ArtOfWar. Агалаков Александр Викторович. Поэма без героя, или Бедный, бедный Павлик

Агалаков Александр Викторович
Поэма без героя, или Бедный, бедный Павлик

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]

Оставить комментарий © Copyright Агалаков Александр Викторович (psuvdt@yandex.ru) Размещен: 10/01/2026, изменен: 12/01/2026. 90k. Статистика. Очерк: Публицистика, История, Политика Иллюстрации: 14 штук. Скачать FB2 Годы событий: 1930-1939	Ваша оценка:
Аннотация: Очерк о пионере-герое Павле Гнездилове, спорной исторической фигуре, которому воздалось по делам его. Написано к 100-летию пионерской организации, темные пятна которой остались в истории.

Как-то незаметно подступило и отступило столетие со дня образования Всесоюзной пионерской организации им. В.И. Ленина. 19 мая ― а широких торжеств нет. Поскольку нет всесоюзной трансляции звукоряда громких горнов, и самого СССР нет, не трещит крупная дробь уплощенных барабанов и нет красивых девочек в красных галстуках и белых фартуках с ажурными бретелями - со сборками и оборками, только на старых фотографиях остались красавицы с пилотками, утопающими среди больших бантов на головах. Через несколько месяцев исполнился другой подобный вековой юбилей со дня рождения пионера-мученика Павла Гнездилова, или новосибирского Павлика Морозова, которому местные поэты посвящали стихи, баллады и поэмы, статусные скульпторы ваяли в его честь статуи и бюсты, учащиеся школ и совработники митинговали по факту гибели пионера и писали обращения, но сейчас героя прочно отставили.

Сегодня это совершенно забытое имя ― Павел Киприянович Гнездилов (29.02.1923 - 5.09.1938), наряду с другими двумя новосибирскими пионерами, Митей Барсуковым и Мотей Тарадановой, которые пострадали в годы репрессий на селе от представителей сопротивлявшегося эксплуататорского класса. От Мити и Моти остались только куцые записи в реестре мартиролога Всесоюзной пионерской организации. Известно лишь, что в 1940 году в деревне Китерня Искитимского района Барсуков требовал от односельчан прекратить хищение зерна с хлебного поля, за что, заманенный на кладбище, получил гасилом, гирькой на шнурке, по затылку. А в деревне Старопесочное пионерке Тарадановой, в 1930 году обличавшей лишенцев в сокрытии своего бесправного статуса, эти самые обездоленные люди отрубили голову.

Не менее печальной оказалась судьба яростного пионера Павлика Гнездилова из поселка спецпереселенцев Заря Тегульдетского района, до 1944 года входившего в состав Новосибирской области. С ангелоподобным мальчиком с крыльями нетопыря за спиной, неутомимым в писании доносов на односельчан, в ночь на 5 сентября 1938 года расправились родные люди с последующим грандиозным политическим резонансом в центре и на окраинах.

Ангелоподобный мальчик со сложенными крыльями нетопыря за спиной

В 1939 году, перед утверждением приговора убийцам, в Новосибирске, в то время центре области, в которую входили Новосибирская, Кемеровская и Томская области, прошли митинги на заводах, фабриках и предприятиях. Больше всего кричали в школах. За расстрел кулаков, убивших Павлика, считай второго Павлика Морозова, ратовали пионеры и комсомольцы школы No 75, и архив сохранил их имена ― Прокуданова Тоня, Плетнева Алина, Исаева Серафима... ― всего набралось 9 подписей за смертную казнь. Такая же митинговая резолюция "по кулакам" поступила от учеников школы No 25.

О погибшем пионере местный автор Глеб Пушкарев написал брошюру, выдержавшую два издания: первое ― "Пионер Павлик Гнездилов", 1940, Новосибирское книжное издательство; второе ― "Тайга расскажет", 1958, Томское книжное издательство. Скульптор Сергей Данилин изваял в середине 1950-х годов ростовую статую приодетого, но босоногого героя. Сохранился и гипсовый бюст Гнездилова, сегодня перемещенный из Дома пионеров в запасники Томского краеведческого музея. Тегульдетский поэт Георгий Брусьянин в балладе "Бессмертие юности", положенной на музыку, воспел подвиг пионера в строчках:

...следы врагов распутывать умел,

берег колхоз, был для других примером.

Учитель Малинин из школы-"семилетки" томского поселка Напас создал поэму о Павлике с обрисовкой поголовного противостояния на селе. Поэма называлась буднично и обобщённо "Пионер тридцатых годов" и вышла в тираж в только что открытой в 1940 году газете "Северная правда".

...от кулачьих лап нечистых

Гибли в те лихие годы

Сотни смелых коммунистов...

И еще одно гипертрофированное обобщение:

Каждый угол в темь ночную,

Каждый в поле сена стог

Или пулю слал шальную,

Или нож коварный в бок.

Напряжение, гнев, злобу в среде репрессированных крестьян хорошо передал упомянутый писатель Пушкарев, который с первых страниц брошюры "Тайга расскажет" художественно описывал бесплодные блуждания Павлика с ружьем на охоте; злость охотника на отсутствие добычи копилась, так что, встретив бурундука, Павел одним выстрелом разнёс картечью (!) бедного зверька, величиной с ладошку, в клочья. Однако, какой это был озлобленный мальчик! От чего же он ожесточен?

Из-за того, что это было время усиления классовой борьбы, когда с началом коллективизации появились спецпереселенцы ― раскулаченные, сосланные, лишенцы ― люди, лишенные избирательных прав, и, в продолжение этого, лишенные также пенсий, пособий, легкой работы и невысоких налогов. Их имущество, нажитое тяжелым сельским трудом, пошло в доход государства или было просто раздербанено ушлыми малоимущими односельчанами. Чему тут радоваться? Одновременно с этими общественными реквизиционными новациями в классовую борьбу втянули детей, одев на них красные галстуки ― как бы треугольные отрезки тех боевых знамён, прошедших дым пожарищ и реявших в схватках Гражданской войны над головами победителей, склонявшихся над телами павших. Пионеров призвали продолжать эту борьбу ― доносить на старших, в том числе и родителей, уносивших со сжатого поля оставшиеся колоски для прокорма своих непутевых, но крепко идеологизированных отпрысков. Началась детская резня, о которой Горький на одном из писательских совещаний горько замечал, что "пионеров перебито уже много". По всему СССР число перебитых красногалстучников составило 56 девочек и мальчиков ― по подсчету историка Юрия Дружникова.

Таким человеком, втянувшим Павлика Гнездилова в пионерию, доносительство и гибель, стала пионервожатая из райцентра Тегульдет, что на реке Чулым, Зоя Михайловна Рыжакова, заведовавшая отделом пионеров РК ВЛКСМ и работавшая одновременно пионервожатой в местной школе. Ее впечатлила детская непосредственность маленького ходока из неближнего поселка репрессированных кулаков, который, босой и худо одетый, спрашивал в райкомитете о "главном [лице] по пионерской работе". "Зоя, это к тебе!" ― крикнули из одного комсомольского кабинета.

Интересно, что пионервожатая как бы первой написала стихи о Павле, обозначив дату под написанным ― "20 июня 1937 года, после встречи с Павликом Гнездиловым". Скорее всего, стихи написаны позже, а дата подтасована ― это после шквала стихотворного, прозаического, скульптурного творчества во имя павшего пионера, именем которого даже назвали теплоход. Тем более, что рыжаковские, не блещущие отделкой строчки

А в мыслях было лишь одно ―

о гнусной вылазке врагов скорее сообщить

указывают на поведение пионера-доносчика после последовавшего инструктажа о том, кто такой пионер и что он должен делать, как являть собой пример для подражания и заявлять в органы на недобитых врагов и не шагающих в ногу со временем родителей. Именно!

Со встреч с вожатыми мальчики и девочки, вовлеченные в строительство новой жизни, возвращались в семьи с горящими глазами и спорили с родителями об отсутствии бога, портили в красном углу или прятали иконы, ломали рождественские елки, в Деда Мороза и Снегурочку не верили, писали жалобы в газеты на притеснение со стороны мам и пап, осуждая их самодурство, жадность и неприятие идей рабочего класса и передового крестьянства. Запропагандированные малолетние иждивенцы, копейки не заработавшие, требовали в семьях оформления подписки на государственные займы, что опустошало кошельки с неясной перспективой улучшения благосостояния в будущем. Понятно, что дома все эти и другие пионерские капризы вызывали скандалы, слезы, порки, взбучки, калечения и убийства.

Тогда в дело вступали другие советские заготовки, и искусственный конфликт "отцов и детей" набирал обороты. В главной пионерской газете, а то и на встречах пионеров со своими старшими наставниками приводили тексты ― образцы доносов на вредных родителей, косных учителей, недостаточных вожатых, неверных друзей.

В книге "Юные дозорники" некий Смирнов учил детей слежке за чужаками, правилам конспирации при написании и отправке доносов по почте. Поэт Александр Яшин учил дозорников бдительности через смекалку и наблюдательность. Пионерская организация превращалась в филиал секретной оперативной службы, школу осведомителей и стукачей, штамповка которых явилась важным направлением идеологической работы. Написанное ребенком письмо становилось обличающим документом. Детский донос преподносился как обязательное качество советского человека, окончательно порвавшего с пережитками и старорежимными семейными ценностями.

Дети не уставали осведомлять и тогда, когда с настоящими врагами народа было не густо. Мелкие ябедники сообщали в газеты, кто из учеников опаздывает на уроки, получает плохие оценки, не подписывается на "Пионерскую правду", ходит в церковь; некоторые юные дозорники даже переставали посещать школу, чтобы выявлять тех, кто прогуливает уроки. При этом приветствовались открытое сердце и честный взгляд строителя коммунизма, идущего в светлое будущее. Присматривавшая за советской молодежью Надежда Константиновна Крупская обращалась к пионерам с призывом наблюдать за окружающими, выявлять и записывать любые проявления собственнических пережитков. Вдова Ленина уверяла ребят: "Боюсь, что у вас получится целая толстая тетрадь".

Поэтому не удивительно, что именно на писание донесений о "гнусных вылазках врагов" толкнула пионервожатая Рыжакова своего нового адепта. Тот уже писал в газету о непорядках в головах односельчан, одновременно движимый внутренним порывом узнать, что такое страна Пионерия, кто такие пионеры и что они делают. Павел мечтал принести пользу стране Советов, стать летчиком ― и написал письмо Сталину, дал генсеку обет выучиться на авиатора, стать похожим на Героя СССР Водопьянова, участника спасения экипажа парохода "Челюскин", и о клятве школьника сообщила местная газета "Большевик Севера" в No 60 от 7 ноября 1937 года.

Из таежной глуши пришел Павел именно туда, куда нужно, и встретил того, кого надо, и получил первоначальные представление о детском советском движении. Заметив, как загорелись глаза Павлика, смотрящего за тегульдетскими пионерами, собирающими на кружке модель планера, вожатая вручила ему книжку об авиамоделировании, и до своей гибели мальчик успел со своими заринскими товарищами построить одну плохонькую нелетающую модель... Что в этом плохого? Ничего плохого нет.

