнело, и яркий огонь привлек внимание часового, охранявшего немецкую казарму, располагавшуюся в школе недалеко от нас. Он начал кричать и выстрелил в воздух, мы испугались и отбежали к дому. В это время горящий снаряд взорвался, что-то с силой ударило в стену дома недалеко от нас, с рикошетом и жутким свистом ушло вверх. Немцы немного побегали вокруг, однако вскоре сообразили, что это баловались местные пацаны, и успокоились. Вообще, у нас с братом, как и у всяких нормальных мальчишек военного времени, было много всяких чрезвычайно интересных 'игрушек'. У меня, в частности, был целый ящик немецких гранат с длинными деревянными ручками. Боевые части у этих гранат были зеленого цвета, а на их стенках была нанесена желтая маркировка.'
  
  
   Егорова Инна Викторовна:
  'В 1943 году немцы всю нашу семью отправили в лагерь, который находился на территории завода 'Строммашина'. Оттуда нас вместе с другими жителями города пешком погнали на железнодорожный вокзал и посадили в товарные вагоны. Куда-то везли несколько суток; вагон был дырявый, холодный, туалет представлял собой дырку, проломанную в досках пола в углу вагона. Наконец мы прибыли на место. Оказалось, нас привезли в концентрационный лагерь недалеко от литовского города Алитус. Здесь мы жили в бараках, разделенных на секции. Дети весь день сидели на нарах, а взрослых гоняли на различные работы. Кормили нас баландой, сваренной из каких-то отходов. Баланду приносили в баке, иногда голодные люди не выдерживали, бросались к баку, засовывали в него руку, шарили и пытались выловить что-нибудь, что можно разжевать и съесть.'
  
  'Однажды вернулся мой брат. Он был в лагере около Дрездена. Видел массированную бомбежку этого города американской авиацией, рассказывал, как все рушилось и горело, как их заставляли собирать и вытаскивать из-под развалин трупы. Вскоре после освобождения союзниками, в лагере появились советские офицеры. Они заявили, что все желающие будут отправлены на Родину, в те места, где проживали. Один пожилой человек говорил моему брату, что это обман, но брат не поверил и согласился уехать. Их погрузили в машины с зарешеченными окнами, потом в вагоны, а выгрузили... под Воркутой, в советском лагере, где брат провел несколько лет.'
  
  
   Инга Васильевна Биатова (записал Александр Михайлов)
   http://proza.ru/2009/12/28/368
   "Узников вывели во двор, в котором стоял сладкий угарный дым. Большие стены и ворота. Целая куча волос. Люди шли и шли за большую дверь. Кто-то сказал:
   - Там печи! - Другой возразил:
   - Да нет. Нас там вымоют.
   Четыре ряда людей. Оставался последний ряд. И тут дети побежали в большую дверь. Я споткнулась и упала. Незнакомая женщина прижала меня к себе и отбежала в самый конец. Я открыла глаза. Мама рядом, но не узнала родной дочери. То ли от шока, то ли я так изменилась. Кто-то дал картофелину. Обессиленная, я не могла есть. Тогда мама стала жевать картошку и совать её мне в рот. До сих пор не могу без слёз это вспоминать. От этой картошки прибавились силы. Мама прижала меня, худенькую, к себе и взяла на руки. Узники запомнили черноволосую девушку с копной красивых волос и огромной брошью в них. А теперь увидели у дверей её волосы и брошь. Люди поняли: - Здесь не душ, здесь нас сжигают!"
  
  Солдатова Софья Петровна:
  ' Перед тем, как оставить город, немцы совсем озверели. Они хватали на улицах прохожих, которые не успели спрятаться, независимо от пола и возраста, и гнали за город копать окопы. Говорили, что после выполнения земляных работ, людей там же расстреливали на месте. Очевидцами были жители деревень, близко расположенных к городу. Они рассказывали, что видели всё своими глазами. Немецкие солдаты-одиночки, отставшие от своих частей, метались по городу и спрашивали дорогу на Сувалки. Если человек говорил, что он не знает, то его тоже убивали. Когда перестрелка началась прямо на улицах города, и выкрики были слышны близко от нашего дома, папа с соседом, опасаясь за свою жизнь, взяв топоры, спрятались в подвале в простенках между стен.'
  
  

Оценка: 8.96*11  Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2015