ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Брекк Брэд
Кошмар: моментальные снимки. Окончание

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
Оценка: 8.35*26  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Окончание романа американского журналиста Брэда Брекка.

  ГЛАВА 54. 'ПРОЩАЛЬНАЯ НЕПРИСТОЙНОСТЬ'
  
  'Билли был счастлив - впервые за многие годы. Он нашёл лекарство от жизни. Ес-ли жить становится невмочь, у смерти всегда есть в запасе вечный сон. Он думал о том, как измотала его война в душе. Он хотел было оставить записку Кейти и объяснить, как сильно он её любит и почему решил кончить жизнь именно сейчас и именно таким обра-зом, но потом пожал плечами и отбросил эту мысль. Нельзя терять ни минуты. Момент настал. Он был уверен, что она поймёт. И никаких тебе трат на похороны. Она это оценит.
   Билли процедил несколько нелестных слов о борьбе за жизнь, о мучительности та-кой борьбы и тщете жизни вообще, а затем прыгнул ногами вперёд в ледяную воду моря и, ещё плавая на поверхности, видел, как 'Весёлый Роджер' медленно уходит вдаль и ог-ни его растворяются в тумане.
   Он услышал 'Колыбельную' Брамса: она лилась из иллюминатора каюты капита-на Саншайна и летела далеко-далеко над чёрными водами. Прекрасная, безмятежная ме-лодия, весьма к месту...'
  
   Многие годы шутил Билли о своей смерти, но под шутками скрывалась неперено-симая боль и жажда обрести такое убежище, где бы его не достала война. Он говорил и мне, и коллегам-рыбакам, и даже Кейти, что не переживёт сорокалетия, что кинется в мо-ре на съедение голубым акулам. И 22-го мая 1986-го года, 18 лет спустя после возвраще-ния из Вьетнама, в ста милях от мыса Монток Пойнт на острове Лонг-Айленд, на борту 85-футового траулера 'Весёлый Роджер', глубокой ночью, когда весь экипаж крепко спал, случай, которого он ждал, шёл ему в руки...
   И он его не упустил.
   Было ясно и тепло. Ему как раз исполнилось 40 лет, и в тот вечер он отмечал этот срок пребывания на планете Земля. Весь день он прикладывался к бутылке и был пьян. Очень пьян. Так нализался, что не мог связать двух слов.
   Капитан Илайес Саншайн уложил Билли в постель и чуть-чуть посидел рядышком, прислушиваясь к его дыханию, - ни дать ни взять отец у постели больного ребёнка
   Через час капитан и сам отправился на боковую: назавтра предстоял трудный день для и него, и для экипажа.
   Он погасил свет, залез под одеяло и включил маленький магнитофончик, пристро-енный у койки. Поставил плёнку 'Прекрасная мечтательница' - сборник любимых по-пулярных мелодий - и стал слушать...
   За 'Колыбельной' Брамса последовала 'Ту-ра-лу-ра-лу-рал', ирландская песенка, которую когда-то пела ему мать. Потом - 'Когда загадаешь желание', и не успела она отзвучать, как капитан Саншайн перевернулся на другой бок и заснул глубоким, спокой-ным сном, а музыка звучала и звучала в ночи, снова и снова...
   Море было спокойно, на вахте никто не стоял.
   Но где-то между тремя и шестью часами утра на палубу, шатаясь, вышел Билли, прошёл на корму и уставился на глубокую чёрную воду.
   Он слышал, как из капитанской каюты мягко льётся оркестровая тема 'Над раду-гой', и улыбнулся.
   Билли был счастлив - впервые за многие годы. Он нашёл лекарство от жизни. Если жить становится невмочь, у смерти всегда есть в запасе вечный сон.
  Он думал о том, как измотала его война в душе. Он хотел было оставить записку Кейти и объяснить, как сильно он её любит и почему решил кончить жизнь именно сейчас и именно таким образом, но потом пожал плечами и отбросил эту мысль. Нельзя было терять ни минуты. Момент настал. Он был уверен, что она поймёт. И ни каких тебе трат на похороны. Она это оценит.
   Билли процедил несколько нелестных слов о борьбе за жизнь, о болезненности та-кой борьбы и тщете жизни вообще, а затем прыгнул ногами вперёд в ледяную воду моря и, ещё плавая на поверхности, видел, как 'Весёлый Роджер' медленно уходит вдаль и ог-ни его растворяются в тумане.
   Теперь из каюты капитана Саншайна лилась 'Колыбельная' Брамса и летела дале-ко-далеко над чёрными водами. Прекрасная, безмятежная мелодия, весьма к месту.
  
   Баю-бай, засыпай...
  
   Билли плыл в ночь, умиротворённый, как будто собрался в гости и готов плыть так до далёкого берега, затем остановился. Он больше не слышал музыки капитана.
   Он посмотрел на луну и звёзды. Мириады и мириады звёзд мерцали на небосводе - светящиеся точки других вселенных, чужих галактик за многие миллионы световых лет.
   Он увидел падающую звезду, и ему послышался зов Вечности: он набрал в лёгкие воздуха, задержал дыхание и опустился в чёрную тихую воду.
   Он молился, чтобы рядом не оказалось зубастых акул, ибо ему было хорошо, и они не появились, и он успел ещё поблагодарить за последний подарок эту жизнь - жизнь, которую он заканчивал с миром, достоинством и любовью.
  
  Ах, русалка,
   Знаю, где живёшь,
   Ах, русалка,
   Знаю, что ты ждёшь,
   С нетерпеньем ждёшь
   Моей любви...
  
   Он глубже и глубже погружался в жидкую могилу. Обжигающий холод воды мгновенно и остро проник до мозга костей.
   Со всех сторон плотно обступило безмолвие глубин. Он, почти не шевелясь, опус-кался в ледяные воды, и нарастающее давление острой болью отдавалось в барабанных перепонках и лобных пазухах. Холод перехватил дыхание, он открыл рот, хватанул воды и стал захлёбываться.
   Он закашлялся, пузырьки углекислого газа в медленном танце устремились наверх, к мерцающей в 15-ти футах над головой поверхности, и лопались там хрустальными ша-риками. Одежда намокла и тянула во влажную первобытную морскую пучину.
   В голове пронзительно вопила и визжала сирена. Голова кружилась, руки и ноги свело судорогой. Он закрыл рот и напрягся, но вода упорно рвалась внутрь, а глаза лезли из орбит. Он зашёлся от удушья и хотел закричать, но в лёгких не осталось воздуха, и он судорожно задёргал руками и ногами, пытаясь хоть ещё раз глотнуть воздуха: инстинкт самосохранения брал своё, несмотря на горячее желание умереть.
   Леденящее оцепенение охватило тело, тесня грудь и сжимая сердце, проникая в лёгкие.
   От смерти не больно, твердил он себе, только от жизни.
   Он погрузился уже довольно глубоко и теперь неторопливо вплывал в море сла-достных видений. В мозгу грохотало, и ему вдруг показалось, что он летит в огромный туннель, и где-то у самого дна всё покрыла непроницаемая тьма.
   И тогда он увидел движущийся навстречу ему яркий, как луч маяка, свет: свет пе-реливался и по мере приближения становился ярче и ярче. Он узнал этот свет и протянул руки, чтобы обнять его...
   И как только свет коснулся его, Билли перестал быть.
   Тело так и не нашли. Это война убила его. Больше нечему. Война. Слишком много пиф-паф. Билли повидал на своём веку много такого, о чём посылавшие его на войну не имеют ни малейшего представления.
   Билли был молокососом-патриотом, когда завысил свой возраст, чтобы сражаться за свою страну, ему было всего 18 лет, когда он прибыл во Вьетнам, среди нас он был са-мым молодым. Жизнь его началась хорошо, но конец получился никудышним.
   Малыш - так мы тогда звали его. Было ему 18. Он был полон жизни и был солда-том, как все остальные, но по-прежнему оставался мальчишкой. Малышом Билли.
  
  *****
  
   Случай с Билли - не единственный.
   Во Вьетнамской войне мы потеряли 58 132 человека. Около трёх миллионов вернулись на родину живыми.
   Но к 1980-му году, через пять лет после официального окончания войны, мы до-стигли точки, когда количество смертей ветеранов превысило потери в Индокитае, и не-пропорционально огромную часть этих смертей составляли суициды, хотя в свидетель-ствах о смерти об этом упоминалось нечасто.
   К 1990-му году приблизительно 175 тысяч ветеранов свели счёты с жизнью. Они не смогли жить в ладу с собой и с тяжким грузом памяти о том, что они творили во время войны, служа своей стране; и, как Билли, они попытались обрести в смерти мир и любовь, которых им не хватало в жизни. Эта цифра в три раза больше числа убитых во время самой войны.
   Вдумайся!
   Почти за каждым словом этой книги можно поставить покончившего с жизнью ветерана. Почти за каждым словом. А у каждого из них были семья и друзья, глубоко переживавшие этот последний отчаянный акт обретения покоя, в котором войне не было места.
   Некролог в 'Миддлтаун Пресс' гласил:
  
   МУЖЧИНА ИЗ ДИП-РИВЕР
   УПАЛ ЗА БОРТ
  
  ДИП-РИВЕР - Вильям Х. Бауэрс, 40 лет, проживавший по адресу Сам-мер-Авеню, 90, вероятно упал за борт в минувший четверг в узком про-ливе между материком и островом Лонг-Айленд.
  Береговая охрана тщательно обыскала предполагаемый район несчастья - примерно в 100 милях от мыса Монток Пойнт. Пресс-секретарь береговой охраны сообщил, что поиски были приостановле-ны вплоть до поступления дополнительных сведений.
  Последнее десятилетие Бауэрс занимался рыбной ловлей на про-дажу. Он прожил в Дип-Ривер шесть лет, кроме того, служил в армии США во Вьетнаме в качестве военного корреспондента.
  У него осталась мать - Джин Бауэрс, ныне проживающая в Чарльстоне, штат Южная Каролина, сестра Бетси и сын Вильям. Он был помолвлен с Кэтлин Макдональд из Дип-Ривер.
  