Павлику просто не повезло оказаться вместе с отцом, репрессированным и сосланным в дикую глушь в то время, когда в ближнем городе Томске под руководством мастера-авиамоделиста Николая Константиновича Архипова разворачивалось авиамодельное дело: почти в каждой школе работал авиамодельный кружок, где увлеченные небом мальчишки не только строили модели, но даже становились инструкторами, сдав экзамены по знанию основ аэродинамики, умению строить модели и организовывать работу авиамодельного кружка. А в Тегульдете жаждущий новизны Павел получил на руки только книжку о моделировании без перспективы создания авиамодельной ячейки. Зато в голову ему настойчиво и в неукоснительном порядке вложили особую модель поведения. Впрочем, доносительство было для мальчика не в новинку. Еще в марте 1937 года, не будучи пионером, он сообщал в газету об односельчанах, распевавших антисоветские частушки.

Тем не менее, одновременно с общественно-полезными знаниями о пионерах подросток приобрел наставление об обязательном доносительстве не столько на пьяненьких частушечников, распевавших крамолу под гармошку, но и на деятельность бывших зажиточных крестьян, раскулаченных и сосланных из разных сибирских мест в спецпоселок Заря. Из дальнейшей переписки Павлика с вожатой стало ясно, как мальчика толкали на кривую фискальную дорожку в помощь государственным карательным органам, которые всегда нуждались в показателях репрессивной работы, а в "ежовщину" даже соревновались, брав на себя повышенные социалистические обязательства по выявлению и уничтожению врагов народа. Получив данные на заринских внутренних "врагов" и защиты доносителю не предоставив ― НКВД, прокуратура, газета, вожатая фактически подставили юного доносителя под самосуд, которому мальчик противостоять в одиночку не мог.

Пионервожатая Рыжакова всю оставшуюся жизнь скрывала, что научила пионера доносить на людей, которых потом расстреливали

Павел писал вожатой Зое: "Мне кулаки говорят: "Пашка, повесим тебя на осине за галстук, если будешь ябедничать про хороших людей"". Вместо того, чтобы озаботиться судьбой мальчика, Зоя отвечала, что, пионер находится на верном пути и поступает правильно: всех кулаков, всех вредителей колхоза надо уничтожать. Ребенок сомневался: "Все же надо их перевоспитывать, а злостных вредителей надо выявлять и предавать суду". Зоя была более категорична начет расправы, поскольку в Гражданскую войну ее родные сильно пострадали от белых, и она мстила. Павел в конце концов согласился с нею. "Детям нужно в новую жизнь идти", ― ответил он. Подразумевалось, что следовало идти одним и без попутчиков. Свою категоричность Павел выразил также в письме к секретарю РК ВЛКСМ Игнатию Туринову: "Всех кулацких сынков надо уничтожать".

Примечательно, что мальчик сам был из среды репрессированных. В 1930 году семьи Гнездиловых, живших в соседних районах Омской области в селах Паново и Степаниха, раскулачили. Тюремная карточка гласит, что деда Дениса Исаевича, 70 лет, и бабушку Марфу, 67 лет, вместе с сыновьями Киприяном, Федором, 28 лет, и Сергеем, 26 лет, все братья с супругами,― всех Гнездиловых лишили имущества и отправили на спецпоселение в Нарымский край.

Очевидно, что хозяйства Гнездиловых выделялись "середнячеством": больше чем одна ― корова или лошадь. Это зажиточно и уже нехорошо, потому что по представлениям советской власти сельский пролетарий должен быть как городской рабочий ― нищ и гол ― не иметь никакой собственности, а только свои рабочие руки.

Или вот распространенная в деревнях бытность: наняли зажиточные люди батрака за бутылку самогона пашню вспахать. Ага, он вспахал и бутылку выпил, а вот наниматели сразу превращались в кулаков-мироедов, в эксплуататоров! Ведь наемный труд налицо! Есть факт ― и готово! Есть кого репрессировать по формальному поводу.

Или часто складывалась такая ситуация. На деревенском сходе прибывший из областного центра "двадцатипятитысячник"-большевик, знакомый читателю по фигуре Семена Давыдова в романе М.Шолохова "Поднятая целина", проводил агитацию за вступление в колхоз. Крестьянин-середняк, или ― по новой терминологии ― подкулачник, пытаясь отстоять свою правду, убеждал, что обобществление скота ввиду бескормицы и при отсутствии надлежащего ухода приведет однозначно к падежу. Таких "сумневающихся" сначала лишали права голоса, а затем и вовсе ущемляли в правах, громогласно обвиняя в контрреволюционной пропаганде с последующим отчуждением имущества в пользу "опчества". Решением "тройки" или "пятерки" глава семьи и его домашние становились раскулаченными, ссыльными, лишенцами. Такие классово мотивированные реквизиции помогали большевикам оправдывать массовые репрессии наличием на селе большого числа врагов советской власти, кулаков и середняков, а также изымать деньги у наиболее хозяйственных и зажиточных людей на нужды компартии и ее проекты. В общем, в 1930 году семью Гнездиловых выслали на спецпоселение в Верхне-Васюганскую комендатуру Нарымского края. Так значилось в документах. При этом большая семья распалась.

Федор Денисьевич Гнездилов с женой прибыл в Тутало-Чулымский край, названный позже Тегульдетским районом. Вместе с другими ссыльными построил на голом месте поселок Агуйдат, где к двум его сыновьям со временем добавилось еще три ребенка. А вот старший брат Киприян, по постановлению омской "райпятерки" высланный туда же вместе с женой и ребенком, пустился в бега. В доверительной беседе Павлик рассказал пионервожатой, как его семья нелегально жила на станции Бобрики в Донбассе, где отец шахтерил. Затем все трое переместились в Уральскую область, где в 1932 году от лишений в поселке Синячиха Нижнесинячихинского сельсовета Алапаевского района умерла мать Павла, которому в ту пору было уже 9 лет. Отец вернулся в родную Степаниху, полагая, что о нем забыли ― ан, нет. Под конвоем, как беглых, оставшихся в живых отца и сына сопроводили в поселок Заря Чичкаюльского сельсовета, где рядом по соседству в Агуйдате жил брат и дядя Федор ― большой фантазер, о чем мы расскажем позже.

Ничего интересного на новом месте жительства не было. Все то же. Глушь с комендатурой для регулярных отметок, чтобы предупредить незаконное оставление места ссылки. В Тегульдетском районе, как и во многих других территориях, в конце 20-х годов появилось много таких спецпоселков, земляных деревень (т.е. деревень с одними землянками), заготконтор, сплав- и промучастков, лесхозов, пасек, артельных поселений и прочих как бы временных пунктов проживания ссыльнопоселенцев с обязательным наличием комендатуры, контролирующей наличие контингента. В этих поселках ссыльные занимались самообеспечением, а также приносили пользу стране, добывая лес, пушнину, торф, мед, рыбу, разводя скот, собирая дикоросы, заготавливая сено и т.д. Собственно, советским рабским трудом под бравурную сурдинку ― "Когда страна быть прикажет героем, у нас героем становится любой" ― осваивались бескрайние сибирские территории.

Карта с россыпью спецпунктов (архипелага Гулаг)

Только в направлении от Тегульдета до самого отдаленного поселка Заря было около 30 жилых спецточек: Фотино, Агуйдат, Ягодный, Заречный, Центральная гарь, Быстрый, Ключи, Безводный, Степаново, Шалаево, Высокий, Светлый, Ергоза и т.д. Отличительная деталь: все названные спецпункты появились разом в 1930-ом году! В них разместились репрессированные семьи, чтобы выживать в тайге разными промыслами, да и налоги требовалось платить по повышенной ставке, поскольку ссыльные труженики были лишенцами. А стал человек стар, так и помирай как-нибудь, ибо никакой пенсии старику, лишенному прав, не назначали. (Поэтому старики-лишенцы одолевали письмами-жалобами присутственные места, желая вернуть избирательные права, стать полноценным гражданином, чтобы пенсию начислили. И пенсия эта была, вы не поверите, 8 (!) рублей в месяц, в ценах 1961 года). В течение от 6 до 10 лет, редко до 30 и 50 лет эти поселки вымерли как неперспективные. Такие пункты на карте, как Быстрый, Ключи, Безводный, Светлый продержались по 10 лет, Агуйдат и Шалаево ― 40 лет, сплавучасток Ергоза ― все 50. О поселке Заря власти забыли в 1960 году.

А по прибытии в 1936 году в спецпоселок, находящийся в зоне администрации Чичкаюльского сельсовета, Гнездиловы увидели следующее размещение поселка, что позже было отражено в рукописной карте, нарисованной со слов вожатой Рыжаковой. Заря представляла собой однорядный поселок ― с одной безымянной улицей и десятками домишек, лепившихся в ряд по обе ее стороны фасадами на бывшую проезжую часть. Собственно, на обочинах участка дороги, ведущей из Новой Заимки до деревни Поскотино, вдруг выросли избенки с огородами, тянувшимися прочь от задних дворов в тайгу ― это по правой стороне, и по левой ― до болота. Избяная инфраструктура была обычной для подобных мест: комендатура, почта, клуб, школка-семилетка, мастерская, колодец ― всё вперемешку с жилыми домиками. В начале и конце улицы имелась некая производственная зона: направо стояли молоканка, кузница, конный двор и телятник, а по левую руку ― больничка и, чтобы далеко не носить, рядом располагалось кладбище. Несколько на отшибе крутила жернова водяная мельница, к ней от улицы вел деревянный отмосток, чтобы груженые телеги не вязли в грязи в сезонную непогоду. Недостатка в воде не было: улицу пересекали два "ключика" ― два ручья с мосточками для переходов. "Градообразующим" заринским предприятием была неуставная артель "Красная Заря", в которой от рассвета до заката вкалывали ― перевоспитывались на полях бывшие кулаки. Неуставная ― это такая организация, которая находилась в прямом подчинении комендатуре. Т.е. с помощью обобществленных (реквизированных) орудий труда бывшие кулаки работали на государственных землях, ни коим образом не распоряжались урожаем и не участвовали в распределении прочих благ.

Схема однорядного спецпоселка Заря. Нарисовано по воспоминаниям вожатой Рыжаковой

По ряду некоторых поселков гонимые властями отец и сын уже прошли. Не без пользы для Павла, поскольку в благополучных селениях подросток Гнездилов увидел голоногих пионеров, услышал звук горна, и под громкий жестяной барабан будто бы уже шагал сам, с красным галстуком на шее.

В Заре отец Павла, Гнездилов Киприян Денисович (1885 - 16.02.1968) встретился с такой же лишенкой, судя по тюремной карточке, из деревни Шиняево Зырянского района Томской области Гусевой Анастасией Николаевной (1885 - 03.06.1939), имевшей от мужа Степана двух сыновей ― Александра, 1914 г.р. и Ивана, 1918 г.р., а также трех дочерей ― Агнию, 1916 г.р., Павлину (Павлу), 1924 г.р. и Лидию, 1929 г.р. Глава семьи Степан в списках репрессированных не упоминается, хотя он сгинул после ареста, когда подстрелили коменданта Колесова, который ехал для каких-то целей на молотилку, купленную Гусевыми вскладчину с другими жителями Зырянского района, чтобы в очередь обмолачивать хлеб.

История произошла детективная: в районе действовала еще с Гражданской войны банда с двумя братьями Гусевыми, и вот после ранения в бедро представителя советской власти прихватили Степана в качестве ответчика. Хотя, по отзывам, мужик был хороший: "наймовал людей, хорошо их кормил и платил" за постройку большого дома в поселке Красная горка, куда Гусевы планировали переехать с хутора на речке Муны. В итоге дом у Гусевых забрали, они стали ютиться в сарае. Отняли и молотилку. А вскоре оставшихся Гусевых отправили в принудительное путешествие ― на спецпоселение в соседний Асиновский район. Там сын Александр Гусев завел семью, женившись на Анне Паршиной, 1918 г.р., такой же лишенке из Зырянского района. У пары в ссылке появились дети: Вера, родившаяся в 1936 году, и Виталик, 1939 г.р. Из асиновского поселения Анастасия Николаевна переместилась в Зарю, взяв с собой дочерей Павлу и Лиду. О ее дочери Агнии ничего не известно, как и о сыне Иване, который, по некоторым данным, в 13-летнем возрасте сбежал от матери ввиду грубого обращения.

