# Багряные облака

Максим Петрович Жуков

На аэродроме в Моздоке из-за нелётной погоды собралось сотни военнослужащих, ожидающих вылета в Чечню. Главный герой - рядовой Михаил Луков оказался на одном из переполненных вертолётов, который держал путь в Ханкалу - пригород г. Грозного. Там его вместе с другими солдатами отправили в населённый пункт Борзой, расположенный недалеко от Аргунского ущелья. По прибытии к месту службы Луков старается с друзьями - Фурмановым и Сидорчуком препятствовать проявлениям жестокости старослужащих. Между тем, на плацу командир полка собирает уцелевшую группу солдат и сообщает, что вторая воздушная машина сбита под Ханкалой боевиками. Луков подавлен. Он старается найти логическую причину случившегося, копаясь в себе и вспоминая родных, близких и, конечно, погибших товарищей. Сумеет ли он найти единомышленников, не желающих подчинится законом войны, пройти через все круги ада и остаться собой, а самое главное - выживет ли? Об этом и предстоит узнать читателю из автобиографического романа Максима Жукова "Багряные облака".

## Глава 4.


Утром наши данные внесли в списки солдат, ожидающих отправки в Моздок. Пассажирская платформа постепенно заполнялась новобранцами. Их сгорбленные фигуры виднелись от станции до конца железнодорожного состава, стоявшего на запасном пути. Между шпал проглядывала молодая трава. Жизнь пробивалась даже там, где её в принципе не должно быть. Также и люди, тянулись, словно эти ростки, к лучам величавого светила. Всходило подёрнутое дымкой солнце. По небу плыли большие серые облака. Ветер вёл себя мирно - лишь изредка касался перрона, задевая обрывки бумаг и пустые пластиковые бутылки. Алмазами сверкала роса на старых, закопчёных составах, на форменной одежде ребят и на их нехитром скарбе.

Мы устроились на ящиках. Сергей закурил.

- Ты летал когда-нибудь на вертолётах? - спросил он, затягиваясь дымом.

- Не приходилось.

- Лейтенант говорил, что это, как его... божественно.

Я машинально нащупал нагрудный серебряный крестик.

- Не вижу в этом никакой святости.

- Ты верующий? - удивился Сергей.

- А что?

- Сам знаешь - не на курорт едем. Мне до дембеля немного осталось, а вот ты в Миллерово всегда считался слабым бойцом. Стрелять то умеешь?

- Не очень, - признался я, жмурясь от солнечных лучей.

- Вообще-то я не просто так спросил насчёт веры. Считается, что таких людей тяжелее сломить. Они могут вытерпеть больше невзгод и всё такое. Но вот стрелять по живым мишеням, зачастую, отказываются.

- Не стоит забывать, что меня сюда сослали за прегрешения прошлого. Сам я не рвался в Чечню.

- Сюда редко кто рвётся, браток. В основном, чтобы запастись деньжатами к увольнению.

- Или те, кто мечтает выместить злобу на окружающих.

- Может быть...

Порывистые гудки подъезжающих машин встряхнули Сергея. Он сунул мне свой вещмешок и направился к военным грузовикам. Один из водителей подошёл к солдатам, которые теснились около кузова и что-то горячо обсуждали, искренне удивился:

- Как вас тут много!

- На подходе ещё одна группа, - объявил майор из толпы.

- И как будем решать?

- Значит так, слушай и запоминай...

Водитель, недовольно ворча, слушал пояснения майора. Сытое, лоснящееся лицо офицера казалось до невозможности глупым. В голове промелькнуло: "пока они договариваются, кто поедет в машинах, в Чечне, возможно, назревает важная военная операция".

- Ну что ж, - скрипнул зубами майор, оглядев солдат и посовещавшись с водителем, - придётся топать пешком до Моздока. Путь не близкий, так что советую основательно подкрепиться. На все про всё у вас пятнадцать минут. Время пошло, - объявил он сиплым баском и постучал пальцем по стёклышку наручных часов.

В указанное время офицерский корпус занял машины. Солдаты покорно выстроились в неровную колонну. Автомобили обогнули станцию и показались только у переезда, к которому колонна вышла напрямик, через железнодорожные пути. Мы выбрались к грунтовой дороге, волнистой линией разрезающей душные степные просторы. Два военных грузовика с воем и скрежетом взобрались на сопки, затянутые пожухлой травой. Они неспешно проехали мимо нас, поднимая жёлтую пыль. Предстоял долгий и томительный переход.

Чтобы избавиться от тупой скуки я решил помечтать, представляя, как буду примером для своих сослуживцев, с гордостью выполнять поставленные командиром задачи, несмотря на голод и на физические недомогания. Но меня подтачивал резонный вопрос: "Зачем эта жертвенность? Не лучше ли, тянуть лямку невзгод наравне с остальными?". Я посмотрел на идущих рядом. Они были вспотевшие и измученные, окутанные с ног до головы въедливой пылью. Согнувшись под тяжестью вещмешков и скатанных бушлатов, солдаты шли молча, едва волоча ноги. Лишь изредка, кто-нибудь пытался завести разговор с соседом. В ответ слышались грубые отговорки. Люди, не выспавшиеся в поезде, томились от зноя, усталости, жажды.

Стоял август. Солнце освещало голые сучья кустов и низкие, прижатые к земле, деревья. От жары нас спасали лишь облака - большие и хмурые, они преследовали нас всю дорогу. Иногда начинало моросить, и тогда я подставлял лицо под чуть тёплые капли дождя. Это было фантастическое зрелище: полторы сотни ребят в расстёгнутых рубашках, в мешковатых брюках, запылённых сапогах, практически в полной боевой выкладке взбегали на очередной пригорок и подставляли лица дождю, жмурясь по-детски. Сам майор, полусонный, в лёгких армейских ботинках сидел в кузове грузовика. Многие шутили, что он вот-вот вывалится из машины. Слышался смех, удары сапог в строевом марше и очередная бравая песня, помогающая выжить при переходе.

Рядом со мной бодро шагал весёлый парень. Широкий ремень с позеленевшей исцарапанной бляхой туго опоясывал его торс. Глядя на него, я невольно подтянул свой, повисший на животе, ремень.

- Слушай, долго ещё до привала?

Солдат вместо ответа спросил:

- Ты родом откуда?

- Из Астрахани.

- А я с Краснодарского края. Жаль, что ты не земляк, сдружились бы. Как звать то?

- Миша,- ответил я, заправляя на ходу портянку.

- Саша Щербатов, - отрекомендовался сосед.

Я рассказал ему о нашем рыбном крае, природе, старинных купеческих домах, о кремле и, конечно, о тех, кто это отражает в своём творчестве. Саша заулыбался - видимо, ему нравились подобные истории. С любопытством посмотрев на меня, он спросил:

- Ты, наверное, пишешь стихи?

- Да, в основном, про любовь.

- Здорово! Я тут как раз ломал голову, чем разнообразить дембельский альбом. Поможешь?

- Хорошо. Будет привал, покажу.

Я оглядел растянувшуюся колонну. Головная машина с майором достигла палаточного лагеря. "Скоро и мы отдохнём" - рассудил я, морщась от песчаного ветра.

Сброшенный вещмешок Щербатова к моим ногам означал конец пути. Он отвинтил крышку помятой алюминиевой фляжки и сделал несколько глотков. Моя фляга оказалась пустой. Пришлось пройтись по военным жилищам и разузнать насчёт воды. В одной из палаток на грязном тряпье мирно спали сержанты. Нарушать их сон не было смысла.

Вскоре выяснилось, что воду подвезут позже, на третьей машине, которая сломалась в пути.

- А пока занимайте очередь за консервами, их начнут раздавать прямо с машины, - распорядился майор и скрылся в офицерской палатке.


## Глава 5.


После полудня зарядил дождь. Трава прижалась к земле. Глухие раскаты грома встряхнули степь, потерявшую последние краски. Теперь всё выглядело унылом и серым. Грозовые тучи опускались всё ниже и ниже. Сухая, рассеченная трещинами земля, жадно впитывала крупные тёплые капли. Солдаты занимали очередь возле машины с провизией и убегали к палаткам. Лишь несколько военнослужащих оставались покорно ждать под дождём своей очереди.

Мимо нас деловой походкой прошёл Сергей и продемонстрировал три консервных банки тушёнки.

- А вам, братцы, остаётся давиться "шрапнелью", тушёнка тю-тю, - усмехнулся он.

- Вот сволочь, - злился Щербатов.

- Погоди, ещё к вечеру может физподготовку устроить. Земляк называется.

- Ты его знаешь?!

- Немного. Странный он. Вроде такой же, как и мы - простой трехкопеечный парень, а ради того, чтобы стоять выше в иерархии "слонов", "черпаков" и "дембелей", готов со своих же шкуру спустить.

- Ты забыл новобранцев.

- Ну, нам это не грозит. Я почти год отслужил. Да и ты, вижу, не первый день в армии.

Я поймал на себе заинтересованный взгляд. Паренёк с обветренным лицом и коротким ежиком волос курил, затягиваясь и щурясь от едкого дыма. Его весёлые карие глаза намекали на то, что я его непременно должен узнать.

- Здорово, Михаил. Не ожидал тебя увидеть в этой пустыне.

Его товарищи смотрели на меня с тем же радушием.

- Учились вместе? - спросил я.

- Не узнал что ли? Меня зовут Павел. Месяца три назад в поезде ехали до Волгограда. Ты ещё поэмы читал, а мы тебя пугали "красными казармами".

Мы обменялись короткими репликами, и я уступил ему и новым товарищам место в очереди. Перекрикивая друг друга, они шутили и рассказывали о своей воинской службе так, будто описывали перипетии курортных романов. В ответ на их истории я процитировал известное многим четверостишие:


Здесь нет людей - одни солдаты.

Здесь нет земли - один песок.

Здесь вместо женщин автоматы.

А вместо танцев - марш-бросок.


Ребята одобрили строки неизвестного поэта, на протяжении многих лет переписываемые из одного дембельского альбома в другой.

- А где до этого служил? - поинтересовался Павел.

- Сначала в танковой учебке, в Миллерово, под Ростовом. Пытались сделать из меня образцового танкиста, но я по болезни плохо усваивал знания - пневмония с первых месяцев службы начисто отбила всякую охоту постигать науки, да и на физгордке я показывал далеко не лучшие результаты. Правда, на учениях меня называли смекалистым. Мы бросали учебные гранаты и я каждый раз попадал точно в цель. А когда один из товарищей бросил гранату недалеко от младшего лейтенанта, я успел добежать и сбить офицера с ног, чтобы, не дай бог, не посекло осколками.

- А лейтенант что?

- Ругался, конечно. А потом, отряхнувшись, поблагодарил и всегда перед строем ставил в пример. Ещё был такой случай...

