# Шли солдаты

Кирилл Хаустов

Защитникам нашей Родины, известным и безымянным, посвящается.

***

(все совпадения случайны)


Когда долго едешь в машине пассажиром, под шелест колёс по асфальту хорошо думается. Не знаю, почему я вспомнил тот разговор. Может потому, что мы снова направлялись туда, где люди и целые города, как канатоходцы, ежедневно балансируют над пропастью между жизнью и смертью...


Это произошло уже очень давно. Мне тогда было лет тридцать шесть от силы. Мы с моим другом Димкой приехали на охоту в Новгородскую область, под Демянск. В Ямник. Каждый раз по приезду, по заведённой им самим традиции, Димка объезжал всех своих местных знакомых. А таких было немало.

Вот и тем давним сентябрьским утром мы пили чай с привезённым нами печеньем в старом добротном доме бабки Глафиры в деревне Мелеча.

Баба Глаша была крупной доброй женщиной, прожившей в этих местах с детства и за свою долгую жизнь повидавшей немало: и тяжёлое полуголодное детство, и войну с оккупацией. Надо сказать для тех, кто не знает: врага из-под Демянска выбивали долго и кровопролитно. А части вермахта тут стояли отборные. На долю местных, оставшихся под немцем, выпали лагеря на болотах, строительство дорог к множеству озёр, на которых фашисты зимой оборудовали аэродромы для снабжения окружённой группировки. Созданный Красной армией котёл всё никак не захлопывался, хотя попытки перерезать "рамушевский коридор", не считаясь с количеством погибших, в течение года проводились регулярно. Ликвидировать его удалось только к концу февраля 1943-го, когда за две недели боёв потери фашистов составили около семи тысяч. Бродить по местным лесам даже сейчас, по прошествии стольких десятилетий, как ходить по бескрайнему кладбищу.

- Сыночки, давайте ещё чайку подолью. Холодец из лосятинки будете? Меня все соседи задаривают. И дочка вечно навезёт, а мне много ль надо? Сама-то я уж мало ем. И ноги совсем не ходят.

- Нет, спасибо, баба Глаш, мы ненадолго, - улыбался Димка.

- А куда собрались-то? Далече?

- Да вот думаем сходить в сторону Чечилово. И, может, ещё на Белое озеро.

- А. На Белое... Не страшно там? - взгляд её блестящих слезящихся глаз неожиданно потух.

- Чего нам бояться? А то мы в лесу не были?

Глафира замерла, уперев взгляд в улицу за окном и вспоминая что-то давнее.

- Столько тут костей людских в лесах... Я уж давно не хожу в лес-то. Теперича и до магазина ноги не носят. Но всё помню... Уж когда немца гнать начали, туда всё шли и шли солдатики наши через деревню.

Мы притихли и слушали.

- Особенно зимой с сорок второго на сорок третий. Колоннами, не счесть. По часу иногда, пока все пройдут. Красивые, молодые. Через некоторое время, как начнёт греметь, того и гляди небеса расколются. А потом тишина... И никто обратно не выходит, - старушка вытерла глаза передником и тяжело вздохнула. - Говорят, на Белое даже десант с самолётов кидали. Только немцы и их постреляли. Так вот и шли. В одну сторону. Проклятая война, сколь людей сгубила...

Это был наш последний разговор с Глафирой. Через год она умрёт и унесёт с собой все ответы на вопросы, которые я не успел ей задать.

А Димку отнимет у меня и близких другая война. Он пропадёт без вести в конце лета двадцать четвертого, под луганской Макеевкой, пробираясь с такими же штурмами по полям и хилым лесополосам в пятикилометровой зоне от места сосредоточения до исходной под непрерывным огнём арты и миномётов, перешагивая через тела тех, кто ушёл вперёд несколькими днями ранее. Погибнет, вполне возможно, от снаряда, выпущенного по натовским стандартам на заводе компании "Rheinmetall", бережно изготовленного руками потомка фашиста, сгинувшего в аду Демянского котла где-то у Белого озера.

Тело моего друга мы предадим земле лишь осенью двадцать пятого, холодным дождливым утром, под прощальный салют и хлопанье мокрых знамён, без счёта рядами уходящих в кладбищенскую даль и в память живых...


Дорога вьётся бесконечной лентой. Она словно пронизывает тебя насквозь, как продетая в иголку нитка. Вот уже четыре года мы пришиты этой трассой к войне...

"Седой" привычно ведет машину, поглядывая в зеркала и время от времени в телефон. Мимо, слева от нас, проплывает монумент Первому гвардейскому танковому корпусу. Удивительное дело: мы всё никак не могли остановиться около него возвращаясь из поездок, сколько ни пытались. Туда - неудобно, трассу надо переходить. На обратном пути то уже глухая ночь, то всю округу заливает дождь, то засыпает снег. Всё время что-то мешает. Ну, может, в другой раз. А пока едем в Белгород, и дороге не видно конца.


