Гражданский калибр

(Рассказ разведчика Новруза Аббасова, позывной Наврик)

Когда происходят большие и страшные события, мы подсознательно ждем появления каких-то особых, плакатных персонажей. Нам кажется, что люди, способные выстоять в пекле или полностью перестроить свою жизнь ради спасения других, сделаны из какого-то другого теста.

Но жизнь оказалась проще и удивительнее. У войны есть свой, гражданский калибр калибр совести и верности. Это не мера разрушительной силы артиллерийского снаряда. Это мера внутренней прочности человека, которая просыпается, когда привычный мир рушится, и удерживает этот мир от окончательного распада. Этот калибр сейчас обнаруживают в себе люди самых мирных профессий. И я один из них.

До СВО моя жизнь шла своим чередом. В 2016 году честно отслужил срочную был разведчиком в ракетных войсках. Вернулся в родной Кузбасс, завел семью, работал упаковщиком-укладчиком. Растил дочку Алину в двадцать втором ей как раз исполнилось три года. Маленький, теплый комочек, который еще ничего не понимает в больших делах, а просто обнимает тебя за шею, когда ты приходишь с работы.

Девятого октября двадцать второго этот привычный, обустроенный мир закончился. Мне было 26 лет, когда позвонили из военкомата и вручили повестку мобилизация. Мой разум устроен просто: раз вызывают надо ехать. Но когда переступил порог квартиры и посмотрел на жену, сердце все-таки сжалось. Даша поняла всё по моему лицу. Я обнял её и сказал только: Надо, родная. Позвали значит, пришло моё время. Она взяла себя в руки, больше никаких лишних расспросов не было.

Потом поехал к родителям. Мама расплакалась, засуетилась. А отец, человек восточный, горячий и вспыльчивый, вдруг замолчал. Ушел в себя, по-мужски закрылся, чтобы не выдать волнения. Только спросил, почему сразу согласился. Я ответил: Потому что надо, батя. Он молча кивнул и крепко пожал мне руку в этом кивке было всё: и гордость, и благословение.

Крестика у меня не было, я не крещеный, отец - мусульманин. Но друг перед самым выездом передал мне от своей бабушки листок с молитвой Отче наш, переписанный от руки. Я сложил его и убрал в карман бушлата. И еще надел свои гражданские часы. Тогда я не знал, что они пройдут со мной все штурмы, будут биться о камни, покрываться грязью и трещинами, но останутся главным талисманом.

В утро отправки спал мало. Назначили прощание у мемориала Николаю Масалову нашему великому земляку, сибирскому солдату. Народу было много сотни мужчин со всего Кузбасса и их близкие. Я стоял посреди этого людского моря, смотрел на парней вокруг обычные кузбасские ребята: горняки, шахтеры, кто-то вообще чистый программист. И вместо страха внутри поднялась реальная гордость за мужиков. За то, что отозвались на этот призыв, не сбежали.

Объявили посадку. Я повернулся к своим. Мама прижалась лицом к жесткому воротнику бушлата и тихо зашептала: Только возвращайся домой, сынок.... Я мягко отстранил её, улыбнулся и попросил: Всё, родные. Слезы прячем. Не сбивайте меня с моих рельсов. Я настроился.

Повернулся и пошел к автобусу. Когда поднялся на подножку, автобус дернулся и медленно поехал вдоль площади. Мои стояли у памятника Масалову батя, мама, жена с ребенком на руках. Они не плакали, они провожали меня взглядом, высоко подняв руки. В минуту вся тревога просто ушла. Появилась стопроцентная уверенность в себе. Шаг сделан. Путь выбран. Я ехал на фронт.

На фронт наш взвод зашел в начале декабря двадцать второго. Мы шагнули в разведку. Вокруг стоял обычный кузбасский люд: таксисты, строители, шахтеры. Рядом и мой хороший знакомый всю жизнь на гражданке футболистом был, мяч пинал, а автомат в глаза не видел.

Свое боевое крещение мы приняли на подступах к Макеевке. Задача занять лесополосу. Двинулись колонной, местность густая, заросшая кустами. Кто-то случайно зацепил растяжку, раздался вой светошумовой гранаты. В ту же секунду завелся танк противника, и снаряд прилетел точно в бревно перед нами. Всё заволокло пороховым дымом, началась дикая пальба.