Из машины нас громко окликнули. Оказывается, за разговором не заметили, как подошла наша очередь. Получив по две банки перловой каши и по порции галет, мы впятером укрылись под входным навесом палатки.

Тучи продолжали своё наступление. Воздух, почва, опавшая листва под ногами - всё было насыщено влагой. Меня успокаивали монотонный шум ливня и сытое бормотание ручьёв, уносящихся за пределы палаточного лагеря и исчезающих неведомо где. Погода не предвещала ничего хорошего. "С таким успехом мы до взлётки доберёмся не скоро", - сокрушался я.

- А вот скажи, - обратился ко мне Саша Щербатов, вскрывая консервную банку металлической бляхой ремня, - что нас ждёт там? - он мотнул головой в сторону равнины, где вдалеке виднелись невысокие постройки и шпили антенн.

- Перелёт на "вертушках", что же ещё?

- А потом? - не унимался он.

- Кто его знает? Я кавказские горы только по телевизору видел. А теперь они совсем рядом. Будем лететь над ними и щёлкать затворами воображаемых фотоаппаратов.

Ближе к вечеру дождь, наконец, закончился. Земля размокла и потемнела. В лагере, к немалой радости солдат, прорезалась нестройная музыка из радиоприёмника. Первогодки под одобрительное улюлюканье старослужащих, обняв друг друга, пытались танцевать. Кто-то раздобыл медицинского спирта и под зелёным тентом палатки началось веселье: играли в карты, шутили, курили и пили. Никто не задумывался о том, куда их занесла служба и что будет дальше. Все жили одним днём. "И он мне кажется прекрасным" - рассуждал я, принимая тайком от Сергея алюминиевую кружку со спиртом. В призрачном свете печи, под всеобщий хохот и танцевальные ритмы старший сержант снова стал для меня своим. Я залпом опустошил кружку и приткнулся возле Щербатова. Он в полумраке разбирал мои сочинения из записной книжки.

- Интересно.

- Что интересно? - рассеянно спросил я, не открывая глаза.

- Пишешь. Жизненно у тебя получается.

- Неужели...

- Ну, вот у тебя здесь...


Который год о ней мечтаю,

Любимой девушке своей.

Ей строки эти посвящаю,

В душе становится теплей.


- Сам написал?

Вопрос донёсся, словно, через прессованную вату. Уставший от длительного перехода, я поплыл по мерному течению сна, в котором появление Измайловой Вики, моей любимой девушки, в расположении лагеря, как ни странно, не удивило. Я воспринял это как должное.

Она стояла в дальнем углу палатки, в стороне от людей. На ней была короткая чёрная курточка с меховой оторочкой и тёмно-синие джинсы, на ногах - чёрные высокие сапоги на каблуке. Тёмная одежда контрастировала со светлой кожей и каштанового цвета волосами. Она сделала несколько осторожных шагов к выходу и остановилась. В точности как тогда, в последнюю нашу встречу.

- Не уходи, - с трудом проговорил я, чувствуя себя опустошённым.

Девушка нехотя развернулась, манерной походкой подошла ближе. Приложив палец к губам, игриво посмотрела по сторонам.

- Ты меня напугала. Знаешь, если нас кто-то увидит, неприятностей не оберёшься. Надо скорей одеваться и бежать. Скажи, ты приехала на машине?

Пауза. Шумный прерывистый выдох.

- Пешком.

- Как это пешком? Ты с ума сошла!

- Тише-тише... Не кипятись, милый. Понимаешь, любовь ни знает границ, ей не страшны расстояния. И я не в обиде за те твои горькие слова, потому что люблю и знаю, что ты был в непростом положении.

До отправки в армию мы с Измайловой повздорили. В сердцах наговорили друг другу глупостей. Она не пришла меня провожать на сборный пункт областного военкомата и даже не явилась к поезду.

- Значит, ты на меня больше не злишься?

- Совсем нет, - проговорила она равнодушно.

Её безразличие говорило, как мне кажется, об обратном - девушки всегда старались не раскрывать своих карт. Вот и сейчас она, наверняка, надулась и только делает вид, что простила. А мне, ведь, тоже есть на что обижаться.

Я мысленно вернулся на вокзал, к отцу и его словам - почему то сейчас они казались особенно важными:

- У тебя сегодня день рождения, сынок, поздравляю. К нам вчера на балкон залетели два белых голубя. Один, пугливый и растрёпанный сразу же улетел, а другой долго мерил шагами лоджию и кормился хлебом и семечками - больше то ему дать было нечего. Представляешь, 4 декабря! Накануне отправки...

- И вы думаете, это к добру?

Отец, прижимая к себе мать, сурово кивнул и протянул мне в качестве подарка изящную авторучку и добротный блокнот.

Когда поезд тронулся, я смотрел в окно и любовался массивными хлопьями снега, покрывающими бесконечно длинный перрон. Родители от меня отдалялись, постепенно превращаясь в точки на горизонте. Как же я их любил! И что странно - это чувство всегда было рядом, но чтобы в полной мере осознать его присутствие, требовалась разлука. Лица родственников, их советы и просьбы проносились в голове пятнами света. Самым большим пятном оказалась Измайлова. Я его приблизил и понял, что это не что иное, как экран, подёрнутый молочно-мутной пеленой тумана. На экране возникло помещение с низким потолком и ученическими партами. За одной из них непринуждённо болтала молодая пара. Я пригляделся и понял, что это наше первое знакомство. Между мной и Измайловой промелькнула искра взаимопонимания: я, как и она жил с родителями, учился, подрабатывал на учебники и всё свободное время писал стихи. Увлечение поэзией нас сблизило. К тому же её утончённость и тяга к романтике породили целый цикл любовных произведений, которые я с удовольствием ей посвящал. Мы с ней замечательно ладили, но потом через некоторое время из-за мелочи разругались. Странно, ведь, мы очень любили друг друга. Наверное, всё дело в том, что мы устали. Я себя тут же одёрнул - разве можно устать от любви?

- Конечно, милый, - согласилась Измайлова и, крепко обняв, осыпала страстными поцелуями.

Её чувственные губы, оставив сладковатый привкус помады, перебрались на шею и грудь. В нерешительности остановились на напряжённом торсе, а потом, будто преодолев невидимую преграду, устремились туда, где просыпалось естественное желание. Настал момент, когда все без исключения чувства и ощущения жизни нетерпеливо бросились на арену борьбы, где пылко оспаривалась награда внеземного наслаждения. В том, что оно было не животным, а именно внеземным, я нисколько не сомневался. В два счёта я скинул одежду, бросил к печке одеяло и подушку и притянул девушку к себе.

- В-вика... м-милая, - запинался я в порыве страсти.

- Миша... Любимый... Ты слышишь?

- Рота-а-а... Подъём! - закричал вдруг дежурный.

Измайлова, точно мираж, исчезла, на прощание окинув грустным понимающим взглядом.

Мне стоило немалых усилий, чтобы собраться и сообразить, что к чему. Полуголые бойцы уныло смотрели в пол. Перед ними прохаживался майор с красным от негодования лицом. Сжимая кулаки, он бросал колючие взгляды на ребят, похожих на зеков.

- Это что такое? - он пнул ногой пустую пластиковую бутылку. С ворчанием подобрал её, отвинтил крышку, принюхался и с присущим ему косноязычием продолжал: - Здесь вам не тут - здесь вас быстро отучат водку пьянствовать и безобразия учинять. Где взяли?

- Товарищ майор...

- Отставить! По этому вопросу существует два мнения. Одно неправильное, а другое мое. Упор лёжа принять!

"Ну, вот, понеслось...".

- А тебе, что, голодранец, особое приглашение надо? - майор остановился около солдата, стоявшего в одних трусах. - Почему голый? Развр-р-рат!

- Никак нет, товарищ майор! Промок я вчера. Вся одежда сушится, - отрапортовал испуганный парень на одном дыхании.

- Поня-я-ятно. Кто ещё не одет?

С пола, отряхиваясь, поднялись ещё пара бойцов.

- Марш за формой! Утюг можете взять у офицеров. Даю вам полчаса. Если к назначенному сроку не успеете, будем все отжиматься до полудня. Всем ясно?

- Так точно.

- Я не слышу: всем ясно?!

- Так точно, товарищ майор!

- Ну, вот и ладненько. Скоро состоится утренняя поверка. Я жду вас на центральной площадке, у машин, побритыми, выглаженными и с подшитыми подворотничками.


## Глава 6.


Вторая половина пути до Моздока прошла в тягостном ожидании. Песен не пели, да и шутили значительно реже. Чувствовалась какая-то напряжённость. Ближе к полудню солнце окончательно скрылось. Колонна растянулась. Обе машины с трудом передвигались, подскакивая на ухабах. Нас гнали туда, куда добровольно не поедет ни один "здравомыслящий" человек. Туда, где ещё недавно проходила кровопролитная война, напрочь отбросившая привычные представления о добре и зле. Сержанты контролировали каждый нас шаг. Они не скрывали своего облегчения, ведь теперь, на открытой местности, мы были, как на ладони.

За бетонными преградами заброшенного блокпоста проявились низкие крыши домов и винты вертолётов. Один из них готовился взлететь. Наши машины достигли палаток, когда туча режущего песка и сухой травы обдала солдат. Палатки заколыхались вместе с деревьями. Вертолёт, покружив над аэродромом, снова опустился на поросшую редкой травой землю. Охваченные тревогой солдаты зашептались, провожая глазами внушительную по размерам машину.

- Вот это да! - раздался радостный возглас Щербатова, всю дорогу не проронившего ни слова. - Ты видишь?

- И кажется, слышу, - сказал я, разглядывая вертолёт.

- Грузоподъёмность у Ми-26 - до 20 тонн, - объяснял Павел, - внутри могут разместиться 82 десантника с вооружением. А ещё вертолёт способен перевозить груз на внешней подвеске. Его практически нельзя уничтожить. Я читал, год назад в районе аэропорта Северный подбили такую махину. Несмотря на пробоины, её удалось посадить. Удивительно, но никто тогда не пострадал. Чего не скажешь о другом испытании, которому подверглись "двадцать шестые" при разборе завалов на Чернобыльской АЭС. Перегруженные свинцовой защитой, они выполняли сложные монтажные работы. Пилоты работали на пределе возможностей, и один из них неожиданно почувствовал сильное головокружение. Хвост его вертолёта зацепился за металлические конструкции и машину бросило наземь. Авиатор успел катапультироваться, но парашют не раскрылся. Так что он здорово расшибся и буквально и через полчаса трагически скончался всего в нескольких сотнях метрах от станции.

- Почему ему вовремя не помогли? - с волнением спросил Щербатов.