***

- Андрей! Ты сегодня долго? Заберёшь Ленку из сада? - беременная жена стояла в коридоре и вопросительно смотрела на мужа.

- Да. Конечно, - ответил Папа.

"Папа", Андрей. Доброволец поневоле: три года обороны города, два созданных им на личном энтузиазме отряда. Вот и вся его нынешняя жизнь. Четвёртый год актёр бесконечного сериала про войну ...

- Я тебе рацию оставлю. С интернетом совсем беда. Пойдёшь на улицу, пожалуйста, бери с собой. Если тревога, ты знаешь, что делать.

- Хорошо, любимый, не волнуйся... Когда в городе начинают стрелять по дронам, я ухожу домой...

Холодная дрожь пробежала по всему телу. Воображение всегда в такие моменты рисовало ужасные кадры последствий атак дронов по гражданским в городе... Только не ЭТО....

- Пожалуйста, милая. Мне так будет спокойнее.


Папа вышел во двор и, сев в машину, выехал в сторону работы. Дома в этом году обтянули антидроновыми сетями, но помогало это слабо. Транспорта на дороге было немного. Шебекино - прифронтовой город, особо не раскатаешься. Каждый раз лотерея под лозунгом: "Вытяни счастливый билет". День обещал быть непростым: есть куча неотложных дел. К вечеру ещё нужно забрать дочь из сада и попробовать провести хоть несколько часов с семьёй. А завтра всё заново, но ещё и выкроить время, чтобы заскочить к приехавшим москвичам. Повидаться с парнями, поговорить о делах, да и просто пообщаться. Тем более, что повод был особенный: у командира шебекинских погранцов Сергеича - днюха.

За заботами день пролетел незаметно. Пора в садик, за дочерью...

Андрей стоял у выхода из группы и терпеливо ждал пока дочь натянет обувь. Хотел помочь, но она строго посмотрела и, сдвинув бровки, сказала:

- Сама. Я уже большая.

Да, конечно, большая. Четыре с половиной года. И все в Шебекино. "Ребёнок войны", - подумал Папа, приоткрывая входную дверь. С улицы послышался вой тревоги ракетной опасности. Воспитательница интуитивно прислонилась к стене и вопросительно посмотрела на Андрея:

- Может, тут переждёте?

- А нам пофиг! - спокойно ответила дочь и, взяв отца за руку, потянула его из прихожей на улицу.

Опять все тело Андрея пронзила тревога, рисуя картины прилетов ракет по детям на парковке садика... Сам он давно привык к постоянной опасности, но с дочерью в машине нервничал всегда.

Гнал машину до самого дома, перебегая взглядом по небу и зеркалам. В зеркале заднего вида в стороне Белгородского аэропорта на голубом фоне белели два облачка разрывов, постепенно размазываясь от ветра.

Дома сразу бросилась в глаза лежащая в прихожей рация. Она была выключена. Из кухни вышла жена, рукой придерживая живот.

- Ты зачем рацию выключила? Я ж просил слушать...

- Спасибо. Уже наслушалась, - жена села на пуфик и закрыла лицо руками.

Андрей подошёл и обнял её за плечи.

- Тебе нельзя волноваться. Что случилось? - спросил он, присев на корточки и заглянув в родные, полные слёз глаза.

- В обед дрон... в гражданскую машину попал... Тероборона кричала в рацию: "Срочно скорую в Таволжанку!" И там ещё... детские голоса, фоном: "Помогите, помогите, ааа..." Я больше не могла это слышать... Не могла.

Андрей погладил жену по голове, снял обувь и молча пошёл на кухню. Что тут скажешь? Происходящее в городе к вечеру переполняло его накортизоленный мозг настолько, что приходилось глушить в себе эмоции, чтобы сохранить здравый рассудок. И так каждый день. На характере.

Война ожесточает, меняет людей, но не до такой же степени... Да, "птицы" показали свою эффективность, и теперь каждая из сторон пытается обогнать противника в их применении. Но, если наши работают по военным целям, хотя ошибки бывают, что греха таить, хохлы просто озверели и кошмарят особенно незащищённых - гражданских. Вот только на днях в Новой Таволжанке парень-самокатчик погиб. Ехал, никого не трогал...

Внутри всё клокотало, но обсуждать это с беременной с женой он, конечно же, не стал.

***

Стемнело. Курск остался позади. Дорога всё также вилась нитью.

- Седой, ты как-то упоминал про коллекцию Высоцкого. Давай уже, рассказывай. Всё равно едем, магнитола не фурычит, - заикнулся я, зная, что друг - кладезь интересных историй.

- Ааа. Да, было дело. Мы как раз с Алексеем собирались в Шебекино к парням. Двадцать третий год был. Май. Погода шикарная. Ничего не предвещало, как говорят. Одна знакомая, сама родом оттуда, узнав о поездке, попросила вывезти большую коллекцию отца, поклонника творчества Высоцкого, из их пустующей квартиры в Шебекино.

