# Багряные облака. Глава 28. Дальше - больше

Максим Петрович Жуков

Тучи тёмным влажным покрывалом накрыли Ханкалу. В воздухе носилась умирающая листва.

Наша казарма отапливалась, а заодно, и освещалась печкой-буржуйкой. Бросая блики на прикроватные тумбочки, огонь из печи пожирал сырые дрова. Один из уборщиков, очищая шкафчики от мусора, нашёл относительно свежую газету и наткнулся на два неполных листа официальных версий трагедии. Палаточный лагерь жил в основном слухами, и найденная газета, многих встревожила. Из-за ценного источника информации солдаты едва не передрались. Спасибо Ларионову - он урезонил смутьянов, а газету без колебаний отдал мне со словами:

- Тебе она, вроде, нужнее.

Но ликовал я не долго. В палатку пожаловал незнакомый нам капитан. Вообще-то погода стояла ужасная - дождь лил, не переставая, так что гостей мы не ждали.

- Всем смирно! - выкрикнул бойко Гутаров.

- Вольно, - выдохнул офицер и обвёл взглядом палатку. - Мне нужен рядовой Луков, - обратился он к Ларионову.

- Вон он - читает.

Плечи у капитана были отведены назад, а грудь ёрзала то вправо, то влево. Неподвижные руки держались в отлёте. Он как бы ввинчивал себя в пространство, которое вознамерился одолеть.

Подозвав меня, офицер приподнял полог палатки, выглянул наружу, и тотчас его лицо покрылось крупными каплями.

- Опять зарядил, - недовольно выдохнул он и позволил себе чуть расслабиться.

Нахлобучив на голову вязаную шапку, он выскочил из палатки, я последовал за ним с немым вопросом: "к чему такая срочность?". Мне совсем не хотелось промокнуть до нитки, но возражать офицеру я не решился.

- У тебя есть пять минут, - сказал он, когда мы остановились на пороге госпиталя, под навесом. - Рассказывай всё, о чём ты трепался с Терентьевым.

- Проболтался, зараза...

- Не твоё дело! - грубовато перебил меня капитан. - Выкладывай.

Мне хотелось ответить какой-нибудь колкостью, но добрые глаза капитана располагали к общению. Да и грубость была вызвана скорей всего каким-нибудь происшествием. В конце-концов, все мы люди и неподчинение-подчинение - это иллюзия, такая же, как "свобода" и "независимость". За считанные минуты я упомянул обо всём, кроме снов, о которых говорить с посторонними не хотелось.

- В твоём повествовании сплошные бреши. Ты либо волнуешься, либо что-то скрываешь. Ладно, я психотерапевт, а не следователь.

- Главное, что вы меня понимаете. Для вас я человек, а не мясо.

Он посмотрел на меня отстранённо. Так, словно полностью выключился из происходящего и оказался дома, за много километров отсюда.

- Когда-то у меня была своя частная психоаналитическая практика, а с нею - клиенты, умеренный достаток и известность в узких кругах. Война всё изменила, расставила по местам, как в шахматной партии.

- Вы лишились работы?

- Нет, просто она во многом стала другой, ведь клиенты у меня отныне - раздёрганные на войне солдатики и офицеры. Об уютном офисе и заработках пришлось позабыть - да меня это особо и не волнует: зря, что ли, стремился попасть на фронт? Суровые будни довели до такого же посттравматического стрессового состояния, как и у многих моих подопечных. Девятнадцатого августа, когда упал вертолёт... - голос у психотерапевта дрогнул, - я имел возможность поговорить с раздавленными произошедшим солдатами. Что вспоминается? В первую очередь - гибель друзей. Я похоронил шестерых. Среди них - близкий друг, Алексей Торосенко. Мы познакомились еще в Моздоке. Я как волонтер, приезжая, жил у него в блиндаже. Из одной кастрюли ели, жили душа в душу...А погиб он за три или четыре месяца до увольнения в запас. Каким чёртом дёрнуло его в Ханкалу?

- Может, к вам....

Лицо у психотерапевта вытянулось.

- Если так - я этого себе не прощу.

Собравшись с мыслями, он продолжил:

- Знаешь, Луков, приехав на войну, я первое время бросался на землю от любого выстрела, не понимая, рядом ли стреляет противник - или же в километре от меня. Но со временем страх улетучился. Я выходил из блиндажа и спокойно закуривал сигаретку. Все живы-здоровы, звезды, ночь, красота...

- Сначала я вот тоже здешними красотами восхищался. А теперь уже не до них. Исчезла во мне романтика ещё по приезду в Борзой.

- Борзой? Знаешь, Луков... Луков... Фамилия твоя на языке так и вериться... а тебе не знаком случайно Асат Набибулин?