- Потому что это Чернобыль и его главный враг невидим, неслышим, неосязаем. Он распознаётся только по треску дозиметра.

- А остальные пилоты?

- Они не пострадали. Мужественно закончили смену и только затем со всеми почестями предали земле коллегу вместе с облучёнными вертолётами.

- Похоже, "двадцать шестые" и впрямь - крепкие орешки. Какие интересно в них дырчики использовались? - спросил я "всезнайку".

- Ты наверно имел в виду двигатели? - уточил с усмешкой Павел и тут же меня огорошил, - они, ведь твои одногодки - их производство было запущено в 1982 году на "Моторостроителе", сейчас это расположенное на Украине запорожское предприятие. "МоторСич", кажется. Не хочу сказать, что это большая проблема для содержания "двадцать шестых", но, учитывая текущую политическую ситуацию в соседней стране, у нас озаботились созданием собственного мотора.

Вертолёт приземлился. Винты громоздкой машины неохотно сбавляли скорость вращения. Постепенно пыль улеглась и около взлётной полосы развиднелось.

Саша достал блокнот и протянул мне:

- Забери, пока не забыл.

- Оставь себе. Ты же хотел там что-то переписать? Мой адрес на обороте.

Щербатов кивнул.

Мы шли в конце колонны вшестером - Сергей, Саша, Павел с двумя товарищами и я мимо палаточного городка к взлетной полосе военного аэродрома. На нашем пути встречались многочисленные группы солдат.

- Эй! Астрахань есть? - не выдержал старший сержант.

- Да, с Эллинга...

- А мы с Красного Яра!

Ребята из передних шеренг последовали нашему примеру. От командиров мы не раз слышали, что земляк - это олицетворение дома, родителей, друзей и знакомых. Это прикосновение к самому заветному и дорогому. Найти земляка на пороге войны - значит, обязательно вернутся домой целым и невредимым. А кто хочет смерти? Только безумцы. И хотя наши глаза лихорадочно горели, мы не были душевнобольными. Потерянными, да лишёнными крова, а ещё все, как один, суеверными.

Местность не отличалась разнообразием. Попросту говоря здесь не на что было смотреть. Степь - она и есть степь. Изредка, делая огромные прыжки, через дорогу летели шары сухой травы перекати-поле.

- И у нас в степных районах такие есть. Только размерами больше, - по-мальчишески выпалил я, стараясь догнать один из шаров.

Мне хотелось его ловко отправить в сторону кружащих в небе винтокрылых машин. Но попытки не увенчались успехом - все шары двигались с немыслимой скоростью.

Прозвучала команда "перекур".

Сергей, не позволяя нам разбредаться, показал в сторону участка земли близ аэродрома, где расположилась колонна. Машин наших я поблизости не обнаружил. Скорее всего, они укатили в направлении палаточного городка, от которого нас отделяло около километра. Зал ожидания аэродрома в Моздоке из-за нелётной погоды едва вмещал всё пребывающие группы военнослужащих, ожидающих вылета в Чечню. Многих солдат размещали в заброшенном ангаре. Нам предложили обустроиться фактически на взлётной полосе, обрамлённой редкой растительностью.

Майор скомандовал:

- На первый-второй ра-а-асчитайсь!

Один из солдат, на котором форма висела, будто на вешалке, вздрогнул и открыл глаза. У меня ёкнуло - да это же астраханец... Равнодушный ко всему и ленивый, он нередко дремал в свободное время, несмотря на запреты сержантов. Мы вместе служили в учебной части. "Фамилия у него странная - не то Саланчук, не то - Сидорчук" - попытался я вспомнить. Его бесцеремонно согнал с насиженного места Сергей и, подгоняя других, сам примкнул к едва держащимися на ногах солдатам.

Майор, прохаживаясь мимо ребят, придирчиво оглядел внешний вид защитников родины.

- Понаберут всякий сброд... Небритые, грязные... Где вас таких откопали?

Он остановился возле Сергея. Наконец-то у меня появилась возможность лучше рассмотреть майора: его чуть припухшее матовое лицо, густые брови, лишённые блеска глаза, ухоженные усы. Это лицо, загадочное и спокойное, мгновенно преображалось, когда произносилось очередное замечание:

- Что у вас за вид, товарищ старший сержант? Брюки не глажены, ботинки не чищены, морда не бритая, как пятилетний.

Он перевёл взгляд, на Павла.

- Вот, совсем другое дело. И подворотничок чистый...

- А ты чего лыбишься? Фамилия?

- Рядовой Луков!

- Кто-кто, Жуков?!

Майор удивлённо уставился на меня.

- Луков, товарищ майор.

Меня бросило в жар. Представилась отличная возможность рассказать о рукоприкладстве, про изгнание за правду в Чечню и про наручники в поезде. Но по суровому взгляду Сергея я понял, что делать этого не стоит.

- Ла-а-адно, - протянул майор, проходя дальше. - По причине нелётной погоды на "взлетке" яблоку негде упасть. Сами видите, что здесь творится: контрактники, отпускники, срочники, как и вы - всем нужно попасть в Ханкалу. Будем ждать прояснения погоды.

Майор ещё раз посмотрел на меня.

- Сержанты, предоставьте мне списки солдат для полётного листа. Когда очередной борт окажется готов к вылету, все должны быть на месте. Никуда без моего ведома не отлучаться, ясно?

- Так точно! - хором ответили мы.

- Ра-а-азойдись!

Парень в мешковатой одежде сразу же повалился на мокрую низкую траву и захрапел.

- Умаялся бедняга, - прошептал Павел.

Он посмотрел на Сергея, обходившего солдат и что-то им объясняя. Время от времени старший сержант бросал негодующие взгляды на нас.

- И чего он на меня взъелся? - недоумевал Павлик.

- От того, что ты у нас чистюля. Когда успел подшиться?

- Да пока вы с Сашей стишочками баловались.

Щербатов тем временем просматривал мой блокнот в позе лотоса.

- До сих пор читает. Грамотный парень, - заключил Павел, выбирая подходящее место для привала. - Ни тебе стульев, не деревьев...

- Ты что, на природе никогда не был?

- Редко. Я, ведь, городской житель. У нас в Москве такая круговерть - то работа, то дом... Суета, знаешь ли...

- Понимаю. Смотри, а твои кореша тоже расположились лотосом, как Санёк.

- Неплохо устроились парни, - похвалил их Павел. - Я смотрю, даже портянки не перемотали после перехода.

- Глядя на знакомые бескрайние дали, не хочется отвлекаться на столь незначительные неприятности, - философски произнёс молодой парень с веснушками на лице. - Дело в том, что природа в Моздоке напоминает Ростовскую, те же поля, примерно та же растительность, только речки не видно. Я сам с Ростова-на-Дону.

- Небось, по дому скучаешь? - спросил его Павел.

- Скучаю.

Парень в веснушках приуныл:

- Сегодня во сне видел маму. Она плакала.

- Дурной знак, - отозвался Щербатов, подходя к нам. - Тем более перед вылетом. Эй, хорош делать вид, что "мамку потерял".

- Я не потерял! - вскричал юноша, смахивая фуражкой капли пота.

Я понимающе посмотрел на него, взволнованного. То был настоящий солдат, подвижный, тёртый в походах крепыш с багровым от негодования лицом. Саша поделился с ним сигаретами, а я подошёл к Павлу и спросил:

- Ты у нас, вроде, всезнайка? Скажи, сколько в этом году сбили "вертушек"?

Павел машинально сжал кулаки.

- Нисколько, - прошипел он, как испорченный кран.

- А если честно? - продолжал допытываться конопатый. Вид у него был такой, будто ещё чуть-чуть - и расплачется.

Павел достал из кармана сотовый телефон в позолоченном корпусе и добавил:

- Можно проверить...

Мы изумлённо уставились на него. Такие телефоны в 2002 году продавались только в крупных торговых центрах.

- Дай позвонить, - нарушил я затянувшуюся паузу.

- Деньги кончились, - уклончиво произнёс Павел, убирая дорогую игрушку в карман.

Мне показалось, что он что-то не договаривает.


## Глава 7.


Наконец раздался голос руководителя полётов. Усатый мужчина, в широком брезентовом плаще и выгоревшей добела фуражке, походил на сельского почтальона. Он вызывал пассажиров спокойно, точно перед ним было не четыреста собравшихся у двух вертолётов солдат, а несколько сельчан у почты в ожидании писем. Наши офицеры, в отличие от него, наоборот нервничали, подгоняя ребят, идущих к распахнутым грузовым отсекам Ми-26. Поодаль находились штурмовики и "крокодилы" - вертолеты огневой поддержки с зачехленными пушками. В воздух взмывали вертолёты облегчённого типа, забирая контрактников. Среди них я заметил несколько десантников ВДВ. Лицо одного из них мне показалось знакомым.

- Везёт же им, полетят в комфортных условиях, а нас кинут на дно этой "коровы" и разбираться не станут, кто как устроился, - нахмурился Щербатов.

Он заметно нервничал перед полётом, неустанно поглаживая армейский жетон на груди. Павел в задумчивости рассматривал пасмурное небо.

Последнее воздушное судно с контрактниками взмыло в хмурую высь. На аэродроме остались только "коровы". Десантники, не попавшие на облегчённые "вертушки", шли в нашу сторону.

- Атурбаев! - окликнул одного из голубых беретов Сергей.

И тут я вспомнил этого парня в тельняшке. Мы с ним виделись в городе Волжском, когда я выступал перед широкой публикой на сцене местного дома культуры. Кажется, я тогда читал своё любимое стихотворение про Курск.

- Ты что, не узнаешь меня? - поинтересовался старший сержант, протягивая Атурбаеву руку.

- О, зёма! - заулыбался десантник.

Моё внимание привлёк руководитель полётов.

- Так мы и до утра не управимся, - сокрушался он, подталкивая того самого солдата в мешковатой форме. - Ну-ка, встать в строй!

Тот неохотно занял место у ближайшего к нам вертолёта. У гигантской грузовой машины толпились молодые ребята. Переминаясь с ноги на ногу, они глазели на воздушное судно.

- Надо их всех рассовать по машинам - и в путь. Чем быстрее управимся, тем лучше - боевики-то не дремлют! - напомнил руководитель полётов.

Майор согласился и выкрикнул очередную фамилию:

- Золотов!

Старший сержант, попрощавшись с десантником, присоединился к сотне солдат, мельком заглянув в полётный лист в руках "почтальона". Золотов многозначительно посмотрел на меня. "Наверняка, встретил в нём мою фамилию или же Сашину".

- Луков!

Я выступил чуть вперёд вместе с сонным прапорщиком.

- Однофамильцы? - поспешил уточнить майор. - Имя? - обратился он к офицеру.

