ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева
Агалаков Александр Викторович
Тема Крыма в военной хронике Константина Симонова и связь времен

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Константин Симонов, Крым, Великая Отечественная, фронтовой дневник, стихотворения, очерки, подводный поход, выход на Арабатскую стрелку, нацисты и укронацисты - всё вмещает военная литературная классика, оставляя место для размышлений о сегодняшней борьбе и завтрашнем дне.
Тема Крыма в военной хронике Константина Симонова и связь времен

Часть I

  Крымские страницы в творчестве Симонова

1

  Писатель и война ― тема весьма благодатная для изучения, благо исторического материала вдоволь. Ведь за предыдущие 200 лет Россия была в состоянии войны 128 лет, и только оставшиеся 72 года оказались мирными. Русские литераторы не оставались в стороне от битв. Боролись с Наполеоном поэт-партизан Денис Давыдов и писатель-офицер Федор Глинка. Мало кто знает, что "наше всё", Александр Пушкин, в составе казачьих войск, отражая атаку османов под городом Эрзерумом, с пикой наперевес бросился в бой. Гусар Михаил Лермонтов в составе авангардов дважды бился с горцами на реке Валерик и скрытно водил по горам Кавказа отряд вооруженных отчаянных людей, которых сегодня называют спецназом. Артиллерист Лев Толстой мужественно, в пушечном дыму, оборонял Севастополь. Тянули нелегкую армейскую лямку Евгений Баратынский, Афанасий Фет и Александр Куприн. В военной полевой разведке был Николай Гумилев, Константин Паустовский служил санитаром в эвакопоезде, Михаил Зощенко на передовой был отравлен газами.
  Этот "военно-писательский" ряд далеко не полон. Однако главное в этом перечислении составляет не степень участия писателя-воина в боевых действиях при его общем значении для русской литературы ― в сознании писателя важна сама русская земля, на которой разворачивались военные события, ― та территория, над которой не умолкал звон мечей и свист невольничьих плетей. Конечно, в первую очередь таким местом можно назвать Крым, землю обетованную и многострадальную, с почвой разных оттенков, от красного до белого, поскольку она была обильно пропитана кровью, или, наоборот, обескровлена от борьбы и тягот - и к таким полярным определениям прибегают авторы-составители крымских военных сборников. Именно на такую землю в Великую Отечественную войну прибыл военный журналист Константин Симонов, который на Арабатской стрелке водил в атаку бойцов...
  Испокон веков Крым являлся яблоком раздора для разных народов. Кто только не побывал здесь, на крымской земле ― прагерманские и восточнославянские племена, всевозможные кочевники - гунны, кипчаки, аланы, печенеги, уйгуры, монголы... ― несть им числа. Осевшие было в здешних горах народ тавров и в крымских степях племена киммерийцев подвинули нагрянувшие скифы. На смену Скифскому государству пришло Боспорское царство. Колонизировали крымское побережье древние греки и римляне, генуэзцы и турки. Все захватчики, пытаясь закрепиться, всякий раз огнем и мечом покоряли полуостров, который через столетие-другое, как "грязь с лопаты", стряхивал пришельцев в канализацию истории, одновременно воспринимая лучшее из чужих культур, что сформировало богатую, сложную и причудливую крымскую этнокультуру.
  Можно сказать, что трудная земля Крыма, о которой сложилась поговорка "Пройти Крым и Рым" как метафора тяжелого жизненного опыта, исстари впитала му́ки, пот и кровь порабощенных людей. Поскольку с полуострова, захваченного монголо-татарами, а затем турками, регулярно ― ежегодно и в течение нескольких столетий ― совершались набеги на славян. В общей сложности крымчаки увели в полон от 3 до 5 млн русских рабов, которых выдерживали на карантине в Крыму (Кафе ― ныне Феодосии) и перепродавали в малоазиатском порту Руме (Рыме), о котором до сего дня не сохранилось сведений. Впрочем, рымом называли также кольцо на палубе корабля, к которому пристегивали цепями невольников. Речь не о том ― не о транзитном рабстве, которое закончилось "со времен очаковских и покоренья Крыма".
  Для писателя Симонова полуостров явился отправной точкой, некой стартовой площадкой в его крымской творческой боевой биографии. Не только события на Арабатской стрелке, в Феодосии и Керченском перешейке попали в творческую лабораторию писателя. Из Крыма военный корреспондент ходил на корабле в осажденную и героическую Одессу, на подводной лодке достиг берегов Румынии для постановки экипажем мин, чтобы в очерках правдиво описать невидимую и трудную боевую работу по защите Родины.
  Именно в дневнике писателя сохранилась местная пословица, сказанная одним командиром: "Кто в Крыму не бывал, тот горя не видал". В этой фразе сосредоточились и резкий свист лассо ногайских находников, и стоны бредущих вереницами русских невольников, и поступь наглых полков англо-франко-турецких войск, и стук камней в Аджимушкайских каменоломнях, и движение руки, высунувшейся из земли километрового Багеровского рва близ Керчи, в котором немцы расстреляли и закопали около 7 тыс. человек, в том числе 250 местных школьников. Вслед за артиллеристом Толстым, в свое время живописавшим ужасы обстреливания Севастополя бомбами, калеными ядрами, картечью, брандскугелями (зажигательными снарядами) и конгревовыми ракетами, которые сыпались градом, Симонов неоднократно как бы восклицает: "Остановитесь, люди! Что вы делаете? Нельзя! Прекратите!"
  В самом деле, опыт Крыма подсказывает, что здесь всем найдется место: каждая народность, племя, национальная группа может занять соответствующую нишу в сельском хозяйстве (разведении скота, виноградарстве), мореплавании, промышленности, туризме, другой экономической деятельности. Сколько столетий подряд крупные коллективы людей появлялись и исчезали здесь как будто без следа, сменяя друг друга и оставляя в крымских жарких степях и знойных горах частицы своего бытия. Поэтому сегодня и в составе России Крым так богат кладами и курганными захоронениями, знаменит древними храмами, дворцами и минаретами, известен развалинами античных городов и генуэзскими башнями; полуостров широко представлен прикладным и ремесленным искусством, наполнен чудными легендами и национальными мифами. Именно на этой земле особое богатство составляет многонациональная общность самобытных народов, живущих в атмосфере добрососедства и взаимовыручки.
  В Крыму проживают представители 175 национальностей, а народное творчество представлено 214 национальными коллективами ― это ли не богатство?! На базе невероятной истории и посреди крымских красот пробуют силы и возможности, черпают вдохновение писатели, художники, архитекторы, певцы, музыканты - все творческие люди, живущие здесь и приезжающие сюда. Поскольку Крым - это не столько географическая точка на карте, сколько животворящее место, пронизанное светом южного солнца, овеянное шепотом морских волн и охваченное дыханием веков и традиций.
  А когда в Великую Отечественную войну потребовалась защитить родную землю, то весь многонациональный крымский народ поднялся на борьбу. Конечно, без предателей не обошлось... Об этом тоже написал Симонов, исследуя отщепенцев как неких оборотней, правда о которых проявилась с приходом нацистов. Две такие темные личности, мужчина и женщина, очерково изображены им в самом неприглядном виде: с низменными инстинктами, внешним безобразием, с настроем на личное благополучие и корысть ― черные помыслы отличают таких людей, или уже нелюдей.
  Если женщину-предателя, завербованную немецкой разведкой, отличает алчность к деньгам и темное прошлое, то в очерке "Предатель" Симонов также верен деталям и описанию "логики падения" обычного жителя Феодосии, директора заготконторы и даже кандидата в члены партии, что потрясает читателя. В должности бургомистра мужчина был причастен к тому, что "детей младше 12 лет усыпляли и отдавали матерям. Матерей расстреливали, а их [детей], по существу, закапывали живыми". Если женщину-оборотня оставили в живых для оперативных игр с немцами, то добровольного коллаборанта безоговорочно расстреляли.
  Но больше, конечно, было общей борьбы крымчан с немецкими захватчиками, больше стойкости и патриотизма, небывалого мужества там и тогда, где и когда Родина требовала подвига, что подметил и к чему лично приложил руку Симонов.
  