Приехали ранним утром первого июля. Ещё на Белгородской объездной поняли: что-то происходит. Со стороны Шебекино небо заволокло дымами. На дороге стояли посты. Оттуда тянулась вереница машин. Туда дорога абсолютно пустая. Когда мы сказали остановившему нас на КПП офицеру, что нам в Шебекино, он наотрез отказался пропускать и сообщил, что город под обстрелом. Мы показали документы, и он, покрутив пальцем у виска, отошёл от машины и махнул рукой.

Уже позже стало известно, что с шести утра по Шебекино начались прилёты "Градов" и продолжались с разной интенсивностью до девяти. Одновременно противник попытался прорваться через МАПП "Шебекино". Вывел танк, но его быстро подбили, что очень помогло нашим парням, ведь бой принял наряд пограничников, находящиеся в усилении срочники и небольшой отряд инструкторов.

А мы, не владея тогда всей обстановкой, проскочили до города и крутились по улочкам в поисках адреса, так как навигатор показывал абсолютную дичь с нашим местоположением. На Московской чуть не поймали прилёт. Ракета разорвалась в двухстах метрах впереди. Очень символично среди дыма проплыл на фасаде здания лозунг: "Шебекино не склоняется". От следующего прилёта едва прикрыло здание. Осколки от "вторички" забарабанили по кузову оставив несколько вмятин на металле. Да что творится?! По мирному городу ракетами?! Казалось, что это за нами охотятся. За одинокой машиной в вымершем, обезлюдившем городе. Уже потом станет ясно, что снаряды летели по всей округе тысячами, в том числе и прикрывая заход "РДК" (военизированная организация "русский добровольческий корпус", запрещённая на территории РФ) и мелких диверсионных групп в многострадальную Таволжанку. Пробная репетиция будущей драмы, которую, исправив недочёты и ошибки этого фиаско, враг позже отыграет в Курской области.

Коллекция, которую нам предстояло вывезти, состояла из большого количества книг, записей и виниловых пластинок. В общем, не то, что взять два пакета и выйти. Пока нашли квартиру, пока собрали и вынесли всё к машине, обстановка накалялась с каждой минутой. Радовало, что мы находились между двух пятиэтажек, одна из которых закрывала нас от прилётов со стороны границы. "Грады" утюжившие город с раннего утра сменила стволка. Хохлы били по городу из 155мм орудий.

Среди домов звуки обманчиво путаются, отражаясь от стен. Стрелковый бой шел где-то совсем рядом. Ни количества, ни местоположения прорвавшегося противника мы не знали. Было стрёмненько.

Город опустел. Не было видно ни военных, ни полиции. Загрузившись и уже выруливая в сторону Белгорода, встретили единственный наряд ППС. Сотрудники перекрыли своей машиной проезд к улице, сильно пострадавшей от прилётов и раздавали из багажника воду растерянным, единично пробегающим мимо гражданским. Тем, кто не успел или не имел возможности уехать и был брошен на откуп изменчивой судьбе. По нашим ощущениям большая часть людей всё же покинула город. Остались одинокие старики и те, кто уезжать не хотел. Никаких следов эвакуационных мероприятий мы не заметили или не застали.

Так или иначе, мы были подготовленные, и в итоге через полтора - два часа уже на максимальной скорости мчали в сторону Белгорода, дав круг через Никольское.

Так вот и вывезли коллекцию. Потом, вернувшись в Москву, всё передали владельцам. Мне в знак благодарности презентовали сборник винила, который я тебе позже подарил, зная твою любовь к Высоцкому. Такие вот дела, - закончил свой рассказ Седой.

- Да. Отличный подарок. Берегу. Поэтому вспомнил и спросил, - ответил я другу, прищуриваясь от света летящих навстречу фар.

Незаметно за разговорами мы доехали до круга с часовенкой и повернули на Беломестное.

- Папа, привет, - донёсся сквозь звук двигателя голос Седого. - Мы приехали. В ближайшие пару дней будем тут. Днём - по задачам, а завтра вечером собираемся на базе. У Техника днюха. Тебя ждём. Да. Часам к пяти вечера. До встречи, друже.

- Андрей завтра приедет. Как раз с ним пообщаешься. Там море историй, - продолжил Седой, скосив на меня глаза.

- Отлично. Я буду только рад.

Мы припарковались на базе. Выгрузили личные вещи и сели ужинать купленными по дороге продуктами. Попив чайку, вышли перекурить.

- Завтра отоспимся, созвонюсь и двинем. Едем в "сорок пятку" к парням. Скинем всё, вернёмся, а вечером народ подтянется, - озвучил расклад Седой.

Я кивнул и пошёл спать. Лишь однажды за эту ночь сквозь сон я услышал работу ПВО и проснулся только утром от звука шагов друга по дому.

Утро выдалось прохладным. В чашках на столе еще дымился кофе, когда приехал "Блюхер". Хлопнула дверь, и высокая фигура в камуфляже появилась возле стола. На плече - шеврон группировки "Север". Костя - ещё одна местная легенда. Обнялись, поздоровались, пригласили к столу. "Что нового? Как поживаешь? Что на фронте?" Обычный разговор и кофе.