- Да это же старший прапорщик Крюков, а нам нужен рядовой, - шепнул ему старший сержант.

Майор махнул рукой, не желая спорить - этого, так этого.

При погрузке необъятное брюхо борта кишело парнями в камуфляже. Мелькали вещмешки, ящики с консервами, коробки, фляги. Офицеры кричали на подчинённых, которые пытались устроиться поудобнее в грузовом отсеке вертолета. Я провожал грустным взглядом ребят: Сашу Щербатова с моими записями в руках, Атурбаева, Павла, вновь доставшего телефон, ну и конечно его товарищей. Один из них, тот что с веснушчатым лицом и голубыми глазами, помахал мне рукой. Мне показалось, он силился что-то сказать.

Сергей Золотов увёл меня к ближайшему иллюминатору, в котором просматривалась желто-зелёная степная равнина Моздока.

- О чём он хотел мне поведать?

- Сейчас покажу.

Золотов устроился у ребристого выступа и достал из нагрудного кармана вскрытое письмо, густо усеянное почтовыми печатями.

- Держи. Мне летёха сказал отдать тебе его, как прилетим, но я решил "не тянуть резину". Оно от твоей девушки.

Письмо обожгло руки. Аккуратный женский подчерк переплетался с нарисованными сердечками и крестами.

- Вы его с лейтенантом читали? Что она пишет?

- Да разное... Нашла себе хахаля... Знаешь, все они так - сначала пудрят мозги, а потом говорят, что не могут дождаться, пока ты отслужишь два года.

- Вот как! - я чувствовал, что начинаю злиться, и старался говорить как можно спокойнее, мягче, свести этот, неуместный, как мне казалось, разговор в шутку, - Зато, сколько сердец на конверте нарисовала, зараза! И крестов, главное...

Сидящие рядом ребята при упоминании крестов обернулись. Но никто ничего не сказал - всех охватил предполетный мандраж.

- Пишет, встретила лопуха, который дуреет от готики.

- И что же? Сходит по этой теме с ума? - справился я у Сергея, вспоминая случай в её подъезде накануне отправки в армию, когда два парня в длинных тёмных рубахах с трудом затаскивали в подъезд пианино. От моей помощи они отказались. "Что это с ними? - спросил я тогда вышедшую встречать меня девушку, - нервничают?". "Скорее, не доверяют, - уточнила Виктория. Они вообще странные. Слушают мрачную музыку и одеваются в траурные одеяния. Мне кажется, они готы".

- Ты почитай, пока не взлетели.

Но увидев, как я волнуюсь, пояснил:

- Несколько раз перечитывал. Всё не знал, стоит ли тебе его отдавать. Сам понимаешь, сейчас ни тебе, ни мне лишние переживания не нужны.

- Это как сказать... Почему же решил отдать письмо раньше?

Сергей виновато посмотрел на мои запястья, с которых ещё не сошли следы от наручников и я его понял без слов.

Взлетели мы через несколько минут. Многие ребята, словно мухи, облепили подернутые песчаной пылью герметичные окна. За ними открывался чарующий вид. Внизу проплывали зеленые равнины. Кавказское лето бежало от них извилистыми тропками, дышало на низкорослые деревья и кидало редких птиц в повеселевшее небо. В душном грузовом отсеке монотонный гул двигателей перебивал всякую охоту говорить. Ребята, постепенно устав любоваться красочными просторами, вернулись к своим местам, потягиваясь и зевая. Стоило одному из них открыть рот, как зевота, обежав всю команду, переходила и на нас с Сергеем. Мы откинулись к подрагивающим бортам вертолета и, подоткнув вещмешки под головы, старались уснуть. Со всех сторон неслись глубокие вздохи, чмокание и сонное бормотание, способное свалить с ног даже выспавшегося человека.

Разбудил меня резкий толчок. "Падаем!" - пронеслось в голове. Вскочив на ноги, я удивлённо уставился на Сергея, тянущего вниз меня за рукав.

- Приготовься, Мишка, сейчас будем приземляться.

Если бы не Серёжина помощь, я мог бы налететь на похожих на мумии солдат, сидящих на дне вертолёта, будто в засаде. Упав рядом со старшим сержантом, я постарался восстановить дыхание.

- С тобой всё в порядке? - встревоженный голос Золотова окончательно привёл меня в чувство.

- Порядок.

Когда приземлялись, кто-то из офицеров посоветовал схватиться друг за дружку. Так мы и сделали. Болтанка закончилась вместе с затихающими двигателями. Грузовой отсек с неприятным скрежетом распахнулся, впустив внутрь свежий воздух.

Первое, что бросилось в глаза - это грязь. Мимо проезжали грузовики. В особо глубоких рытвинах вода, разливаясь в стороны и возвращаясь назад, пенилась. Моросило. Пахло старыми размокшими тряпками и металлом. Разомлевшие при перелёте солдаты пялились на недружелюбные окрестности Ханкалы: в основном это были невысокие постройки и палатки, переходящие плавно в пустынную равнину, огороженную забором. Перед ним звенели на ржавой проволоке кольца цепи - три сторожевых пса скулили, рвались с привязей к выгоревшей за лето равнине. Мимо палаток к нам рысцой спешил военный без знаков отличия. "Наверняка со срочным донесением...".

- Здесь располагается основная группа войск. Ханкала - пригород Грозного, - сказал Золотов.

Через минуту он выгонял всех из вертолёта. Мы построились, рассчитались на "первый - второй" и строем направились к казармам. В голове колонны шёл наш майор и какой-то взмыленный крепыш, прибежавший, как на пожар. Золотов поспешил за майором. Наверняка хотел узнать, о чём он беседовал с воякой, который, устав от громкого лая, прикрикнул на неугомонных собак.

На пересыльном пункте нас разместили в недостроенном здании. Внутри находились двухъярусные кровати и куча грязных пыльных матрасов, сваленных в углу. Ребята посмелей, сразу оккупировали кровати. Мне же, как и многим другим пацанам, пришлось спать на полу. Ужином обделили. Перед отбоем пересчитали и приставили к нам вооруженного автоматом десантника. Спать не хотелось. Устроившись у окна, мы с Золотовым обсуждали, что происходит в нескольких километрах от нас. На горизонте было далеко неспокойно. Длинные цепи огней мерцали на юго-востоке, где поднимались вершины сопок. Всю ночь громыхали грузовики, а редкие прожекторы прощупывали окрестности Ханкалы и развороченную землю около аэродрома.


## Глава 8.


На рассвете показался неугомонный майор:

- Подъем! Подъём, я сказал! Не к теще на блины приехали!

На этот раз будить меня не пришлось - дружный крик пацанов заставил вмиг подняться. Возбуждённые военные толпились у кроватей.

- Быстро завтракать - и по машинам, - скомандовал майор. - Нельзя нам здесь оставаться, скоро прибудут чины, проверять тут всё. За нами приехали. Грузовики уже за воротами.

Военная база Ханкалы напоминала растревоженный муравейник. Мы смотрели на казармы, из которых выбегали солдаты в бронежилетах, на проезжающие мимо грузовики с вооружёнными до зубов бойцами СОБР и нам казалось, что в ближайшее время начнётся стрельба: из любого окна, крыши или кустов.

Майор, явно нервничая, скомандовал:

- На ле-е-во!

Строевым шагом вышли к колонне, состоящей из грузовиков, БТР, БМП и небольшой двухместной машины, которую все называли "козелок". Сержанты загнали большую часть ребят в грузовики. Сергей, лихо вспрыгнув на грязный БТР, принялся махать мне рукой:

- Давай сюда!

Он помог мне забраться. Про себя отметил, как с завистью на меня глазеют Сидорчук и Славка Фурманов, с которыми мы успели познакомиться в столовой. Золотов показал им кулак и, выставляя его в сторону, сделал вид, что управляет движением военной колонны. С рёвом тронулись с места. Меня не покидало чувство, что в Ханкале что-то стряслось. Слишком неразговорчив был наш командир. "И, кстати, куда подевались полковники? Капитаны, майоры, лейтенанты, прапорщики - почти все остались на аэродроме, чтобы вылететь вслед за нами второй командой. А этот майор, чью фамилию я даже не знаю, не подождал своих, странно..."

Горная местность настораживала простором и холодом. Ржавая посередине, сиренево-пыльная по краям, она почти сутки плыла мимо нас. Яркая зелень и белый снег в горных долинах - два привычных цвета чеченского лета - провожали нас до полка, расположенного на возвышенности, недалеко от речки Аргун. В пути мы с Золотовым грызли сухари и нервно курили, поглядывая по сторонам. Сначала кроме змеевидной дороги, гор и крутых обрывов ничего не замечали. Потом зародилась тревога. Нам казалось, что за колонной кто-то неустанно следит. Поездка воспринималась через смену запахов - в Ханкале веяло теплом, портянками и пшённой кашей. За пределами военной базы стоял запах затхлости.

- Смотри, - встрепенулся Золотов.

Впереди появились дома с разрушенными, как бы обгрызенными стенами и продавленными крышами. Груды битого кирпича лежали повсюду. Местных жителей у домов, похожих на старые декорации, мы не увидели. Только у ручья бегала маленькая девочка с автоматом наперевес. Мне стало не по себе. Сидящий с нами сержант Петренко застыл, вцепившись в свой "Калашников". Он пристально смотрел на ребёнка.

Фурманов и Сидорчук ехали на грузовике впереди нас. Их лица под тентом кузова выглядели встревоженными и мрачными. Их оттолкнули внутрь машины. У заднего борта показались двое рослых солдат с оружием. Один из них свистнул и девочка, одёрнув руку от струйки воды, оглянулась. При этом автомат ребёнка сполз с тонкой мокрой руки. Ловким движением она его закинула за спину так, словно он у неё был игрушечный. Девочка перебежала дорогу и спряталась в одном из разрушенных домов. "Сейчас прицелится и станет в нас стрелять...".

Прозвучала едва слышная команда майора. Колонна остановилась. Мы настороженно уставились на черные провалы стен. Петренко неожиданно вскинул автомат и начал стрелять.

- Эй, вы что? - с этими словами из дома, озираясь, вышел человек в чёрной короткой кожанке, в сапогах и вязаной шапочке, покрывающей чёрную, густую шевелюру.

- Чеченец, - произнёс Золотов сквозь крепко стиснутые зубы.

- На землю! - заорал ему наш сержант. - Всем остальным выйти из дома!

Подняв руки, из полумрака постройки вышла та самая девочка.

- И что теперь? - охрипшим от волнения голосом спросил я Сергея.

Золотов не ответил - ждал неминуемой развязки.

"Вот если у неё сейчас упадёт под ноги "Калашников"...".

Колонна тронулась. Я с трудом перевёл дыхание. Через несколько минут с той стороны, где остались старик и девочка, послышалось несколько выстрелов.