  
  ГЛАВА 55 . 'ПОСЛЕДНИЙ РУБЕЖ'
  
  'Отсюда близко к Богу, и Он - во всём, что меня окружает. Стоит только вы-глянуть в окно или чуть-чуть отойти от дома. Я вижу Бога в небе и горах, в реках и в море, в волках, медведях и оленях, с которыми мы живём в гармонии.
  Всё же ночами мне ещё случается просыпаться от резкого внутреннего толчка и долго лежать и размышлять, что же делать со своею жизнью дальше. Я встаю с по-стели, подбрасываю поленьев в печку, беру керосиновую лампу, иду в большую комнату и приникаю носом к широкому окну.
  На востоке поднимается полная луна, распухшим перезрелым апельсином вплыва-ет в горное ущелье и пропадает из виду. Чуть погодя она вновь появляется в вышине, яр-кая и зловещая, и безмолвно парит над горой Дефайанс и над сверкающими ледниками священной горы Нусацум, обиталища Гром-птицы. И в голову приходит один ответ: сда-ваться нельзя, - и я надеваю шкуру, рывком открываю дверь и выхожу в ночь, чтобы скитаться с волчьей стаей. Ибо жизнь - это круг, она начинается, кончается и начина-ется вновь, а мне ещё топать и топать по Дороге Приключений...'
  