Мы познакомились год назад. Также утром. Седой представил его как командира подразделения дронщиков.

- Как ты, будучи гражданским, на такой уровень вышел, что теперь вы одни из лучших на направлении? - я пытался выжать из поездки максимум. - Расскажи.

- Ну, тут с самого начала надо, - Костя замолчал, словно припоминая. - Мы ведь с Папой всё это начали. Ты ж знаешь Андрея.

По началу, в двадцать третьем, я за свои купил антидроновое ружьё и просто один бегал по передку. Сбивал дроны. Андрюха в первом своем отряде тех самых инструкторов тогда воевал. Тут, когда войска заходили, полный хаос был. Чтоб ты понимал, я, значит, с антидроновым ружьем бегаю. Один дрон перехватываю - он падает. На второй только навёлся, а он разворачивается и на меня. Ну, думаю, всё! Отвоевался. А тут брат Фунтик нарисовался. Из "двенашки" в него - бах! Сбил. Спас меня. Сам он погиб уже позже... В другом подразделении, - тень неподдельной скорби за потерянного друга пробежала по лицу Блюхера, но он мгновенно взял себя в руки и продолжил:

-А потом, в двадцать четвертом, с Андрюхой опять встретились, и понеслось... Мы за два месяца пятилетний путь развития БПЛА прошли. До этого вообще ничего не знали. Ни как заряды крутить, ни как летать. Все освоили с нуля. В марте МАПП прикрывали, а в июне уже летали на тридцать километров в тыл к хохлам. Поначалу я не понимал, как это все. По четыре раза в день в Белгород ездил: прошивки, заряды крутили. Сплошные вопросы: "Это что? А это как?" Мы на ПВД сели, все эти гранаты и мины разложили, как бы не взорваться. Но куда деться? Ещё и пленных умудрялись брать! А сейчас пилоты, которых мы подготовили, в Волчанске на позициях сидят. Ассы! Шестьдесят вылетов в день парни делают! Прикинь.

- Как там, кстати, Волчанск? Что-то от него осталось? - снова вклинился я.

- Сейчас покажу, - Костя включил планшет. - Садись поближе. Вот вчерашнее.

На экране пошло видео с камеры высоко летящего дрона. Внизу, на сколько хватало глаз, расстилалась мёртвая равнина, бывшая когда-то городом. По слабо выступающим из кирпично-бетонного крошева прямоугольникам и квадратам можно было догадаться, где стояли дома и проходили улицы. Частник был сметён без следа и намёка на прошлое. На дальней оконечности города, ближе к реке, ещё местами торчали из земли зубья, смутно напоминавшие здания.

- Вот. Тут ещё отдельные группы хохлов сидят. Смотри: сейчас "Грады" будут работать...

Монитор прочертили короткие линии ракет, и квадрат высветило пятнами разрывов.

С улицы пришёл Седой. Мы за разговором и не заметили, как чуть раньше он тихонько вышел.

- Всё. Созвонился. Пора ехать. Костя, ждём тебя вечером. Все парни будут.

- Добро. Приеду...

Белгород исчез за спиной. Так странно было видеть мелькающие на обочинах указатели со стрелками: Харьков, Сумы. Ближе, чем до Москвы. И дальше, чем до Луны. Дорога на Грайворон становилась всё опаснее. Если раньше мы проезжали по ней относительно спокойно, теперь без особой необходимости в эту сторону никто не ездил. Противник практически полностью перешёл на дроны с оптоволокном. Всемогущий РЭБ, установленный на транспорт, больше не спасал.

- Погода солнечная. Совсем не кстати, - выдал я "базу", прикуривая сигарету.

- На небо смотри. Не отвлекайся, - чуть севшим голосом откликнулся Седой.

По нему никогда не было видно, насколько он напряжён в данный момент, хотя то, что переживает, было ясно. Случись что, он себе не простит. Но обошлось.

Возвращались мы в послеобеденное время, и к нашей радости небо наглухо затянуло низкими облаками. Пошёл дождь.

- Заедем в магаз. Надо на стол что-нибудь купить. Парни, конечно, понатащат, но и нам с пустыми руками неудобно.

- Согласен. Давай закупимся.

Мы подкатили на парковку торгового центра и вошли внутрь, минуя выстроенную из бетонных блоков стену с человеческий рост. Закрывать блоками стеклянные входы в магазины и в редкие, ещё оставшиеся АЗС, уже превратилось в местную традицию. Словно такая расстановка что-то решала.

Очередная тревога застала на кассе. Перед нами стояли трое в камуфляже без внятных знаков различия с полной тележкой спиртного. При первых звуках тревоги кассир схватилась за телефон и бросив короткое: "Извините, минуту", - набрала номер. Потом ещё раз и ещё. Наконец ей ответили.

- Наташа, ты где? Как гуляешь? Тревога. Быстро в укрытие! Что "мам"? Я сказала, быстро! Не спорь, я и так на нервах.