2

  Поэт, драматург и прозаик Константин Михайлович Симонов бывал в Крыму на отдыхе и по работе. Так получилось, что первый раз, в конце 1930-х гг., его, военного корреспондента, освещавшего события на Халхин-Голе, премировали путевкой в ялтинский Дом творчества писателей. Эта поездка стала для журналиста значимым событием, поскольку на отдыхе он вместе с поэтом Владимиром Луговским посетил Севастополь и в результате этой поездки появились два стихотворения с крымской тематикой, весьма чувствительной для настоящего времени.
  Именно в 1939 году Симонов создал стихотворение "Английское военное кладбище в Севастополе", посвященное героической обороне города в 1854-1855 годах. В произведении поэт описывает кладбище, где похоронены британские солдаты, погибшие в Крымской войне. Автор привлекает внимание читателя военными метафорами. Это проржавевшие от солнца кипарисы, напоминающие старые кинжалы; серый слой плитняка, из которого солдаты строили укрепления, а сейчас под ним лежат мертвые британцы; медная доска с памятной надписью, нескладно переведенной на русский язык. Стихотворение наполнено философскими размышлениями о войне и памяти, точнее ― о судьбе британских солдат и о времени, которое стирает следы прошлого, оставляя для размышлений тяжелый английский урок.
  Крымская война поставила на место николаевский режим, ткнула русского царедворца в то обстоятельство, что деспотизмом и реакцией, шпицрутенами и каторгой вывести Российскую империю в передовые страны не получилось. С другой стороны, война в очередной раз показала, что крымская земля хоть не безмерна в ширину ― но она довольно глубока, поскольку приняла в свои недра погибших англичан целыми подразделениями. Неспроста говорят, что в Крымскую войну погиб цвет английской викторианской аристократии, которая надменно вторглась в чужие пределы и массово полегла, хотя бы в боевом эпизоде при атаке легкой кавалерии в "Долине смерти" под Балаклавой.
  Не описание боя, точнее ― истребления английских всадников ударами тяжелой русской артиллерии, ― совсем не кровавые сцены привлекли внимание Симонова. Он говорит об ошибках англичан: они напрасно вторглись в Крым, который в итоге не завоевали, поскольку нельзя завоевать Россию, и также ошиблась английская сержантская "безутешная вдова", приславшая на кладбище на могилу мужа памятную табличку со словами: "С почтением склонись пред этот крест!"
  Какое традиционное британское заблуждение ― не только в правилах русского языка! От русских не надо требовать почтения к мертвым, это уважение само собой разумеется. А потому из туманного Альбиона беспрепятственно везут в Севастополь (и никто препоны не строит) на кладбищенское благоустройство "цветы, / Груз красных черепиц из Девоншира, / Колючие терновые кусты". Здесь также есть сторож, который на английский манер стрижет траву. И это правильно: кладбище продолжает "работать" ― своим ухоженным видом дает понять новым потенциальным завоевателям, что крымская земля хоть не безмерна, но глубока... В ней уже "побатальонно и поэскадронно / Построены британские войска".
  Однако главный смысл стихотворения заключается в последней строке:

Мы никогда не мстили мертвецам.

  Совершенно обоснованно переживают за похороненных в Крыму солдат английские вдовы и матери ― ведь кладбище могут снести, землю распахать под посевы, а гробы, выкинув из них кости, сломать, видимо, на дрова. Верно судят ― поскольку судят по себе. Там, на западе, рачительно относятся к памяти, перепахивая ее или сжигая. Особенно там, в Прибалтике и Польше, где с остервенением крушат памятники на русских могилах, мстят своим освободителям. На Западной Украине дело дошло до того, что могилу разведчика-нелегала Николая Кузнецова вскрыли "для изучения" и велись разговоры, чтобы эксгумированный прах... продать российской стороне. В Польше пытались продать бронзовый барельеф генерала Ивана Черняховского. В Прибалтике лимитрофы разгромили практически все памятники воинам-освободителям и перешли к демонтажу братских захоронений и воинских кладбищ. Несомненно, наше духовное превосходство перед западниками здесь очевидно, что и подчеркнул в стихотворении Симонов ключевой финальной строкой.
  К сказанному необходимо добавить, что в Великую Отечественную войну Английское кладбище было разрушено немцами, так как по нему проходила линия обороны Севастополя. Но после войны усилиями Константина Симонова кладбище восстановили, правда, сейчас его представляет одна стела, нуждающаяся в ремонте. А вот ограда с воротами целые и еще внушают уважение.
  В связи с недавними событиями продолжающейся СВО и атакой украинских беспилотников на Музей обороны Севастополя, организованной, как выясняется, спецслужбами Лондона, стелу на Английском кладбище следует подремонтировать, чтобы она сияла пуще прежнего, издалека напоминая всем гостям полуострова о невыученных уроках прошлого и судьбе тех, "кто с мечом к нам придет"...
  Также в 1939 году Симонов написал стихотворение "Поручик", в котором упоминает Малахов курган и британских солдат, штурмующих Севастополь. Однако Крымскую войну в Крыму поэт описал всего в одном четверостишии.

  Уж сотый день врезаются гранаты
  В Малахов окровавленный курган,
  И рыжие британские солдаты
  Идут на штурм под хриплый барабан.
  
  Симонов не увлекается описанием кровопролития. У него другая задача: показать духовное превосходство русского солдата перед британской... монархией.
  Здесь в дипломатическом ключе описана "политика жестов": на далеком от полуострова фронте Крымской войны - в Петропавловске-на-Камчатке ― хромой старый поручик, после корабельного артобстрела, встречает английского парламентера сидя и отказывается подписывать предъявленную бумагу о сдаче "клочка не нужной никому земли". Почему? Ведь на самом краю земли ветхую крепость охраняет нестройная рота егерей, тут же пара ржавых пушек, к одной из которых привязана коза. Вот такая она "нелепая", но российская "любимая земля". ...Ее даже в горсти нельзя отдать расчетливому врагу. Именно так: ни горсти и ни пяди земли. К тому времени артобстрелом прибрежный камчатский городок сожжен, но уцелевшие жители ушли в горы, и цивилизованные варвары просчитались, так как они заботливо припасли для русских кандалы, оказавшиеся бесполезными для того, чтобы сломить русский дух.
  "Нет, я не подпишу твоей бумаги, / Так и скажи Виктории своей!" ― говорит парламентеру старый больной поручик, и этот гордый отказ сразу поставил его вровень с британской королевой, которая на волне английской спеси затеяла никчемную войну на конце света за кусочек территории ― для Англии бесполезной, но для нас дорогой российской земли.
  
3

  Боевой приказ Верховного главнокомандующего No 227 "Ни шагу назад!" (или "Ни пяди земли!") на Крымском полуострове воплотился наиболее отчетливо в вооруженное сопротивление захватчикам как крайняя форма лишений, будь то продуваемая всеми ветрами Арабатская стрелка, не прикрытая зенитным артогнем и разоренная авианалетами Феодосия, раскисшие дороги Керченского перешейка, где погибли силы нашего неудачного прорыва. Приказ издадут в июле 1942 года, но за год до этого в Крыму свидетелем тяжких испытаний войск, не отступающих и не отдающих врагу ни пяди крымской земли, стал военный корреспондент, направленный редакцией газеты "Красная звезда", в общем-то, для зарисовки и отражения в печати успехов на фронте, которые не спешили происходить.
  В августе 1941 года Симонов прибыл в Крым во второй раз. Поскольку на бомбардировщик, громящий нефтяные промыслы в Румынии, его не допустили (как выяснилось, берегли, так как многие самолеты не возвращались), то он все-таки напросился на боевую операцию и десять дней шел на подводной лодке Л-4, которая выполняла задание по минированию, и написал об этом походе очерк "У берегов Румынии". Интересно, что в ходе боевого маневра подлодка уничтожила турецкое судно, очевидно, груженное боеприпасами, так как от дальнего меткого выстрела оно взорвалось, и на поверхности воды не осталось никаких следов ― таким сильным был взрыв.
  С этим походом связано недавнее литературное открытие: помимо известного стихотворения "Над черным носом нашей субмарины / Взошла Венера, странная звезда" Симонов, оказывается, принял участие в создании текста для "Песни лодки Л-4":

  Там, где черная пилотка,
  Где подводник на посту,
  Там гуляет наша лодка,
  Пеня море на версту.
  