  I
  
   Летом 87-го, прожив 15 лет в Калгари, я начал новую главу своей жизни. Я пере-брался из Аьберты в Карибу, последний рубеж Канады в Британской Колумбии, обшир-ную и безлюдную страну высоких гор, диких рек и непроходимых лесов.
   И с первого взгляда я влюбился в эту страну как в прекрасную женщину в алых одеждах.
   Как все, я приехал сюда в поисках тихой жизни в приятном месте, где люди друже-любны и всем хватает жизненного пространства. Почти всю жизнь я, журналист, провёл в городах Северной Америки. Когда тебе 20 или 30 лет, это ещё приемлемо, но город мне осточертел, и образ жизни для меня стал важнее работы. Мне надоело гоняться за деньга-ми. Надоели пробки на дорогах, грязный воздух, шум, преступность, перенаселённость и прочие прелести.
   Я рос на книгах, в основном на биографиях знаменитостей. И моими любимцами были известные личности, населявшие Америку во времена её детства. Дэниел Бун, Дэви Крокетт, Джим Бриджер, Сэм Хьюстон, Баффало Билл, свободные трапперы и поселенцы гор Монтаны и - мой самый любимый персонаж - Кит Карсон, индейский разведчик.
   Много раз я перечитывал книжки об этих людях и страстно жалел, что не родился сто лет назад и не еду с караваном повозок на запад в поисках приключений и ничейных земель.
   С самого детства я мечтал жить в глуши.
   Мне исполнилось 45 лет. После долгой болезни умерла Джойс. Надо было действо-вать.
   Я ещё подумывал вернуться к журналистике в какой-нибудь небольшой газете в Штатах и даже ходил на собеседования. Но сердце моё не лежало к этой работе, и я всегда радовался, когда удавалось вырваться в Канаду. Там был мой дом.
   И я понял, что из Калгари пора уезжать. Я провёл в этом городе полтора десятка лет. Это слишком много. Там всё напоминало о Джойс. Там не удастся мне наладить жизнь. Нужен был пусть драматичный, но поступок. И я вспомнил о детской мечте за-браться подальше, а там либо устроиться в маленькую газетку, либо подобрать работу по-проще - поработать руками и дать отдых мозгам. Мне показалось, это будет здорово, то, что нужно. И действовать надо или сейчас, или никогда, потому что жизнь коротка, и ни-чего нельзя откладывать на потом. 'Завтра' может и не наступить. Настало время преодо-леть препятствие и начинать новую жизнь...
   Поэтому я рьяно кинулся искать подходящую газету.
   Моё резюме написано несколько необычно. Почти все мои коллеги шли прямой и узкой дорожкой журналистской карьеры из университета в респектабельные издания, упорно поднимались по корпоративной лестнице от литсотрудника до завотделом город-ских новостей и главного редактора до тех пор, пока не менялся владелец газеты: тогда их выметали из кабинетов, отбирали кофеварку и ключ в туалет и мягко выставляли за дверь, где они пополняли ряды немолодых безработных, ибо скорым было лишение мило-стей.
   То же случалось и с моими друзьями.
   Я выбрал тропу почти нетореную - и не пожалел. В конце концов, по словам из-вестного критика Абботта Либлинга, канва жизни газетчика сродни сюжету о Чёрном Красавце: попался добрый хозяин - получай запаренные отруби в качестве рождествен-ского приварка, а угодил в руки прижимистого владельца, то быть тебе биту нещадно, несмотря на больные кости, и питаться одной картофельной шелухой.
   Я позвонил в Ванкувер, в Газетную ассоциацию Британской Колумбии и Юкона, с просьбой узнать, нет ли заявки на редактора из какой-нибудь далёкой газетки.
   Такая вакансия нашлась в 'Коуст Маунтин Курьер', маленьком еженедельном листке в Белла-Куле, небольшом захолустном порту на побережье Британской Колумбии.
   Девушка на другом конце провода попробовала было отговорить меня, мол, это в трёхстах милях от ближайшего города. Но чем больше она говорила, чем настойчивей уговаривала, тем больше я понимал, что это как раз то, что я искал.
   В тот же вечер из дома я позвонил Дэну Данэвэю, основателю этой газеты. Мы хо-рошо побеседовали, но он тоже пытался отговорить меня, живописуя трудности, с кото-рыми мне предстоит столкнуться. Не понимал он, что тем самым только соблазнял меня: так кладут ароматный сыр в мышеловку перед носом у голодной крысы.
   Я проглотил наживку. Я согласился на эту работу. И в конце лета продал свою лег-ковушку и купил пикап-автофургон 'фармер-алфальфа', раздарил мебель, упаковал вещи, усадил двух своих собак - Хейди и Тутса - и поехал в страну Карибу, оставляя позади, за туманной дымкой, безбедную городскую жизнь.
   Не думал я, что это будет так просто.
   Я нашёл прекрасное место. Даже для Британской Колумбии Белла-Кула представ-ляет собой нечто особенное, городок утоляет боль скорее, чем сам аспирин. Потому что здесь, на уютном, даже самодовольном, удалении забываются заботы равнин и всего остального света, здесь ты остаёшься наедине с собой и природой. Жизнь замедляет своё течение, когда свыкаешься с местным ритмом времени, а его здесь отсчитывают не часами и днями, но фазами оранжевой луны и биением океанского прилива. И это веская причина, чтобы для живущих здесь людей, будь то старожилы или приезжие, сохранение такого образа жизни стало общим делом.
   Ибо это земля хуторов и богатых пастбищ, раскинувшихся среди гранитных пиков и ледников Берегового хребта, по другую сторону злаковых прерий и загонов заброшен-ной к чёрту на рога страны ковбоев, называемой Западный Чилкотин. Эта земля - живая легенда, пропахшая дымом костров и седельной кожей, здесь находятся самые большие в Северной Америке скотные фермы. Ранчо 'Гэнг', например, занимает больше миллиона акров луговых угодий.
   Земля эта обширна. Чрезвычайно обширна.
   Это индейская земля, она всегда была и будет индейской. Потому что первые бе-лые поселенцы не отваживались занимать эту суровую и дикую территорию вплоть до 60-ых годов 19-го столетия, когда золотая лихорадка в Карибу поманила искателей счастья на север.
   И сегодня жизнь здесь сильно напоминает фронтир, и нигде больше в мире такого не сыскать. Таково здесь скорее настроение умов, чем внешние признаки, но страна эта не торопится меняться, и её стремление оставаться такой, как есть, когда рукопожатие и мужское слово надёжны, как юридический документ, придаёт ей особый колорит.
   Во время золотой лихорадки городок Баркервилл на севере Карибу стал шумным и разухабистым притоном, битком набитым шулерами и неудачниками, - небывалое дело для Канады. Тут тебе и карманники, и жулики всех мастей. Ушлые баптисты и вороватые пьянчуги. Костлявые длинноногие танцовщицы из Европы, распухшие от джина клячи и гарпии из публичных домов Сан-Франциско. Грязные, сквернословящие старатели, швы-рявшиеся во время загула самородками, как моряки деньгами, и дети, почти до смерти за-мученные золотой лихорадкой.
   Баркервилл вырос как гриб после дождя, и правили в нём беззаконие, алчность, похоть да сцены вгрызания в главную жилу - толстую ленту из золота, пролегающую под землёй у одного из далёких ручьёв. Баркервилл. Памятное местечко. Ничего подобного не было раньше, но ничего подобного не было и после.
   Сегодня это туристическая достопримечательность, и если вас занесло в ту сторо-ну, посмотреть на город стоит.
   В наши дни Карибу - это страна ранчо, и в субботу в Вильямс-Лейке - мы его про себя зовём 'Лужа Вилли' - обязательно наткнёшься на какого-нибудь местного ското-промышленника, столпа всего района. Это большие, закалённые, спокойные люди в ков-бойских шляпах, джинсах, запылённых сапогах и готовой улыбкой на устах для своих жёнушек, только что прикупивших новое платье и полный грузовичок провизии.
   Этот прелестный уголок Британской Колумбии занимает высокое плато - холми-стую внутреннюю часть гор; это страна озёр, рек и лесов, простирающихся от Лиллуэта на юге до Квеснела и дальше на север, от гор Карибу на востоке до выветренных террас и глубоких каньонов быстрой и мутной реки Фрейзер - вплоть до солёного залива Белла-Кула.
   Этот район как бы состоит из трёх частей: Карибу, Чилкотин и Побережье, и тянет-ся он от границы с Аьбертой до самого Тихого океана. Горы покрыты густыми лесами из елей и пихт, а снегопады бывают такие мощные, что под крышу засыпают бревенчатые зимовья в верховьях рек. Но чем дальше на запад, тем скуднее растительность и суше климат. Местная промышленность представлена лесозаготовками, лесопилками, горнодо-бывающей отраслью, рыболовством и разведением скота.
   Своим очарованием Карибу во многом обязана магазинчикам со всякой всячиной, у которых люди останавливаются поболтать и выпить чашку горячего дымящегося кофе. В этих магазинчиках предлагают на редкость разнообразные товары и руководствуются правилом, что 'если чего-то вы не нашли, значит, оно вам не нужно'.
   Магазины выполняют сразу несколько функций: здесь и винный отдел, и почта, и кафе-мороженое, и бильярд, и прачечная, и гастроном, и отдел спортивных товаров, а у некоторых есть даже бензоколонка и гостиница.
   Здесь можно купить охотничью лицензию и боеприпасы, которых хватит на ма-ленькую войну. Можно удочку. Если на дворе холодно, можно купить шубу. Если жарко - футболку и шорты.
   Такой магазин похож на ресторан 'У Алисы', о котором пел в 60-ых годах Арло Гатри и в котором можно получить всё, что пожелаешь.
   Может быть, тебе неприятно, когда ветер ворошит бороду, может быть, поутру те-бе надо опохмелиться и успокоить нервы, поправить нутро и избавиться от головной боли после вчерашнего. Может, нужна книжка, где описывается, как построить каноэ из берёзовой коры. Или руководство по рыбной ловле с описанием дюжины способов, как нацепить на крючок лосося. Может, понадобилась пачка сигарет, или модный журнал, или сэндвич-'субмарина', или захотелось взять видеокассету напрокат.
   Что ж, под свисающим с потолка и еле вращающимся вентилятором, под модными и пыльными рогами лосей и оленей ты найдёшь это всё. А если вдруг устал и хочется по-сидеть чуток и поболтать с друзьями... Старожилы всё время собираются в этих магазин-чиках, особенно в зимние дни, когда ветер воет, как труба Гавриила, и наружу нос не вы-сунешь. Они приходят поделиться новостями и переброситься шутками, поближе к пуза-той печке придвигая стулья и выдувая из жвачки пузыри.
   Карибу, как и прежде, страна Нормана Рокуэлла, повсюду сцены словно из 50-ых...
   - Интересно, кто придумал цепную пилу?
   - Не знаю, но надо было прихлопнуть ублюдка.