- Барышня, вы работать будете, или нам так всё забрать, и мы уйдём? -произнёс с усмешкой один из троицы.

- Я тебе уйду. Стой и жди, как все. Видишь, женщина волнуется, - послышался рядом голос Седого.

- А тебе-то что? Пусть сидит, "пикает", а не болтает, - не унимался явно подвыпивший шутник.

- Я тебе об башку сейчас это всё пропикаю, - глаза Седого недобро блеснули.

Его крепкая фигура и прямой взгляд, наследие многолетнего служебного общения с не самыми добрыми на свете людьми, явно подействовали отрезвляюще. Не то чтобы Седой был задирой, но, если чувствовал несправедливость, тормознуть его было сложно. Сцепиться на кулаках не боялся. Подействовал его холодный тон или то, что кассир, благодарно взглянув на нас, вернулась к своим обязанностям, но конфликт не разросся. Весельчак, не поддержанный спутниками, благоразумно заткнулся.

Вечерело. Парни потихоньку подъезжали, и становилось тесно. Стол ломился от разносолов, а каждый вновь прибывший всё доставал и доставал из пакетов очередную закуску. Было так непривычно видеть всех этих уже ставших родными воинов одетыми по гражданке. Мы выпивали, произносили тосты в честь именинника. Сергеич сиял, как солнце в зените. Когда дышать в доме становилось нечем, все вываливались на улицу курить. Дневное светило почти скрылось за горизонтом, под ногами неслышно нёс свои воды узкий в этом месте Северский Донец, разбавляя вечерний воздух лёгкой прохладой. И, если не объявляли тревогу, казалось НИКАКОЙ ВОЙНЫ НЕТ.

Мы остались у стола вдвоём с Блюхером. До этого момента я ни разу не видел, чтобы он пил. Всегда немногословный и сдержанный, сегодня он явно отпустил себя. Голос стал громким, движения размашистыми.

- Костя, ты говорил вы с Папой до войны не были знакомы.

- До войны? Нет. Мы на передке познакомились.

- Как это было?

- Ты лучше у него спроси. Из меня плохой рассказчик.

- Спрошу. Если вырву из общих разговоров. Сам-то как? Хоть расслабишься сегодня.

Его взгляд стал задумчиво-грустным.

- Не поверишь. Не могу расслабиться, давно уже. Вот только на днях жена приезжала... Я смотрю на неё: она такая красивая, стройная. Ну, понимаешь... - Он на минуту замолчал и продолжил с надрывом. - Обнимает меня, а я закрыл глаза и вижу дорогу на Волчанск, куда мне завтра ехать. И понимаю, что дождь прошёл и там на разбитой дороге лужи на полколеса. А что в них ночью сбросят, один Бог и хохлы только знают. Наедешь на ТМку и поминай как звали. Как тут расслабиться? Наливай. Я сегодня решил напиться, раз такая хорошая компания собралась.

Я налил по полрюмки, выпили. С улицы ввалились Сергеич, Псих и другие ребята. Димка - "Псих", спортивный, лучащийся энтузиазмом офицер, выглядел очень уставшим. Он собирался отвезти жену и маленькую дочь домой в Рязань, но жена наотрез отказалась: "Где ты, там и мы". Повезло Психу с женой.

Следом зашёл Седой с Посейдоном, который своей атлетической фигурой и правда напоминал греческого Бога. Посмотрев на меня с прищуром, Седой то ли шутя, то ли серьёзно протянул: "Всё пьёшь, писатель? Пить и дома можно".

Я молча встал и вышел на крыльцо, доставая из пачки "Кента" сигарету. Седой вечно меня подначивал, но тут в его словах я услышал верные нотки. Когда ещё представится возможность вот так в спокойной обстановке поболтать с парнями?

"Сектор Приз" в виде Папы ожидал меня на крыльце. Мы курили и смотрели на закат. Из дома послышалось пение. Перекрывая гул голосов, Костя затянул казацкую песню.

- Костя сегодня зажигает. Андрей, всё хотел спросить... Вы как с ним познакомились?

- Как мы с Костиком познакомились? О! Это отдельная история. Он ходил с антидроновым ружьем, дроны сбивал. По "нулю", ночью! Я его не знал тогда. Увидел, ага, думаю, сумасшедший. Наш человек, - Папа улыбнулся, видимо вспоминая то время, но потом его взгляд снова стал серьёзным. - Тогда в трехстах метрах противник сидел. Мы, гражданские, сколотили отряд добровольцев, немного уже пообтёрлись. У нас был ночник, и мы вполне успешно сбивали дроны, а военные не всегда знали где и кто. Мы по сахарному заводу бегали, искали убитого. Военные туда боялись идти и нас своего "двухсотого" попросили вынести. Спецура даже не шла. Никто сунуться не мог. А мы безбашенные были. Поэтому нас и зауважали, и начали даже на прикрытие подтягивать.

- Что ж, так вот сходу и вникли? Простые гражданские? Все?