Из этой пелены дыма навстречу вышел парень наш, кемеровский земляк Саня. Он был весь в крови, с головы до ног посечен осколками, а пальцы на руке держались, наверное, на лоскуте кожи. Я в жизни никогда не видел ничего подобного. Чтобы легче было тащить, я сбросил с себя тяжелое снаряжение, остался в одной тельняшке, штанах и берцах. Мы подхватили Саню под руки, усадили на землю и давай наспех бинтовать. Танк лупит без остановки, земля летит за шиворот, а я реву навзрыд и мотаю, реву и мотаю и парня жалко, и жутко от того, что вдруг не справлюсь, не смогу помочь ему. Не поверите, как ревел. Глянул на свои гражданские часы было ровно шестнадцать ноль-ноль. Я взял маркер и прямо на лбу написал Сане время: 16:00, чтобы медики знали, когда подействовал промедол. Мы оттащили его в лощину к точке эвакуации.

Когда Саню увезли, танк очнулся и стал методично переносить огонь в мою сторону. Я рванул в сторону, прыгнул за огромное поваленное дерево и скатился в глубокую воронку от крупного снаряда. А недалеко на бруствере увидел боевого брата Леху, позывной Сибиряк. Он татарин, призывался из Омска. Я упал рядом, перевожу дух:

- Леха, у меня ничего нет! Я пустой! Саню мотал и автомат оставил, и броня там!

- Вон под ногами смотри! кричит Леха.

Опускаю глаза, а на дне воронки лежат мухи несколько одноразовых гранатометов РПГ-18. Лихорадочно хватаю тубус, сдергиваю чеку, взвожу прицельную планку и с двух рук выбрасываю гранатомет Лехе на бруствер. Леха хватает этот тубус, встаёт прямо перед их бетонным дотом в полный рост до противника метров сто, не больше. И Леха, этот сибирский татарин, как заорет на всю лесополосу:

- Твари! Сейчас я научу вас Россию любить!

И как даст по ним из мухи! Я только успевал сдергивать чеки со следующих тубусов и подкидывать ему под руки. Леха лупил один за другим, и они побежали. То, что он не бросил меня пустого в той воронке, и спасло нас двоих.

В ту ночь, добравшись до расположения, я и достал из кармана бумажку с молитвой. Раз-два прочитал Отче наш. Без всяких церемоний. Мне кажется, я тогда действительно поверил в Бога. Одно дело, если бы меня уберегло один раз это можно списать на везенье. Но когда в течение одного вечера ты должен был умереть многократно, глупо верить в удачу.

На фронте позывной это всё. Многих парней уже нет Веселого, друга-футболиста.... Но больше всего мне хочется рассказать про Володю, на фронте он стал Есениным. Он профессионально занимался боксом, свободно владел четырьмя языками, читал книги и никогда не матерился. От него веяло какой-то большой русской культурой. Он был создан для мирной жизни, но его мобилизовали, и он пошел без тени сомнения, с железной верой.

В конце декабря двадцать второго года наш взвод готовился к выходу. В час ночи меня будит дежурный: в первом взводе выбыл из строя оператор БПЛА, ты идешь вместо него. Поскольку я успел обучиться на оператора коптера, первому взводу срочно нужны были глаза в небе для корректировки артиллерии. А Вову Есенина отправляют на мое место в третий взвод, который должен был идти замыкающим. Вова собрал свой вещмешок и ушел в третий взвод вместо меня.

Через несколько дней до нашего укрытия доходит весть по рации: третий взвод пошел на штурм и попал в жесткий замес. Вова полез вперед там упал наш раненый трехсотый, и Есенин выполз тащить его из-под огня. В этот самый момент у него намертво заклинило автомат. Просто заклинило железку, он остался безоружным и поднялся во весь рост прямо напротив вражеского пулеметного окопа. Его расстреляли почти в упор иностранные наемники. Четыре дня разведрота под плотным огнем пробивалась к нему. У нас первая заповедь: своих на поле боя не бросаем, живой или мертвый ты должен вернуть брата назад. Есенина вытащили, но за эвакуацию заплатили дорогую цену еще трое пацанов уехали в госпиталь трехсотыми.