   - Мать твою, этот городишко такой старый, и я с ним состарился, Гарри. Сегодня утром пришлось вставать и зажигать фонарик, чтобы найти очки, чтобы отыскать встав-ные зубы. Уж не знаю, сколько мне на роду написано...
   - Да брось, Гилберт, ты ещё трахаешь свою старуху и до ста протянешь как пить дать, ты здоров как бык.
   Откуда-то из глубины плывёт музыка кантри - это Таня Такер поёт о двух воро-бышках, попавших в ураган - и шипящий на гриле гамбургер истекает жиром.
   Тут ещё есть индейская деревушка Алкалай-Лейк, в 30-ти милях к югу от Вильямс-Лейка по дороге на Дог-Крик; так вот в конце 60-ых это было самое несчастное поселение с самым высоким уровнем алкоголизма, семейной жестокости, сексуальных преступлений и хронической безработицы.
   Алкоголизм, например, достигал 100 процентов. Для сомневающихся повторю: с т о п р о ц е н т о в! Каждый мужчина, каждая женщина, все дети и даже некото-рые собаки - были пьяны.
   Но в 1972-ом году, когда над землёй предков повеял ветер перемен, все 500 жите-лей этой расположенной в заказнике 'Алкалай' деревни взялись за ум и медленно, труд-но, но начали трезветь. Теперь в заказнике 95 процентов непьющих.
   Вожди этого возрождения сняли фильм о героической борьбе с алкоголем, назвав его 'Честь одного - честь всех'. Ты, наверное, видел этот фильм, его крутили по ТВ всей Северной Америки.
   Вождям нравится шутить по-индейски...
   Как не задалась жизнь краснокожих со времён битвы на речке Литтл-Бигхорн, что в Монтане, когда они прищучили самого генерала Джорджа Кастера.
   - Да этот чувак наверняка был из Бюро по делам индейцев, просил, наверное: 'Не давайте им ничего, пока я не вернусь', - хмыкает парень по имени Энди. И вставляет крепкое словцо...
   Что с самозарядной винтовкой, как у Джона Уэйна, да с нескончаемыми боеприпа-сами и бьющими точно в цель серебряными пулями любой дурак выиграет войну.
   Что когда индейские дети смотрят вестерны, в которых индейцы обстреливают го-рящими стрелами караваны фургонов, то всегда кричат от радости, увидев на экране по-являющуюся из-за холма кавалерию, потому что им уже вдолбили в головы, что индейцы - плохие ребята.
   И что если Голливуд снимает кино о сегодняшних индейцах, то не даёт им безмя-тежно въезжать на пегих лошадках на холм, за который садится закатное солнце, но обя-зательно заставляет их, окосевших от галлона дерьмового винища, валиться наземь с го-рячей боевой лошади или горланить что ни попадя, летя в город в день получки, потому как если индеец не пьёт горькую, то жить не может без бинго.
   Если двигаться на запад от Вильямс-Лейка по 20-му шоссе, то пересекаешь Фрей-зер, зигзагами поднимаешься на крутую гору Шип-Крик, проезжаешь сосновые леса, ми-нуешь сверкающие на солнце лягушачьи пруды и - лесовозы, чьи водители меняют колё-са, чтоб довезти всё-таки груз до оставшихся на востоке лесопилок.
   Так попадаешь в Чилкотин.
   Чилкотин лежит между рекой Фрейзер и Береговым хребтом и очень привлекает крайне самодостаточных индивидуалистов, мастеров на все руки, но без гроша за душой, которым хочется жить без затей: без газет, без радио и телевидения, без почты, асфальти-рованных дорог и телефона. Если ехать верхом, то в Чилкотине можно проводить в седле дни напролёт и не встретить ни одного забора. Местные жители ценят уединение и ин-тимность личной жизни, и дела им нет до остального мира.
   У них широкие просторы, у них чистая вода для питья, дикое мясо и ягоды для еды, снегоступы, чтобы навещать соседей, и вволю сосен, чтобы отстроить уютную из-бушку, в которой можно обогреться и в морозный день и в долгую зимнюю ночь.
  В Чилкотине селились люди особенные, о таких слагают легенды. Пол Сент-Пьер, бывший обозреватель из 'Ванкувер Сан', писал о них в своих романах, задуманных в Чилкотине. Пэн Филипс, например, Лестер Дорси и Ричмонд Хобсон. Хобсон, пионер из Западного Чилкотина, сам писал в своей знаменитой книге 'Трава по другую сторону гор', что Карибу - 'это земля, душа которой притягивала меня словно магтнит'. Эти чувства нашли отклик в сердцах тех, кого пленила суровая красота этого величественного уголка планеты.
   Переправившись через Фрейзер, вступаешь в последний рубеж Канады. Попадаешь в необъявленный временной пояс, который, тем не менее, не измеряется ни часами, ни сутками. Возвращаешься на сто лет назад, и автомобиль становится машиной времени, которая уносит тебя из 20-го века.
   Здесь лучшая во всей Британской Колумбии рыбалка. Речка Дин, например, самый подходящий на земле водный поток для ловли радужной форели.
   Название 'Чилкотин' на языке индейцев-чилкотин означает 'люди реки молодого человека'; регион по площади больше штатов Массачусетс и Коннектикут вместе взятых, но живёт в нём меньше двух с половиной тысяч человек. Половина из них - индейцы-чилкотин из резерваций Туси, Анахам, Стоуни, Редстоун и Немайа. Тем не менее вот уже много лет эта страна славится разнообразием промыслов: здесь и скотоводы, и охотники-трапперы, и поставщики снаряжения, и туроператоры, променявшие прерии на трудную жизнь в лесах с чистыми водами.
   Просторы здесь широки, а в год выпадает не более 50 мм осадков, поэтому климат суров и лето короткое. В местечке Клина-Клине едва можно насчитать 30 ночей за год, когда температура не падает ниже нуля. Днём может стоять зной до 100 градусов, а ночью вода в ведре покрывается коркой льда. Зимой ртутный столбик часто падает до минус 60 градусов по Фаренгейту и ещё ниже.
   Скот пасётся среди сосен. В реках плещется лосось, озёра полны форели и водо-плавающих птиц. Великое множество лосей, оленей, чёрных медведей и медведей-гризли, волков, куниц, кугуаров, большерогих баранов, оленей-карибу и горных козлов - все они процветают в первобытности Чилкотина. А ещё здесь много сов. В сумерках видно, как они начинают охоту, и ночи полнятся шорохами их крыльев.
   Городок Татла-Лейк - сердце Чилкотина, как раз посередине между Вильямс-Лейком и лазурными водами Тихого океана. В гостинице 'Грэхэм Инн' предлагают от-менную еду, а построил её Боб Грэхэм в начале века. Наливай себе кружку дымящегося яванского кофе, выбирай столик, садись и беседуй. Если голоден, попроси у Бруно Крав-чика меню. Он владелец этого заведения и так готовит домашние колбаски и пирожки - пальчики оближешь.
   Едешь дальше - и въезжаешь в Нимпо-Лейк, главный из окрестных курортов, от-куда любителей рыбалки со всего света доставляют к дальним озёрам, где рыба ловится так, что Исаак Уолтон, английский писатель, выпустивший в 1653-ем году книжку 'Ис-кусный рыболов', перевернулся бы в гробу. А перевернулся бы от чёрной зависти. Если ты всё ещё хочешь есть, иди в 'Дарлаз плейс'.
   Здесь рай для увлечённых, но сегодня этот рай в опасности; опасность эта появи-лась в 80-ых и терзает как дурной сон. Дело состоит в вырубке лесов и во влиянии выруб-ки на окружающую среду. И население Чилкотина до сих пор пытается решить этот спор с лесными компаниями.
   Чилкотин - один из последних бастионов Северной Америки, где ковбои и индей-цы, как и прежде, живут бок о бок и не ломают голову над тем, что происходит вокруг их плато.
   А индейцы живут так, как жили предки: ловят рыбу в реках, ставят капканы, охо-тятся на дикого зверя в дальних распадках, стерегут крошечные стада на холмистых лу-гах, которые с незапамятных времён зовут своим домом.
   Но они страшатся за своё будущее. Они говорят, что если лесные компании выру-бят слишком много леса, то новый лес не вырастет. Они говорят, что если вырубить дере-вья, то высохнут озёра, а дожди смоют почву - почву, в которую веками лилась кровь и ложились кости предков.
   Скотоводы тоже зависят от земли, и если земля не сможет удерживать влагу, она высохнет и её развеет ветер, как случилось в прериях в Грязные Тридцатые. Разведение скота с давних пор является неотъемлемой частью жизни Чилкотина, и никто не заинтере-сован в том, чтобы оно исчезло.
   В наши дни резервации Чилкотина живут в унынии. Индейцы говорят, что для них нет работы. Отсюда низкая самооценка и отсутствие самоуважения, и они скулят, и жалуются, и заливают свои несчастья алкоголем, который убивает их. И они это знают. Они говорят, что потеряли свой путь. Они боятся растерять свою культуру и язык, свои ценности и самосознание. Резервации окружены сплошными вырубками, и от этого тяжело поддерживать древний образ жизни. Они говорят, что стало трудно добывать лося и оленей для котла и что без шкур их женщины не могут шить мокасины и другие необходимые предметы.
   Они говорят, что нужно защищать землю, на которой живёшь, и что если мы поза-ботимся о земле, то и земля позаботится о нас. Но если разрушить землю ...
   Погибнет всё.
   Весь народ Чилкотина стремится сохранить жизнь, которой живёт издревле. Это проблема экономики и отношения к окружающей среде, и жители страны Карибу ищут выход. Но борьба в Чилкотине сегодня - это не только реакция на перемены. Это не столько война с повсеместными вырубками леса, сколько движение за превращение всего плато в резерват первозданности.
   Это борьба за сохранение земли. Это борьба за сохранение экономического и эко-логического многообразия, за врачевание земли, чтобы она простила нам то, что мы с ней сделали. Это кризис сознания, при котором человеческий мозг попадает в острое противостояние с самим собой, силясь определить будущее одного из самых удалённых и забытых временем регионов планеты, где величие земли как нигде близко к святости.
   И - самое главное - это борьба за то, чтобы было услышано многоголосие разно-языкого Чилкотина, за спасение своеобразия этой страны в грядущих веках, чтобы тот, кто будет жить после того, как мы обратимся в прах, так же мог открывать для себя этот прекрасный край пешком и в каноэ, верхом и на лыжах...
   Чтобы жизнь торжествовала ради продолжения самой жизни...
   Чтобы охотники и пастухи, индейцы и заблудшие души, живущие на продуваемых ветрами холмах и в неприветливой местности этого плато, остались...
   Чтобы рыба, плещущая в его озёрах, и орлы, парящие в его небесах, и пробираю-щиеся сквозь бурелом медведи и бегущие по речным берегам волки, и гагары, воспеваю-щие его нетронутость, и скот, жирующий на его пастбищах...
   Могли сохраниться.
   Тогда душа просторов Чилкотина снова обретёт спокойствие и пребудет в вечно-сти. И всё это зависит от нас. Ибо эта земля - наша.
  