- Знаком, - ответил я, с трудом преодолевая волнение.

Готовность номер один - проговорил я себе мысленно.

- Он раза три ко мне приходил. Ещё до перевода в Борзой. Упоминал тебя в разговоре... Получается, вы вместе в Волгограде служили?

- Служили, - ответил я, чувствуя, что грядёт какой-то подвох.

- Он попросил о переводе в Чечню...

- Мне об этом ничего неизвестно. До недавнего времени я считал, что он так и продолжает служить в городе-герое.

- Нет-нет... Набибулин в Волгограде подвергался жёсткому насилию.

- Странно. Я от него никогда не слышал ни одной жалобы, хотя мы были друзьями.

- А тебя, получается, не трогали?

- В Волгограде - нет. Да я и повода не давал.

- Похвально что так, но в отличие от тебя, он - ребенок из интеллигентной семьи. Из семьи, в которой отец очень странно воспитывал сына. К тому же, Набибулин никогда не был в походах, не знал, что такое отдых без душа, в палатке. Он привык к роскоши и тому, что любую проблему за него решали родители.

- А в качестве компенсации они его били?

- Только отец. Мать всячески выгораживала сына. Она, кстати, и надоумила его пойти в армию. Вопреки, конечно, воли супруга.

Мне надоело это блуждание вокруг, да около и я спросил напрямик:

- Скажите, что он натворил?

- Не он, а его новоиспечённый друг - 19-летний Антон Чкалов. По версии следствия, у Чкалова сложились неприязненные отношения со своими сослуживцами-одногодками. Набибулин ему сопереживал и несколько раз ввязывался в драку, стараясь защитить. Одному из солдат Набубулин сломал нос, а другому выбил передние зубы. Он нажил себе массу врагов и за ним буквально охотились старослужащие. В полку катастрофически не хватало личного состава - в особенности профессионалов. И получалась так: он приходил, день отдыхал - и его опять бросали на задание. А в перерывах парня грызли "деды". Тут у любого нервы сдадут. Благо сработал мой психоаналитический опыт. Когда он, наконец, выговорился, я предложил ему перевестись в Борзой.

- И он согласился?

- Не сразу, а после того как Чкалов ночью пытался спалить казарму вместе со всеми, как он выразился, неугодными. Любопытно, что в ту ночь Набибулин в расположении роты отсутствовал. Конечно, это сразу вызвало подозрения. Несмотря на чистосердечное признание Антона Чкалова, косвенные доказательства указывали именно на Набибулина. Мне стоило немалых трудов оградить его от нападок тех, кто искал козлов отпущения. В итоге я потребовал немедленного перевода Набибулина.

- А попытка так и осталось попыткой или имел место поджог?

- Поджёг, да, был. Пострадало четверо военнослужащих, но никто не погиб. В настоящее время следствием готовятся материалы для назначения проведения комплексной психиатрической экспертизы, которая даст необходимые ответы. Доказательств совершения Чкаловым преступления более чем достаточно, ему предъявлено обвинение в предумышленном покушении на жизни солдат.

- Скорее уж тиранов, - проворчал я.

- Степень его вины будет определена судом. От себя хочу добавить только одно - не тянут они на убийц. Ни один, ни другой. И всё же меня беспокоит в большей степени Набибулин, не совершил ли я ошибку, отправив его в Борзой? По слухам, служба там - далеко не малина. Да и твоя, Луков, история - самое яркое тому подтверждение. Скажи, ты встречался в Шатойском районе с Асатом?

Моё молчание капитан расценил за собственное упущение:

- Да - да, конечно, пойдём. Здесь не самое лучшее место для подобных бесед.

Мы, наконец, зашли в здание. Поднялись на этаж выше и прошли в кабинет капитана с большими окнами, за которыми дождь продолжал яростно атаковать землю. Расположились за длинным столом. Я достал блокнот и, не дожидаясь его очередных вопросов, заговорил:

- Смотрите, я передал его Сашке Шербатову ещё в палаточном лагере. Он держал его в руках, когда его подобрали спасатели. Вот так, - я расправил руки и пригнулся, показывая положение Щербатова.

- Откуда такие сведения? Ларионов поведал? - высказал предположение капитан. - Дальше...

- Остальное я видел во сне.

- Так-так... А как ты познакомился с этим Щербатовым? Тоже во сне?

Последние слова он сказал с каким-то не очень понятным намёком.

- Твой сон навеян стрессом и обусловлен тяжёлым переездом. Впрочем, некоторые вещи ты описал довольно точно. Может ты притворяешься... Домой захотелось? - капитан, понизив голос, придвинулся ко мне. - Я тебя на чистую воду-то выведу.