Когда вернулись с задачи, старшина крутил в руках мобильный телефон: Я сейчас буду его маме звонить. Родители должны знать, что их сын погиб как воин, исполняя долг. В этот момент у меня в голове была только одна страшная мысль: на его месте должен быть я. Нас просто поменяли местами из-за этого проклятого коптера. Я подошел к старшине, забрал телефон, сам набрал номер Вовиной мамы. В трубке послышался женский голос: Алло. И тут у меня горло пережало, ни один звук не выходил. Стою, смотрю в стену блиндажа, а старшина рядом уже сам не сдерживается, плачет. Я выдавил только: Владимир ваш сын? и протянул трубку старшине: Я не смогу. Старшина взял телефон и ушел подальше в лес, его не было минут двадцать, а мы потом весь вечер просидели в абсолютной тишине.

Свой последний бой я принял на Луганщине, в Червоной Диброве. Мы ползли в маскхалатах по свежему снегу. Он ложился крупными хлопьями красиво, как дома перед праздниками, но под ним невозможно было разглядеть мины. При возвращении кто-то в головном дозоре зацепил растяжку. Металлический щелчок, а следом - хлопок запала. Из-за наших вечных тренировок со звуковыми запалами в первую секунду не догадались упасть лицом в снег, подумали, сигналка. И только в самую последнюю долю секунды я подумал: А вдруг это настоящая?. Как только об этом подумал рвануло.

Дерево приняло на себя основной удар. Меня сильно приглушило, дым кругом. Подумал еще: Надо же, пронесло, я целый. А потом опустил глаза вниз. Пятка левого берца была разворочена в хлам, из темной дыры в коже под давлением хреначил фонтан крови. Стопа мгновенно онемела. Но я спокойно сел на снег, поднял руку и сказал: Всё. Я тоже 300. Нас целый час на себе тащили через поле серой зоны незнакомые парни спецназовцы, буряты и башкиры, сменяясь на ходу и спасая солдатским юмором. Лежал на носилках, смотрел в небо и думал: Я отмучился, Господи!. Понимал, что впереди госпиталь, чистая постель и возможность просто поспать. Но одновременно смотрел на пацанов, которые шагали рядом. Внутри было паршиво уезжаю в тыл, а они остаются в этой грязи. И кого-то из них вижу в последний раз.

Домой в Кузбасс я вернулся через четыре месяца госпиталей. Нога так и не заработала стопа повисла плетью, кость начала гнить, и только в Ленинске-Кузнецком наши хирурги смогли этот осколок вырезать. Военно-врачебная комиссия списала меня подчистую. Медаль За отвагу лежит дома в коробочке она для меня дороже золота.

В аэропорту меня встречали все. Я прискакал из терминала на костылях. Мама разрыдалась, Даша бросилась на шею, все выли навзрыд. Отец стоял чуть поодаль. Посмотрел на него и обомлел. Уходил я на фронт он был жгучим восточным мужчиной с абсолютно черными волосами. Прошло всего полгода, а передо мной стоял седющий-седющий отец. За эти шесть месяцев поседел так, будто это он сидел под танковыми обстрелами в Макеевке, а не я. Он подошел, обнял меня и сказал: Не было ни дня, сынок, чтобы я за тебя не помолился.

Весной двадцать шестого года я подался в бизнес. Оформил соцконтракт, получил от государства субсидию как ветеран СВО и открыл ИП. Сейчас у меня своя строительная бригада, занимаемся малярными работами и противопожарной безопасностью зданий. И инвалидность делу не помеха. Недавно открашивали лифтовую шахту, верхняя отметка сорок два метра. И ничего, залез. Садишься на страховочный стул, спускаешься на веревках сверху вниз там поврежденная нога вообще не нужна, работаешь только руками.

Фронтовое упорство в бизнесе помогает. Но заводить новых друзей в мирной жизни стало очень сложно. По глазам человека, по его мимике сразу видишь, когда он фальшивит или что-то недоговаривает. Это теперь маркер, который считываешь моментально. Настоящим, надежным тылом на гражданке стала жена Даша мы со всеми трудностями справляемся только вместе.

Каждый божий месяц я беру машину и еду на кладбище. Там лежит мой сослуживец-футболист, там лежат наши кемеровские ребята. Я стою у памятников, смотрю на гранитные лица пацанов и знаю: они на меня не в обиде. Мы свой шаг сделали. Путь выбрали. И право на память честно заслужили.