  II
  
   Трасса ?20, называемая порой 'Дорогой Свободы', ведёт к краю плато Чилкотин: здесь земля резко вздымается в Береговой хребет; а потом спускается вплоть до крохотно-го порта Белла-Кула, расположенного в конце рукава Норт-Бентинкт, глубокого молочно-голубого фьорда, на 75 миль врезающегося в сушу.
   Белла-Кула - конец пути, самый далёкий запад, которого только можно достичь. Это дикое побережье, вытянувшееся вдоль каботажного пути на Аляску, знаменито свои-ми бескрайними еловыми и кедровыми лесами: они сразу вызывают в памяти сказку о волшебном лесе, в котором запросто можно повстречать скандинавского тролля, собира-ющего плату за проезд под мостом через речку Нусгалч. Здесь мы укрыты от внешнего мира и географически, и физически, ибо эта долина застывших верхушек туманных дож-девых лесов - особенное убежище, заповедник диких созданий: в нём лысые орлы и огромные гризли по-прежнему каждую осень собираются у реки Атнарко ловить идущий на нерест лосось; здесь сдержанная настороженность к людям 'оттуда' является понят-ной реакцией крепышей-горцев, желающих сохранить свой малолюдный мирок и при-вычный порядок вещей.
   Кто их осудит? Они хотят сохранить этот Рай нетронутым.
   В этой долине я провёл самые счастливые годы.
   Я взял в аренду маленькую глухую ферму в деревушке Фирвэйл, назвал её 'Ивы' и с двумя своими псами и тремя безымянными котами-мышеловами вселился в избушку-страрушку, что стоит у поворота дороги в дальнем конце долины примерно в миле от за-падной граница национального парка 'Твидсмюир'. У меня был участок в 15 акров, я то-пил дровяную печь, освещал жилище керосиновой лампой, таскал воду и сколотил убор-ную, которую из озорства расписал под американский флаг: в ней я перелистывал каталог компании 'Сирс' и размышлял о своих грехах.
   Несколько раз в неделю на стареньком и ржавом грузовичке я мотался за 15 миль в Хагенсборг за почтой и почесать язык с народом у магазина. Ну, а если надо было в банк, купить новое топорище или записаться к врачу на приём, чтоб достать занозу, то прихо-дилось ехать в Белла-Кулу, 60 миль туда-обратно.
   Здесь я нашёл жизнь, которую искал. Хорошо было выпасть из цивилизованного мира.
   Я работал в 'Курьере', газете, печатавшей новости долины, Западного Чилкотина и побережья, и был на все руки мастер: писал заметки, очерки, редакторские статьи, делал снимки и торчал в фотолаборатории, занимался макетированием, монтажом и даже рас-пространением.
   Но у меня не сложились отношения с издателем, поэтому на следующий год я уво-лился из газеты и, чтобы свести концы с концами, занимался чем придётся. Был я и рыба-ком, и лесорубом, и маляром, и плотником, и пожарным, и фотографом, а ещё докером - грузил лес на большие пароходы из Кореи и Японии, сельхозрабочим и внештатным кор-респондентом.
   Но, чёрт возьми, первая зима была просто класс! Я приехал из города и ни в чём не разбирался. И если я делал что-то не так, некому было наставить меня на путь истинный.
   Не то чтоб я не знал, как топить печь. Но - мама родная! - у меня не было дров. Я возвращался с работы поздно вечером, уже в темноте, а изба моя стыла от холода, и тогда я ломал ветки у росшей за домом ольхи и разводил огонь. Но я не экономил топливо, и среди ночи огонь гас. И в 6 утра я стучал зубами. Я вставал с постели, и кости мои скри-пели и визжали, когда я становился босыми ногами на ледяной фанерный пол. Дров было в обрез. Я отрубал ещё пару живых веток от дерева и запихивал в печку вместе с бумаж-ным мешком. Но огонь снова гас. А потом кончались спички.
   - Как тут люди живут? - кричал я собакам. - Какого лешего я здесь потерял? Ума не приложу, как здесь жить...
  Меня не сильно расстраивало пламя из дымохода, которое я пытался залить, за-бравшись с ведром воды на крышу и свалившись с неё. Меня не напрягал пожар на крыше или пожар на кухне, хоть во всём этом было мало радости. Я не переживал из-за замёрзших ливнестоков, или высохшего колодца, или щелей в стенах, сквозь которые задувал злой восточный ветер, или из-за полёта кубарем с горки, что высилась за моим домом. Меня не доставали нахальные мыши и шустрые лесные хомяки, которых я гонял из спальни, или гризли, приходившие в гости по ночам и воровавшие мои яблоки и сливы.
   Я был готов к чему-то подобному.
   Но меня достал грипп. Вот что меня доконало...
   Так вышло, что в начале февраля случилась оттепель, и я вышел пилить дрова но-венькой цепной пилой налегке и промок от пота и мороси. И простудился.
  В тот же вечер у меня тупо заныла голова и заломило мышцы. Я лёг в постель по-раньше, но к утру поднялась температура и я слёг с гриппом. Меня поразило, как быстро это случилось. Лихорадка усиливалась, и я никак не мог устроиться поудобней. Я надел тёплое шерстяное бельё, купленное в магазине 'Копас', и укрылся стёганым одеялом на гусином пуху, но всё так же дрожал и стучал зубами.
   Грипп вцепился в меня изо всех сил.
   От вируса лекарства нет. Всё должно идти своим чередом. Я понял, что даже гло-ток неоцитрана не принесёт облегчения. Я потерял счёт времени и не знал, день ли за ок-ном или ночь. Есть я тоже не мог. Пища была холодная, а я был слишком слаб, чтобы встать и развести огонь. Теснило грудь. Лёгкие наполнились мокротой, и даже лёжа я ды-шал с трудом. Я подумал, что вот умру, а труп мой найдут лишь через несколько недель. Кто тогда в эти дни будет кормить собак?
   Я налегал на аспирин, но толку от него было чуть. Кроме того, появился гайморит, и голова болела так, словно по ней ударили топором. Проходили дни, и мне становилось хуже и хуже.
   Я пил только воду; инфекция перекинулась на уши, и на другой день я был глух как колода.
   Тем временем переменилась погода. Похолодало, поднялась метель, и дом занесло снегом на три фута. Я подумал, что если чего-нибудь съесть, это придаст мне сил, и по-полз на кухню и как-то умудрился растопить печь. Достал из холодильника три сосиски и бросил на сковороду. Привалясь к стене, я смотрел, как они брызжут и шкворчат. Вдруг жир вспыхнул, а я стоял, как зачарованный, и пялился на пламя.
   О-о-о-о, смотри - огонь. Горит мой ужин. Красивое пламя. Но огонь на кухне - не к добру. О нет, это пожар. Кухня горит. Так и избушка сгорит. Надо что-то де-лать, вот только что?..
   Я трясся в лихорадке и ничего почти не соображал, а пламя уже лизало стену за печью. Наконец, я схватил сковородку, открыл дверь и швырнул её вместе с сосисками в снег. При этом сам свалился с крыльца, а подняться не хватило сил.
   Я немного полежал лицом вниз и понял, что надо вставать и во что бы то ни стало вернуться на крыльцо. Но ноги, обутые в мокасины из лосиной шкуры, скользили по сне-гу, и я скатывался назад. В конце концов, мне удалось подняться на крыльцо и вползти в мёрзлую стынь бревенчатого дома.
   Я забывал кормить собак, и им было ой как не сладко. И забывал выпускать их на волю, и они загадили дом.
   Ещё пришла мысль, что если помыться, то полегчает. И я вылил ведро ледяной во-ды в бочку. Но пока мылся, услышал голоса. Голоса многих людей, входивших и выхо-дивших из дома. Смех и шутки в зале. Однако собаки не лаяли. А до меня пока не доходи-ло, что я оглох.
   Я подумал, что это друзья приехали навестить меня. Ведь болезнь продолжалась уже неделю; и я поторопился выскочить из бочки. Как здорово увидеть всех. Когда же в кальсонах я вышел в зал, там никого не оказалось. Я вышел на порог искать следы колёс на снегу. Но снег лежал нетронутым. Я выглянул в окно. Стоял мой одинокий грузовичок, укрытый толстым снежным покровом, и отвал снегоочистительной машины ещё не добрался до моего участка дороги.
   О нет, мне уже мерещится, я так разболелся, что мне слышатся звуки. Надо звонить кому-нибудь и просить о помощи. Надо срочно в больницу. Самому мне не справиться. Я сожгу здесь всё. Могу и в ящик сыграть...
   Но я настолько отупел от болезни, что, подойдя к телефону, не знал, что делать. Я забыл, как набирается номер. Тут я вспомнил, что потерял слух. Что даже если позвоню, ничего не услышу на том конце. К тому ж я был подключён к общей телефонной линии, а она всегда была занята.
   Я вернулся в постель.
   Не другой день я попробовал запечь картофель, но задремал, а когда очнулся через два часа, от моей еды осталась одна горелая корочка. Мне отчаянно хотелось есть, и я до-стал эти угольки из печки и попытался запихать их в горло, но только зуб обломал. Тогда я лёг на пол и снова уснул.
   Я проснулся оттого, что раскалывалась голова, тошнило и распирал понос. Когда же я снова добрался до кровати и уставился на стены, начались галлюцинации. То ко мне плыло жуткое лицо Майка Тайсона. То по всем стенам мелькал Вьетнам. Я видел бой и лица товарищей, его не переживших. Наконец, я перевернулся на бок и уснул, сожалея, что рядом нет ни души. Было б замечательно, если б рядом была женщина: она поддержи-вала бы огонь, кормила собак, варила куриный бульон и пекла лепёшки, чтобы я окреп, и водила бы в уборную.
   Как-то я подошёл к висевшему на стене зеркалу, хотел высмотреть на своём лице знаки безумия; зеркало было покрыто толстым сломе пыли и отражало только тёмное бесформенное пятно. Я протёр стекло футболкой.
   Мне не понравились мои глаза, но они всегда выглядят неважно во время болезни. Возле носа я заметил прыщ и выдавил его.
   Тут появился паучок, потом ещё - десятки, сотни паучков: они лезли из моего рта и каждый тащил по липкому кокону, коконы падали на мою бороду и застревали в ней.
   Я увидел, как из дыры в лице выползла огромная мохнатая паучиха. Терпеть не могу пауков, я хлопнул по паучихе - и она лопнула. Разлетелась на сотни паучков: они побежали по бороде, по бровям, по волосам, по груди.
   Я стряхивал их и чувствовал, что они везде: в ушах, в паху, даже в носки по ногам забрались. Я закричал, ударил по зеркалу и как пьяный, чертыхаясь и шарахаясь из сторо-ны в сторону, выбежал на воздух. Несколько раз вдохнул поглубже и выдохнул. Зачерп-нул снега и плюхнул им в лицо - с бороды заструилась вода; мне стало лучше, и я вернул-ся в дом.
   Видение прекратилось.
   Ничего нет весёлого, решил я, в том, чтобы грипповать в стылой избе и таскаться в уборную к чёрту на кулички. Никогда раньше я так не болел и пожалел, что не умираю без затей. Если выживу, хорошо бы, чтоб потом не пришлось так тяжело умирать. Вконец отупел, подумал я; и когда только кончится эта болезнь?
   Спустя десять дней после кризиса дело пошло на поправку, а через две недели я уже шаркал ногами вокруг избы. Теперь я уже мог готовить, но хворь ещё вышла не вся, и меня прошибал пот на пути к уборной и обратно.
   После этого случая я дал себе зарок ездить по осени в клинику в Белла-Куле и де-лать прививки от гриппа.