  Литературная находка состоялась благодаря мусорщику, который в 2018 году в Севастополе обнаружил на помойке папку с архивными документами, где оказался ранее неизвестный "подводный" автограф Симонова. Сейчас документы переданы в военно-исторический музей, на стихи композитор Александр Трушин положил мелодию, исполнил песню солист народного ансамбля "Отрада" из Рязани Сергей Матьков. Так что эта озорная и дерзкая морская песня вошла в культурный фонд Крыма и стала прекрасным концертным номером.
  Войдем в творческую лабораторию писателя. Почему "Песня лодки Л-4" на долгие 77 лет выпала из поля зрения читателей и литературоведов? Соображения здесь такие: в 1941 году поэт добивался руки кино- и театральной звезды Валентины Серовой, и писал стихи в ее честь. Написал 25 стихотворений, в том числе знаменитое "Жди меня, и я вернусь...". Первое из двух стихотворений, написанных в походе на Л-4, "Над черным носом нашей субмарины...", тоже посвящено любимой женщине, поскольку оно любовное, с тонким подтекстом. В нем говорится о звезде Венере, странной звезде, которую поэт призывает упасть ему в руки, и он ее удержит. И вот, рядом с этой "странной Венерой" вдруг одномоментно появляется озорная песенка про подводников, залихватски втыкающих торпеды во врага.
  Такого сочетания в литературном пространстве допустить было нельзя. Ни в коем случае! Ведь возлюбленная может подумать, что посвященные ей стихи ― всего-навсего игрушка, что серьезных отношений нет, раз интимное и смешное идут рядом. Такое смешение недопустимо, когда рядом с любовным признанием, нежданно-негаданно, выскакивает нечто ироничное, как черт из табакерки. Нет, это невозможно! Ведь при такой эклектике признаний с придыханием и одновременным похохатыванием любимая может отказать поэту во взаимности, усомнившись в искренности его чувств.
  Первым эти соображения высказал сын поэта ― Алексей Кириллович Симонов, литературовед и биограф отца, показавший в публикации "Сивцев Вражек ― это теплая варежка моего детства" (Знамя, 2007, номер 1), что при сопоставлении стихов по месту их создания возник бы рискованный диссонанс: вдруг Серова воспримет легкость "подлодочного" текста как несерьезность, и это сыграет против глубины чувств поэта. Поэтому шуточная песенка ушла в архив командира Л-4, а после его смерти оказалась в мусорном баке. Но мезальянс звезд: кино и театра ― с одной стороны, и, с другой ― военной прозы и любовной поэзии, состоялся!
  На любовном фронте поэт оказался прав. Это тонкое понимание текущего момента подкреплялось у него зоркостью, умением видеть детали. Так, перед походом на Л-4 остроглазый Симонов заметил, что осколками немецкой авиабомбы, ударившей по набережной, был поврежден постамент диоритовой колонны коринфского ордера с орлом ― символ города ― Памятник затопленным кораблям. Записал в дневнике, что в Севастополе строго обязательным было ношение противогазов и все их носили в брезентовых сумках. Что бархатный сезон в Крыму выдался огневым и тяжелым. ...Примерно такими фразами, острыми и точными, писатель обрисовал военную атмосферу в Крыму.
  