В новой семье Гнездиловых-Гусевых Павлина была годом младше Павлика, а Лидии было 7 лет. Прежнее хозяйство у кулачки Анастасии Николаевны было достаточное ― но всё ушло, как вода в песок. Был дом, была мельница, а сейчас имущество репрессированной хозяйки уместилось в заплечной котомке. Что в руках позволили унести, то и осталось у Гусевых в пользовании. Поскольку одной в тайге двух дочерей поднимать было трудно, да и Павлику Гнездилову нужна была женская забота, обездоленные люди, Киприян Денисович и Анастасия Николаевна, решили объединиться для совместного выживания в трудных ссыльных сибирских условиях. Это был необходимый и практический союз.

Судя по старой бликованной фотографии середины 50-х годов, новая семья (третья по счету) Киприяна Гнездилова выглядит органично. По сравнению с 30-ми годами мало что изменилось: босоногий мальчик, затрапезные виды, а в глазах и лицах ― тот суровый стиль, о котором любили говорить советские художники. На фоне буйной растительности стоят простые труженики. На фото Киприяну уже под 70 лет. У него густые и еще черные усы, большая залысина с небольшой опушкой надо лбом, взгляд с прищуром. Мужчина в рабочей куртке, черной косоворотке, штаны заправлены в сапоги. У его жены обыкновенное крестьянское лицо без улыбки и со сосредоточенным взглядом, волосы расчесаны с прямым пробором и, очевидно, собраны в узел на затылке. Одета женщина в простое домотканое платье с веревочкой на поясе, что талию не обозначало. Павлик в белой, по случаю фотографирования, рубашке и штанах, сам босой. Выражение лица испуганное: видимо, он в первый раз перед фотоаппаратом. Всех обезличивает и сближает тяжелая крестьянская жизнь. На сайте "Открытый список", специализирующемся в поиске жертв политических репрессий, представленное групповое семейное фото ранее было подписано как "сын Гнездилов Киприян Денисович, сноха Анастасия Ивановна и внук Павел Киприянович", что неверно. Сноха, т.е. жена брата? На этом снимке? Отнюдь. Подпись под снимком ошибочна, что установила библиотекарь из Тегульдета Екатерина Старикова: отец Киприян тот самый, а вот женщина ― это, фактически, его третья жена Мария Санникова и их совместный сын (а не внук) Павел ― второй Павел. Обычная крестьянская семья, в которой отец так любил погибшего первенца, что назвал его именем второго сына.

Киприян - тот самый, жена - третья по счету Мария Санникова, Павел - сын Киприяна, второй Павел

В Заре в 1938 году Киприян Денисович все же сумел устроиться на легкую должность сторожа продуктового ларька и сторожил точку сбыта 10 лет. Но это ночью. А днем вкалывал, как и все деревенские мужики ― в тайге, на покосе, на пашне. Забегая вперед, скажем, что позже безутешный отец работал сторожем и конюхом в сплавучастке долгоживущего Ергозинского отделения ОРСа. В 1956 году переехал жить в Тегульдет, ему дали дом, из которого Киприян ходил в местную среднюю школу выступать перед пионерами, рассказывал о своем героическом Павлике и его твердом, непримиримом характере. Школа носила имя С.М. Кирова, но в 1950 году исполком райсовета постановил присвоить учебному заведению имя Павлика Гнездилова. (Сейчас на сайте новой школы именное присвоение отсутствует, и табличку с фамилией героя тихонько сняли и спрятали). Еще в 1948 году Киприян снова женился, как упоминалось, на вдове лесника Марии Санниковой, и у супругов родился второй Павлик. Судя по фото, вырос красивый и симпатичный мужчина с длинными бакенбардами. Прямо лорд, а не колхозник. Хотя "лорд" оказался хулиганом и мотал срок, полтора года, в Томске, а затем оказался на Сахалине, где, будто бы, преподавал в профтехучилище. Предположительно, умер в свердловском г.Краснотурьинске в 2015 году.

Вторая жена Киприяна Анастасия Николаевна Гусева вела расстроенное домашнее хозяйство, но ее, как и всех женщин, привлекали на сельхозработы. Гусева жала рожь, полола огороды, вязала конопляные снопы. Дома еды хронически не хватало. Павлик вечно ходил не только босым, но и голодным. Недоедание сказалось на его развитии, поскольку в 15 лет, в момент убийства, он выглядел худеньким хрупким мальчиком небольшого роста и голубиной внешности. Никто не думал, что за ангельским видом могут прятаться саблезубые клыки, окрашенные кровью односельчан. Это понимание пришло позже.

Павлика постоянно подкармливали соседи, о чем остались в анналах Тегульдетской центральной библиотеки воспоминания его одноклассниц, которые даже жалели о том, что переезжали в другое село. Кто ж теперь Пашку кормить будет? Знакомая Павла по школе и совместным детским делам Анна Овчинникова вспоминала: "Мы с братом носили ему хлеб и картошку, так как он всегда был голодный. А иногда наша мать говорила нам: "Зовите Пашку к нам обедать"".

Ввиду бескормицы Киприян Денисович якобы доверил голодному сыну ружье, хотя "стволы" ссыльнопоселенцам не полагались. Только после смерти сына Киприян обратился с прошением в комендатуру, чтобы его обеспечили оружием, так как он сторожит по ночам лавку с товарами. Прошение удовлетворили. Тем не менее, в популярной литературе описано, как с ружьем подросток шатался по тайге в поисках дичи, которая попасть на крестьянский стол явно не спешила. А дома сводные сестры жаловались мачехе на то, что Павел кусочничает: часто без спросу берет хлеб и масло.

В эту семью пришла из Тегульдета пионервожатая Рыжакова, чтобы Павла проведать, приободрить осведомителя и заодно организовать в Заре пионерский отряд. Если не отряд, то хотя бы звено пионеров, о чем договорилась в райкоме с секретарем Игнатием Туриновым. Много позже в одной из статей она рассказала, что при первой встрече, когда голодный и босой мальчик долго стоял возле дверей райкома, в сторонке, не решаясь обратиться, а сама вожатая была очень занята пионерским сбором, ― ей этот оборванец поначалу не приглянулся. Поскольку, как показывала практика, это мог быть "посланец кулаков". Кулацких детей их родители часто переодевали в лохмотья и выпускали в райцентр с дислокацией у присутственных мест, чтобы своим маскарадом "бродяжки" вызывали сострадание и гундосили о том, как им плохо живется ― чтобы кулацким семьям вышла от властей какая-нибудь поблажка.

Однако, после разговора с оборванцем пионервожатая Зоя свое мнение о "кулацком засланце" переменила, прониклась к оборвышу сердцем и обещала навестить его. Как ждал этого визита Пашка! В действительности ― настоящий кулацкий отпрыск, который не подделывал страдания, а по-настоящему страдал. Целая полоса вожатских воспоминаний, собранных под заголовком "Бесстрашное сердце Павлика" о встрече с будущим пионером-героем опубликована в областной комсомольской газете "Молодой ленинец" в No 109 от 12 сентября 1962 года ― спустя 24 года со дня его гибели, и много позже ― в других публикациях, а также реферативно изложена в одной из глав книги Галины Миньковой "Взвейтесь, кострами..." ― о памятной встрече вожатой и светлого мальчика в Заре.

Узнав о приезде Рыжаковой, деревенские мальчишки побежали к ней навстречу. Впереди всех ― вожак детворы Павел. В доме Гнездиловых произошла встреча с мачехой, будущей соубийцей Павлика. С хозяйкой дома произошла резкая перемена: она накрыла богатый стол, к большому удивлению пасынка. Весть о том, что Павел стал пионером, Гусева восприняла с тем смирением на лице, каким встречают неизбежное несчастье. Павлик позже рассказал вожатой о кулацкой динамике: мол, при вас она лисой вилась, а как вы за порог, то назвала вас "нехристью". "Это что за слово? В бога не верить, так?" ― "Так!"

Когда "нехристь" проводила на полянке близ поселка первый установочный сбор, то на середину вышли два старика и кулацкий подросток Петька Долговязый, который стал размахивать пастушеским бичом. Старые кулаки ругались на девушку: "Что, агитируешь! Наших детей в безбожники тянешь! Расходись!" Щелкнул бич ― дети разбежались. Остался один Пашка, который отпихнул Петькину руку, тянущуюся сорвать галстук с пионервожатой. Мудрая Зоя драки не допустила. Когда кулачьё ушло, ребятишки сбежались обратно. Пашка их пожурил за проявленную трусость. Договорились, что дети вернутся домой и спросят разрешение у родителей вступить в пионерскую организацию.

Наутро пришли записываться в отряд 4 ребенка. Остальных родители настроили против пионерии. Немудрено. Пришедшие дети рассказали, что в тайге они обнаружили избушку, в которой кулаки организовали тайную школу, о чем они, сбегав в Чичкаюльский сельсовет, уже рассказали властям. Да, в кулацких поселках шла политическая борьба. Если в поселковой заринской "семилетке" детей учили чтению, письму и арифметике, а также проводили политинформации, то этого явно было мало. Советская идеология в Заре пробуксовывала, и, наоборот, кулацкое сопротивление росло в детских головах на таежных посиделках в избушке. Так что отряд не получился ― получилось всего лишь звено, и звеньевым стал Павел Гнездилов, который по дороге на проводах вожатой вновь шуганул приставшего кулацкого Петьку, а при расставании очень растрогался от того, что вожатая взяла с него пионерскую клятву и повязала ему на шею галстук, сняв его с себя.

Произошло удивительное. Сам выходец из репрессированной семьи, у которой отняли нажитое имущество, дом и скотину и выгнали на улицу; и ведь этот маленький лишенец находился в сознательном семилетнем возрасте, когда грянула беда раскулачивания, и по дому ходили чужие люди, рылись в вещах, резали или уводили скотину, забирали понравившееся и увозили реквизированное в санях, веселые и пьяные. Суровел лицом или кричал отец, а мать заламывала руки, проклиная супостатов. Затем эти чужие в кожанках или военных френчах, с ними сельская пьяная голытьба в нагольных тулупчиках, погогатывая, отправили семью в скитания, с узлами на плечах, и мальчик видел, как от пережитых испытаний умерла мать. А отец сразу постарел и смирился с судьбой, сошелся с чужой женщиной, которая лучшие куски припрятывала для своих прожорливых дочек, а пасынка выгоняла, как собаку, на улицу, в тайгу, мол, иди и там кормись, добывай свой кусок как можешь, каким угодно способом и где удобно. Может, подаст кто Пашке? Бедный, бедный Павлик! Рубаха на худеньком теле ветхая и давно не стираная, подпоясанная веревочкой, которой его вскоре удавят, ношеные в заплатах штаны, а обуви для постоянной носки нет. Есть, правда, дорогущие ботинки, но они для того, чтобы по лесу ходить. Босиком по тайге не побегаешь, а по посёлку босиком ― всегда пожалуйста.