- Надо было автомат отобрать, - сказал, сплюнув, Золотов.

- Рядом рынок. Нельзя шуметь, - рассудил Петренко, прижав свой "АК" к коленям.

- А я думаю, причина в другом, - возразил Золотов, - в Ханкале что-то стряслось.

Петренко покосился на меня. Я понял, что информация не для моих ушей. Отвернулся, пока они шептались.

- Так мне и не расскажете? - спросил я.

- Позже объяснят,- отмахнулся Золотов.

Впереди появился рынок. Дородные чеченки в тёмных одеждах жарили шашлык. Рядом продавали рыбу, пиво и водку. "Козелок", круто затормозив, остановился. Из машины вышел майор, и, разминая шею, подошёл к женщинам. Подал знак водителям грузовиков, чтобы они не задерживались и проезжали дальше. Развернулись под низкой трубой, нависающей над дорогой. Машины вминали в грязь окровавленную полынь с остатками бараньей шерсти.

- Эх, пивка бы, - с мечтательным видом закусил губу Золотов, оглядывая пыльные ящики с бутылками. Перед ползущей бронетехникой пробежала шумная ватага мальчишек.

- Смотри, стервецы, не боятся, - обратился я к старшему сержанту.

- Здесь дети только с автоматами и ходят. Они впитывают воинственность с молоком матери.

- Наговоришь тут! - вмешался в разговор сержант. - Это мирные жители, они стреляют при самообороне или когда убили, скажем, родственника.

- А что, такое бывает? - не унимался я.

- Случайности здесь повсюду. Боевиков почти не осталось, они только в горах.

- И на окраинах Грозного, - добавил мрачно Золотов и затих.

Дальше ехали молча - серьёзные и задумчивые, мы пересекли узкие улочки с редкими домами и опередили нескольких местных жителей. Они брели с мешками по разбитой дороге. Небо голубело до неправдоподобной прозрачности из-за недавних дождей. Всё вокруг зеленело и казалось хрупким на вид. Даже люди, которые нам изредка бросали что-то вдогонку на местном диалекте. Похоже, русских здесь не особенно жаловали.

Мотострелковый полк в горном селении представлял собой городок из раскиданных на километры одноэтажных казарм. Он находился на возвышенности и потому представлял собой отличную мишень для бандформирований. Все стены были изрешечены пулями, на месте некоторых провалов находились заплаты из толстых листов металла. На одном из них я увидел корявую надпись: "Смерть русским шакалам". От угрозы веяло смертью. Настолько явной, что я даже поёжился.

- Почему её не сотрут? - спросил я, ни к кому конкретно не обращаясь.

- Иди и сотри, умник, - бросил Петренко и я, проследив его взгляд, сжался от страха -часть прилегающей местности напоминала мелко нашинкованную капусту, как будто здесь велись бои не на жизнь, а на смерть.

Воздух казался разряженным и до предела пропитанным пылью, копотью и немного человеческой кровью. Наверное, я напоминал лишившегося крова щенка, которого отвезли в глухомань и предоставили самому себе.

По прибытии в полковой автопарк меня и ещё несколько человек отправили на продовольственный склад разгрузить машину с консервами. Сидорчуку, никогда не изнурявшему себя спортом, приходилось несладко - лицо его было красным, по щекам тек пот, дышал он тяжело, не так, как я, но всё равно временами солдат начинал задыхаться.

- Всё, я не чувствую рук.

- Устроим перекур? - предложил я.

- Я не уверен, что это останется безнаказанным, ты глянь, он, будто, затылком нас видит, - проворчал Сидорчук. - Не прапор - а ходячая машина-убийца. Ты видел его кулаки?

- Ещё чего! Давай, тогда, не сиди, прыгай в машину и подавай мне коробки, я сам их буду таскать. Можешь пододвигать ногами - ничего с ними не случиться.

- Это ты хорошо придумал, - устало отозвался Женя и выдавил из себя улыбку.

Когда последняя коробка, наконец, перекочевала из кузова на поддон, Сидорчук предложил опустошить первую попавшуюся банку. Мы так увлеклись трапезой, что не заметили застывшего перед нами прапорщика.

- Встать! Смирра! Кто разрешил? - брызгая слюной, вопил он.

Сидорчук прояснил ситуацию:

- Нас в Ханкале нормально не покормили. И тут голодных сразу пахать отправили. Мы что, железные?

- Ты что не понял вопроса, малец? Мне достаточно намекнуть и вы всю ночь не сомкнёте глаз.

- Ну и порядки...

Прапорщик со злости ударил солдата. Сидорчук упал и, запинаясь, простонал, что у него, кажется, сломаны рёбра. Мы с ребятами ошарашено посмотрели друг на друга, не решаясь возразить. Нам казалось, что прапорщик готов любого поставить к стенке и расстрелять.

Как только начальник склада, обложив нас крупнокалиберным матом, оставил в покое, мы бегом покинули склад.

- Этот прапорщик - подонок, - простонал Сидорчук, переходя на размеренный шаг. - Ладно, пошли к нашим, - повеселел солдат. Было видно, что радость ему давалась с трудом.

У казармы нас поджидал высокий молодцеватого вида сержант в ушитой новенькой форме. Он нетерпеливо вертелся на месте, то и дело поправляя то ремень, то шнурки до блеска начищенных ботинок.

- Вы чего такие замученные?

- Консервы, блин, разгружали, - пожаловался, потирая ушибленный бок, Сидорчук.

- Прапор ударил? - предположил сержант.- Он у нас тако-о-й... - протянул "щёголь". - Ну ладно, темнеет уже, заходим внутрь.


## Глава 9.


Казарма выглядела уютной - кремового цвета стены отливали тёплым домашним глянцем. Пол покрывал добротный линолеум. Кровати были аккуратно заправлены, подушки взбиты и имели напыщенный и горделивый вид важных особ. Свежелакированные тумбочки разве что не светились - собирая на себе несметное количество бликов, они, казалось, жадно ловили наши отражения. Как зачарованные, мы смотрели по сторонам, вбирая в себя лёгкий аромат лесных кореньев и трав - последнее, скорей всего, было вызвано некой долей зубной пасты, которую солдаты при уборке для аромата добавляли в воду. Телевизор в дальнем конце казармы окончательно завершал сходство помещения с просторной только что убранной квартирой.

За широкими окнами я разглядел высокий каменный забор. Перед ним расхаживал офицер и что-то торопливо записывал. Его присутствие, пусть и условное, напоминающее сцену из немого кино, немного успокаивало. Да и чистота пьянила и настраивала на расслабленное времяпровождение.

- Ну что, воины, с прибытием! - оглядел нас сурово "щёголь".

Рядом с ним остановились двое низкорослых срочников с тряпкой и веником. Их покорный и прибитый вид говорил о том, что подобные сегодняшнему смотры случаются не часто.

- Вы откуда - с учебки? Или с частей после первого года службы? Больше года кто-нибудь служил?

- Никак нет, - ответил Сидорчук.

"В принципе, он не ошибся. Насколько я знаю, самый старший у нас - Сергей Золотов". Но он не торопил говорить о себе.

- Понятно... Я - Ребров, - громко произнёс "щёголь". - В настоящее время все наши, включая ротного, на выезде. Что касается безопасности... За этим забором располагается город. По ночам оттуда ведётся неприцельный огонь. И чтобы кого-нибудь из вас случайно не ранило или, не дай бог, не убило, даже в туалет ходите пригнувшись. Курить в расположении запрещается, но если приспичит - дымите здесь, главное, бычки хорошенько тушите. Всем ясно?

- Так точно! - прокричали мы хором.

- Далее. Ваши полгода службы по нашему неофициальному распорядку не засчитываются.

Ребров прошёл вдоль строя, брезгливо оглядывая каждого солдата. Остановившись около Сидорчука, он сурово спросил:

- Фамилия, воин?

- Рядовой Сидорчук!

- Почему на тебе хэбэ висит, словно чехол от танка?

- Виноват, товарищ сержант.

- Бегом в бытовку - ушивать. Дорогу спросишь у дневального.

- Рядовой Фурманов! - неожиданно бойко выкрикнул Слава, когда сержант поравнялся с ним.

- Отчего бледный, сынок? Болеешь чем?

- Никак нет! - отчеканил Фурманов.

- Хорошо...

- Рядовой Луков! - выпалил я, когда сержант смерил меня придирчивым взглядом.

- Не сын случайно подполковника Александра Борисовича?

- Никак нет! - признался я, чуть помедлив.

- Жалко... Несколько лет назад он возглавлял операцию по спасению разведчиков, попавших под шквальный огонь в Аргунском ущелье. С его помощью удалось спасти раненых и обмороженных бойцов. Но, к несчастью, сам он попал в плен к боевикам. Да не к кому-нибудь, а к "Трактористу" - бывшему командиру чеченских боевиков. Слыхал о таком?

- Он, если не ошибаюсь, работал в колхозе, - отозвался Золотов, - получил известность за свои "подвиги" - в 1996-ом, когда казнил четверых пленных солдат. Казнь снимали на видео.

Сержант с интересом уставился на старшего сержанта. Заметив знаки отличия у него на погонах, нахмурился.

- Сними это.

Золотов не шелохнулся.

- Смотри, какой "перец" выискался?!

Ребров ударил его под дых. Сергей скорчился от боли, но устоял. А через несколько секунд без единого возгласа выпрямился.

- Фамилия?

- Золотов!

Сержант одобрительно покачал головой.

- Далеко пойдёшь, Золотов.

В окно постучал встревоженный офицер. Ребров, тяжело выдохнув, рывком открыл ставни - они истошно прорыдали, впустив внутрь ещё больше света.

- Что тут у тебя?

- Веду разъяснительную беседу, товарищ старший лейтенант.

- Главное, не переусердствуй. Предоставь мне полный список вновь прибывших. Сразу после столовой их надо отправить в баню. До построения управишься?

- Сделаем, товарищ...

- Выполняй.

Старший лейтенант снова уткнулся в тетрадь. Ребров приказал притихшим с тряпками солдатам закрыть окно и, привлекая к себе внимание, похлопал в ладоши.

- Итак, духи. Я остаюсь смотреть кино. Сообразите мне в столовой пожрать. Где и как - меня не интересует. И чтобы никакой каши, ясно?

Под хоровое "так точно" я понял, что нас с первых минут начали напрягать. И старший лейтенант этому никак не препятствовал.

- К тебе это не относится, - торопливо добавил Ребров, обращаясь к Золотову.

"Прозвучало обнадёживающе. Ели что, земляк в стороне не останется. Защитит!".