4

  Гений Симонова сказывался и в том, что любое событие, свидетелем которого он был, любое обстоятельство места и времени, любой разговор по душам или не очень душевный ― все увиденное и услышанное в его сознании переплавлялось в произведения.
  Давайте подсчитаем. Поход на Л-4 дал очерк и 2 стихотворения. Выезд на Арабатскую стрелку: 2 очерка и рассказ. Керченский перешеек: 2 очерка и стихотворение. Но это не строгий подсчет. Исследователи отмечают, что события, связанные с Крымом, нашли отражение в крупных литературных формах: в трилогии "Живые и мертвые", цикле повестей "Из записок Лопатина", пьесе "Русские люди", мемуарах данного двухтомника "Разные дни войны", а также в многочисленных журналистских публикациях, написанных после войны.
  Крымская доминанта ощутима и в том, что главный герой трилогии "Живые и мертвые" Иван Синцов 22 июня 1941 года оказывается в Симферополе.
  С любовью и трепетом упоминает Симонов о Крымских степях, название которых нарицательное и следует писать со строчной (маленькой) буквы, а у автора ― написано с прописной (большой буквы). Что это за географические вольности? Ан, нет. Симонов специально выбрал такое написание: в Крыму, в войну, в этом аде на земле, где кровь по нескольку раз перемешана с грязью, болью и горечью, где война давно ведется не по цивилизованным канонам, но когда люди сражаются до последнего патрона и не сдаются, и раненые поднимаются в последнюю атаку, а бойцы без ног лежат за пулеметами, пожирающими последние ленты с патронами...
  В этой противоестественной атмосфере, в жутких обстоятельствах уничтожения всего живого, когда на поле боя один чудовищный мат и одни междометия, в таких обстоятельствах и языковые правила меняются. Поскольку кусок земли, обильно политый кровью, становится неким микрокосмом, той Землею, вокруг которой ожесточенно крутятся поражения и победы, боевой труд и предсмертная легкость, надежда на жизнь или скорый конец. Залитые кровью степи приобретают именное значение ― это Крымские степи, не обозначенные ни на одной карте, но они есть; в их названии с прописной буквы отражен безудержный накал кровопролитных боев, меняющий ход истории.
  Другой редкий случай в литературе ― героиня драматического произведения носит фамилию реального прототипа. Здесь Симонов также уловил некую дозволенную грань в описании подвига и тем самым сам совершил подвиг.
  Дело вот в чем. В сентябре 1941 года Симонов побывал на Перекопе, Чонгаре, Арабатской стрелке, где 51-я Особая Крымская армия вела оборону. Из-за головотяпства и трусости одного из командиров писатель принял участие в боевых действиях: он поднимал в атаку пехоту и ходил с разведгруппой за линию фронта. Эти события легли в основу очерков "Смерть за смерть", "Шпионка" и рассказа "Третий адъютант" ― первого художественного произведения Симонова, написанного, как сегодняшний рэп, короткими сильными фразами.
  Рассказ посвящен корпусному комиссару Андрею Николаеву, который приехал для ревизии участка фронта и стал лично исправлять головотяпство и трусость подчиненного командира. Комиссар прекрасно мотивировал бойцов на борьбу, внушая им психологию победителя ― атакующего человека, который боится умереть, но, превозмогая боязнь, встает из окопа и вступает в схватку. Вместе с Николаевым, плечом к плечу, по пескам Стрелки шел вперед Симонов, подымая залегших новобранцев. Его детализированный очерк об этой атаке явился единственным военным документом, подтверждающим локальный успех и воссоздающий картину событий, поскольку штабной архив об операции не сохранился. Рядом с командирами была мужественная девушка-шофер Прасковья Николаевна Анощенко (в замужестве Колупова, 1920 - 1978).
  Паша была вольнонаемной военнообязанной, водила полуторку в выцветшем васильковом платье (не успела получить форму), с косынкой на голове, доставляла снаряды, личный состав, раненых, на прицепе ― миномет. Грузовичок был прострелен, капот отлетел, но Паша самоотверженно чинила машину, пока перевозимые бойцы прятались в окопе, и затем продолжала путь. Симонов опубликовал очерк "Девушка с соляного промысла" о бесстрашной Паше-водителе, военная судьба которой перебросила ее под Тамань, где она соединилась ненадолго с мужем (паспорт на его фамилию Паша тоже не успела выправить), потом попала под Ростов, где с воинской частью оказалась в окружении и чудом вышла оттуда, направилась домой, в керченский сольпром.
  До девушки дошли сведения, что ее поджидали, и у начальника полиции на столе под стеклом лежала газета с ее портретом и очерком Симонова. Паша с грудным ребенком устроилась жить по соседству в другом районе, и туда, где она жила, пришли эвакуированные из сольпрома люди, которые знали, что ее разыскивают. Но никто не выдал женщину-солдата, героиню в глазах читателей, ей даже приносили сброшенные с советских самолетов листовки для прочтения.
  ...Благодаря очерку и фотографии в газете Прасковья Анощенко стала символом борьбы с оккупантами и тайной надеждой местных жителей на приход Красной армии, и эту тайну люди берегли. Получилось так, что не опасную для персонажа публикацию осуществил военный очеркист, а, наоборот, он консолидировал, объединил людей возле смелой девушки, вокруг которой воспрянули духом и сплотились крымчане в своих лучших ожиданиях и верности родной земле.
  Вера военного корреспондента в силу созданного им образа Прасковьи Николаевны сказалась и в том, что уже драматург Симонов в крымской драме "Русские люди" (1942) вывел героиню под именем Вали, но фамилию и профессию (шофер) ей оставил реальные. Конечно, в пьесе Валя совершает более значимые подвиги, чем ее прототип в жизни, но в конце концов у Паши со временем все нормализовалось: после войны она обрела семью, родила 5 детей и воспитала, вместе с приемными, 7 человек. Получилось все ― довоенная юность, насыщенная впечатлениями профессия, боевая работа, яркий очерк, хождение по лезвию бритвы, символ борьбы и счастливая жизнь после войны, жизнь на крымской земле.
  Очерк Симонова "В керченских каменоломнях" также позвал крымчан на борьбу и дал пример всем русским людям сопротивляться захватчикам до последней возможности. Однако в этом материале исследователям надлежит разбираться в тонкостях, поскольку партизанское движение в Крыму, именно в "подземном" направлении, имело нюансы. Керченские каменоломни известны в трех своих вариантах и периодах борьбы, и мировую известность получили именно Аджимушкайские каменоломни, где погибли более 13 тыс. партизан. Менее известны Старокарантинские и Караларские каменоломни, и именно о караларских партизанах Симонов опубликовал очерк.
  По сути, местные жители с самого начала сопротивления оккупантам были заперты в катакомбах и выживали, сдерживая на поверхности целый полк немецкой пехоты, который ой как пригодился бы захватчикам на фронте! Еще им пригодились бы тонны аммонала, которые немцы извели, обрушивая подземные галереи. А после прихода Красной армии партизаны ударили по уходящим немцам и здорово их потрепали. Это был подвиг, полностью входящий в понятие "Крым и Рым", с учетом многомесячного сидения в темноте, скудного питания, жажды, холода и той рези в глазах, когда по выходу из подземелья надо метко стрелять по врагам, а не попадать в белый свет как в копеечку.
  К сожалению, последние крымские очерки Симонова не получились радостными. Направленный на Керченский перешеек для освещения хроники прорыва фронта в ходе Керченско-Феодосийской десантной операции корреспондент увидел ее неудачное течение и завершение, о чем подробно изложил только в дневнике, который долгое время по понятным причинам не публиковался. Прежде всего хроникера поразила освобожденная Феодосия, куда оккупанты прибыли как на пикник, затарившись съестным со всей Европы: тут было французское шампанское, датское сало, голландский сыр, норвежские селедки... Внезапно выбитые, немцы начали безнаказанно бомбить город. А наши зенитки стояли на перекрестках и городских площадках с полными расчетами и не стреляли ― транспорт со снарядами утонул и стрелять по самолетам было нечем. Это был первый неприятный эпизод.
  Затем негативная цепочка пополнилась новыми звеньями: командовать операцией стал невоенный человек Мехлис, и пошли затяжные дожди. Пехота не могла наступать в 10-сантиметровой грязи, танки зарывались в грязь по башни, сообщение ― только конное. Под диктатом Мехлиса командующие устранились от командования. Дело неизбежно пришло к катастрофе с потерей до 200 тыс. человек. Симонову мы обязаны сохранением отзыва Сталина о Мехлисе: "Будьте вы прокляты". (Хороший заголовок для очерка о начальнике-губителе и сопутствующей каре небесной). В энциклопедиях с описанием боевых действий на Керченском полуострове историки ссылаются на стихотворение Симонова "Дожди", где метафорой военной неудачи стали разверзшиеся хляби небесные, обрушившие на землю вселенский потоп, и это море слез оплакало и мертвых на поле боя, и, отчасти, первые пустые ссоры между поэтом и его возлюбленной.
  Можно сказать, что литературное творчество Симонова боролось с фашистами. Так, символ надежды для многих фронтовиков ― стихотворение "Жди меня" (1942), строчки которого поправлялись в Крыму, ― солдаты переписывали и хранили на груди, как талисманы. По отзыву первого слушателя, писателя Льва Кассиля, оно напоминало заклинание или молитву. Известно, что текст "Жди меня" был записан в самодельной записной книжке крымчанина Федора Грачева, попавшего в плен после падения Севастополя и оказавшегося в лагере в Чехии. В немецких лагерях стихи Симонова не позволяли людям превращаться в рабов, служили способом сохранить память о далеком родном доме и лелеяли надежду на спасение и мирную жизнь.
  Поэзия Симонова, часто в авторском исполнении, звучала на радио. Поэт часто выступал перед большими коллективами военных, мотивируя их на беспощадную борьбу; его очерки ждали читатели, которые толпились у стендов со свежими выпусками газет, и эти материалы перепечатывали периферийные издания для удовлетворения информационного и эмоционального голода в провинции. С самого начала войны и до ее завершения военный журналист находился на боевом посту и сражался с врагом метким пером, острым словом и своими произведениями, берущими за душу и не отпускающими читателя до самой Победы над врагом.
  Большим подспорьем творчеству военкора стали его блокноты с полевыми крымскими и другими записями, из которых впоследствии выходили не только очерки, рассказы, повести, романы, пьесы и стихотворения. В итоге получился настоящий мемуарный двухтомник "Разные дни войны", вначале не одобренный для печати, но затем осторожно выходивший частями, как отдельными книжками, так и блоками в журнальной периодике. Настоящее переиздание было специально адаптировано для крымчан.
  Во время Великой Отечественной войны Симонов работал на полуострове два года, в 1941 и 1942 годах. В мирное время писатель неоднократно приезжал в Крым для отдыха и вдохновения, встречался с местной интеллигенцией и членами областной писательской организации. За два месяца до кончины, летом 1979 года, он отдыхал в гурзуфском санатории "Пушкино". В Крыму помнят о том вкладе, который внес поэт, писатель и драматург Симонов в благое дело освобождения полуострова. Защитник крымской земли заслуживает памятника.