Ну, как любить людей, пустивших его родных на поток и погибель? Как восхищаться красным знаменем с золотым профилем лобастого человека, придумавшего эту власть и это горе? Или как любоваться скрещенными серпом и молотом ― символом разрушения налаженной жизни? Или как дорожить дьявольским знаком ― красной звездочкой, лучи которой больно впиваются в ладонь, если крепко сожмешь пальцы? Как любить? За что?! ...Но удивительное случилось.

Этот выходец из "кулацкого сословия", бедный босяк Пашка, неожиданно перешел на сторону мучителей. Не просто перешел, а, как пионер, приготовился к окончательной борьбе за освобождение рабочего класса и неимущего крестьянства, принял осознанное решение добить сопротивляющихся, уже репрессированных ― таких же, как и он сам, людей. Добить оставшихся кулаков, и тогда будет детям счастье на века. Произошел своего рода стокгольмский синдром, когда жертва социального насилия приобретает защитно-бессознательную травматическую связь, взаимную симпатию, возникшую между пострадавшим и террористом, в данном случае ― между репрессированным ребенком и могучей и безжалостной советской системой.

С вожатой, оставившей преданного мальчика в гуще врагов, наладилась переписка. Сентиментальный Павлик, получив очередное письмо от "многоуважаемой вожатой Зои", бежал на памятную полянку, на место первого установочного сбора, и вчитывался в строки, написанные рукой наставницы, которая призывала его доносить, добивать кулаков. Она понуждала писать обо всем услышанном и увиденном в местную газету, в исполком, в прокуратуру, в НКВД. Мальчик дал обещание вожатой: "Я буду помогать выявлять вредителей колхоза". Это было его подлинное кредо на оставшийся год и месяц жизни.

Перед глазами Гнездилова стояли стройными рядами погибшие в коллективизацию пионеры-герои, о которых трубили газеты. Первым был уральский школьник Павлик Морозов, зарезанный в тайге. Следом маячил Павлик Тесля, с гоголевским размахом убитый жителями села Сорочинцы за донос на отца-кулака. За ним курганец Коля Мяготин, доносивший на кулаков за расхищение хлеба и застреленный ими. (На самом деле Мяготина, воровавшего подсолнухи, застрелил охранявший поле красноармеец ― но Гнездилов об этом, разумеется, не знал). Приветливо глядела убитая родителями в актарском лесу Валя Макеева, угрожавшая сообщить об их воровстве в милицию. Рядом стояли зарезанный лужанин Коля Яковлев и харьковчанин Ваня Васильченко, задушенный электрическим проводом ― мальчики погибли за раскрытие хлебных утаек от государства. Вместе с убитыми ребятами стоял в пионерской шеренге Витя Гурин из Донецка, тогда города Сталино, которому сунули нож в спину прототипы его карикатур ― противники советской власти. Крепко держались за руки краснодарские сестры Галя и Рая Илющенко, убитые соседом, который обворовал магазин, но девочки стали свидетелями кражи. Также крепко стояли Настя Разинкина и Поля Скалкина, пионерки из Красноярского края, которые сообщили в органы о врагах народа и были застрелены. Стоял в строю полтавский селькор Гриша Михайлик, убитый на сеновале. Трепетал красными концами галстук на шее Жени Брилевой, которая через ставропольскую печать разоблачала местных кулаков, расстрелявших ее из обрезов. Приветливо махал рукой задушенный женой белогвардейского офицера Женя Рыбин из Самарканда, осмелившийся сообщить в НКВД о противоправных действиях некоторых граждан. Коровы лизали руки юному жителю гомельщины Жоре Сосновскому, который раскрыл перед обществом деяния пастуха, издевавшегося над колхозным скотом и утопившем нескольких буренок в болоте, и за рассказ об этом пионера замучили в лесу. Блестел на солнце залитый водой на морозе рязанец Коля Буданов, сообщавший о вредителях. Бесстрашно смотрел вперед днепропетровец Никита Слипко: пионер-дозорник застал в поле хлебных воров и потребовал прекратить хищение, и его зарезали серпом. Смотрела своими бездонными глазами свердловская пионерка Оля Яналина, которая сообщила, что учитель на уроке вел антисоветскую агитацию, и девочка была задушена и сброшена в колодец. Печальные глаза были у избитого до смерти Павлика Ивашина, родом он из Ставропольского края, который сообщал в милицию о противоправных действиях граждан. Затем пришел черед посмертной славы Павла Гнездилова. Но на Павлике из поселка Заря горькое избиение пионеров не прекратилось. 13 июня 1940 года в Свердловской области дозорник Степа Лямин дежурил в поле и затем сообщил куда следует, что тракторист вредит колхозу, так как пашет не на полную глубину. Чуть позже зоркого пионера насмерть затоптал на поле этот тракторист, шедший домой из тюрьмы после отбытия наказания.

Пионерский мартиролог далеко не полный.

Своими смертями пионеры-герои прочно вошли в советский пантеон, наряду с другими прославленными героями Гражданской войны, или крупными идеологами советской власти, стали для детворы СССР ролевыми моделями для безусловного подражания.

Пионеру-доносителю было с кого брать пример. Он вошел в пантеон детей-мучеников с красными галстуками на шее

Так что Павлику Гнездилову было с кого брать пример в стойкости, непримиримости, отстаивании правды, защите советской власти и народного добра. Все эти истории о погибших пионерах публиковали газеты, которые читали дети, или эти истории читали детям на слетах и сборах, и для многих пионеров подобные детские смерти представлялись настоящими подвигами с царственным ореолом во имя социалистической Родины и великого царства освобожденного труда. Действительно, от рождения дети обладают острым социальным взглядом, они четко видят несправедливость, нарушение закона в самых мелких деталях и не сдерживают себя при оглашении компромата. Но предвидеть развитие "шахматной партии жизни", предусмотреть развитие судьбоносных событий, предвидеть расправу над собой они не способны, не приучены в силу детскости, наивности и отсутствия жизненного опыта, особенно тогда, когда смертельно обижен близкий человек и одной поркой дело не может закончиться.

А ведь это было время не только повального детского доносительства, но и пионерских подвигов во славу труда. Помимо доносов с мест газеты печатали сообщения о малолетних стахановцах на сельхоз ниве, в животноводстве и других сферах. В 1935 году орден Ленина получила юная таджичка Мамлакат Нахангова, собравшая за смену 100 кг хлопка, что намного превышало взрослую дневную норму. Орденами "Знак Почета" наградили еще двух пионеров-хлопкоробов. В 1933 году газеты сообщили о награждении 11-летнего дагестанца Барасби Хамгокова, который ухаживал за телятами. Среди награжденных строителей Ферганского канала также были дети.

Другое дело, что детский ударный труд вредил нормальному взрослому труду. Хлопкоробка Мамлакат наловчилась собирать хлопок двумя руками, хотя по технологии необходимо было срывать коробочки с созревшим хлопком одной рукой, а второй рукой держать мешок с собранным урожаем. Производительность Мамлакат возросла вдвое, на что сердились "нормальные" хлопкоробы, не успевавшие за шустрой девочкой. В то же время благодаря девочке нормы сбора хлопка увеличивались, и взрослые кипели негодованием, поскольку получали прежние деньги за увеличенные сборы. Социализм интенсивно выкачивал из людей силы ввиду сознательно-несознательного производственного поведения ударников-детей и ударников-взрослых. Взрослых стахановцев, случалось, били, убивали и часто устраивали им "велосипеды": ночью в бараке между пальцев ноги ударнику вставляли бумагу, которую поджигали, и спящий с криком просыпался, крутя ногами "велосипед". Так что ударничество при социализме - дело тонкое, с законами социометрии, которые важно было соблюдать, но не соблюдалось - по незнанию и в погоне за показателями.

С другой стороны, что мешало в сибирской тайге отличиться пионерам в том же животноводстве, выпаивании телят, сборе орехов, грибов, клюквы и прочих дикоросов, добыче меда и масла хвойных деревьев, заготовке веников, работе на подсочке (добыче сосновой смолы) и на прочих таежных производствах, на что бы их могли настраивать вожатые и передовые комсомольские работники? А сбор березовых почек и лекарственных трав и кореньев, которыми богата тайга? А комариное масло, которое принимали аптеки. Или гнус в тайге перевелся? Ведь верно сказал классик: "Природа не храм, а мастерская, и человек в ней хозяин" (И.С. Тургенев). Природные, к тому же возобновляемые дары необходимо брать, не мешкая, и использовать для процветания страны и личного престижа.

Нет, Зое Михайловне производственная тема претила, ей это было не нужно. Вожатая настроила мальчика не на трудовые подвиги, а на доносительство, к чему его не надо было уговаривать. К тому же Сталин казал, что "врагов не нужно искать далеко от колхоза, они сидят в самом колхозе". Ведь и поселок был кулацким, и жившие в нем люди работали, по всему, из-под палки, исправлялись, так сказать, под социалистическим надзором, поэтому не работали, а больше вредили, чем работали. Какие тут трудовые подвиги? Во имя кулаков, что ли? Примерно с таким настроением заринский дозорник приступил к выполнению порученного пионерского дела. Мальчик стал похож на остро заточенный нож, которым и свистульку можно вырезать, и человека зарезать. Перед ним стоял яркий пример его тёзки ― Павлика Морозова, которым Гнездилов буквально грезил.

Это прояснилось в ситуации, когда в зиму 1937/38 года Рыжакова заболела и легла в больницу. Так вот именно к ней через все 65 километров, от Зари до Тегульдета, пришел на лыжах, а где проехал на попутных санях обеспокоенный звеньевой! Прошел снежный маршрут от пункта отправки до Агуйдата, миновал домик лесника, прошел Куличек и Ягодное, а вот и Шалаево нарисовалось, следом Луговое, и, наконец, Тегульдет, а там и конечный пункт ― Центрополигон, где лежала больная. Пришел с мечтой ― разучить песню об убитом кулаками Морозове, и в больничной палате произошла спевка больной вожатой с подопечным пионером, и вдохновленные люди пели песню на стихи молодого поэта Сергея Михалкова.

...Был с врагом в борьбе Морозов Павел

И других бороться с ним учил.

Перед всей деревней выступая

Своего отца разоблачил...

...Как сегодня далеко ушли песенники, эксплуатирующие имя Павлика Морозова, тот же Армен Григорян ― автор слов к композиции "Павлик Морозов". С его подачи социальные рокеры из группы "Крематорий" с 1989 года тремя припевами проговаривают, что Павлик Морозов жив и живее всех живых, потому что... Далее разлученные с исторической памятью люди поют о том, что мать Павла зарабатывала деньги проституцией, что прошла через "табун бравых мужчин". И об этом поют люди, признающие у многих современников в крови наличие вируса СПИДа и то, что они сами ― всего лишь "транзитные пациенты психбольницы", которые беспричинно вываливают свои ненавистнические комплексы на публику. Но Павлик здесь совсем ни при чем. Вместо него мог оказаться и Гаврош, и Незнайка, и, может быть, Мальчик-с-пальчик. Никакой связи с символом эпохи. Один тренд очернительства, позволительный ввиду ненаказуемости: если за это штраф не выпишут, значит, образ Морозова можно пачкать из любви к хулиганству, эпатажу, каботинажу (высмеиванию).

А вот в михалковской "Песне о Павлике Морозове" на смерть пионера социальная тема смотрится органично: из куплета в куплет в параллель печальным событиям хмурилась природа, залегал туман, замирал летний вечер и в ночь после совершенного убийства шел дождь. Но рассвет поднимал красное знамя зарницы, чтобы ребята не забывали погибшего героя никогда!