В столовой, размером с заводской цех, пахло подгоревшим молоком. На сдвинутых столах теснились солдатские котелки с кашей. Возле каждого из них стояла алюминиевая кружка с чаем, накрытая двумя кусочками хлеба. Никакого разнообразия не наблюдалось, всё было строго, доступно и на вид аппетинтно.

- Что будем делать? - спросил я голодных товарищей.

- Как что? Стырим для Реброва хлеба, компота и...

- Зачем? - злился я, - надо сразу давать отпор таким, как он.

- Не выйдет, - возразили ребята, - он почти "дедушка". Сейчас улыбается, а к вечеру, наверняка устроит "качели". К тому же, "выездные" должны прибыть со дня на день.

- Здесь не прокатывает показная сила. Недавно разведчики с пехотой грызлись. Теперь девять человек лежат в санчасти, один - в коме, - протараторил не то калмык, не то якут под скабрезные шуточки сослуживцев.

- Разговорчики! - прикрикнул младший сержант Борончук, который помог найти дорогу в столовую.

К единому мнению мы не пришли. Фурманов и трое ребят из Саратова - Гришин, Яковлев и Панин поддержали меня. Остальные же, похватав котелки, стали прятать их под рубашку. Старший сержант Золотов угрюмо молчал.

Борончук, не замечавший до этого корыстных действий роты, словно очнулся от спячки. Заметив неладное, он вывел наглецов из-за стола и наотмашь ударил невысокого юркого парнишку, похожего на сказочного лилипута. Тот, рухнув на пол, выронил котелок. Сержант объяснил ситуацию подоспевшему повару.

- Что с ними делать? - спросил Борончук.

- Я бы голодными оставил.

- У нас и так один там ушивает форму.

- Ну, значит, вчетвером будут урчать животами, - съязвил повар.

Младший сержант ухмыльнулся. Видимо, такая картина его позабавила. Окинув взглядом "вредителей", он скомандовал:

- Даю три минуты, чтобы проглотить свою порцию. Остальным - десять. Можете приступать.

Свою норму мне удалось одолеть наравне с провинившимися ребятами. Сказывалось чувство голода. Прожевав остатки хлеба и запив их чаем, я поднялся из-за стола.

- Луков, захвати пайку Сидорчука, пусть поест.

Когда выходили из столовой, я не удержался и взял вместе с Фурмановым с крайнего стола несколько кусочков хлеба для "портного". На обратном пути затянули строевую песню. Маршировали слаженно, не жалея сил. Первым шёл Борончук, следом: Золотов, Фурманов, ребята с Саратова, ещё несколько человек и я с котелком. На подъёме стал отставать - мне не хватало воздуха, в груди всё пылало и ныло. "Чёртова пневмония! Когда же мне станет легче?".

- Чудной ты, Луков, - признал Кажен, самый задиристый из казахов. Он шёл впереди и чуть прихрамывал. - С чего ты взял, что нас будут жалеть? Мы не выполнили приказ, теперь нам уснуть не дадут. Это ж Чечня.

- Ни вижу никакой разницы: Чечня или Казахстан, - пробормотал я, поправляя куски хлеба, норовившие выскочить из-под рубашки. Манипуляции не остались незамеченными.

- Для себя взял? - наклонился ко мне казах.

- Нет.

- Тогда, мож, угостишь? Я не наелся.

- Для Сидорчука прихватил.

- Да ты чё? Сдался тебе этот дохляк? - помрачнел казах, не попадая в ногу.

- А мне что, тебя жалеть? Если бы не вели себя в столовой, как дураки, нас бы Борончук на первый раз простил. Он, ведь, повязан с Ребровым. Зачем ему нас подставлять?

- Ты дурак, что ли? А ну дай котелок!

Я резко толкнул казаха.

- Ишь чего захотел! Тебе своего, с кем прилетел не жалко, а этого старого хрыча ублажить хочешь. Кто он тебе - отец родной? Он же с тебя сегодня шкуру и спустит.

- Посмотрим...

У входа в казарму Кажен подозвал своих дружков. Имея за спиной численное преимущество, он пошёл на рожон.

- Дальше тебе хода нет, - заявил он, преграждая дорогу. - Давай сюда кашу.

Меня охватила злость.

- А это видел? - заорал я и сунул в нос обидчику кулаком.

Удар получился приличный, сам от себя такого не ожидал, а задира - тем более.

- Так, в чём дело? - подоспел встревоженный дневальный.

- Я принёс паёк Сидорчуку, а эти хотели отобрать.

- Понял, - дневальный закатал рукава, обнажая на запястьях суровые зонавские татуировки. Кажен и его товарищи попятились. Мне не хотелось наблюдать за расправой. Я спешно зашёл в казарму. В дальнем углу Ребров смотрел телевизор, установленный на прикроватной тумбочке.

- Никак не врублюсь,- тупо возмущался Ребров, восседавший на табурете, - во всех фильмах про чеченскую войну показывают тридцатилетних капитанов, сорокалетних майоров, да и рядовые возрастные. Нам что, внушают, что в Чечне гибнут вовсе не юнцы, а взрослые мужики, закалённые в боях?

Услышав мои шаги, сержант обернулся:

- Принёс? - небрежно поинтересовался он, разглядывая котелок.

- Это для Сидорчука. Борончук приказал.

- Не понял, - возмутился Ребров, - а мне?

- У казахов надо спросить. Это они подняли бучу в столовой и кроме этой каши ничего не досталось.

Стараясь не глядеть в лицо сержанта, я зашагал в сторону каптёрки. Меня одобрительно похлопал по плечу Слава Фурманов. Золотов крепко пожал руку, а Яковлев с Гришиным недоумённо смотрели на меня, как на обречённого.


## Глава 10.


Пар валил из комнаты бытового обслуживания, где рядами висели сапоги и форменная одежда. На полках лежали нитки, иголки, пуговицы и щётки. У гладильной доски колдовал над готовой формой Сидорчук с утюгом и кружкой воды. Рядом стояла старенькая швейная машинка, обмотанная зелёными нитками.

- Неужели успел? - удивился я.

Сидорчук отложил утюг, поднял брюки и поднёс к окну.

- Вот, другое дело. Не зря я на фабрике два года кроил спортивные костюмы.

Женя перевёл взгляд на котелок.

- Мишка, это мне? Ну, спасибо.

- Держи, с боем пришлось защищать.

Вкратце пересказал ему последние события.

- Со своими грызёмся. Но ты молодец, вот только чем это может обернуться? - облизывая ложку, заметил Сидорчук.

- Неважно. Лично я не хочу голодать или терпеть побои.

- А кто хочет? Тут две тактики: затаиться и терпеть или идти напролом.

- Есть и третья, - уточнил я, присаживаясь на табуретку, - смеяться и делать вид, что тебя это забавляет. Даже когда избивают.

Сидорчук нахмурился.

- Что-то я не знаю такой тактики.

- Это от того, что по прибытии в часть тебя, видимо, "не воспитывали" кулаками. Я видел, как ребят унижали и били, а те смеялись, как дурачки. Одного такого "шута" как-то предупредили: "Брось смеяться! Шутки кончились. Ща покалечим".

- А он?

- Вместо ответа "шут" стал смеяться пуще прежнего и у обидчика пропала охота бить первогодку. Через день, потирая ушибы "шут" уверял, что это самое лучшее средство спастись от побоев.

- Сомнительный рецепт...

- Не спорю. Он не из нашего призыва был. Летом приехал. Не отморозил ног, как многие пацаны. Помню, нас забирали с областного сборного пункта...

Ночью рассадили на грузовики. Не сказали, куда едем. Меня окружали испуганные лица призывников. Хватаясь за железный каркас тента, я всматривался в опустевшую ночную дорогу. Луна освещала голые сучья деревьев и сверкавшую, как наждачная бумага, мёрзлую землю. Ребята молчали. Только монотонно гудели моторы и под колёсами трещала мёрзлая трава.

- А из миллеровских ребят кого помнишь? - спросил Женя.

- Смутно Славку Фурманова.

- Он был укутанный во всё тёплое с головы до ног - родители позаботились, морозы стояли за сорок. Всю дорогу он молчал, а по прибытии в часть его определили во вторую казарму.

- Самую неуставную, - уточнил я.

- А Вовку?

- Это тот, кто храбрился и уверял, что любому наваляет?

- Нет, этого первого сломали, - вздохнул Сидорчук. - Когда тебя увезли с пневмонией в окружной госпиталь Новочеркасска, ему крепко досталось.

- А мне он и словом не обмолвился, когда мы встретились в госпитале. Володю тоже скосила пневмония. Правда, в отличие от меня, его сразу отправили на лечение. Прошло меньше года, а я всё помню отрывочно, будто пунктиром. Машина... Перед глазами мелькает покрытая льдом растительность. Меня трясёт на ухабах... Рядом - весёлый крепыш, заливающий, что всех уделает... Фурманов в тулупе и валенках... Всякие разговорчики... Песни...

- А помнишь, кто пел? - спросил Женя.

- Кажется, Володя. Он пел громко, чисто и как-то одержимо.

- Он обычно в санчасти отлёживался. За драки часто получал по первое число.

- Вот кто нам нужен.

- В смысле? - не понял Сидорчук.

- Давай сколотим команду. Володька не разучился махать кулаками. Фурманов хозяйственный. Ещё он надёжный, расчётливый. Ты у нас шустрый. Пригодится, чтобы незаметно просочиться во вражеский тыл. Если кто на нас попрёт, будем давать отпор.

- Что-то я не разобрал, зачем мне куда-то просачиваться?

- Они все пока что-то скрывают: про Ханкалу - молчок, дневальный на нас косо смотрел, когда первый раз переступали порог казармы, а эти двое с тряпками? Ты видел, какие они запуганные?

- Ты прав... Что-то тут не так.

В бытовку влетел запыхавшийся казах, тот самый, что предупреждал нас в столовой о "качелях".

- Вы чего тут? Все на "взлётке" построились.

- А в чём дело?

- Реброва воспитывают!

Втроём мы помчались к центральному проходу, к жирной красной полосе, разделяющей спальное помещение на две равные части. Вдоль этой "взлётки" выстроились наши ребята. Они не сводили глаз с сержанта Реброва, принявшего упор лёжа. Над ним стоял заместитель командира роты, старший лейтенант Вязинский. Под его монотонный счёт раскрасневшийся и злой сержант выполнял силовое упражнение. Младший сержант Борончук пытался доложить о происшествии Вязинскому, стараясь всеми правдами и неправдами защитить Реброва, который поколотил троих казахов. Судя по разбитому телевизору, сержант переусердствовал.

Медлить было нельзя. Отозвав в сторону Славу, я посвятил его в свой план. Он сразу же согласился, добавив, что добром "прокачка" Реброва не кончится.

- А что делать?

- Не знаю, надо подумать, - ответил уклончиво Фурманов, как-то странно оглядываясь, возможно - кого-то выискивая.