  
Часть II
  Адаптация военной прозы Симонова и сегодняшний день
  
1

  Переиздание военной прозы Константина Симонова ― благое дело. Поскольку именно из Великой Отечественной войны тянутся сегодняшние проблемы, связанные с недобитием украинского национализма и полным игнорированием того, кто и зачем избавил Восточную Европу от нацизма, спасал Прагу и Краков, Вену и Белград, кто накормил население на освобожденных территориях. Перечитывая Симонова, наш современник погружается в лихие отношения соратников и врагов той войны, которая по продолжительности, идейно и географически ПОВТОРЯЕТСЯ сейчас на линии СВО.
  История лезет наружу из могилы фашиста, которому некрепко вбили осиновый кол, и встает рядом с возрожденными памятниками, на которых павшие в 1941―1945 годах бойцы изображены вместе с погибшими защитниками ДНР, ЛНР, Запорожской и Херсонской областей. Так, в Луганске и Донецке установили "шахтерские" монументы, которые связывают эпохи. В годы Великой Отечественной войны здесь формировались шахтерские дивизии, а в современных композициях этот образ подхватили: фигура красноармейца как бы передает оружие достойному потомку ― участнику СВО.
  А потому Симонов сегодня должен быть прежде всего понятен современнику, поскольку многое из того, что окружало писателя в войну, безвозвратно ушло в историю, о которой надо помнить. Ушли "военные" слова, оружие, ведомства, учреждения, приказы, события и люди, творившие повседневность, сегодня недоступную. Именно боевые будни Симонова должны быть понятны ― это благое дело для подвигов и свершений в новых горячих днях.
  С самого начала публикация двухтомника фронтовых дневников Симонова "Разные дни войны" имела драматичную историю. Власти откровенно боялись правды первых дней и месяцев войны, когда рухнули предвоенные мифы о "бронепоезде на запасном пути", о "малой крови и могучем ударе", о "крепкой броне и быстрых танках". Дневник Симонова, особенно первый том, снимал вуаль с глаз современников, обнажая дикие ошибки тоталитарной системы, а после победы над врагом власти не хотели признаваться в собственных просчетах, и поэтому публикаций на эту тему не допускали. Постепенно "фронтовой Симонов" стал прорываться к читателю сначала через журнальную периодику, затем появились книжные издания. Причем первый двухтомник, изданный в 1977 году, ввиду ажиотажного спроса повторили аналогичным тиражом (150 тыс. экземпляров) на следующий год. В книжное издание к текстам автора добавился контекст ― письма-отклики от персонажей, свидетелей и участников боев, что дополнило драматичные сцены, которые не терпели чиновники-коммунисты. Для последнего "крымского" издания текст Симонова пришлось обеспечить необходимым аппаратом сносок ― настолько далеко от нас ушли детали войны, оставив всеобщий накал борьбы с фашизмом и его приспешниками разношерстного националистического окраса.
  Для "крымского" двухтомника первоначально дизайнер подыскал иллюстративный материал ― орден Победы, которым Симонова не награждали. Общий посыл здесь понятен, но все же становилось ясно, что правильно в начале первого тома (о боях 1941 года) использовать в качестве силуэта орден Боевого Красного Знамени, которым писатель был награжден в 1942 году, а второй том (это 1942―1945 годы) в качестве контурного рисунка возможен орден Отечественной войны 1 степени, которым он был награжден в 1945 году дважды. Собственно, к этим наградам не краткими описаниями подвига военного журналиста, а подробным отчетом о проделанной работе на войне и служат тексты двухтомника, предназначеного для ветеранов войн, молодого поколения и широкого круга читателей.
  Пройдемся по сноскам к текстам, адаптирующих фронтовую прозу к сегодняшнему дню.
  В первых страницах первого тома Симонов упоминает об аппарате Бодо, с которого сам передавал с фронта информацию в московские редакции, но сноска понадобилась для комментария ситуации, когда журналист встретил троих юношей, прибывших из столицы на место учебы и дезориентированных при приближении немцев. Один из них и сказал, что может работать на таком аппарате, что являлось практически воинской специальностью. Современной молодежи такое устройство (телеграф) непонятно. Однако Бодо ― телеграфный аппарат (1872), названный в честь французского изобретателя Жана Мориса Эмиля Бодо, в свое время был очень известен.
  Надо говорить о системе Бодо ― обобщающем названии для технологии синхронной телеграфной передачи, включающей и аппарат, и код; бод ― единица скорости передачи информации, названная в честь Бодо (1 бод = 1 символ в секунду). И перед Великой Отечественной войной иметь навыки работы с Бодо ― это как сейчас уметь управлять беспилотником ― важно и практически необходимо. А тогда, зная Бодо, можно было подучиться на курсах и стать специалистом ВЧ-связи (высокочастотной связи) ― системы защищенной связи, которая использовалась для переговоров и эффективного управления войсками, ключевое средство связи для штабов, командования фронтов и армий. Очевидный посыл текстов Симонова понятен: сначала учите, мальчики, азбуку Морзе, а там не за горами Бодо, и вскоре подступит ВЧ. Сегодня этот посыл можно продолжить: мальчики, учите матчасть, и вот вы ― виртуозные операторы БПЛА, чтобы громить фашистов!
  Многие советские термины ушли. Симонов, попав в Москву, бродит по коридорам ПУР. Сам бродит, а пометки не дает, что это за ПУР ― Политическое управление Реввоенсовета, существовавшее с 1919 года. Это место, где заседали высшие коммунистические чиновники, которые решали судьбы многих людей. В ходе реформ 1940‑х его функции перешли к Главному политическому управлению РККА (ГлавПУРККА), а затем ― к ГлавПУР Вооруженных СССР. Встречается в тексте аббревиатура, также требующая пояснения: ВОКС ― Всесоюзное общество культурной связи с заграницей ― советская общественная организация, через которую осуществлялась внешняя пропаганда и контролировалась связь с иностранцами в СССР. Общество объединяло деятелей науки, литературы, искусства, народного образования и спорта. Нужна также расшифровка в сноске аббревиатуры РОСФ ― это Разведывательный отдел Северного флота. Так поясняет сам автор, но интернет подсказывает, что такого словосокращения не было. Что за загадка?
  Еще выражения на "засыпку". Что такое "Неделя красного курсанта"? Оказывается, это мероприятие, которое проводилось в РККА в первые десятилетия советской власти, было связано с праздничными традициями военно-учебных заведений и включало комплекс культурно-развлекательных, агитационных и спортивных событий. Митинг, парад, стрельбы, силовые упражнения, вечером ― танцы. Такими неделями армия вписывалась общество, показывая свою парадную и притягательную часть, одновременно вербуя молодежь в свои ряды.
  Все знают о ППШ ― хорошем автомате-пулемете системы Шпагина. А что за "зверь" ППД ― пистолет-пулемет Дегтярева ― объяснит не каждый. Хотя у Симонова все просто: оружие названо, но название не пояснено. ППД ― это оружие похожей на ППШ конструкции, но более сложное в изготовлении, и потому к войне в массовом порядке ППД не успел, хотя отличался качеством одиночных выстрелов. Почему-то об этом писатель не говорит.
  Для военных фотокорреспондентов (писатель отчасти был и фотографом) качество снимка, удачный момент были сродни меткому выстрелу. Но когда свищут пули и рвутся за бруствером снаряды качественно фотоаппаратом не пощелкаешь. Симонов дает товарищу-фотокору совет снимать на тик-так: "Съемка на тик-так" ― это быстрая, спонтанная съемка в экстремальных условиях, когда нет времени на выбор кадра и его подготовку и нужно действовать мгновенно, фиксируя момент в условиях опасности. Но ведь это сегодняшняя ломография! Название как раз пошло от Ленинградского оптико-механического объединения и с их камеры "ЛОМО Компакт-Автомат". В чем суть? Смысл ― запечатлеть жизнь спонтанно, без строгого следования классическим правилам фотографии (наведением резкости, выбором правильной цветопередачи, построением композиции). Здесь недостатки превращаются в достоинства: размытие и засветы кадра, виньетирование ― затемненные края и другие эффекты становятся целью съемки на тик-так, что передает "живость" момента. Фотограф ловит неожиданные ракурсы, ловит эмоциональную связь, действует быстро, что называется, ловит момент и часто выигрывает. Не случайно у первых газетных номеров с фотографиями о войне выстраивались толпы читателей.
  Много страниц в двухтомнике Симонов посвятил походу на подводной лодке под литером "Л" к берегам Румынии. Полное наименование типа этих лодок ― "Ленинец", серия II, о чем автор подробно рассказывает далее. Для любителей истории поясним, что у Л‑4 "четверка" ― это порядковый номер подлодки. Известно, что она заложена 15 марта 1930 года под заводским номером 201. Вступила в строй 8 октября 1933 года как Л‑4, но за ней закрепилось заводское прозвище "Гарибальдиец" (об этом Симонов, возможно, не знал). В годы Великой Отечественной войны Л-4 совершила 23 боевых похода. Осуществила 4 торпедные атаки с выпуском 15 торпед, произвела 10 минных постановок (всего 200 мин) и участвовала в артиллерийских боях. В 1949 году переименована в Б‑34.
  Несколько терминов Симонов использует в теме авиации. Он упоминает о БАО ― батальоне аэродромного обслуживания, говорит о малоизвестных рядовому читателю марках самолетов СБ, ТБ-1 и Р-5: СБ (скоростной бомбардировщик), он же АНТ‑40 ― самый массовый серийный самолет разработки КБ А. Н. Туполева; ТБ-1 (или АНТ-4) ― советский бомбардировщик‑торпедоносец; Р-5 ("разведчик пятый") ― советский многоцелевой одномоторный самолет-биплан 1930-х годов, который использовался как разведчик, штурмовик, легкий бомбардировщик, торпедоносец, а также как пассажирский самолет и самолет связи.
  Занятно, но к подвигу, описанному в балладе "Сын артиллериста", имеет отношение такой военный предмет, как хордоугломер, который у прототипа Леньки Петрова был поврежден взрывом. Хордоугломер ― это металлическая пластина с делениями для точного измерения и построения углов на карте. До сих пор применяется в артиллерии как учебный и резервный инструмент, полезный при корректировке артогня.
  Увы, в войну некоторая западная техника была лучше советской. Симонов упоминает о двух хороших американских автомобилях. Первый ― "бантамка", без верха ― "открытая бантамка" ― неофициальное название автомобиля Bantam Pilot (также известного как Bantam Mk.I), легкий полноприводный автомобиль-разведчик, созданный американской компанией American Bantam Car Company в 1940 году и поставлявшийся в СССР по ленд-лизу. Второй ― Додж ¾ ― Dodge WC-51 ― американский армейский автомобиль повышенной проходимости, тяжелый внедорожник. В Красной Армии получил прозвище "Додж три четверти" из-за своей грузоподъемности ― 750 кг (3/4 тонны).
  На стороне противника также имелись неплохие образцы техники, о чем Симонов упоминает вскользь. Например, об австрийско-немецком автомобиле Steyr 1500A ("Штеер"), который выпускался в различных модификациях в период с 1941 по 1944 год и использовался в военных целях, в том числе в качестве штабной машины. Интересен также "Аист" (нем. Storch) ― это прозвище немецкого легкого самолета Fieseler Fi 156, который широко использовался в нацистской Германии и союзных с ней странах в период с 1937 по 1945 год. На таких самолетах командующие немецкими армиями летали с передовой в тыл на охоту, чтобы отдохнуть от фронтовых дел.
  На войне наши технические изобретения были одновременно простыми и хитрыми. Взять хотя бы такое разрушающее устройство под названием "червяк" ― это одновременно именное и нарицательное наименование, что требует особого пояснения. Дело в том, что "червяк" ― это устройство для разрушения ж.д. путей, которое получило название по фамилии его изобретателя ― подпрапорщика Червяка. Впервые такие устройства были применены в ходе Первой мировой войны. Конструкция представляла собой петлю, согнутую из рельсов. Ширина петли заметно превышала колею пути, а узким концом "червяк" прикреплялся к паровозу. За счет изогнутой формы "червяк" отрывал рельсы от шпал, извлекал костыли, а рельсы заметно изгибались. В результате получались сдвинутые с места поврежденные шпалы, разбросанные костыли и изогнутые рельсы. Ж.д. путь полностью приходил в негодность. В общем, получилось дешево и сердито. Вышеприведенная ремарка ― значительное исправление лакуны, связанной с названным "червяком".
  С большей хитростью подошли советские изобретатели в борьбе с тяжелой техникой противника. Они изобрели "коктейли Молотова" (1), именовавшиеся по-военному "стеклянными емкостями с жидкостью КС", которые применялись в качестве противотанкового и противопехотного оружия. Поясним и тут: жидкость КС (сокращение от "кошкина смесь" ― по имени изобретателя "коктейля" Н.В. Кошкина, или по начальным буквам фамилий других создателей подобных адских смесей ― Качугин и Солодовник, Кузьмин и Сергеев) была одним из типов зажигательных смесей, применявшихся в ампулах и огнеметах. Жидкость КС самовоспламенялась на воздухе, горела с температурой до 1000 градусов по Цельсию, прилипала к поверхностям, горела под водой. До сих пор применяется в диверсиях и борьбе с техникой противника, в том числе на СВО.
  Самое прискорбное в понятийном отношении восприятие относится к газу "Циклон", которым немцы травили людей. Симонов говорит об этом, но в детали не углубляется. А изначально сумрачные германские умы изобрели "Циклон А" ― газ-инсектицид, который применялся в сельском хозяйстве для дезинфекции одежды и помещений, а также для борьбы со вшивостью. Затем появилась его более зловещая разновидность ― газ "Циклон-Б", основанный на синильной кислоте (цианистом водороде). Механизм действия отравляющего вещества прост: вдыхаемые молекулы яда соединялись в организме человека с гемоглобином, замещая молекулы кислорода и блокируя их использование, что приводило к удушью, потере сознания, судорогам, остановке сердца и смерти. "Циклоном-Б" в лагерях уничтожения было убито более 1,5 миллиона человек. Современным укронацистам такие методы не чужды, поскольку на СВО они спорадически применяют отравляющий вещества.