В дверях появились двое военных. Следом за ними вошёл седой подполковник.

- Нас заинтересовал этот рядовой. Его фамилия - Луков? Оставьте нас, - приказал "седой".

Он положил передо мной ручку и листы бумаги.

- Мне нужна только правда, - строго сказал он, - от этого зависит твоя дальнейшая служба.

После трёхчасового допроса меня отпустили. Я с трудом поднялся со стула, ощущая себя инвалидом - руки висели, будто плети, а ноги напоминали ходули. Спустившись на первый этаж, я понял, что заблудился. Один из коридоров вывел в помещение с железными стенами, покрытыми маскировочной сеткой. На полу виднелись кровавые пятна. "Что это, морг?!".

- Ах, вот ты где! - рявкнул подполковник. От испуга я подпрыгнул.

- Тише-тише... Ступай к моим помощникам, они тебя проведут до палатки - за госпиталем начинается минное поле.

Я уставился на его волевое лицо.

- Скажите, что меня ждёт?

- Отправим на лечение.

- Оставьте меня в Ханкале.

- Это не мне решать - медицинской комиссии.

"Опять меня ждут врачи, опять - ненавистная больница, уколы, таблетки и пустые заверения, что всё будет хорошо. Как же я от этого устал...".

У входа в госпиталь полукругом расположились низкие скамейки, турник, на котором болталась невесть откуда взявшаяся петля. Глядя на завязанный кольцом конец верёвки, я вспомнил, как Измайлова мне рассказывала про своего дядю, который повесился. Она тогда была совсем маленькой и не сразу поняла, что произошло. Потом он ей снился. Девушка со слезами описывала его посиневшего, с ввалившимися глазами и дряблой, словно резиновой кожей.

"Он просил снять его!" - кричала Виктория в моей голове, когда мы проходили мимо турника. Я отмахнулся, буркнув, что снимать надо вовремя и выпроводил её на задворки сознания.

Мы направились к воротам, к тому месту, где днём находился не охраняемый проход. Окружающая действительность казалась враждебной: безлюдная дорога, безмолвные накрытые брезентом машины, пожухлые кусты, покрытые глиной. Всё здесь воспринималось чужим и опасным.

От мрачных мыслей отвлекал боевой вид сопровождающих, двигающихся от меня на шаг впереди. Из полумрака показалось странное сооружение из камней и досок. Из тени вышел, судя по внешнему виду, срочник: тощий, в драных брюках и коротких стоптанных сапогах. Он остановился около прохода под фонарём, прикрученным прямо к воротам. На измученном сонном лице я углядел безысходность.

- Стой! Кто идёт? - раздался жалобный голос солдатика.

- Свои, Толя.

Срочник дотянулся до фонаря и повернул его в нашу строну. Я зажмурился от яркого света.

- Сигаретами угостить? - спросил солдата один из сопровождающих. И не дождавшись ответа, протянул ему две "Примы" без фильтра. Тот сердечно нас поблагодарил и пропустил.

До палатки добрались без приключений. Попрощались, ограничившись скупыми солдатскими выражениями. Я скинул сапоги прямо на улице, расстегнул рубашку и бесшумно направился по центральному проходу, желая поскорее провалиться в беспамятство.

На следующее утро никто не хотел со мной иметь дело. Как я и думал, Терентьев распустил язык. Наверняка, ещё и приукрасил - в армии без этого никак.

- Эй, Коля!

Терентьев, склонившись над умывальником, натирал хозяйственным мылом лицо.

- Ты зачем меня выдал? Да ещё приврал, что я собираюсь "косить".

- Миш, я не хотел. Так вышло...

Оказалось, наша палатка стремительно заполнялась симулянтами. Желающих "откосить" по болезни было много и находчивый Ларионов просто продавал свободные места за водку, тушёнку и сигареты. А так как я единственный, кто не заплатил, он решил поговорить с Николаем, с которым я, в отличие от остальных, поддерживал связь. За горстку конфет Ларионов выведал у парня всё, что нужно.

- Может, у тебя есть что-нибудь для него? А мы с Калининым тебя поддержим.

- Не хочу с ним иметь никаких дел, - буркнул я, озираясь.

Густой шлейф пыли поднялся над дорогой и охватил палатку.

- Колонна приехала, - оповестил нас Калинин, сломав от злости одноразовый бритвенный станок.

- Заберут из лагеря и отправят в части, - с горечью заключил Терентьев. - Кто комиссован, будет дожидаться документов в лечебном учреждении, а они идут медленно. Санчасти к зиме окажутся переполнены и больных ребят заставят служить наравне с остальными. А там, известно - половина бумаг теряется и солдаты с грехом пополам тянут до самого дембеля.