Мимо прошли обозлённые казахи. Солдаты расступались, пропуская троицу. Казалось, что они хотят выместить на нас злобу.

- Так, куда направились?! - рявкнул на казахов старший лейтенант. - Борончук!

- Я!

- Головка от часов "Заря"... Через десять минут построй роту возле казармы, выдели гуталину, кто не побрит - срочно хватайте "мыльно-рыльные" и "дуйте" приводить себя в порядок. Ну а ты, - Вязинский перевёл взгляд на Реброва, - можешь встать. Пока Борончук присматривает за твоей ротой, смени подворотничок - грязный он у тебя. Скоро построение. А вообще, не до нас, наверное, будет, - рассудил замком роты. - Слышали последние новости? Вчера под Ханкалой вертолёт сбили. Около сотни погибших. Трассу от Грозного до Гудермеса перекрыли. Колесят по ней сейчас только правительственные, да военные кортежи. Постоянно "висят" в небе вертолёты огневой поддержки Ми-24. Мёртвых и раненых свозят в Ханкалийский госпиталь. Там сейчас настоящий аврал. А разговор только один - ждали свежего пополнения, а получили обгоревшие трупы.


## Глава 11.


Полк выстроился у штаба правильными четырёхугольниками. Солдаты, радуясь свежему, тихому вечеру негромко переговаривались. Меня колотило, как никогда. На середину плаца вышел командир полка. Не дожидаясь его команды, все замерли. Осанистый подполковник, несмотря на волнение, чётко довёл до личного состава информацию о недавней трагедии. Скупые холодные цифры жалили будто пчёлы. Я с трудом сохранял принятое в армии равнодушие. Дисциплина всегда была превыше чувств. Зачем она в армии? В топку! Личное мнение, пожелания, просьбы - всё летело в жерло вулкана, у которого мы собрались. Ни будь дисциплины, мы моментально ударились бы в панику и ничем не отличались от аборигенов, для которых главное - это спасти свою шкуру. Но воины, на то и воины, чтобы бороться не только за свою жизнь. Мы защищали мирных граждан, страну, горячо любимую родину. И всё же потрясение вызвало целую бурю. По плацу пошёл недобрый гул. У некоторых на глазах выступили слёзы. Не выдержал и я. Толкнувший меня в бок Борончук, потребовал держать себя в руках. Но лёд уже тронулся. Я старался найти логическую причину случившегося, копаясь в себе и вспоминая родных, близких и, конечно, погибших товарищей.

Тяжёлые мысли оградили от окончания речи командира полка. Я не заметил, как закончилось построение. Размеренным шагом мы отправились на вечернюю прогулку. Маршировать нас никто не принуждал. Для роты прогулка оказалась целым событием. Во-первых, шли через расположение полка без окриков взводного, свободно глазея по сторонам, а во-вторых, каждый солдат хоть на несколько минут мог забыть обо всём. Никогда ещё я не видел таких странных мест, как Борзой: перед нами простирался целый город из похожих на дома казарм, дорог, автопарков и приземистых складов, обнесённых заборами. Всё это располагалось среди холодных молчаливых гор, завораживающих своим величием. А ещё мне нравилось изобилие зелени с редкими вкраплениями маленьких огоньков - домов местных жителей. Воздух казался необычайно свежим, даже пьянящим. Но среди всей этой красоты чувствовалась необъяснимая тревога, будто за нами неустанно наблюдали тысячи глаз. Быстро темнело. Хотелось скорее оказаться в кровати и уснуть. А проснуться - дома и сказать отцу, что армия сейчас не та, в которой он служил в советское время. Мать начнёт причитать, суетиться, накрывая на стол, как в прошлый раз, когда я приезжал домой из госпиталя на поправку. Выхватывая из разговора отдельные фразы, станет обо всём переспрашивать, недоумевая, почему в военкомате ей всё время твердили: С вашим сыном всё будет в порядке". "В каком же это порядке, когда он с пневмонией слёг через месяц?!".

Примерно с такими мыслями я зашёл в расположение роты. Быстро умылся, решив не утруждать себя бритьём. Дошёл до кровати и увидел, что она разобрана: покрывало свешивалось со второго яруса, на открытую настежь тумбочку. В ней кто-то устроил погром, даже выдавив зубную пасту и разбросав фотографии. Бережно подняв с пола несколько писем, я убрал их в карман. Огляделся.

Возле меня толпились казахи. Один из них, тот самый задира, вызывающе ржал.

- Уважаемый, - нарочито спокойно обратился я к весельчаку.

Между нами будто бы из-под земли вырос Фурманов.

- Не вздумай. Видишь синяк на его лице? Это след от твоего кулака. Он отомстил. Прибери кровать и пошли к остальным.

- Но он же на этом не успокоится.

- Не злись. Выпусти пар, назревает какая-то буча. Мне рассказал Сидорчук. Он, как ты и просил, спелся со "слонами", что на побегушках у Реброва.

- Ребров будет мстить? - спросил я, удивляясь осведомлённости Сидорчука.

- Да, сержант хочет проявить себя перед возвращением своего призыва. Кажется, они нагрянут завтра.

- И накажут вас очень жестоко! - ехидно прошипел один из казахов.

- Не слушай их. А вон и Женёк. Пойдём, будем держаться вместе.

Его последние слова меня отрезвили. Все пацаны подшивались, писали письма или обсуждали сбитый Ми-26. Казарма напоминала растревоженный улей. Я поставил табурет около Сидорчука. Он, нахохлившись, молчал.

- Слушай, сейчас всем тяжело, - начал я.

- Что-то не вижу. Все стараются выставить себя в письмах героями, чтобы потом гордиться, хвастаться перед родителями или девчонками.

- А что в этом плохого?

- Да ничего хорошего. Правду надо писать. Глядишь, и приезжать родители будут чаще, жалобы строчить. И не получится тогда у офицеров поощрять грубость по отношению к подчинённым.

- Правильно мыслишь, - поддержал Фурманов Сидорчука, - и главное - глобально. Но у нас сейчас другая забота - как самим выжить. Где наш весь сержантский состав, где старший лейтенант Вязинский?

- "Слоны" говорили, они, вроде, собираются помянуть погибших. Вернутся поздно или совсем не придут, - предположил Сидорчук.

- Это плохо, - вставил Фурманов, закончив с подворотничком.

- Так! Всем встать, салаги!

В спальное помещение ввалился Ребров в развязанных ботинках и с потухшей сигаретой в зубах. За ним следом, шатаясь, зашёл Борончук. От обоих несло чесноком и водкой.

- Расслабились, негры? - глухо произнёс сержант, сжимая большие увесистые кулаки, которыми при желании можно забивать сваи. - Упор лёжа принять!

Опрокинув добрую половину табуреток и уронив недописанные письма, мы выполнили команду. Я нехотя вытянулся над лакированным полом.

- Вот урод, - стискивая зубы, бубнил я.

- Делаем раз! - орал Ребров.

Краем глаза я увидел, что сержант присел на кровать. Достал откуда-то початую бутылку водки и поставил на тумбочку. Борончук принёс из каптерки стаканы, наполнил их до краёв.

Каждое отжимание вызывало во мне отвращение к Реброву. Младшего сержанта ещё понять можно - судя по тому, как он неохотно пил и с сочувствием смотрел на нас, ему приходилось считаться с Ребровым.

- Делаем два!

Я отжимался, почти касаясь подбородком пола. Пытаясь отвлечься, посмотрел по сторонам. Счёт, проводимый сержантом, ускорился. Сидорчук тяжело дышал. У Фурманова тряслись руки.

- Локти под живот ставьте, вот так, - посоветовал я ребятам, когда темп стал снова медленным и сержант потребовал, чтобы мы замирали с согнутыми локтями в нескольких сантиметрах от пола. Товарищи начали слабеть и моя хитрость сработала. До армии я немного занимался спортом - ходил на тренировки, бегал и на спор с друзьями, делал отжимания. Тогда они меня и научили некоторым хитростям.

Захмелевший сержант, тряхнув головой, поднялся с кровати и обошёл роту. Из моего кармана выпали фотографии и письма. Ребров остановился напротив меня.

- Ну-ка, чё тут?

Он подобрал несколько снимков, повертел в руках. Передал подошедшему Борончуку.

- Триндец, у этого "тела" тёлка без сисек совсем, - промолвил заплетающимся языком сержант.

Меня кинуло в жар.

- А чё она плоская? Зачем тебе гладильная доска, салага? - не унимался Ребров.

- Чтобы ночью не свалиться с неё! - залился от смеха младший сержант.

Ребров смял фотографию моей девушки и бросил на письма. Я молился, чтобы сержанты при всех не надумали их читать. Но они были слишком пьяны и искали другую забаву.

- Опа, а эти чё локтями себя держат? Ребята, вы ничего не попутали? Прикалываетесь?

Ребров пнул ботинком Сидорчука и Фурманова.

Я почувствовал себя виноватым.

- А ну давайте сначала. И раз...

Обессиленный Сидорчук упал. Ребров ожесточённо принялся его избивать.

- Н-е-е-т! - вырвалось у меня.

Сержант, шатаясь, развернулся в мою сторону.

- Это у кого тут голос прорезался?

- Оставьте их. Я за них отожмусь.

- Ты?

Сержант засмеялся и даже слегка отрезвел.

- И сколько ты сможешь выдержать?

Я стал прикидывать...

- Значит так. В роте сейчас у нас сколько пацанов? Раз-два-три... Будешь отжиматься за всех!

- Тогда и я тоже! - вступил Магомет - один из уборщиков. Его коренастая фигура и решительный взгляд дожали мой вызов.

- Всем встать! - потребовал Ребров, и ехидно посмеиваясь, гаркнул нам двоим, - тысяча отжиманий! Выполняйте...

Казахи сочувственно посмотрели на единоверца, потом перевели взгляд на меня.

В казарме царил полумрак. Сержанты, оседлав табуреты, следили за нашим отжиманием. Пот ручьями тёк со лба прямо на письма и фотографии.

Ребров, не вставая с табуретки, взялся выкрикивать по списку солдат. Громкие отчётливые "я" после каждой фамилии звучали отрывистым лаем. Пацаны ждали приказания, вытянув руки по швам, боясь пошевелиться. Сержант скороговоркой пояснил, кто заступает в наряды. Объяснил задачу на завтра: кроме помывки в бане и знакомства с его одногодками нас ожидала разгрузка продовольственного склада. На этот раз было приказано украсть как минимум двенадцать банок тушёнки.

- Смекалистых вознагражу, а кто не принесёт ни одной банки, тому лично "пробью фанеру".