   Отваживать хомяков и гризли, предотвращать огонь в дымоходе и замерзание во-досточных труб и отбрасывать всё остальное, что так некстати взрывается посреди ночи...
   Если, конечно, грипп не свалит меня опять.
   В 40-ых годах дороги на Белла-Кулу не было. Туда можно было попасть только морем, самолётом или на лошади по тропе Пресипис-Трейл из Анахим-Лейка, где грунто-вая дорога обрывалась. Из самой Белла-Кулы вела разбитая колея от побережья в верховья долины, на западные склоны гор, но там и заканчивалась, и эти два пути отделяли друг от друга 37 миль самого труднопроходимого участка в Британской Колумбии.
   Жители Анахим-Лейка и Белла-Кулы не раз обращались к властям провинции по поводу строительства дороги, но клерки только разводили руками и отговаривались, что на это потребуются миллионы долларов. В конце концов, чиновники сказали 'нет' проекту. Тогда люди этого порубежья закатали рукава, потрясли собственной мошной и с истинно пионерским энтузиазмом вышли доказать, как неправы чёртовы бюрократы из Виктории.
   В 1950-ом строительство 'Дороги Свободы' закипело. Через три года проект во-плотился в жизнь, и недоступная Белла-Кула открылась миру; это свершение до сих пор оплакивают некоторые старожилы, приговаривая, что дорога запятнала красоту и чистоту этого уголка, - сопротивление переменам глубоко засело в их душах. Так было всегда, история долины - это история сил, противодействующих естественному ходу вещей.
   Сегодня дорога - узкий извилистый серпантин, полный крутых виражей и резких спусков. Он потрясает людей до глубины души, и они клянутся, что если благополучно съедут вниз, то назад отправятся на самолёте, а перегнать машину назад в Анахим-Лейк наймут кого-нибудь другого.
   Мы зовём серпантин Горой и относимся к нему с великим почтением. Спуск вниз - это приключение, он впечатляет всякого, кто впервые приехал в долину, даже швейцар-цев. С самой вершины Горы, где лежит перевал Хэкман, дорога на протяжении 12 миль спускается с высоты 5 тысяч футов - как в Великом каньоне - и приводит в цветущую долину Белла-Кула. Дух захватывает, когда едешь ночью по этой козьей тропе, да ещё в туман да при обледенении. Однако за 40 лет на Горе никто не погиб...
   Вплоть до лета 94-го.
   Но шофёры 18-колёсных лесовозов постоянно спускаются по ней, хоть во многих местах дорога сужается до одной полосы. И зимой очень тяжело бывает подниматься на Гору из-за льда, снега и обвалов, время от времени перерезающих дорожную нить.
   Телевидения здесь не было до самых 80-ых, и, говорят, оно дурно повлияло на жи-телей. Они стали по-другому одеваться, стали выпендриваться, покупать роскошные ав-томобили и прочие ненужные вещи только потому, что увидели рекламу о них по ящику - страшному североамериканскому наркотику.
   В долине обитает около двух с половиной тысяч человек, и большинство из них живёт за счёт лесоповала и даров моря: здесь ловится сельдь и палтус, а когда начинается нерест и удача идёт в руки, то и лососёвые.
   Темп жизни здесь определяется, как ничем другим, гравитационным притяжением Луны и Солнца, из-за которых дважды в сутки чередуются достигающие 10-ти футов при-ливы с отливами, что, в свою очередь, означает, пришла рыба или нет.
   Небольшое воздействие оказал современный мир на эту долину, и древний ритм жизнь здесь более созвучен природе, нежели времени. Жители Белла-Кулы достаточно удалены от прочего света, чтобы иметь свой особенный характер и независимость, и они считают себя прежде всего людьми долины, а потом уже канадцами, чем очень гордятся.
   Они следят по телевизору и радио за новостями из Ванкувера и других частей Ка-нады, но не придают им большого значения. С другой стороны, им жизненно необходимо быть в курсе вопросов окружающей среды, прогноза погоды, порядка приливов и текущих цен на лосось и кедр на местном, провинциальном рынке.
   При случае эти люди могут быть мастерами на все руки, эта черта отличает их от горожан. Городские пройдохи, конечно, могут заработать денег и больше и быстрее, но чтобы решить связанные с ремонтом задачи, им всё-таки приходится обращаться к дру-гим.
   В известном смысле долина подобна большой неблагополучной семье, в которой большинство живёт достойно и не цепляет близких попусту. Здесь большинство старается держаться за ценности и установки, которых придерживались отцы и отцы их отцов - и так до первых переселенцев-норвежцев, появившихся в долине в 1894 году.
   Без сомнения, каждый заботится о своей семье, но в то же время знает, что может опереться на соседей, когда понадобится помощь. В свою очередь, когда к соседям прихо-дят чёрные дни или болезни, всяк готов без промедления протянуть руку помощи. Потому что долина - маленькая модель текущей за её пределами жизни, и в ней существует жёсткая классовая структура...
   Есть здесь и корыстные, и жадные до власти, и пьяницы с извращенцами, и насильники с наркоманами, - все те, кто хуже прочих, и кого лучше б не было вовсе.
  Галопирующее повсеместно потребление здесь не проблема, потому что у людей не так много денег, чтобы пускать их на ветер. Всё, что нельзя купить в долине, многие семьи заказывают по почтовым каталогам.
   В дальних уголках долины, в частности, в Фирвейле, где живу я, нет пожарной службы, так что если хижина заполыхает, то гореть ей дотла. Бывает, зимой дома горят из-за вырвавшегося из трубы пламени. Но соседи и друзья помогают отстроиться, да и родственники всегда готовы принять погорельцев до конца строительства.
   Белла-Кула стоит особняком, сюда не проникает ни мир машин, ни суматошные завихрения городской жизни, что веют, например, в Ванкувере. Ритм местной жизни под-чиняется не тиканью часов, он подчиняется ветру, приливам и погоде. Это значит, здесь живут по правилам, отличным от тех, которым следуют искусственные сегменты обще-ства, откуда едут сюда люди. Поселенцы говорят, что здесь - настоящая жизнь, а в городе - её бледное подобие.
   Да, живёшь здесь и чувствуешь, будто владеешь собственным королевством. Воз-никает ощущение детства, но не столько моего реального детства, сколько возникает бы-лое состояние души, ощущение места, которое, как Сказочная страна, не подвластно вре-мени. Уолту Диснею понравилась бы эта долина. Он бы постиг её волшебство...
   Живописная пристань Белла-Кулы магнитом притягивает художников и фотогра-фов: их манят перспективы поросших елями мысов, растворяющихся в призрачных тума-нах, старых волноломов и устроенных выше уровня прилива доков; тихой гавани, в кото-рой неспешно идёт работа и ходят суда, а ещё лодки, лениво дрейфующие по течению на манер отдыхающих крачек; и образы исхлёстанных непогодой лачуг на сваях, и патина старых буксиров и сейнеров, и краски, то ярко вспыхивающие, то блёклые.
   В путину каждое утро на пристани собираются косматые дюжие молодцы в курт-ках и штормовках, в высоких резиновых сапогах; они, переговариваясь, готовят лодки к новому долгому изнурительному дню, ибо только море поддерживает в этом городке бие-ние жизни.
   Слышно, как чихает и кашляет дизельный движок - 'БАМ-БАМ, ТИКА-ТИКА, БАМ-БАМ-БАМ', как, падая на палубу, звенят гаечные ключи и отвёртки, как клекочет в небе орёл, как галдит хор голодных чаек, высматривающих кусок на завтрак, как поёт ве-тер в такелаже и как пронзительно ревут гидросамолёты, взлетая с поверхности серо-синей воды.
   И льётся в лёгкие пряный аромат океана, и флот выходит из бухты и держит курс к банкам, где хлещут в лицо порывы ветра и где мужчины тянут сети задубелыми, потрес-кавшимися руками, красными, как варёная говядина, от солёной воды.
   Гордость сквозит в некой самоуверенности, идущей от умения наладить упрямый двигатель или починить сеть. Есть люди, которые среди многих занятий выбирают одно по случайности, есть, которые выбирают осознанно, а есть такие, которые рождаются для какой-нибудь деятельности. Рыбаки - из последней категории, рыбалка - это призвание в небогатых прибрежных селениях Британской Колумбии, где выбор невелик: добывать в море рыбу или лапу сосать.
   Работа привычная, но непредвиденное случается сплошь: в шквалах и рассветах, в пустых сетях и полных, даже технические поломки испытывают на прочность их мастер-ство. Придя в район лова, они становятся почти борт к борту и чешут языки, обсуждают погоду, обмениваются информацией в эфире, а в целом - жалуются на трудные времена и сетуют на редкую удачу, при этом зорко осматривая в сильные бинокли палубы соседей на предмет наличия доброго улова. Рыбаки не любят говорить о заработках, однако мно-гие владеют и сейнерами, и домами, и грузовичками-пикапами последних моделей, куп-ленными в магазине 'Лейксити-Форд' в Вильямс-Лейке.
   Но будьте уверены, в жизни рыбака случаются и опасности. Несмотря на сложное навигационное оборудование, которым напичканы суда, эти прибрежные воды таят в себе ужас в туманные дни и в чёрные штормовые ночи, и тогда страшно открытое море. Тучи и туман могут скрывать солнечный свет многие дни и недели, а шторма с неожиданной яростью вздымать море.
   Утром океан лежит спокоен, как полированная пластина аргиллита, а в полдень начинается светопреставление, и буря с рёвом бьётся о скалы, льют потоки дождя, воет ураганный ветер и шумит высокий прибой. И безмятежные воды превращаются в кошмар для морехода.
   В этой части света рождаются истории с привидениями, здесь разыгрывается пьеса со злодейскими сюрпризами для моряков: то сердитый шквал налетит, то ослепит против-ный туман, неудержимо разлившийся по глади моря. Вечный холод, мгла и бушующие океанские валы держат рыбаков в постоянном напряжении, заставляют молить Бога об удачном возвращении с богатым уловом домой, к семьям.
   Для рыбаков море не столько явление великой красоты и опасности, сколько место работы, первичная реальность жизни. Они относятся к морю одновременно как к госпоже и как к господину. Оно может быть добрым и подарить жизнь...
   А может холодно, жестоко и безжалостно отнять её.
   Так бывает.
   Потому-то рыбаки всегда благоговеют перед Творением и склоняют головы перед его чудовищной мощью.
   В зимние месяцы, когда дуют штормовые ветры и начинаются высокие приливы, рыбаки Белла-Кулы собираются или в магазине, или в гостинице 'Сидар Инн' - за креп-кими, как корпус корабля, витринами, о стоическое равнодушие которых разбиваются и бешеные порывы ветра, и стеклянные дожди.
   В это время года на побережье ветер дует, не ослабевая; зимой всегда самые свире-пые шторма. Ураган с воем терзает берег; буря следует за бурей, принося дожди, и ливни, и слякоть, и снег. И тогда в ревущем море рождаются и растут неистовые буруны, кото-рые, пенясь и кипя, без жалости и устали бьются в гранитные скалы и расщелины - 'ВАМП-ВАМП-ВАМП'. Под этими неутомимыми многолетними ударами крошатся ост-рова, и тогда в море во время отлива видны одинокие останцы былых времён, готовые вспороть брюхо любому неосторожному судну.