- Я тебе расскажу. Не все, - Папа затянулся очередной сигаретой и выпустил дым в пятно фонаря под потолком веранды.

- Я, например, много лет назад знал, что будет война. И готовился. Слава Богу, не один такой. А вот на примере, так сказать, недавних событий: ни в Шебекино, ни в Таволжанке, ни в Судже никто из гражданских не встал на защиту своего города. Может, единицы только. Настолько охотников и владельцев гражданского оружия зажали и зашугали. Гранату вообще никто не знает, как бросить. К чему я это всё? Если бы пять тысяч домов в Таволжанке по одному разу в хохлов выстрелили, тех хохлов бы не было. Но у нас не Техас. Ружей нет. Если есть, стрелять нельзя. Что делать? Все сбежали. Остались единицы. Мы остались...

Тут ведь и место такое. Уникальность ситуации в чём, понимаешь? На всем фронте нет такого, чтобы до противника семь километров, а тут город живет обычной жизнью. Как до войны. Если противник прорвется, будет то же, что и в Курской. Никто ничего не успеет. Поэтому мы здесь. Тут наша жизнь и дом. И мы не уйдём, не убежим.

Сейчас, правда, с налётами дронов ещё хуже стало. Большой город. Люди все с рациями ходят слушают. На интернет и Телегу надежды теперь никакой. А ведь выстроено всё было идеально. Мгновенные оповещения по районам и населённикам. Но нет. Теперь у нас на одном радио канале пятнадцать тысяч абонентов. И все слушают. И бывает кто-то случайно кнопку зажмёт, а ему орут: "Сука, отпусти кнопку!" Потому что у них всех жизнь от этого зависит. От информации, которую передают по рации. И все: простые, гражданские люди, все эти тысячи - должны следить за кнопками. Чтобы была связь и можно было услышать сообщение, что летит дрон, куда летит и где опасность, и нужно ли прятаться.

А пилоты, которые эти дроны ведут на мирных... Они просто видят фигурки, копошащиеся внизу, или пятно в тепловизоре. И направляют Фипку (FPV), делают сброс с Мавика. И им похер! А там человеку ноги отрывает. Или он живьём в машине сгорает. А то и целая семья. А пилот этого не чувствует. Совсем. Для него это, как игра в компьютере. Он кнопку нажал - улетел заряд вниз - человек умер! На экране что? Просто облачко. Ну, кто-то корчится.

Такие методы войны ведут к полному расчеловечиванию. Не ведают, что творят. Ни боль чужую не чувствуют, ни то, что дрон может упасть на детей. Понимаешь, обстановка какая? Тут люди молятся, когда детей везут на машине в садик. Утром и вечером. И, когда дрон промахивается или не срабатывает, они Бога благодарят, что он их спас.

Да и наши летят через двадцатитысячный город, потому что им так удобнее. А прежде всего нужно думать о гражданских. Когда МОГи (Мобильные Огневые Группы) стреляют по летящим дронам, ясно: задача - сбить. При стрельбе опускают ствол, и через пару километров эти пули влетают людям в окна.

Тут, в городе, все уже с изменённым сознанием. Все с ПТСР. Все по нескольку раз избежали смерти. И как им общаться с теми, кто это не пережил? Как женщине идти в магазин за продуктами? Как ей выйти из дома, если вчера за ней дрон гонялся и она чудом выжила? Что она чувствует? Как ей быть?

Утром заезжаешь заправиться, а женщина - оператор АЗС стоит за кассой, и у неё всё лицо в зелёнке, посечённое бетонной крошкой. А она работает! Мы уже давно внутри этого "социального эксперимента". У нас дети - дети войны...

- Да. Конца края не видно, - я закурил очередную сигарету, продолжая слушать и впитывать тяжёлую правду приграничья о которой и сам знал уже немало. И всё больше осознавал: такого рассказчика, как Андрей, найти нелегко. Это большая удача.

- Слушай, а когда заходили на Волчанск, вы тоже участвовали?

- Конечно. Я прекрасно видел, кто идет в Волчанск, на смерть. Кашники, мобики. Те люди, которых армия толкнула впереди себя. Я понимал, что сейчас зайдут, потом начнутся дроны, и все они умрут. Абсолютно все. На момент захода дронов не было. Не было применения бомб GBU (высокоточная авиабомба), Хаймарсов. И вот, когда они зашли, хохлы сами сравняли Волчанск. Все дома, где накапливались наши. Подтянули дронщиков, арту. На больницу четыре бомбы скинули. Но дело даже не в этом. Война есть война. Пехота - идущие на смерть люди, которые отодвинут противника от твоих детей... Зеки, добровольцы, мобилизованные, которые не понимали даже куда идут, - все были сформированы в мотострелковые роты и просто в темноту уходили, в никуда.

Папа замолчал на время, словно набирая в лёгкие воздух. А я опять вспомнил слова покойной Глафиры о той войне. Может, она и не кончалась? Просто дала нам немного отдышаться, позволив поверить в светлое безмятежное будущее?