От распевок Зое Михайловне под вечер стало хуже, и Павел вызвался дежурить ночь у ее постели, и даже не пустил к любимой вожатой ломившегося ухажера. Рыжакову увезли в Томск на операцию. Павлик досадовал на себя, что измучил больного человека разучиванием песни. Это была последняя встреча вожатой и ведомого пионера. Позже Рыжакова вышла замуж, под фамилией "Булатова" уехала в Ставропольский край, где в городском округе Ипатово заведовала архивом, в 1984 году была на пенсии. Скончалась в 1994 году.

Ее часто приглашали в томские школы с беседами об убитом Павлике, и нигде и никогда Зоя Михайловна не говорила о конкретном пионерском задании, данном Павлу, ― шпионить и доносить на людей, чтобы этих конкретных людей затем расстреливали, садили в тюрьмы и отправляли в лагеря. Не говорила о том, что раскулаченные люди, благодаря ее подопечному, вновь подвергались гонениям по пустячным частушечным поводам, а несчастные кулацкие дети, лишенные родителей, оказывались в детских домах на голодном пайке. Нет, она как бы сделала большое партийное дело, заодно мстя за замученных белыми родных ― организовала форпост, поставила надежного осведомителя в Заре, чтобы тот докладывал о происходящем в поселке негативе, чтобы побольше кулаков уничтожить, покучнее их положить. Павел старался выполнить порученное задание со всей пионерской доблестью и отвагой.

А весной 1938 года, по выздоровлении, женщина не смогла приехать в Зарю ввиду большого половодья ― сильно разлилась река Чулым, затем ее отправили вожатой в пионерский лагерь, следом она ушла в отпуск. И вот Павлика убили. Как это похоже на советских подстрекателей ― заразить идеей и бросить, ссылаясь на объективные трудности, когда ребенок, как стахановец, стал буквально вгрызаться в черную кулацкую враждебную среду и увяз по уши, и в усердии детскую свою голову подставил под удары топора. В этом плане вожатую Зою Михайловну можно назвать детоубийцей, а он считал ее второй мамой, нежничая с наставницей в письмах, которые взяли почитать и не вернули адресату обкомовские комсомольские работники.

Причем ее подопечный стал охотиться не за какими-то похитителями колосков, которых презрительно называли "парикмахерами колхозного хлеба". Ему крупную рыбу подавай. Павел выявлял врагов деятельно и настойчиво. Писал во все инстанции, адресовал жалобы Сталину и Калинину, и ему приходили ответы. Комендант спецпоселка А.В. Барков вспоминал, что Павел был "одним из лучших пионеров и активным борцом со всеми неправильностями и врагами народа". "Ко мне, как к милиционеру, он заходил систематически". Барков нарочито отмечал также, без связи с фискальной деятельностью пионера, что в 1938 году "немало было изъято врагов народа с поселка Заря".

Процесс доносительства выглядел так: после учебы мальчик ходил по селу, вникал в разговоры поселян, наблюдал за производством, кто куда идет, кто что несет, подсматривал и подслушивал ― вынюхивал, как доберман-пинчер, затем приходил домой, освобождал единственный в доме письменный стол, макал перо в чернильницу и старательно выводил первые буквы доноса. Все свои бумажки он дома не оставлял, где-то прятал в жестяной коробке. Так что счастливого историка, может быть, еще ждет открытие переписки знаменитого таежного осведомителя с сильными мира сего, Сталиным и Калининым, если, конечно, жесть не проржавела, и бумага не истлела. Век в земле пролежать ― не шутка.

Когда доносимая тема была особенно горячей и ее нельзя было доверить бумаге, Гнездилов лично отправлялся в путь до райцентра, пешком и на попутной телеге. Написать заявление, положить его в конверт и отправить письмо по почте не являлось безопасным и тайным мероприятием. Поскольку деревня всегда жила слухами и сплетнями, а скучающему в конторке почтальону не составляло труда перлюстрировать письмо ― отогреть заклеенный клапан конверта, хотя бы дыханием, вскрыть послание, ознакомиться с содержимым, чтобы впоследствии разнести новость по поселку. Да и частые визиты Павла на почту, особенно приход на его имя значительных правительственных писем, всегда вызывали у аборигенов нездоровое любопытство и подозрения, особенно когда пропадали люди. Очевидно, исходя из этих соображений, Павел "настучал" на почтальона-кольцевика 24-летнего сосланного Фаустина Ясинецкого, которого вскоре перевели на полевые работы в артель, затем обвинили в участии в польской военной организации и расстреляли. Избегая вскрытия почтовых конвертов посторонними лицами, в сугубо конспиративных целях Павел заделался ходоком в райцентр. За лето 1938 года пионер совершил три ходки.

Путь доносителя лежал через многие спецпункты. Карта составлена пионервожатой Рыжаковой

В упомянутых присутственных местах, в том же НКВД, по запросу следствия, ведшегося в связи с убийством пионера, косноязычно, но в духе того времени отмечали, что Павел Гнездилов "вел активную большевистскую борьбу с контрреволюционным кулачеством и злоупотреблениями в поселке, рассказывал о всех прямых контрреволюционных фактах отдельных кулаков и злоупотреблениях в кооперации, неуставной артели, очевидцем которых он являлся".

В заметках, присланных по почте, говорилось о том, что в поселке поют частушки на контрреволюционную тему: если грянет война, то советская власть будет уничтожена. Характерно, что в апреле 1937 года об этих частушках Гнездилов, еще не пионер, а простой второклассник начальной школы (годы странствий сказались на отставании в учебе), писал в редакцию газеты с нулевым результатом. Через три месяца, в июле, так и не увидев в печати своего материала, упорный доноситель сообщил об этих частушках в районную прокуратуру, но прокурор Борзенков тоже проигнорировал сигнал. Поэтому в конце августа частушечный компромат на контрреволюционных поселян уже пионерский дозорник отправил по почте снова. Письмо легло на стол начальника НКВД в сентябре, и дело завертелось. В один из визитов в НКВД оперуполномоченному Хребкову явившийся осведомитель дополнительно поведал о том, какие ведутся разговоры в рабочей артели "Красная Заря" о Сталине и Молотове. Поэтому не мудрено, что семерых говорливых артельщиков вскоре расстреляли.

Далее, как следует из Выписки из архивных документов (судебных дел) о жизни, работе и трагической смерти П.Гнездилова, сделанной директором ГАТО (Госархив Томской области) Л.Муравьевой (Фонд Р-1596, опись 1, дело 2), 13 сентября 1937 года в НКВД дали несовершеннолетнему и в силу этого внештатному сотруднику Гнездилову задание выследить и установить, что, действительно ли, житель поселка "Салагаев на болоте делает незаконно кожи". Эта выделка была серьезным правонарушением, поскольку кожи КРС после забоя скота лишенцы должны были сдавать государству, а не выделывать их самостоятельно, чтобы пошить себе куртки и сапоги. Гнездилов проявил рвение: исходил окрестную тайгу, но признаков преступной деятельности Салагаева не обнаружил. Зато установил, что кожи выделывают другие лица ― местные жители Андреев, Еременко и перечислил еще несколько фамилий. Нарушителей привлекли к отвественности, правда, обошлось без последующих расстрелов.

Как истый контролер, ревностно и преданно, ангелоподобный Павлик бродил по посевным площадям возле поселка, высматривая недовспашку и незасеянные участки. Интересовался работой артельщиков "Красной Зари", выспрашивал у них о плановых заданиях и, главное, узнавал о выполнении заданий. (Из артели особенно много было расстрелянных. Без кормильцев остались 23 ребенка). Осенью Павел с особым интересом бывал на зернохранилищах и скотных дворах, высматривая недостатки ― сорность зерна, его влажность, протравку от грызунов, наличие достаточного корма для животных, чистоту денников и т.п. Его внимание привлекали подготовка амбаров к хранению зерна (щели в крыше, стенах, полу) и сено в стогах (правильная укладка от дождя). Во всех случаях хозяйственный, но жестокий мальчик выяснял выполнение государственных заданий. Затем садился за стол и писал заявления в прокуратуру, милицию и заметки в газету "Большевик Севера".

Одна из первых критических публикаций касалась проявленного издевательства по отношению к колхозной лошади, и заведующий конным двором получил общественное порицание, когда прочитал в газете заметку о себе, жестоком. На глазах селькора-доносителя заведующий Марфуткин заставлял жеребую кобылу перепрыгнуть через высокий забор, а когда лошадь отказалась выполнять команду, избил ее колом. Лошадь заболела. Марфуткина пожурили за бессловесную скотину.

В одном из писем к Зое начинающий стукач жаловался, что "мне помогает заведующий школой, но все не то, надо комсомольца". Почему же директор "семилетки" не был столь активным, как его великолепный ученик? Вот почему: на директора Павлик тоже донес ― написал о плохом ремонте школы.

"Семилетка" в Заре, где учился Гнездилов и работал директор, на которого донес бдительный ученик

Бродя по тайге в поисках дичи, голодный мальчик продолжал служение НКВД: он инициативно обнаружил несколько пихтозаводов, или пихтоварок, производящих пихтовое масло частным образом. В результате еще несколько поселян лишились незаконного промысла, дающего кое-какой доход, и были наказаны за незаконную предпринимательскую деятельность.

Наконец, мальчик написал о плохой работе продуктовой лавки при артели "Красная Заря", где орудовали продавец Капустин и уполномоченный артели Гришунин. Мужчины занимались "самообеспечением", поскольку в нарушение правил торговли поступавшие товары забирали себе, оставляя артельщикам лишь табак и папиросы. И на поля товар не возили, так как, по сообщению Павла, "не любили ударников". Поэтому, когда следователь приехал и стал производить обыск, то тайный доносчик принял открытое участие в обыске: шарил по углам и ящикам, искал утаенные товары и поддельные накладные. Виноватым назначили сторожа ларька Шабанова, который в марте 1938 года вдруг оказался членом враждебной польской войсковой организации, и его расстреляли. На освободившееся место сразу устроился отец доносителя Киприян Гнездилов, который без шока от увиденного приступил к ночным дежурствам. Каково? Мало у кого такой процесс пионерского обличения по "самообеспечению" может вызвать симпатию, и тем более ― никакого восхищения.

А вот и наиболее страшная страница, которую деловито перелистнул маленький палач с кумачом на шее. Установлено, что в результате его доносов были расстреляны несколько человек. По документам историкам это вряд ли удастся проследить, поскольку агентурные сведения засекречены навечно и огласке не подлежат. Вот разве что произойдет утечка. Однако аресты и расстрелы совпали с началом "писательской" деятельности еще не пионера и явились продолжением осведомительской работы пионера-дозорника Гнездилова, который не случайно ходил пешком в Тегульдет, чтобы не о побитой лошади или дырявом амбаре поведать. Он нес в голове значительные ведения, которые не мог доверить бумаге ― о жизни и смерти шла речь. Передавать тексты антисоветских частушек можно было почтой, а вот подслушанные разговоры о Сталине, Калинине и Молотове, о разгроме СССР в случае войны ― эти чувствительные темы неутомимый ходок тоненьким мальчишеским голоском с глазу на глаз вливал во внимательные компетентные уши. А уж там и потом, в кабинетах НКВД, к песенному фольклору и досужим антигосударственным разговорам специалисты с лычками и нашивками накрепко пришивали диверсионную подкладку в виде белогвардейско-кадетско-монархических и прочих враждебных организаций. Именно с появлением Павлика в поселке заричан людей стали репрессировать и расстреливать пачками, по возрастающей.