   Заснеженные горы, что вздымаются над уровнем моря на высоту 10-ти тысяч футов и чьи вершины теряются в подвижных облаках и ворохах летучего снега, покрыты густыми лесами тсуги и пихты, ели и кедра, а в этих лесах появляется ощущение старинного собора, в котором дрозд-отшельник исполняет сладчайшую песнь леса.
   На закате видно, как блестит фьорд, переливаясь пастельными оттенками розового, лилового и золотого, как в бухту возвращаются рыболовные суда, как чайки и лебеди-трубачи летят к оставшимся после отлива озерцам. А когда становится темно и кончается отлив, можно услышать далёкий трепещущий звук туманной сирены; подойдя же к Белла-Куле, у главной пристани видишь, как гигантским светляком мерцает маяк - немой сиг-нал, помогающий морякам найти безопасную дорогу домой.
   Здесь ночью можно долго плыть в лодке и не встретить ни единого огонька, ис-ключая, может быть, ковш Большой Медведицы да фосфоресцирующие блики рыбьей чешуи, убегающие от судёнышка по носу с правого борта. Можно слышать, как у входа во фьорд кит-горбач поёт свою древнюю, как мир, песню. А когда уже клюёшь носом и зеваешь, то вдруг замечаешь, что вокруг ни души и что воздух чист и напоён тонким ароматом еловых иголок и черники.
   Защищённые воды лучших банок кишат планктоном, приносимым мощными при-ливами и быстрыми холодными течениями. И этот обильный запас пищи привлекает не только косяки лососёвых, но и удивительное многообразие остальной морской живности.
   Редкие посёлки побережья - Оушен-Фоллз, Клемту, Шируотер, Белла-Белла и На-му - нередко укрыты текучей дымчатой пеленой и низко нависшими тучами. Но если в Хагенсборге, что к востоку от Белла-Кулы, сесть в гидросамолёт, а потом в одном из этих посёлков пересесть в лодку и выйти в море, то увидишь дремлющих на камнях сивучей, вяло плывущих среди водорослей тюленей и стайки морских свиней, скользящих по тихой глади узкого пролива. Здешний уголок океана - дом для питающихся сельдью китов-полосатиков; здесь можно видеть, как у самого берега из воды выскакивают черно-белые касатки. Дальше, в открытом море, встречаются и серые киты, и котики, но только во время миграций.
   Эта земля ледников и индейских тотемов - курортный пояс Британской Колумбии. Здесь не так холодно зимой, как во внутренних районах материка, зато всегда повышенная влажность и восточный ветер. С ноября по январь мы почти не видим солнца, потому что наша дневная звезда на своём пути по южному горизонту не поднимается настолько высоко, чтобы перевалить через величественные, почти вертикальные горы. И какой же наступает праздник, когда солнце снова начинает лить на нас свет. Когда это происходит, я срываю с себя одежду, падаю на снег и каждой пóрой впитываю солнечное сияние!
   У меня ушёл год, чтобы освоиться со здешней жизнью. Чтобы научиться топить печь, управляться с цепной пилой, ремонтировать её и точить зубцы её цепи; чтобы научиться валить и окоривать деревья и разбираться, какая древесина лучше годится на дрова и как долго её выдерживать; чтобы научиться справляться с одиночеством, коротая долгие зимние вечера с собаками и классической музыкой; чтобы пережить сезон дождей, когда ливень барабанит по крыше неделями, не давая высунуть нос, и тянет лопать прозак как мармелад; чтобы научиться обходиться без газет, радио, телевидения, без городских удовольствий; чтобы научиться сажать огород и консервировать выращенный урожай, ловить лосось и охотиться на оленей и, наконец, чтобы умудряться набивать холодильник дичью, ягодами и домашним хлебом так, чтоб хватало на скупые, скудные месяцы, когда стоят морозы и нет сезонной работы.
   В зависимости от времени года безработица достигает 30-40 процентов, поэтому в долине трудно заработать на жизнь и в работе случается много перерывов. Это значит, что для того, чтобы нашлось что класть на стол и чем оплачивать счета, я должен быть лёгок на подъём, всегда, как кот, должен быть готов выбирать, куда прыгнуть, смотря по тому, где какая подворачивается работа, будь то в долине или за её пределами. Но крою ли я крышей дом или стогую сено, есть что-то благородное в этом поте и тяжёлой работе, поэтому сплю я по ночам всегда крепко.
   В январе или феврале, когда на небо выплывает полная луна, я, бывало, выходил на крыльцо хижины и слушал, как на соседней горе, у фермы Дейла Найгарда, воют волки.
   Один из волков поднимает к небу мощную голову, и вой рвётся из глотки сначала неразборчивой руладой, переходит в утробный душераздирающий вопль и постепенно замирает. Волк переводит дыхание, вновь поднимает морду и повторяет западающий в душу мотив, который, взлетев до верхней ноты, медленно превращается в размеченный грустью крик печали. Следует новый плач, зверь причитает так, точно рвётся его сердце, и далеко, во все уголки укрытой белым полотном долины, доносится одинокая мольба, полная страданий и несчастья. Голос его слабеет и падает, кажется, вот-вот лопнут лёгкие, но звук истекает из волчьей груди, насколько хватает дыхания.
   В ответ из мрака ночи, в неподвижном воздухе, раздаётся далёкий слабый вой, вос-паряет до верхней ноты, чуть мешкает, напряжённый и трепещущий, и медленно замира-ет. Затем третий вопль - мрачный, полный грусти звук - пронзает морозный воздух. И вот уже летит вой за воем, со всех сторон: это волчья стая, обитающая у Фирвэйла, перекликаясь, превращает чёрное безмолвие в бедлам.
   Вдруг вой обрывается. Наступает пронзительная тишина, и больше не слышно ни-чего до самого утра. Таков у волков брачный период, и нет на земле другого звука, кото-рый бы так бросал меня в озноб, как волчий вой холодной зимней ночью.
   А больше всего я любил слушать зимние волчьи песни, сидя в бочке с водой и за-светив одну лишь маленькую керосинку.
   Ничего не знал лучшего!
   Я видел волков всего два раза. И оба раза на дороге у Фирвэйла, на закате. Первый раз большой чёрный волк перебегал дорогу. Второй раз я заметил, как два бежевых волка, словно тени, скользнули в лес примерно в 30-ти ярдах от меня. Я беспокоился о своих псах. Волки убили и съели почти всех собак в долине. Перед волками у собак нет ни еди-ного шанса. Потому что у волков зубы больше, челюсти сильнее, ноги длиннее, лапы ши-ре, и вообще они - прирождённые убийцы.
   Покойному Дэррилу Ходсону, лётчику и проводнику, который жил через дорогу от меня, однажды летом пришлось зарубить волка топором. Дэррил забрался для рыбной ловли на свою заимку у реки Дин и как-то ночью услышал, как завизжала его немецкая овчарка. Небольшой волк-самец пытался утащить пса на ужин. Дэррил выскочил в одном белье, с фонарём в одной руке и топором - в другой, закричал на волка, надеясь, что тот бросит собаку и умчится в лес. Не тут-то было, посему Дэррил рубанул волчару топором по голове. А на другой день на своём гидросамолёте полетел в Вильямс-Лейк, где ветери-нар заштопал ему барбоса.
   А ещё был случай со Стэнли Эдвардсом: раз поутру он врезал по носу 250-фунтовому чёрному медведю, который, непрошенный, решив поживиться на завтрак дву-мя любимыми кошками, сунулся в его маленькую хижину на речке Стиллуотер, что в парке 'Твидсмьюир'. Медведь в ответ укусил Стэнли за ногу, и тому пришлось его пристрелить.
   Это был, изволишь видеть, наглый и упрямый медведь, не похожий на ручных неуклюжих цирковых мишек, он совсем не боялся Эдвардса, а потому был опасен. А Стэнли Эдвардс, надо знать, не боится медведей. Он горец, и при необходимости прекрасно управляется с винтовкой и когда заготавливает дичь для пропитания, и когда защищает свою жизнь.
   Стэнли - старший сын известного пионера Ральфа Эдвардса, который вместе с дочерью Труди спасал лебедей-трубачей от полного исчезновения и получил мировую известность после выхода в свет в 1957 году бестселлера Леланда Стоу 'Крузо Уеди-нённого озера'. В 1972-ом за сохранения природы Ральф получил высшую награду страны - 'Орден Канады'.
   Ральф Эдвардс, малый из Северной Каролины, приехал в Канаду в 1912 году и на пароходе добрался до этой долины, где в ту пору в отстроенных по-норвежски бре-венчатых домах обитали 300 рыбаков. Именно здесь Эдвардс оставил цивилизацию и переселился в долину Атнарко, к Уединённому озеру, что лежит в 75 милях от Белла-Кулы и в 25 милях от ближайшей дороги.
   Книга Стоу повествует о семье Эдвардса, о её 40-летней героической борьбе за выживание. Как Робинзону, ему пришлось самому изготавливать себе инструменты и ме-тодом проб и ошибок учиться трудному искусству жизни. Но в отличие от Крузо, попав-шему на тропический остров, Эдвардс был вынужден бороться и с враждебной природой, и с глубоким снегом, и со свирепым холодом, и с диким зверьём, и с полной оторванно-стью от мира.
   Казнив зловредного медведя, Стэнли пошёл в больницу Белла-Кулы подлечить но-гу. Я в то время только-только появился в долине и готовил к набору первый отредакти-рованный мной выпуск газеты. В тот вечер я выловил Стэнли в Хагенсборге, в гостинице 'Бэй Мотор Хотел', в 10-ти милях от больницы.
   Его не трудно было узнать по длинной бороде и жёлтому защитному шлему, при-крывавшему лысину...
   - Это правда, Стэнли? Я слышал, с первого выстрела...
   - Мне хватает одного выстрела.
   - Куда вы ему попали?
   - В сердце.
   - Дыхание у медведя зловонное?
   - Не хуже, чем у пса.
   - Страшно было?
  - Не-е-е-ет...
   Стэнли Эдвардсу было 63, всю жизнь он провёл в лесу и видел столько медведей, что в голосе его я не уловил ни малейшего воодушевления.
   - Должно быть, я везунчик, - промычал он, отправляя в рот ложку с картофельным пюре.
   - Почему вы так думаете?
   - Потому что все остальные пустились бы наутёк в такой ситуации.
   - Вполне может быть...
   - И вот тогда медведь точно бы напал.
   - Я так и думал.
   - Напал бы как пить дать.
   - Итак, вам повезло...
   - Повезло, что я не пугаюсь медведей, вот и всё.
   - Вот так история! А как ваша нога?
   - Совсем не болит.
   - Вы родились в рубашке, Стэнли, честное слово...
   Почту привозят на грузовике трижды в неделю, и люди, ценящие юмор, настоящую работу, надёжность и честность, делают всё, чтобы сохранить дружеские отношения. Приезжайте на осеннюю ярмарку в сентябре и вы поймёте, что это самое значимое событие года, нечто среднее между карнавалом и чемпионатом лесорубов. Ярмарку никто не пропускает. Или просто отправляйтесь по долине. Все 50 миль дороги от подножия Горы до доков сейчас уже покрыты асфальтом. Вы увидите, как встречные водители приветливо машут вам рукой, так что смело машите им в ответ.