2

  В текстах Симонова больше всего пояснений касается географических названий. Военный хроникер часто воспринимал геотермины на слух, записывал в блокноте неправильно, что в дальнейшем не перепроверялось ни автором, ни редактором, ни корректором, и шло в печать под маркой авторского произвола. [...]
  Со времен Великой Отечественной войны некоторые упомянутые Симоновым названия географических объектов претерпели изменения: пролив Бьерке стал проливом Бьеркезунд, "озеро Кипиноен-Ярви" ― это озеро Высокинское (бывшее Кипинолан-ярви), финский населенный пункт "Койвисто" ― сейчас русский город Приморск. Впрочем, такие переходы бывают взаимными: читаем о городе Ковно, который когда-то был русским городом, а сейчас это Каунас ― город враждебного государства. Название города "Бяла-Бельской" как было у Симонова написано, так его и оставили в авторской редакции, дав такое пояснение: сейчас город называется Бельско-Бяла. Рядом расположенные города Бельско и Бяла, названия которых связаны с белизной речной воды и гидронимом реки Бяла, официально объединены в единый административный организм в 1951 году. Объяснение этой метатезы (перестановка корней Бяла-Бельской и Бельско-Бяла) уже труд не писателя, а толкового краеведа. Очевидно, с какой стороны путники подъезжали к этим спаренным городам, так и называли эти города, по мере проезда.
  Пожалуй, многократность переименования городов само по себе говорит об их драматичной истории. На окраине России город Красноград раньше назывался Белевской крепостью, затем Константиноградом, сейчас ― с 2024 года ― его окрестили по-украински Берестином. Далеко ли до очередного переименования по итогам СВО?
  Очерковая поспешность мешала Симонову узнавать что-то романтическое о местах на карте, которые он упоминал. Так, порт Лиинахамари ― это населенный пункт в Печенгском заливе Баренцева моря. Но в военных документах сохранилось также устаревшее название порта ― Девкина Заводь, что безусловно украсило бы военную рукопись. Симонов иногда давал в тексте необходимые пояснения сам. К слову "Мотка" в речи одного из персонажей есть авторское пояснение: "― так он по-моряцки называл Мотовский залив, ― "Мотка", ― она, стерва"...
  Один из бывших заключенных рассказал боевому корреспонденту о концлагере, упомянув вскользь название, как оказалось, города. Тут и написать надо "Луккенвальд", и дать пояснение географическому понятию: лагерь "Шталаг III-A" (нем. Stalag III A) ― немецкий лагерь для военнопленных Второй мировой войны. Располагался в городе Луккенвальде, земля Бранденбург, в 52 километрах к югу от Берлина. Существовал с 1939 по 1945 год.
  А вот о геоназваниях, с явным авторским подходом к их обозначению, следует сказать особо. Если один из героев двухтомника Симонова уехал в Голодную степь работать простым директором совхоза, то примечание о такой степи остро необходимо. Поскольку топоним Голодная степь ― это глинисто-солончаковая пустыня в Средней Азии. Ее название связано с обширными безводными пространствами, лишь местами пригодными для кочевой жизни. И, таким образом, приехавший опальный партийный работник обрек себя на титанический и неблагодарный труд. Другое дело, когда мы встречаем у Симонова ...Крымскую степь, которой на карте нет. Нарицательное название с прописной буквы Симонов выбрал как часть стилистического и смыслового акцента для отражения в дневнике накала кровопролитных боев. Это авторский вариант оформления текста, который может отличаться от общепринятых правил.
  Многие топонимы составляют часть истории России и мира, которые в свое время были у всех на слуху, но сегодня вызывают недоумение, которое необходимо развеивать. В хронике герои говорят о Тобруке. Спроси сегодня любого человека на улице о том, что это за Тобрук ― толкового ответа не будет. А в годы Второй мировой войны Тобрук был военно-морской базой на побережье Ливиии между Триполи и Александрией и неоднократно являлся предметом раздора между союзниками (США, Великобританией, СССР) и странами Оси (Берлин ― Рим ― Токио и их сателлитами). О переходе этой базы из рук в руки говорили во всем мире. Или, как в России, в Гражданскую войну говорили о "Медвежке". (К этому слову, как и к Тобруку, Симонов пояснений не дает.) Между тем "Медвежка" ― это крайне жестокий Медвеженский фронт (1918) на 200 км в Медвеженском уезде Ставропольской губернии. Место ожесточенных сражений, когда пленных не брали, где белые победили плохо вооруженных красногвардейцев, которых расстреливали сотнями.
  Ряд названий хранится и еще долго будут храниться в памяти русского народа. ...Один из генералов РККА вспоминает город Икскюль (сегодня Икшкиле ― город в центральной части Латвии, бывший административный центр Икшкильского края), где его отравили газами. Мы отметили, что в Первую мировую войну в этих местах был создан Икскюльский плацдарм. Применив тактическую внезапность, 25.09.1916 года немецкие войска нанесли химический удар фосгеном по позициям расположенного в Икскюльском плацдарме 173-го пехотного Каменецкого полка. 811 русских бойцов получили отравления и 272 человека умерло. Успеха немцам химическая атака не принесла, но зарубка осталась: предшественники нацистов ― коварные враги, ведомые безумием при близком поражении.
  Вот великолепный пример, связанный с Симоновской топонимикой. Корреспондент упомянул город Рымникул ― Рымнику-Сэрат (Рымникул-Сэрат) ― город в Румынии, расположенный на реке Рымник. В годы Великой Отечественной войны он был освобожден в ходе Ясско-Кишиневской операции. Это памятное и славное место для русского оружия: 11 (22) сентября 1789 года во время русско-турецкой войны 1787―1792 годов в 30 км севернее Рымникул-Сэрата произошла битва на реке Рымник, в которой семитысячная русская и восемнадцатитысячная австрийская армии под общим командованием Александра Суворова наголову разбили стотысячное османское войско. За победу в этом сражении полководец получил титул "Граф Рымникский".
  Пожалуй, урок Европе следует учить не только по Рымнику. Упоминает Симонов и такое словечко: "Транснистрия" ― (в переводе с румынского языка ― "за Днестром", т.е. "Приднестровье") ― это термин, который в годы Великой Отечественной войны использовался нацистами для обозначения территорий левобережной части Молдавской ССР, а также части Винницкой, Одесской и Николаевской областей Украинской ССР со столицей в Одессе. Губернаторство "Транснистрия" было образовано 19 августа 1941 года и ликвидировано советскими войсками 20 марта 1944 года.
  В 2024 году президент непризнанной Приднестровской Молдавской Республики Вадим Красносельский заявил, что использование термина "Транснистрия" в отношении республики запрещено, так как термин связан с понятиями "фашизм и нацизм" и его применение в качестве названия государства недопустимо и оскорбительно. Вместе с "Транснистрией" канули в Лету разные "ордонансы" ― ранее так называли королевские указы, имевшие силу государственного закона, и подданные обязаны были их исполнять. Нечто подобное вздумали издавать в виде распоряжений главари "Транснистрии", но в итоге эти бумажки стали интересны только историкам.
  