Все прокричали "так точно" с отчаянием и страхом. Так, словно перед ними стоял заключённый, который собирался их в случае промаха "посадить на перо". Борончук тем временем досчитал до 170. Рук я почти не чувствовал. Сердце готовилось выпрыгнуть из груди. Магомет, что удивительно, не сдавался. Откуда он черпает силы? - задавался я одним и тем же вопросом, чувствуя, как теряю контроль над собой. Кто-то подошёл ближе, уставился прямёхонько в мой затылок. Я даже не пытался рассмотреть владельцев грязных сапог, чтобы никого не узнать. Всё было чужим и не нужным.

Неожиданно как в детстве, когда я рисовал грозных, как мне казалось, солдатиков, всё расплылось и затанцевало в странном и неподвластном разуму ритме. Солдаты превратились в манекены и растворились в пространстве. Их место заняли кровати и тумбочки, которые, обнявшись друг с другом, принялись вальсировать по спальному помещению. Даже разбитый телевизор и тот подпрыгнул и задёргался в ритме брэк-данса. Стены казармы, видимо не выдержав подобного зрелища, изогнулись под нелепым углом и раздвинулись в стороны, будто раздираемые неведомой силой. На полу обозначились фотографии. Я впился в них пронзительным взглядом, стараясь получить от запечатлённых на них родственников, поддержку. Но близкие смотрели на меня почему-то с укором. Возможно, они упрекали меня за слабость и не умение преподнести всё в выгодном свете.

- А что же Измайлова? Она ведь меня понимала лучше, чем кто-либо другой, - шёпотом произнёс я, натужно изобразив на лице подобие радости.

Пред глазами поплыли лица опечаленной девушки. "Зачем она связалась с этими самоубийцами? Они же больные! Психи!". В голове копошилось что-то едва различимое и вполне ко мне равнодушное. Тёмные одежды, чёрные мысли, слова, полные холода... Сквозь фотографии проявился мальчик с игрушечным вертолётом. Он держал пластмассовую винтокрылую машинку перед собой и голосом Реброва монотонно продолжал счёт. Неожиданно мальчик запнулся на полуслове и выронил игрушку из рук. Раздался оглушительный взрыв, раскидавшей фотокарточки по спальному помещению. В адском пламени я увидел знакомых ребят. Они выходили из огня с невозмутимыми обнажёнными, как открытый перелом лицами. В кровавых лохмотьях, босые, они ступали по размокшей от горючего глине, падали и без единого слова снова вставали, хватаясь за тёплый склизкий суглинок. Им необходимо было как можно скорее добраться до меня, прийти и обнять, но не как родного им человека, а как предателя, которого при встрече принято мысленно хоронить.

Видение показалось чертовски реалистичным.

- Зачем? - вырвалось у меня. - Погибло столько солдат, а вы тут издеваетесь...

- Мы?

Сержант прошёл мимо казахов, из-за которых ему сегодня попало. Ударил одного по ноге и тот завалился на кровать.

- Нет, тебе только кажется. Это разминка, патриот недоделанный. Давай отжимайся, рядовой!

- Я младший сержант, - хотя и обессилев, с достоинством отчеканил я.

- Разве?

- Его разжаловали, - отозвался Золотов. - Луков вступился в Волгограде за однополчан и поставил в известность командование об издевательствах над солдатами.

- Вот оно что, - отозвался Ребров. - А что ты там про погибших вякал? Среди них были твои знакомые?

Ребров, ожидая ответа, насторожился.

- Были, - выдохнул я.

- А мне плевать на них, понимаешь - плевать, "душара" ты эдакая!

- Гнида... - выдавил я и отключился.


## Глава 12.


Тёплая волна, похожая на прибой, потащила меня в бездонную пропасть сновидений.

Превратившись в облако, я плыл в лиловом свете погасшего неба. Необъяснимо радуясь молодой, сероватой зелени, теряющей краски в наступающем вечере, я не заметил, что несёт меня на крышу одного из домов города, по очертаниям похожего на Грозный.

У полуразрушенного двухэтажного строения бродили четверо бородатых боевиков в выгоревшей военно-полевой форме. Они, не замечая меня, обходили здание, осторожно ступая по кирпичному крошеву. Проверяли, скорее всего, нет ли поблизости нежелательных свидетелей. Я внимательно наблюдал за происходящим. В оконном проёме появился другой боевик и что-то закричал, придерживая оружие, напоминающее трубу с зеленоватым наконечником.

Перед домом растянулась поросшая кустами глубокая лужа с плавающим в ней мусором. Слева от здания - пустыри, а справа виднелась военная база, но едва видимая даже с крыши, на которую взобрался боевик с ПЗРК "Игла". Окинув взглядом окрестности, он торжествующе протянул:

- Алла-а-акба...

Ветер смахнул с кромки крыши песчаную пыль и меня, понесло в сторону Ханкалы, где в небе кружился, выполняя манёвры, Ми-26.

Трудно объяснить, каким образом я попал в вертолёт и кем там являлся - человеком ли, призраком. Я просто был там...

В душном салоне грузового отсека вертолёта томились почти полторы сотни солдат и офицеров. Они возвращались к месту службы в Чечню. На их суровых сосредоточенных лицах играли редкие лучи солнца. Где-то плакал ребёнок. Сбивчиво молились гражданские, перешёптывались полковники, скользя придирчивыми взглядами по притихшим "срочникам" и контрактникам.

Щербатов Саша разглядывал мой блокнот, перечитывая удачные строчки. Павел с грустью уткнулся в иллюминатор, ругая про себя прапорщика, за то что изъял у него сотовый телефон.

- Сейчас бы позвонить мамке, - прервал он молчание.

- Не волнуйся, скоро прилетим. А там и напишешь и позвонишь - всё, как положено, - откликнулся Щербатов, не отрываясь от блокнота.

Магомет в нарядной форме десантника думал о своём. Он перевёл взгляд на четырёх подполковников, сидящих в передней части грузового отсека. Угрюмые офицеры не разговаривали, лишь изредка покашливали от песчаной пыли, просочившейся в вертолёт.

- Заходим на посадку, - послышался голос подполковника с нашивкой на груди "Торосенко А. В.".

В салоне раздался всеобщий одобрительный выдох.

- А я думал, волнуемся только мы, - предположил Магомет, подмигивая своим невозмутимым сослуживцам.

Неожиданно раздался хлопок и машину ощутимо тряхнуло. Военно-транспортный вертолёт накренился.

Магомет поднялся на ноги и увидел через иллюминатор черный дым, охвативший один из двигателей. Его одолело отчаяние, как и других солдат, потянувшихся следом за астраханским десантником к иллюминаторам.

- Всем сесть! - завопил Торосенко.

Последующие его приказы потонули в жутком скрежете, наступившем одновременно со стремительным падением. Магомета, не успевшего занять своё место, откинуло назад. Он упал на солдат-срочников, матерящихся и кричащих не столько от боли, сколько от страха. До меня донёсся крик ребёнка, женский надрывный стон и бессмысленные вопросы. Во всём этом хаосе Павел, закрывая глаза, пытался вспомнить молитву. Он раз за разом начинал "Отче наш..." и крестился, стараясь сосредоточиться. Щербатов с вытаращенными глазами взирал на суматоху.

- Что теперь будет? Что будет? - вопрошал он срывающимся голосом. - Я хочу жить, - взволнованно выпалил Щербатов сквозь слёзы, прижимая к груди блокнот, словно щит.

Несколько человек кинулись к иллюминаторам. Грузовой отсек заполнил запах гари. Магомет, потирая саднящее плечо, смотрел, как у полукруглых окошек, одно из которых удалось приоткрыть, происходит беспощадная давка.

- Да вы что, совсем очумели? - кричал он, стараясь подняться. Появился резкий запах керосина. В какое-то мгновение жидкость воспламенилась. Горящие брызги посыпались на пассажиров, словно дьявольский дождь. Истошные крики усиливали панику.

Вертолёт падал на хвост - видимо, лётчики до последнего пытались вытянуть машину и дотянуть до аэродрома Ханкалы. Аварийная посадка закончилась страшным ударом, от которого хвостовая часть надломилась, вспоров винтами мокрую от выливающегося горючего землю. Шасси вывернуло в стороны. Иллюминаторы от удара и пламени полопались и осыпались.

Экипаж не мешкая, эвакуировался из кабины.

- Майор Таланов! Олежек! Помоги нам! - простонал окровавленный полковник.

- Сейчас, избавлюсь только...

Командир экипажа Олег Таланов, отцепив ремни, выскользнул на горящую землю и кинулся помогать раненым. Таланов подхватил едва живого Щербатова с тлеющим блокнотом в руке. Он оттащил его подальше от Ми-26.

Вертолёт был объят огнём. Языки пламени тянулись к израненным солдатам, пытающимся выбраться наружу. Горючее растекалось вокруг вертолёта и мгновенно воспламенялось, преграждая путь тем, кто рвался к раскалённой машине, чтобы помочь выжившим.

- Бегите отсюда! Сейчас рванёт! - завопил командир экипажа, обращаясь к сумевшим спастись.

Все бросились врассыпную. Раздался взрыв, но не тот которого ждали.

- Мины! Мы упали на минное поле! Пацаны! Генка Зимин подорвался, - пытался перекричать обезумевших от страха солдат старшина.

От осколков пострадал Магомет.

- Помогите, - прохрипел он, беспомощно ползая по дымящейся траве.

Он хотел подняться, но снова припал к земле, когда взлетел на воздух очередной солдат, беспомощно размахивая руками. Следом прогремел чудовищный взрыв. Вертолёт содрогнулся, словно пытаясь подняться. Воспылал ярким пламенем и заставил многих попятиться, сделав вынужденные шаги по минному полю.

В воздухе опять просвистели осколки.

- Мага, ты живой? - кричал подбежавший к десантнику окровавленный Павел.

Магомет стонал, показывая на живот.

- Паш, меня, кажется, задело...

Павел ошарашено оглядывал вспоротый живот друга.

- Паша, не молчи! Неужели всё плохо?

- Мага, ты, главное, успокойся. Тебе пока лучше не разговаривать.

Но Магомет уже не слышал Павла...

Густое туманное марево над Ханколой постепенно рассеялось. Млевшие в нём редкие солнечные лучи обагрились закатными красками. Солнце едва выступало из-за низких ханкалийских казарм. В нескольких километрах от догорающего вертолёта стали собираться грузовые машины. В небе кружили вертолёты, предназначенные для тушения пожаров.

Я долго бродил по искореженному полю, пытаясь найти хоть кого-то из ребят моей команды. От свиста разрывающихся мин у меня всё внутри обрывалось. Казалось, крики раненых звучат в голове. Сердце трепетало в груди, будто загнанная птица. Чёрный дым, прижавшись к земле, расползался по равнине, скрывая погибших солдат.