Девятого августа 1937 года расстреляны за контрреволюционную деятельность:

Груднев Константин Федорович, 1895 г.р., мельник артели "Красная Заря", арестованный 10 апреля 1937 года, "имевший связь с германским консулом".

Ясинецкий Иосиф Викторович, 1908 г.р., поляк, счетовод неуставной сельхозартели "Красная Заря", арестованный тоже 10 апреля 1937 года.

Тридцать первого октября 1937 года расстрелян Глухенький Алексей Иванович, 1882 г.р., единоличник, украинец из Винницкой обл, арестованный месяцем и неделей раньше за участие в "Союзе спасения России".

Одиннадцатого марта 1938 года расстреляны братья:

Ясинецкий Фабиан Викторович, 1909 г.р., поляк, член артели "Красная Заря", обвинение: "Польская организация Войсковая".

Ясинецкий Фаустин Викторович, 1914 г.р., поляк, член семьи кулака, член неуставной артели "Красная Заря", обвинение: "Польская организация Войсковая".

А двадцать второго марта 1938 года расстреляли сразу трех жителей Зари:

Хахина Никона Дмитриевича, 1891 г.р., артельщика из "Красной Зари", участника контрреволюционной кадетско-монархической организации.

Голубчика Киприяна Ивановича, 1880 г.р., украинца, колхозника, "польского легионера и шпиона", члена "белогвардейско-монархической организации".

Суворова Илью Ивановича, 1875 г.р., артельщика из "Красной Зари", за "Белогвардейский заговор".

Все трое вышеназванных арестованы двумя неделями раньше за то, что в глухом таежном поселке вынашивали преступные планы по свержению советской власти, состоя при этом в разных враждебных организациях.

Девятнадцатого октября 1938 года расстрелян Шабанов Михаил Назарович, 1884 г.р., сторож ларька артели "Красная Заря", арестованный 27 марта 1938 года по статье: "Польская организация Войсковая".

Неряшливые следователи НКВД не потрудились подчистить в приговорах неточность в формулировках обвинений, выдвинутых в отношении сельских мужиков. Их принадлежность ― одного к кадетской, второго ― к белогвардейской организации, третьего ― просто к заговору несуразно, что говорит о нарочитой небрежности, допущенной в делопроизводстве репрессивного аппарата, и наплевательского отношения к жизни людей вообще. Что в том, какая разница? Все трое, "кадет", "белогвардеец" и "заговорщик" сошли в общую расстрельную яму. Очевидно, что перед казнью мужики недобрым словом помянули Пашку, шатавшегося поблизости, когда они под хмельком пели частушки, говорили о вождях и невыполнении государственных полевых заданий. Помянули и пожелали "гаденышу" смерти похуже, чем пришла к ним. Что не замедлило произойти. Потому что революция всегда пожирает своих детей.

Пострадали также родственники расстрелянных: сын Хахина ― Хахин Иван Никонович, 1910 г.р., арестован в поселке Заря в октябре 1937 года, осужден на 10 лет лагерей с последующим поражением в правах на 5 лет, а сестру Голубчика ― Анну Киприяновну, 1890 г.р., в 1948 году разыскали и осудили на поселение в тот же Тегульдетский район как кулачку ― это спустя 10 лет после смерти брата. Приговорены к большим лагерным срокам другие жители Зари ― Власов Тихон Павлович, 1889 г.р. и Колмогоров Семен Тимофеевич, 1912 г.р.

Все люди, оклеветанные пионером Павлом Гнездиловым, в разное время были реабилитированы, в том числе посмертно.

В 1998 году тегульдетский краевед В.А. Новокшонов проделал значительную работу, разбирая в обширном материале "Жизнь и смерть Павлика Гнездилова" роль несовершеннолетнего доносителя в расстреле людей. Краевед пришел к выводу, что "не надо преувеличивать значение донесений Павлика Гнездилова в репрессиях тех лет, значение его критических заметок. <...> что касается [людей,] взятых по линии НКВД, то для них находили в НКВД такие обвинения, которые Павлику и во сне не снились".

Какое алогичное умозаключение! Как будто кто-то и когда-то требовал от пионеров-дозорников знаний, умений и навыков "ежовских" палачей! Типа Рюмина, Родоса, Хвата! Отнюдь. Павел именно и исходя из своего пионерского интереса к выполнению госзаданий в артели "Красная Заря" лично являлся на полевые работы и в другие производственные места, чтобы расспросить артельщиков о выполнении этих заданий и проконтролировать ход их выполнения, чтобы потом доложить о выявленных недостатках. И всё. Получив от первоисточника производственный негатив, государственная машина начинала второй ― карательный оборот, обвиняя конкретных лиц, названных пионером, в невыполнении этих производственных задач, в нанесении ущерба государству рабочих и крестьян, приплетая к личности "виновного" артельщика ― мельника, пахаря или счетовода ― враждебные организации по национальному признаку (поляк), сказанные бранные слова о Сталине, спетые частушки о войне и т.д. Мальчик указывал на цель, давая зацепку, а палач из НКВД доделывал остальное.

Это и было причинно-следственной связью того, что называется подлостью, скотством, низменным содержанием пионерского доносительства, и эту связь краевед Новокшонов не увидел. Или скрыл, поскольку обошел вниманием сообщение из НКВД по запросу суда о "работе" Павла Гнездилова при изобличении классовых врагов. О разговорах мальчика-ходока с оперуполномоченным Хребковым в связи с высказываниями сельчан о советских вождях с последующими расправами с говорливыми заринцами. Дозорник понимал при этом, что от его доносов обязательно будут страдать люди ― долго и мучительно в лагерях, или быстро и с короткой агонией на расстрелах. По сути, не было пионера в галстуке, не было мальчика со светлым лицом и чистыми помыслами ― а был повапленный (расписной, красивый) гроб с догнивающей мерзостью внутри. По факту, из практических соображений, при полном отсутствии других вариантов, Гнездилова следовало было, выражаясь нейтральным научным языком, аннигилировать сразу по написании первого доноса, чтобы сохранить людям жизнь. И потом пусть Рыжакова или Барков поискали других осведомителей, других вербовали в доносители, желательно из числа взрослых людей, а не из среды несовершеннолетних, только-только начинающих жить детей, грезящих пионерией с горнами, барабанами и белыми бантами.

Понятное дело, что своей поисково-доносительской деятельностью Гнездилов вызывал в кулацком поселке ненависть. Но на угрозы со стороны односельчан 15-летний подросток, что называется, плевал. Ведь правда государства и правительства была на его стороне. А на подступы мачехи, бранившейся не хуже кулаков, он сохранял выдержку и спокойствие ― совсем как вожатая Зоя перед Петькой Долговязым. Анастасия Гусева кричала пасынку в лицо: "За то, что ты пишешь, нам люди колют глаза!" Озлобились на Пашку сводные сестры, особенно старшая, кляня непутевого братца. Тот сносил попреки молча, как и полагалось настоящему пионеру, держа при этом гордую прямую осанку, как Павлик Морозов, отлитый в бронзе в 50-х годах. Помалкивал и отец Киприян ― он по-своему любил сына, единственного, хоть такого. Развязка назревала, изуверская и непоправимая.

Без жестокости было не обойтись. Две силы, пионерская, в одном лице, и кулацкая, в лице многих, сошлись. Кровь при этом была обязательным атрибутом, согласно ленинскому учению о революции, когда народ восставал против угнетателей и ему были позволены все мыслимые зверства в отношении классовых врагов от мала до велика. Примеров из наследия Ильича, подтверждающих жестокосердную теорию революции, очень много, приведем характерный один: "Война не на жизнь, а на смерть богатым и прихлебателям... с ними надо расправляться... В одном месте посадят в тюрьму... В другом - поставят их чистить сортиры. В третьем - снабдят их, по отбытии карцера, желтыми билетами... В четвертом - расстреляют на месте... Чем разнообразнее, тем лучше, тем богаче будет общий опыт..."

Особенно не любил вождь кулачьё, считая борьбу с ним "интересом всей революции, ибо теперь взят "последний решительный бой" с кулачьем". Предлагал дать "образец", хотя бы такой: "Повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц. Опубликовать их имена. Отнять у них весь хлеб. Назначить заложников... Сделать так, чтобы на сотни верст кругом народ видел, трепетал, знал, кричал: душат и задушат кровопийц кулаков. Телеграфируйте получение и исполнение. Ваш Ленин".

При таком революционном подходе к ликвидации классовых врагов, в ответочку, истребляемые классовые враги тоже не церемонились. Отсюда ― рубленые пионерские головы, удушения и прочие дюжины ножей в детские и прочие революционные спины. Как на войне, тактика противоборствующих сторон отличалась внезапностью, зрелищностью расправ, выдумкой в выборе инструментов для экзекуций, громким исполнением точечных терактов или не менее громкой масштабностью кровавых массовых акций. Деталь: если о варварстве кулаков советская печать кричала без изъятий, то о собственных фактах глумления над кулачьем, с выкалыванием глаз и выпуском кишок, коммунисты предпочитали помалкивать. Им, приобретшим палаческий "богатый общий опыт", неудобно было выглядеть дикарями. В общем, удивляться жестокости, проявляемой обеими сторонами в гражданском противостоянии, не приходится. Сцепившиеся враги стоили друг друга. Павла Гнездилова жестокая смерть не обошла стороной.

Разные источники описывают убийство мальчика по-разному, противореча также в мелких деталях. Широко распространено литературное описание событий 5 сентября 1938 года, когда в понедельник, Киприяну Денисовичу было дано много знаков. Встал он очень рано, так как надо было начинать косить овес. В 5 часов утра в поселке тихо, ни одной фигуры на улице, и собаки не брехали. Но на недалеком покосе случилась неприятность: коса у него сломалась. По дороге домой он еще издали увидел, что печь в избе затопили. С чего бы? Стряпни, вроде, не намечалась. Зашел в избу, где было уже прибрано, чисто, и полы вымыты, и не высохли даже. Глянул на заправленную кровать сына: "А Павел где?" Хлопотавшая Анастасия сказала, что пасынок ни свет ни заря усвистал в тайгу на охоту. Странно. Уйти ушел, а ружье дома... "А ружьё почему не взял?" ― "Леший его знает". (Читатель наверняка вздрогнул, спросив себя: "Какое ружье?" Оно появится у Киприяна после смерти сына. Таких накрученных литературой моментов в истории Гнездилова много). И почему ушел? Ведь день-то учебный, в школу идти надо.

Эх, глянул бы отец в печь и увидел бы тогда, как догорает Пашкина одежонка с ботинками. (На самом деле одежда, ботинки и нож, с которым Павел не расставался в лесу, находились дома в целости. Зачем горела печь ― неясно. Да и горела ли?). А сунулся бы в подпол ― вот и сынок лежит, голенький, окровавленный, с проломленной головой. Нет, не задал себе Киприян странных вопросов, не посмотрел дома по углам, ушел в кузню косу чинить.

В тот день Павел действительно собирался на охоту. Накануне 4 сентября он сказал одноклассникам Овчинниковым: "Толя и Анька! Завтра пойдем на охоту. Встретимся на длинном мостике". Охота предстояла бурундучья, после занятий. Зверьков ловили на призывной свист, накидывая петли на шеи зачарованных грызунов. Но в школу Павел не пришел, не явился он и на мостик у "ключика". Где мальчик, никто не знал.