3

  Одно дело исторические термины, устаревшее оружие и ушедшие понятия. Другое ― ушедшие люди, и какие люди! Летописца боевой хроники поразила судьба командира Шалвы Георгиевича Кипиани, строгого и радушного, милого и требовательного, настоящего сына ныне чужой Грузии. [...] Кипиани ― "картлиец" (уроженец Картли, исторической области в Грузии), которой принадлежал командир. Симонов восклицал: "Кто знает, где он теперь, этот гостеприимный картлиец, грозный с виду..." После войны выяснились подробности, сообщенные сослуживцами о том, что образцовый полковник, попавший со своим полком в окружение, с оторванными ногами до последней смертной минуты руководил боем, истек кровью и погиб у села Виляховка (Минская область). Он был оставлен на поле боя, а позднее перезахоронен в братской могиле в деревне Гадиловичи (Рогачевский район, Гомельская область). Не награжден, подвиг Кипиани никак не отмечен.
  Очевидно, что справедливость должна восторжествовать, как восторжествовала в отношении летчика Терехина, который в одном воздушном бою под Могилевом сбил три немецких самолета. Симонов обратил внимание на существенную деталь: два из них он сбил тараном! Мало того, покалеченный, после недели лечения, герой-истребитель сбежал из лазарета и снова ринулся в бой и сбил бомбардировщик противника. Знаменитый двойной таран случился в 1941 году, но в следующем году, увеличив количество сбитых самолетов до 15, отважный сокол погиб. Слава настигла его через 84 года, что отмечено в примечании: 30 марта 2026 года указом No 201 президент России Владимир Путин присвоил звание Героя Российской Федерации советскому летчику-истребителю, участнику Великой Отечественной войны Николаю Васильевичу Терехину посмертно, чего Симонов не мог предвидеть, но он зафиксировал и прославил подвиг двойного тарана в стихотворении "Секрет победы".
  [...]
  А каким драматизмом наполнились последние дни умирающего от паралича комбата Гаврюшина, очередного героя из симоновской летописи войны. Умирающий слагал строки прощания, и эти стихи, оказывается, имеют глубокие корни. В достаточных примечаниях мы пометили, что прощальные стихотворные строки, очевидно, созданы по мотивам "Requiem" ("Не плачьте над трупами павших борцов...") Лиодора Ивановича Пальмина (1841―1891) ― русского поэта и переводчика. Стихотворение "Requiem" было впервые напечатано в журнале "Искра" в 1865 году. Позже оно стало популярной революционной песней. Будучи прикованным к постели, капитан Гаврюшин, с опорой на память и на стихи Пальмина, написал собственное стихотворение, приведенное в двухтомнике. Это был целиком советский человек, верящий в революцию, в боевое товарищество и в борьбу до победного конца.
  Много у Симонова специфичных слов: экзонимов и эндонимов. Интересно узнать и пояснить читателю, как группы людей назывались "со стороны" и как эти группы сами себя называли, чем отличились в войну. Нет вопросов к буденовцам ― кавалеристам Первой Конной армии с незабвенным командиром с пышными усами ― Семеном Михайловичем Буденным, который, правда, находился в московском штабе. Но при обороне Одессы отличились и буденовцы, и котовцы, которые рубали шашками румын на подступах к городу. Котовцы ― это бойцы кавалерийского корпуса Григория Котовского (1881―1925). Более 15 лет прошло со дня смерти их командира, а дух мужества и авантюризма остался в рядах бравых конников, многим из которых пришлось воевать в пешем строю.
  С долей содрогания наблюдал военный очеркист за молодыми людьми, которых называл "кантонистами". В сноске дано пояснение этому слову. Кантонисты ― изначально это сыновья бедных жителей Финляндии, цыганские дети, дети польских мятежников и шляхтичей, раскольников, беспризорники, малолетние евреи‑рекруты, а также дети нижних воинских чинов Российской империи, обязанные к военной службе в силу своего происхождения и воспитания в специальных военных кантонистских школах, названных по прусскому образцу. Т.е., "кантонисты" ― это выпускники военных школ и училищ, пороха не нюхавшие, но в суровых условиях внезапной войны их сразу бросили в бой. Симонову встретились выпускники военно-медицинской академии, идущие и не знающие, куда им идти, растерянные и уставшие.
  Вот экзоним с отрицательной коннотацией. Упоминаются "куйбышевцы" ― так называли граждан, эвакуировавшихся из Москвы в г.Куйбышев, который был "запасной столицей" с 15 октября 1941 года по конец августа 1943 года. Фактически так назывались столичные трýсы, испугавшиеся наступления немцев под Москвой, и отношение к бежавшим было презрительное, как сегодня к убежавшим за рубеж от мобилизации на СВО.
  К комичным персонажам двухтомника относит автор экзоним "пикейные жилеты", которых было полно в московских коммуналках и других общественных местах. Выражение восходит к роману Ильи Ильфа и Евгения Петрова "Золотой теленок" (1931) и относится к почтенным старикам в белых пикейных жилетах, которые обсуждают новости, причем их рассуждения нелепы. Слово "пикейный" происходит от французского pique ("стеганный") и обозначает двойную хлопчатобумажную ткань полотняного переплетения с рельефным узором. Таким образом, выражение "пикейные жилеты" стало нарицательным для описания людей, занимающихся поверхностными, пустопорожними разговорами на серьезные темы. У Симонова они вели поверхностные беседы на фронтовые темы. А сегодня на кухнях обсуждают СВО.
  Весьма деликатно обошелся Симонов с маршалом Еременко, который принес писателю на оценку свой труд ― прекрасно оформленную штабными писарями поэму "Сталинград", созданную с упором на пушкинскую "Полтаву". Конечно, автор дневника сразу указал на вторичность рукописи, на что Еременко согласился и ушел без обиды. А нам осталось пояснить, что поэма "Сталинград", как яркий документ эпохи, сохранилась в семейном архиве Еременко. Репринтное издание вышло в 2013 году в Москве ограниченным тиражом, отдельные экземпляры переданы родственниками полководца в музеи. По понятным причинам широкого доступа к изданию нет.
  