Андрей продолжил, прервав молчание.

- Но самое страшное началось потом. Во-первых, подвоз. Идти до Волчанска пять километров. Через две недели это всё превратилось в "дорогу смерти". Там началась такая интенсивность обстрелов, что город перестал существовать за месяц! Открытка. Не укрыться. Да, были бравые ребята, которые прорывались через посадки, по минированию, слева, справа. Но расстояние...

Во-вторых, хохлы пожгли все склады БК, нарушили логистику. Наши закрепились на северном фасе, на обувной фабрике, еще там в некоторых местах. Вцепились зубами. Залезли под землю. А как БК доставлять? С чем дальше переть за речку?

И пошла война на уничтожение. Она велась за здания. Наши захватывали, а хохлы их разрушали. Интенсивность воздействия была выше, чем в Бахмуте, где были частые пехотные бои и не было столько дронов. В Часовом Яре уже было близко по накалу. Там был похожий п....ц!

Вот так было и в Волчанске. И всё разнесли. Сейчас от города площадка битого кирпича осталась. Просто загоняли группы, и они пропадали. И у них, и у нас. Вся ситуация была нестандартная. Близость Шебекино, заход армии одним клином. Не было захода с флангов вокруг города. Не было отрезания логистики хохлов. По интенсивности работы дроноводов именно 2024 год с начала СВО самым серьёзным стал. Слава Богу, у хохлов не было оптики. Сейчас есть, стало еще сложнее.

А как заходила армия? Я тебе попробую объяснить. У нас - ночные прицелы, коллиматоры, рации. У меня - ночник на каске, фонари. Мы готовились. С 2014 года. У нас дрон детекторы, два расчета дронов. Ведем ночное наблюдение. И тут заходит армия! Мотострелки - фанаты автомата. Группы заходят.

- Где Волчанск?

- Там Волчанск.

Слушаю и офигеваю. Командир смотрит в смартфоне карты: "Вот тут пойдем". Пальцем тычет. А я же знаю, сколько там мин, и я в шоке! Понимаю, что это за задача, просто дойти туда! Просто дойти...

И тут же стоят ящики с ППБСГС (патрон повышенной пробиваемости с бронебойным сердечником 7Н39) и обычные элпеэски седьмые (ЛПС-7, патрон с лёгкой пулей со стальным сердечником). А они берут обычные и игнорируют с черной полосой, бронебойные! Навстречу уже везут на тачках мертвых, и по ним хохлы в поле стреляют с "трех топоров" (гаубица М-777) кассетами с воздушным подрывом! Один такой снаряд накрывает футбольное поле, а ими лупят без счёта! Я это вижу и у меня картинка не сходится... Не устал ещё?

Я отрицательно помотал головой: "Продолжай, пожалуйста".

- Ага. МАПП, кстати. Тут же пограничники, которые пункт пропуска, должны беженцев принимать, а они третий год на "нуле" воюют. Войска же тут заходили, через МАПП и, естественно, ответкой по погранцам арта и всё это летело. Ты ж видел.

- Не то слово. Щупал.

- И вот этот весь компот. После очередной операции по прикрытию, зае...шись и освободившись, я проезжаю всего три километра от МАППа до Шебекино и пью на заправке кофе в "мирном" городе. Это тяжело, вот так собрать мозги и сказать: "Ну, я нормальный человек: там вот повоевал, а сейчас вот приехал домой". А в городе дрон детектор не умолкает. Мы въехали - нас крыло вело. Следило. Машину под навесом заправки спрятали и кофе пьем. Ждём, когда свалит. А он летает и ищет, что за машина в город въехала? Куда пропала? Это что за война такая?

Мы, гражданские, видим военных и начинаем общаться. А они, глядя на экипировку мою, думают: "ГРУ! Не меньше!" С две тысячи тринадцатого я готовился к войне, я знал, что она будет... А они нет... У меня магазины на шестьдесят патронов! А у штурмов? Они такие даже не видели. Даже не знают, что такие есть в природе. Смотрят на меня, как на инопланетянина.

Мы ночью видим, как дрон противника подлетает. Выскакиваем, отстреливаемся, а военные его даже не видят. Нечем видеть! Они не знают, что по ним дроны работают. И я смотрю на них и думаю: "Какой, нахрен, Волчанск? Какое наступление?" А они идут на смерть, и я не знаю, что делать. Чем помочь? С себя снять? В те дни смерть там нам прямо в лицо дышала.

Мы своими личными дронами кошмарили опорники хохла и знали, что сегодня сожгли, и они убежали. Значит, никто сегодня не нападёт. А тут приходит армия и не знает, какие патроны зарядить в автомат. У меня, например, нет подствольного гранатомета. Я ж гражданский. Мне не положено. Я не могу ГП-25 на автомат повесить. Смотрю на армию и ни у одного штурмовика ГП не вижу. Я в теме. Знаю, что такое стрелковый бой и контакт. И, если в группе хоть у одного есть ГП, это уже большое подспорье. А они не знают. И вот этот сюр не прекращается. Я себя спрашиваю: "Где эта армия?! Где эта махина, о которой нам всегда рассказывали?" Вот так и заходила... Ты спросил - я ответил.