Пошли разные разговоры по селу. Через три дня стали искать пропавшего всем селом, подключились колхозники из соседних деревень. До 10 сентября ходили цепью по тайге, стучали палками по стволам, кричали. Вроде слышали детский крик, видели следы, детский кал тоже находили. Допытывались, в чем Павел ходил на охоту. Местный житель Никанор Пестов указал, что часто встречал Павла в тайге в кепке, с красным галстуком, парень имел при себе "возлюбленное свое оружие ― кинжал ножняк" (нож в ножнах). Обут был в ботинки, в которых мальчик ходил только в лес, а в остальное время бегал босиком, так как берег обувь.

Сгорбился от горя Киприян, стал черным от лесных блужданий в поисках тела сына. Надрывно плакала Гусева, приговаривая: "Хоть и пасынок, а жаль его. Ребенок ведь еще. Ы-ы-ы".

Прошел месяц. Мальчик окончательно пропал. "Ни слуху, ни духу", ― говорили одни. Другие подхватывали: "Ни дна ему, ни покрышки". Вот и житель Зари Воинов на вопрос безутешного отца о Павле ответствовал, что в тот злосчастный понедельник утром видел мальчишку, одетого в красную рубаху, шагающим в комендатуру, в сопровождении собаки. В хитрых глазах встречного сияла издевка. Встречный как бы давал понять, что одетый в знаковую ― красную рубаху, т.е., одетый как палач, мальчик недаром пропал. Палачи, они такие, иногда пропадают без вести. Однако, весть пришла ― тайга рассказала. И село всколыхнулось: 4 октября 1938 года собака Тузик спецпоселенцев Кавалеровых принесла во двор человеческую руку. Младшая дочь Гусевой Лида сказала матери, что знает, чья это рука. "Чья же, чья?!" ― "Однако, от Павла!" Прошло два дня, пока сообщение о найденной руке дошло до властей, которым эту руку выдали лишь под угрозой расправы.

Сельский комендант, он же участковый милиционер Анатолий Васильевич Барков, который прежде "лично и неоднократно предупреждал пропавшего [доносителя] о его неосторожности", поступил оригинально. Собаку Тузика, принесшую детскую руку, он с цепи спустил, и она побежала не в тайгу, окрестности которой исходили поисковики, а в противоположную сторону ― к болоту. Прошли по собачьим следам около 100 метров, за кавалеровской калиткой с выходом на огороды, точнее ― в 69 метрах от городьбы, увидели собаку, которая у ямы "возилась, облапивши труп". Вот так. Убийца нескольких человек сам оказался в похожей расстрельной яме, ставшей ему на месяц местом неспокойного захоронения. Однако, что ж, появилось тело ― возникло дело.

Оказалось, убийца положил труп Павлика в рытвину под упавшим деревом, под колодой, в болотную воду, откуда тело вытащили собаки, причем одна постаралась ― отгрызла и унесла руку. Рядом валялась голова мальчика и флакон из-под тройного одеколона с остатками розовой маслянистой жидкости с запахом керосина, и вода в яме была покрыта характерными разводами с тем же запахом. Вокруг были натыканы, с целью затруднить обнаружение могилы, обломанные кедровые ветки. Проведенная экспертиза установила, что место захоронения было обсыпано табаком, очевидно, от собак. Но это не сработало, так как собаки в кулацком поселке бегали голодные, и табак с керосином не помешали им добраться до корма. Обгрызенной оказалась голова ребенка, выедена грудина. Два дня труп охраняли на месте обнаружения, пока не приехали криминалисты.

Под подозрение в убийстве Павла мачеха Анастасия Гусева попала сразу. Еще в середине сентября ее заключили под стражу. После исчезновения пасынка она давала тому поводы. Жительницы Зари свидетельствовали, что, когда убирали коноплю в поле, то жница Гусева вязала 5-6 снопов и убегала, чем-то расстроенная, не находила себе места. Брала лопату у соседей Сухопаровых, якобы картошку копать, и убегала на болото. Арестовали и создали невыносимые условия содержания под арестом для некоторых Пашкиных газетных героев и лиц, на которых он доносил. Марфуткина, Капустина, Гришунина. Задержанных били, предлагая выдать тело по-хорошему. Особенно измучили старика Салагаева, которого водили по тайге и, где встречалась ямка, заставляли копать глубже, поскольку, может, там старик спрятал пионерское тело.

В день обнаружения полусъеденного и без руки трупа следственные органы взяли под стражу еще два десятка человек, в основном, оставшихся на свободе героев публикаций Павла, их родственников, том числе арестовали сводную сестру Павлину, а младшую Лидию увезли в Белоярский детский дом. Начались допросы. Семь месяцев просидела Гусева в одиночной камере, не говоря ни слова. Очевидно, женщина думала о том, что поступила она мудрее, чем убийцы того же Павлика Морозова и его малолетнего брата Феди: те убили мальчиков и оставили тела у дороги, и трупы скоро нашли. "А вот если бы закопали детей, пусть даже в неглубокой ямке, то в жисть бы не нашли. Ушли дети за клюквой ― и пропали. И всё тут. Что им, этим убийцам Кулукановым, трудно было в лес лопату, помимо ножей, взять?"

Так ведь свою жертву Гусева закопала на совесть. И поиски направила в тайгу, а не на болото. И следы, как могла, скрыла: одежонку сожгла, полы от крови замыла, труп весь день пролежал в погребе, на следующую ночь через двор соседей она протащила мертвое тело в мешке ― только у Кавалеровых по всей линии домов была калитка на заднем дворе с выходом на болото. Пока тащила, сколько могла, два раза падала со своей ношей. Возвращалась домой отдыхать, потом ― снова переноска.

Яма хорошая Пашке досталась, рыть не пришлось, потому что от упавшего дерева образовалась она, правда, с водой яма. И керосином вокруг полила, и мужний табак рассыпала, чтобы запах собакам перебить. И бегала сколько могла на могилу с лопатой, Пашку проведать, все ли хорошо, на месте ли сынок, да и могилку поправить, если что. Пашка был на месте, в траурных кедровых ветках, натыканных по кругу. И вот те на ― собаки выдали, тайга рассказала.

Почти два месяца молчала соучастница убийства несовершеннолетняя Павлина Степановна Гусева. Но 26 декабря 1938 года в присутствии школьного педагога Крапивиной Марии Федоровны девочка все же рассказала под протокол о деталях убийства сводного брата. По ее словам, все дети спали в одной комнате, младшая Лида ― на печи, брат ― рядом с печью. Павлина проснулась от того, что Павел "корчел с криком". Т.е. уже корчился в агонии, издавая громкие предсмертные звуки. Это мать душила пасынка той веревочкой, которой он подпоясывался вместо брючного ремешка, а на ночь снимал и клал веревку рядом. Разумеется, Павлина пришла на помощь... матери.

Из-за криков агонизирующего, с вервием на вые брата проснулась также сестра Лида, которая соскочила с печи и бросилась бежать из дома вон. Но мать ее остановила, потребовала молчать, обещая дать ей за это конфет. И потом 10 дней была вынуждена тратиться на конфеты, боясь разоблачения от младшенькой.

Павлина была настроена резко против сводного брата. Она работала учетчицей в артели "Красная Заря", видела и понимала, что из-за писаний Пашки арестовывали и увозили людей. В поселке арестовали и увезли сына и отца Хахиных, забрали Алексея Глухенького и других. Мать тыкала местной газетой, этим "Большевиком Севера", в лицо пасынку, приговаривая, что "вот заметка и вот твоя подпись ― "Гнездилов"!" Помощь от дочери в убийстве состояла в том, что Павлина взяла в руки топор и обухом топора два раза ударила поверженного Павла в лоб. В это время мать держала мальчика за ноги. Действительно, Анастасия Николаевна подтвердила впоследствии, что Павла били обухом по голове, чтобы задушенный был оглушен и не смог отдышаться.

Убиенного похоронили на погосте Зари при небольшом стечении народа. Закопали пионера отец Киприян, Пестов, Колмогоров и смешной дядя Федор Гнездилов из Агуйдата. Почему смешной? Потому что позже стал рассказывать о племяннике небылицы. Говорил о том, что Павлу написал сам Сталин. "Не может быть!" ― с такими словами подступал дядя к племяннику, но тот якобы давал ему прочитать письмо из Москвы. И своими глазами дядя Федор читал рукой Сталина написанные слова: "Гнездилов Паша, сделай тротуар, а в ноябре тебя в Москву возьмем!" ...Многодетный ссыльнопоселенец уверял, что вожди прислали Павлу три книги для чтения, что он сам возил Павла в Москву, и тот ушел самовольно с вокзала, чтобы съездить на трамвае на Ленина в мавзолее посмотреть. Большой фантазер говорил даже, что Павел в школе не учился, поскольку это ему было не нужно: он наперед знал, что учитель скажет на уроке. От этих слов, должно быть, вертелся Пашка в гробу, что выстругал Пестов Никанор Тихонович, который и оградку пионеру справил.

В тайге остался железный памятник несгибаемому пионеру

На могиле героя поставили небольшой памятник, который с годами разрушился. Когда поселок умер, забросили и заринское кладбище. Но нашлись энтузиасты, сделавшие Павлику памятник из листового железа, которое регулярно подкрашивают. Видно с дороги, как стоит светлый металлический обелиск с закрепленной табличкой, стоит меж двух толстенных берез, окруженный решетчатой оградой со звездой на фасадной стороне. Прочие кресты и холмики вокруг посшибало и раскатало время.

Однако, пионера закопали, а следствие только началось и пошло неправильно.

Под надзором местного прокурора Борзенкова, равнодушного как к писаниям Павла, так и к его трагической судьбе, расследование пошло в русле изучения обстоятельств бытового убийства. Но комсомольские работники возмутились. Из Тегульдетского райкома ВЛКСМ заведующая отделом пионеров Головнева сообщила заведующей отделом пионеров Новосибирского обкома ВЛКСМ Овчинниковой о смерти пионера Павла Гнездилова, который "помогал органам НКВД разоблачать врагов народа в своей деревне". Характерная приписочка: "По его материалам было взято несколько человек". Следом Головнева конкретизировала деятельность Павла уже знакомыми читателю словами о том, что пионер выявлял в тайге нелегальные пихтозаводы, что по его материалам прошел обыск у продавца ларька, и в этом обыске пионер принял активное участие. Вскоре из Москвы, на волне политических убийств пионеров, последовало строгое указание от прокурора СССР Андрея Януариевича Вышинского, и делу придали необходимую политическую подоплеку.

Судили убийц сначала в Тегульдете, затем, в виду поданной кассации, в Новосибирске, в суде Военного трибунала СибВО. Заговорившая Анастасия Николаевна Гусева выкладывала всю подноготную по убийству пасынка: "Да, я убила его за то, что он был пионер, писал в газету. Убила за то, что из-за него арестовывали кулаков, а семьи арестованных не давали мне прохода, требуя прекращения деятельности Павла". "Я его невзлюбила до невозможности". В последнем слове трибуналу Гусева восклицала: "Судите меня, как хотите. Правильно [в смысле ― верно], что на убийство Паши меня все время толкали кулаки нашего поселка!" Но никаких фамилий Гусева не назвала, никаких кулаков не выдала. А могла бы?