4

  По долгу службы военным корреспондентом Симонов исколесил весь Восточный фронт, от севера до юга страны. Побывал во всех странах Восточной Европы ― Венгрии, Польше, Румынии, Болгарии, Югославии. Заскочил в Италию. Был в Берлине. И везде его интересовала тема сопротивления людей нацизму. Не менее остро стояла тема предательства. Очеркист упоминает о туркестанских коллаборационистах с их предводителем, который дожил до перестроечных времен. Вели Каюм-хан (1904―1993) ― туркестанский идеолог и узбекский националист, коллаборационист Второй мировой войны. Это дожитие чревато новыми конфликтами на почве национального нацизма, которым занимались власовы, квислинги и прочие. Их, мертвых пособников гитлеризма, сегодня перезахоранивают с неуместными почестями, чтят, ставят им памятники и с подачи западных кураторов возводят в национальные лидеры.
  Симонов упоминает, что сопротивление нацизму началось в Германии сразу по приходу Гитлера к власти. Сопротивление было пассивным: в немецком лагере Бергемор заключенные сложили песню "Болотные солдаты" (Moorsoldaten). Что за песня? Дело в том, что лагерь находился на болоте, ― отсюда и название. В песне отражена лагерная жизнь и тяжелая повинность (осушение болот), а также пелось о том, как тяжело заключение и сколь велика тоска по семье и свободе. Всего лишь. Получается, пока осужденные пели о своей тяжелой доле, режим Гитлера набирал силу.
  Своим беспристрастным повествованием Симонов подчеркивает, что для нацизма нет других национальных интересов, кроме собственных посягательств на чужие суверенитеты и территории. Вставшие на их пути исторические фигуры оказывались всего лишь пешками в кровавой мясорубке. Военный корреспондент при освещении темы о нацистских застенках упоминает Рудольфа Брейтшейда (1874―1944) - немецкого политика, левого либерала, впоследствии социал-демократа, одного из 96 депутатов рейхстага ― жертв национал-социализма; Мафальду Савойскую (1902―1944) ― принцессу, ландграфиню Гессенскую, вторую дочь короля Италии Виктора Эммануила III и его жены, принцессы Елены Черногорской, старшую сестру последнего короля Италии Умберто II. Несмотря на высокие должности и титулы с ними расправились немецкие нацисты.
  В болгарском городе Плевна (Плевен) Симонов описал собор, построенный в память о героях Плевненской битвы ― ключевого эпизода Русско-турецкой войны 1877―1878 годов. Корреспондент с волнением зафиксировал факт братства по оружию и общей памяти русских, болгар и румын ― народов, которые в разные эпохи вместе боролись против общего врага. ...А во Вторую мировую войну "братушки" болгары и союзники румыны пошли против русских, прежде братьев по оружию, предав общую память. Да и сейчас предают, передавая укронацистам оружие.
  В книге памятных записей при соборе оказались отклики двух антагонистов ― Лаврищева и Струве, на что Симонов обратил внимание. Поясним: Лаврищев Александр Андреевич (1912―1979) ― советский дипломат. В период Второй мировой войны был первым секретарем полпредства СССР в Болгарии и полпредом (послом) СССР в Болгарии. Струве Петр Бернгардович (1870―1944) ― русский общественный и политический деятель, редактор газет и журналов, экономист, публицист, историк, социолог, философ, эмигрант. Октябрьскую революцию 1917 года не принял. В годы Второй Мировой войны поддержал борьбу с Германией, однако не отказался от идеи послевоенного свержения большевизма. Так что упоминанием о близкостоящих друг к другу памятных записях антагонистов Симонов подчеркнул, что мощный эмоциональный отклик на памятник общей боевой истории оказывается сильнее навеянных политических и преходящих смыслов, что в общей памяти о подвиге народов лежит общечеловеческое мирное начало, которому подвержены люди разных убеждений.
  Комментарий к болгарским страницам хроникер дополняет памятной датой, сегодня уходящей в историю и требующей пояснения. Девятое сентября... В ночь на 9 сентября 1944 года в Болгарии оппозиционная политическая коалиция "Отечественный фронт" организовала насильственный захват центральной и местной власти со свержением профашистского правительства. Страна изменила свою геополитическую ориентацию и вступила во Вторую Мировую войну на стороне противников гитлеровской Германии. С 1945 по 1990 год 9 сентября был национальным праздником в Болгарии, тогда же был учрежден Орден "9 сентября 1944 года". Сегодня все изменилось: одни болгары почитают 9 сентября как дату антифашисткого восстания, другие ― как "начало советской оккупации". И в 1990 году орден стал историей. "Братушки" снова на перепутье: с кем им идти по пути и кто их спасать будет, и в какой раз. Они уже реабилитировали царя Бориса III, истово поддержавшего Гитлера, и "заместителя царя" Богдана Филова, расстрелянного после войны вместе с 92 другими болгарскими коллаборантами.
  На историческом перепутье оказалась еще одна страна ― Югославия, сегодня разъединенная и раздираемая противоречиями вследствие этого разъединения. Еще во Вторую мировую войну страна не была единой, в ней выделились враждующие группы националистов, которых Симонов называет, но конкретных характеристик нацистским коллаборантам не дает. Речь идет о четниках и недичевцах. В настоящее время в Сербии четники частью оправданы, но реабилитация недичевцев не состоялась.
  Примерно такой же пестрой была политическая картина в Польше. Ситуация в стране во время Второй мировой действительно была сложной: там одновременно действовали разные силы ― и подполье, и регулярные части за рубежом, и формирования, созданные в СССР. Наряду с именами польских политиков, поддерживавших связи с СССР, Симонов упоминает о такой переменчивой фигуре, как Михал Роля-Жимерский, судьба которого выглядит некой синусоидой. Михал Роля-Жимерский (1890―1989) ― польский военачальник, маршал Польши в Первую мировую и советско-польскую войны (1919―1921) воевал против русских и советских войск. Стал членом коммунистической партии Польши. Во Вторую мировую войну воевал в Армии Людовой (КРН), став главнокомандующим. Кавалер ордена "Победа". Но в новейшей истории все кардинально переменилось: в Польше русофобы торжествуют и, непрерывно вредя отношениям наших стран, ожидают, очевидно со страхом, очередной раздел страны.
  [...]
  Иногда ошибки в написании слов следует оставлять, как это случилось у Симонова при цитировании немецкой листовки, где неправильно написано ― "сумашедших". Поскольку это исторический документ и автор справедливо сохранил его исходную орфографию, то необходимой стала сноска о правильном написании слова, чтобы читателю стало понятно: таким образом автор разоблачает пропагандистские приемы врага, которые ополчились не только на страну, но и на русский язык.
  [...]
  Двухтомник Константина Михайловича Симонова не вышел из моды, не устарел. Тот накал борьбы с фашистами, вторгшимися на нашу землю, огненной эстафетой перешел в наше время, когда западные страны вновь объединились против русской земли. Всеми силами боевого слова и фронтового факта писатель говорит то, что передается новому поколению великим лозунгом: "Победа будет за нами!"

  
  Примечания:

  1. Фразеологизм "коктейль Молотова" ― это калька-перевод из-за границы. Поскольку перед войной и в войну советский министр Молотов отвечал за международное положение СССР, то на западе всевозможные советские военные новинки ассоциировали с его фамилией. Так, сначала появились "молотовские хлебные корзины" (фин. Molotovin leipäkori) ― финское ироничное прозвище советских кассетных зажигательных авиабомб РРАБ-3 (ротативно-рассеивающая авиационная бомба), которые сбрасывались на Хельсинки и другие финские города в первые же часы Зимней войны. Дело оказалось в дипломатическом скандале: когда на западе возмутились бомбёжкой мирных кварталов Хельсинки, нарком иностранных дел СССР Вячеслав Молотов заявил в радиообращении, что советские самолёты не бомбят Финляндию, а сбрасывают хлеб голодающему населению. Финны отреагировали едко: зажигательные кассетные бомбы, рассыпавшиеся в воздухе и похожие на "буханки в хлебнице", получили соответствующее название. Поскольку война продолжилась, то по той же логике финны назвали свои бутылки с зажигательной смесью против советских танков "коктейлем для Молотова" ― как напиток к его "хлебным буханкам". Затем предлог во фразеологизме убрали ― получился "коктейль Молотова", и под этим названием оружие вошло в мировой обиход.

  Карточка:

  Cимонов К. М.
  Разные дни войны. Том 1. 1941 год : [документальная проза] /
  Константин Михайлович Симонов. ― СПб. : АНО "Свободные
  художники", 2026. ― 648 с. : фото.
  ISBN 978-5-6054661-1-6
  ISBN 978-5-6054661-2-3 том 1
  
  Cимонов К. М.
  Разные дни войны. Том 2. 1942-1945 годы: [документальная проза] /
  Константин Михайлович Симонов. ― СПб. : АНО
  "Свободные художники", 2026. ― 832 с. : фото.
  ISBN 978-5-6054661-1-6
  ISBN 978-5-6054661-3-0 том 2

 Ваша оценка:
По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2025