Он снова замолчал. Потом положил мне руку на плечо и посмотрел прямо в глаза:

- Мы их размотаем. По-любому... Но не такой же ценой, - голос его стал таким тихим, что я снова услышал доносящиеся из дома разговоры. Папа словно очнулся от пережитого и тихо произнёс:

- Когда наши на Волчанск пошли я даже стихи написал.

"Народу тьма - людей нехватка,

А там уже вторая катка маячит впереди...

Военных много, воинов мало:

Мечи, перековав в орала, не ведаем пути.

Нам горек хлеб, близка утрата:

Уходят на штурма ребята.

Иных уж не спасти..."

Он умолк. В этот момент дверь распахнулась, пытаясь сорваться с петель. В проёме стоял Костя выглядевший уже изрядно захмелевшим. Как потом говорили, никто ни до, ни после не видел его таким.

- Андрюха! Брат! Дай я тебя обниму! - подошёл он покачиваясь к Папе, и они крепко обнялись, как обнимаются люди, прошедшие вместе огонь, воду и медные трубы.

Им было о чём поговорить, и я, благодарно кивнув Андрею, вернулся в дом, где бурное веселье перешло уже в неспешный разговор. Время близилось к десяти, а парням завтра заступать на службу. Как это ни было грустно, но пора было расходиться.

Я стоял, прислонившись к лестнице, и смотрел на лица сидящих. Они улыбались, говорили о каких-то простых вещах. Радовались возможности вот так по-дружески отметить праздник. А завтра каждый из них наденет форму, поцелует близких и будет выполнять свой долг: командовать артиллерийской батареей, дежурить на разбитом в труху МАППе. Повезёт БК и дроны расчётам под Волчанск. Уйдёт в поиск за "ноль" или поедет в подразделение, сидящее на опорнике, по дороге, по который другой не поедет за всё золото мира.


***

Через сутки рано утром мы оставим позади Шебекино и Белгород. Снова ляжет под колеса монотонная дорога, но уже в сторону дома. Я буду смотреть на бесконечно проплывающие мимо монументы и обелиски и представлять, как нашим дедам приходилось идти по бескрайнему полю от того лесочка к этой высотке, увязая в налипшем на ноги чернозёме, под миномётным обстрелом и пулемётами врага. И вздрогну от неожиданности, когда Седой резко сбросит скорость. Мы подкатим к монументу и он, улыбнувшись, произнесёт:

- Ты же давно хотел. Пойдём, прогуляемся. Посмотрим.

- Спасибо, друг.

Мы выйдем под яркое солнце, прочитаем текст о подвиге танкистов на памятных плитах. Перед глазами пройдёт бесконечная вереница фамилий воинов разных национальностей, спаянных воедино в своём жертвенном порыве - остановить врага. Тех, что его здесь остановили. Осмотрим установленные танки. Ощутим под ладонями оставшиеся на их шершавой броне шрамы - следы от попаданий вражеских снарядов. Мне подумается, что танк нельзя вот так, снарядом, разорвать в клочья по швам. Это может сделать только взрыв боекомплекта, изнутри. Уже много лет такой "внутренний взрыв" и пытаются осуществить наши враги.

Вот и стоит наша великая страна, как танк на постаменте. Не жалеющая своих и привечающая чужаков. Ненавидимая окружающим миром за свои размеры и богатства. Собранная, как лоскутное одеяло, нашими предками и разрываемая завистливыми соседями. Страдающая в собственном величии от глупости и жадности своих бояр и предательства вчерашних союзников. Так и не научившаяся выбирать друзей и вечно прощающая побеждённых врагов. А идущие на её защиту по-прежнему продолжают пополнять жертвенные списки героев. Их подвиги и опыт выживших ложатся в основу тактик, которые изучаются в академиях будущими командирами. А потом один человек изобретает игрушку для развлечения, другой - применяет её не по назначению, и законы войны перестают быть незыблемыми. Тяжёлая техника теряет свою ведущую роль. Все эти танки и самолёты теперь не являются залогом успеха. И только люди продолжают идти вперёд, потому что знают: отступить нельзя. Некуда отступать. И всё повторяется.

Мы победим и в этот раз. Сколько бы ни понадобилось сил. Иначе мы просто не можем. Не имеем права, так как ответственны перед памятью тех, кто шёл и продолжает идти сквозь огонь ради нашего будущего. Будущего страны и наших потомков...


Погода ещё позволит нам сделать несколько фото, а потом, нахмурившись небом, прольётся очищающим всё ливнем. Мы прыгнем в машину, и большую часть оставшегося пути дорогу будет поливать как из ведра.

Уже под Тулой меня сморит сон, я забудусь на время и приду в себя, ещё слыша в голове тихий голос бабы Глаши: "Всё шли и шли солдатики" ...


26.05.26.