Неплохой дом выстроили репрессированные, в которой жили две многодетные семьи. Слева - Гнездиловы, справа - через перегородку - Кулебякины, которые "ничего не слышали"

В Заре в доме, разделенного внутри перегородкой, жили Гнездиловы и Кулебякины, каждая семья на своей стороне. Так вот пока Павел "корчел с криком", отчего проснулись сестры Гусевы, на половине дома Кулебякиных всё было тихо. Никто из семьи в 8 (!) человек не проснулся. Или проснувшиеся старшие шипели на проснувшихся младших: "Ш-ш-ш! Тише, это гаденыша душат!" Будто бы престарелая Кулебякина, баба Саня, как раз лежала за перегородкой и всё слышала, но молчала. (Однако "баба Саня" по фамилии Кулебякина в реестре репрессированных не значится). И никто из 6 человек Кавалеровых не видел, как Гусева тащила тяжелый мешок, и поговаривали в поселке, что 66-летний старик Кавалеров был замешан в этом темном деле. Поскольку только через его калитку и огород убийца могла вынести тело Павлика, а калитку ночью надо было кому-то открыть. Очевидно, помогали Гусевой и другие люди, но она не назвала никого. Анастасия Николаевна и дочь не хотела впутывать, брала всю вину на себя: и душила она, и рубила она, и тело выносила одна она. Но 14-летняя девочка Павлина сломалась, дала показания против себя.

Нельзя не отметить такое обстоятельство: семьи спецпереселенцев были, как правило, многодетными, по 6-9 детей в каждой. Это были настоящие труженики земли, которые пахать и сеять умели, и урожай собирать, и распоряжаться им, и копить необходимое имущество, чтобы детские оравы прокормить, на ноги ребят поставить, женить сыновей и выдать дочкам приданое. Пожалуй, такой многодетности в городе у рабочих не наблюдалось ― с каких это барышей? Но новая политика коммунистов приравняла сельских работящих тружеников к мелкобуржуаной прослойке, где две лошади в хозяйстве ― это перебор, чересчур - это много. Вот у рабочего человека вообще никакой лошади нет, нет тягла и у сельского пролетариата, той же голытьбы, на которую новая власть равнялась.

А раз так, то пришло раскулачивание ― выравнивание сельской зажиточной прослойки до уровня бедняков, когда не на лошади, а на коровенке землю пахали, а то и тянули плуг или борону всей бедняцкой семьей, о главе которой говорили: есть у молодца золотца лишь пуговка оловца. Все потому, что бедностью управлять легче, а зажиточный крестьянин в управлении не нуждается. Он сам себе голова. Поэтому у богатеньких отняли имущество и насильственно переместили их в гиблые, неразработанные места, в тайгу. Мол, начинай снова работать и обогащаться, а мы на это посмотрим, как у тебя получится. И люди начинали трудиться снова, и у многих получалось. Однако и на новых ссыльных местах идеология сельского труда и накопления средств сшибалась в острой схватке с режимом изъятий и ограничений прав, в сферу политической борьбы взрослых были в массовом порядке втянуты дети. Кулачество активно сопротивлялось, обе стороны несли потери. Сагитированные дети доносили на родителей, которые убивали малолетних предателей.

Как уже указывалось, в период между судами в Тегульдете и в Новосибирске, в Западно-Сибирском регионе прошли общественные мероприятия, направленные на утверждение смертного приговора убийце. (Ее дочь Павлину, как несовершеннолетнюю, осудили на 8 лет лишения свободы. После отбытия наказания, по некоторым данным, Павлина трудилась животноводом в одном из соседних колхозов. По другим сведениям, работала буфетчицей на кемеровской станции Тайга. Уехала в Красноярский край и сменила фамилию. Писала о каре, которую носит всю жизнь. На вопросы архивистов сообщала, что не виновата она, что любила Пашу, что они вместе писали в газету разоблачительные заметки...). В Тегульдете тоже бушевали страсти: газета "Большевик Севера", как орган местного РК ВКПб и райкома ВЛКСМ, в No 41 (196) разразилась статьей "Будем бдительны!"

В передовице использовали обсценную лексику, звучавшую на местных митингах, устроенных в школе и на предприятиях. Печатное слово передавало речевой накал: "Гусева поступила как самая озверелая человеконенавистническая пресмыкающаяся сволочь!", "Мы проклинаем эту гадину!", "Учащиеся обязуются учиться еще лучше". Передовица с проклятиями от учеников подписана по поручению митинга следующими фамилиями: Шишкин, Ребюнина, Велесова, Пленкина, Шатунова, Алухина, Белон, Шишкина, Горстов, Кровянов. Клеймили через газету убийцу работники райпотребсоюза, упоминая, что "есть еще недостатки классовой ненависти". Работники райфо требовали расстрела, а люди из райисполкома говорили, что "вражеское охвостье отняло у пионера жизнь" и требовали "выше поднять нашу революционную бдительность".

Только 7 февраля 1939 года военный трибунал в Новосибирске подобрал для Гусевой расстрельную "террористическую" статью 58-8 УК РСФСР, имевшую в преамбуле такое описание: "Террористические акты, направленные против представителей советской власти или деятелей революционных рабочих и крестьянских организаций". Вот так. Наш 15-летний парень, звеньевой в красном галстуке, ученик второго класса, оказывается, был уполномочен политической властью на осуществление доносительства и был в поселке Заря ее законным представителем. 4 марта 1939 года трибунал постановил: "расстрелять бывшую кулачку Анастасию Николаевну Гусеву, убившую пионера-отличника Павлика Гнездилова". Приговор напечатали тонкой брошюрой тиражом 15 тыс. экземпляров с последующим распространением среди населения. 14 июня 1939 года смертный приговор утвердил президиум Верховного Совета СССР. Однако получилась "нескладушка", поскольку террористку Гусеву уже расстреляли ― 3 июня 1939 года, о чем 17 июня 1939 года из Новосибирска сообщили в Москву. С "нескладушкой" получилось шито-крыто. Но кого и когда в СССР трогала легкая путаница в датах, ФИО, упоминании мест жительства и т.п., когда речь шла о поверженных врагах, с которыми даже формально никто не церемонился? Мало ли их, частушечников и прочих, упало в эту бездну...

Макет памятника пионеру Гнездилову (фото любезно предоставлено наследниками скульптора Данилина); памятник у тегульдетской школы с неясным жестом правой руки; "облетающий" (краской на постаменте) Гнездилов за школьным забором; что там у него в правой руке было? - была книга, а не ручка, которой он писал доносы!

А память о Павлике Гнездилове решили увековечить. У средней школы в Тегульдете по макету скульптора Сергея Ивановича Данилина установили отлитый из цементного раствора памятник с арматурой внутри, чтобы постоял подольше. "Воздвигнут вечный памятник в саду", ― воспевал пионера поэт Брусьянин. Монумент на постаменте являл собой приодетого пионера, однако босого, с галстуком на шее, который жестом руки что-то отрицал. Мол, не надо мне от вас, кулачьё, ничего! Лицом памятник на сохранившийся магшот ― фотопортрет из следственного дела ― Павла Гнездилова не похож. Зато к бетонной фигуре почти полвека возлагали цветы и венки, проводили у его подножия митинги и встречи, в основном, детские. Приходили к памятнику, пока были живы, бывшие немногочисленные одноклассники Павла по заринской "семилетке". "Ну, Павлуша, хоть тебя приодели, ― радовалась у памятника М.Я. Шатохина (Володина). ― А то ведь ходил голодный, одеть было нечего, босой". И еще: "С какой жестокостью убили его за прямоту. Непримиримость. Не забывайте его, пожалуйста. В жизни хорошего не видел, так хоть сейчас будет весь в цветах".

Вот уж нет! Слова о цветах сказаны в 1974 году, а сейчас о пионере-герое, с подачи которого расстреливали людей, мало кто помнит. Как идеологический ориентир Павлик Гнездилов выпал из поля зрения наших современников. Хотя улица его имени в райцентре Тегульдет осталась. Памятник, воздвигнутый в 1955-57 году, в 1986 году переустановили ближе к зданию новой средней школы, но через 17 лет изделие из ЦПС (цементно-песчаной смеси) рассыпалось в прах. Сначала у Павлика отломилась кисть правой руки, которой он писал свои доносы. Вскоре обнажился арматурный скелет, и ― ветер сдул пыль с постамента долой. Не устоял "цэпээсный" мальчик во времени. Ведь не из бронзы и не из меди был отлит. Да и его главного идеолога, эту широкую грудь осетина ― товарища Сталина, шевелящего тараканьими усищами и сверкающего голенищами, давно выдуло из присутственных мест. Нет "усатого таракана" ни в статуях, ни в портретах, ни в барельефах - нет нигде, и не надо.

Хотя еще в 1997 году стоящий в позе отрицания цементно-песчаный пионер решением Томского облсовета No 242 от 25 июня был признан памятником регионального значения. Но ― власть советская ушла, ей на смену пришел прагматизм и понимание того, что "воздается каждому по делам его". Кому сейчас нужен этот доносчик, получивший по заслугам и петлю, и топор, и яму с болотной водой, и поедание почившей плоти бродячими собаками? Жестоко? Чем-то напоминает ад? Жестоко, зато взаимно и справедливо. Библейские истины неоспоримы: какой мерой ты меришь, такой и тебе, наконец, отмерят. И отмерили.

Даже расхожее пожелание на похоронах, чтобы "земля была пухом", на самом деле имеет продолжение в фигуре умолчания о том, чтобы земля была мягкой не для твоих костей, но для собак, чтобы бродячие псы вырыли твои кости и содрали с них мясо. Что и получилось в итоге. Идя на смерть, сочиняя и переправляя свои убийственные доносы, Павел Гнездилов думал, что он прав, что таким образом помогает стране, и полагал, что может погибнуть, как его кумир Павлик Морозов, с последующими мегаваттными почестями. Но получилось так, что у мальчика просто жизнь быстро закончилась. А проживи пионер полвека или немногим более, пером особо не поскрипывая, то он увидел бы, как бескомпромиссно рушатся казавшиеся вечными железобетонные кумиры, у которых звезда во лбу горела-горела, да отвалилась; посмотрел бы мальчик вокруг и понял, как коротка память у людей, которые сегодня тебе поклонялись, а завтра не помнят вовсе, а то и сплевывают в сторону, приговаривая: "собаке собачья смерть".

В 1972 году, к 50-летию со дня образования Всесоюзной пионерской организации имени В.И. Ленина, как следует из редкой публикации в газете "Коммунист Севера" от 18 мая 1972 года, помимо бравурных репортажей из школ, с мест поклонения пионерским памятникам и с площадок с торжественными линейками, пестрящих красными кусками материи, имеется сообщение о том, что в Новосибирске, прямо к юбилейной дате, спущен на воду теплоход "Павлик Гнездилов", построенный на вырученные средства от сдачи металлолома (ах, как много его валялось на улицах, какая была повсюду бесхозяйственность!), собранного пионерами города. Сегодня этот теплоход в речном регистре не значится. Может, ржавеет где? Или сгнил и рассыпался, как цементно-песчаное изделие скульптора Данилина? А был ли этот теплоход судном реальным, не пустышкой в красивой обертке? А был ли "пароход и человек" Гнездилов? А был ли мальчик?

P.S. Автор выражает глубокую признательность Екатерине Стариковой, библиотекарю Центральной районной библиотеки с.Тегульдет за предоставленные научные и архивные материалы, что, безусловно, помогло в написании данной работы.

Оставить комментарий
Размещен: 10/01/2026, изменен: 12/01/2026. 90k. Статистика.
Очерк: Публицистика, История, Политика
Иллюстрации: 14 штук.

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2025

Агалаков Александр Викторович Поэма без героя, или Бедный, бедный Павлик

Агалаков Александр Викторович
Поэма без героя, или Бедный, бедный Павлик