   Таков местный обычай.
   Здесь люди сходятся легко, но это фронтир, а это значит, что как только вы уедете, о вас забудут.
   Здесь очень красиво. На земле мало таких умиротворённых мест, где жизнь так благотворна. События здесь вращаются вокруг цепных пил, рыболовных баркасов и се-мьи. Люди, превратившие этот уголок в свой дом, приехали не на вечеринку. Они приехали, потому что досыта нахлебались урбанизированной жизни, потому что им опротивели претензии и помешательство дорогих перенаселённых южных городов.
   Для меня здесь любимое время года - весна. В марте начинает теплеть, солнце про-глядывает с серо-стальных небес, тает снег, и ты понимаешь, что идёт весна.
   Весна.
   К середине апреля появляется листва, распускаются тюльпаны, возвращаются пти-цы, в поисках пищи начинают бродить медведи, и долина наполняется звуками полно-кровной жизни, покрывается изумрудной зеленью - и нет тогда на свете прекраснее зем-ли.
   Здесь довольно многочисленная американская колония. Её составляют подобные мне эмигранты, покинувшие родину в конце 60-ых - начале 70-ых в поисках лучшей доли. Это крутые черти в отставке, которые сегодня больше интересуются лошадьми, чем 'харлеями'. Это седеющие дети-цветы из Хейт-Эшбери, не глядя махнувшие на север, в Альберту и Британскую Колумбию, когда в Сан-Франциско скисли все мечты: они по-прежнему остаются хиппи и живут в согласии с Матерью-Землёй, выращивая экологиче-ски чистые овощи и обалденную коноплю. Это университетские радикалы и участники маршей протеста из Беркли, удравшие в Канаду, когда в затылок задышала армия со сво-им призывом, и здесь они поднимают детей на ноги вместо пыли до потолка и марши-руют ради здоровья, а не ради мира во всём мире. И, наконец, это гонимые ветераны Вьетнама, такие как я, которым не досталось ни кусочка Американской Мечты: чтобы зализывать раны в изгнании, они повернулись спиной к Милой Земле Свободы, с презрением оттолкнувшей их, вернувшихся с войны и жестоко страдающих от посттравматического синдрома.
   Лесорубы никогда не питали большой любви к хиппующим элементам, некоторых даже преследовали. Те из хиппи, что остались здесь, предпочли адаптироваться к жизни в долине. Не то чтоб здешние жители были против чужаков, просто они не желают менять своего отношения к ним.
   Если вы любите риск, ничего нет более захватывающего, чем спуск в жаркий день по реке Атнарко на автомобильной камере. Но остерегайтесь гризли, которые на речных берегах лакомятся лососем. Один резкий взмах лапы может стоить вам головы.
   Или встаньте на рассвете и побродите в тишине по северному, окутанному задум-чивым туманом дождевому лесу: двигаясь меж гигантских елей и кедров, вы ощутите со-чащуюся сырость и насладитесь непрекращающейся борьбой между рождением и увяда-нием, жизнью новой и отжившим своё.
   Задолго до того как белые прослышали о Белла-Куле, в этой долине жили берего-вые индейцы. Сегодня Белла-Кула разделена на белую и индейскую половины, потому что западная граница резервации проходит как раз посередине городка.
   Примерно треть населения долины - индейцы-нухалк, чьи прародители встречали ещё исследователя Александра Маккензи в 1793-ем году и водили за нос Скотта, открыв-шего этот путь посуху к Тихому океану, западная оконечность которого является древней 'Жирной тропой', связывавшей береговые племена с континентальными.
   Другая треть - это потомки норвежских переселенцев, в 1894-ом они прибыли па-роходом со Среднего Запада, в основном из Миннесоты и Дакоты, и разбросали свои по-чтенные, вырубленные из кедра усадьбы по всей густо заросшей лесом долине.
   А за ними, в свою очередь, последовали из Штатов мормоны, адвентисты седьмого дня и прочие искатели девственного рая на земле.
   Отправляясь сюда, я надеялся, что первобытная жизнь залечит мои вьетнамские раны. Что здесь мне будет легче справиться с горечью утраты Джойс.
   Я помню, как мысль об отправке на войну когда-то казалась мне славным приклю-чением, пока я не попал в Индокитай и не столкнулся с ужасной правдой: о том, что страх причиняет боль, что друзья гибнут, что трудно быть храбрым, что тела разлетаются на мелкие кусочки и что мёртвые тяжелы. И что помимо смерти с человеком может случиться масса других неприятностей. Что он может, например, остаться в живых. И вернуться домой измочаленным стариком, и поблизости не окажется никого, с кем бы человек мог поговорить о войне, и в груди его, как прилипчивая зараза, будет клокотать от ярости весь его боевой опыт.
   Для меня война официально кончилась в 1967-ом году, но внутри меня она про-должается. Она всегда со мной: армия, мины-ловушки и мешки для трупов; она звучит у меня в ушах, застыла в моих глазах - пленительная, как вертушка 'Хьюи', романтичная, как блядь, громкая, как пулемёт, далёкая, как родина, - одна и та же кинолента, виденная-перевиденная тысячи раз.
   Другим ещё горше, они понимают, что в 60-ых правительство США имело их, как хотело, посему, променяв звёзды и полосы на кленовый лист, они забрались поглубже в лес, подальше от всего света, и сказали 'насрать' этой системе, чтобы жить по своим собственным правилам.
  Одно из этих правил заключается в бартерной торговле. Корзинку свежих домаш-них яиц - на пакет молока. Дрова - на услугу. Пара лососей идёт за грузовик прессованного сена. Ремонт автомобиля в обмен на старую цепь для пилы. Срабатывает замечательно, и деньги остаются в долине, где им и место, а не в Виктории или Оттаве. К чертям фининспектора! Пусть проваливает...
   Иногда на какой-нибудь стройке в обеденный перерыв мы садимся пожевать бу-терброд с ореховым маслом, сдабриваем его чашечкой кофе и пробуем постичь мир, как это делали студентами в 60-ые годы, только теперь, вместо призыва в армию, вместо Вьетнамской войны и тягот укрытия от неё в небоскрёбах Торонто, мы говорим о воспи-тании детей и о надвигающейся старости.
   Люди озабочены вопросами окружающей среды и будущего долины Белла-Кула. Это дикое побережье - один из последних нетронутых районов планеты - последние сто лет постепенно разрушается. Наши великие реки загрязняются. Будущее наших зверей и нашей рыбы туманно. Земля ещё прекрасна, но нас беспокоят последствия для любимого края от безудержной рубки лесов.
   Мне нравится здесь жить. Здесь я что-то значу. Здесь я пригодился. У меня немного денег и ещё меньше имущества, но это не имеет значения. Здесь все чего-нибудь да стоят. Все подходят. И какой бы ты ни был индивидуал, здесь найдётся местечко и для тебя. Жизнь в долине уже залечивает старые раны. Отсюда очень близко к Богу, и Он - во всём, что меня окружает. Стоит только выглянуть в окно или чуть-чуть отойти от дома. Я вижу Бога в небе и в горах, в реках и в море, в волках, медведях и оленях, с которыми мы живём в гармонии.
   Много лет меня гнало вперёд, на запад, много лет я, как заведённый, искал остав-шуюся на войне часть своего 'я'. И, видимо, уже не найду...
   Но, признаюсь тебе, в конце пути я нашёл нечто большее.
   Я обрёл себя.
   И понял, что нет дороги назад, туда, где я уже был. 'Вчера' прошло, а 'завтра' ед-ва маячит. 'Сегодня' - вот всё, что есть, всё, что я имею, всё, что будет...
   Этого мне хватает.
   Я по-прежнему раздражаюсь и жалуюсь, скулю и ною. Иногда трясу кулаком и грожу убраться подальше отсюда и заняться настоящим делом, но соседи говорят, что скулёж помогает мне жить и что, даже став старым-престарым, коля дрова во дворе, я так же буду жаловаться и грозить неведомо кому.
  Ночами мне ещё случается просыпаться от резкого внутреннего толчка и долго ле-жать в раздумьях, что же делать со своею жизнью дальше. Я встаю с постели, подбрасы-ваю поленьев в печку, ласкаю собак, завариваю чёрный, как сердце ведьмы, чай, беру ке-росиновую лампу, иду в большую комнату и приникаю носом к широкому окну...
  На востоке поднимается полная луна, распухшим перезрелым апельсином вплыва-ет в горное ущелье и пропадает из виду.
   Я прихлёбываю чай и вглядываюсь в черноту. Чуть погодя луна вновь появляется в вышине, яркая и зловещая, и безмолвно парит над горой Дефайанс и над сверкающими ледниками священной горы Нусацум, обиталища Гром-птицы.
   И в голову приходит один ответ: сдаваться нельзя, - и я надеваю шкуру, рывком открываю дверь и выхожу в ночь, чтобы скитаться с волчьей стаей.
   И вот ещё что хочу сказать...
  С самого первого дня, с самого приезда в долину меня не покидает смутное, неот-вязное ощущение, что я уже был здесь раньше. Déjà vu.
   Мне снились об этом сны. Было это давно, в другом времени. Я тогда был индей-цем. Помню, старики били в обтянутые оленьей кожей барабаны, а я, десятилетний маль-чик, распевая песни, прыгал в мокасинах вокруг священного костра и кричал на разные лады то голосом брата-совы, то голосом брата-орла, то голосом брата-ворона.
   Один из снов перенёс меня в Белла-Кулу, в 18-ый век. Меня звали Красный Орёл; так назвала меня мать, потому что я появился на свет на закате, когда заходящее солнце окрасило в багровый цвет небо над фьордом, и первым она увидела орла, парящего в вос-ходящих потоках воздуха. Когда я возмужал, матерью моих детей была Пляшущая Луна, но она умерла в 1756-ом, рожая нашего четвёртого сына. А я умер от голода зимой 1757-го. Вот и всё, что мне приснилось.
   Я спросил пояснений у своего духовного пастыря. Его зовут Одинокий Волк, и когда-то он был храбрым воином-кри. Он достиг таких высот духа, что после смерти ему уже не нужно было возвращаться к новому физическому существованию. Таких, как Оди-нокий Волк, называют ангелами-хранителями; он - хранитель моего духа и защитник мо-ей жизни. Он предоставляет право выбора мне, если есть вероятность познать новое, и разговаривает со мной через сны и мысли.
   Одинокий Волк рассказал, что в год моей смерти была особенно холодная зима и пищи в Белла-Куле стало в обрез. Я ушёл с охотниками на поиски оленей, и в одном из далёких отрогов Береговых гор нас занесло снегом, еды мы не нашли и все умерли от го-лода и холода.
   Такое чувство приходит ко мне вдруг, внезапно, когда я слежу, как лениво плывут облака по своду Отца-Неба. И когда вижу, как во время осенних дождей плачут осины чистыми слезами на моём дворе. И когда в зимних бурях слышу голоса предков. И когда замечаю, как клубятся речными туманами духи мёртвых над Матерью-Землёй.
   Потому что жизнь - это круг, она начинается и кончается, и начинается вновь, и мне ещё топать и топать по Дороге Приключений...
  
  ГЛАВА 56. 'ДНИ ОРУЖИЯ И РОЗ'
  
  'До свидания, старина. Мне будет тебя не хватать, я тебя не забуду. Да, Билли, хорошенько отдохни перед тем, как вернуться. Увидимся в 'Сумасшедшем клубе' на улице Тю До. Оттянемся, сгоняем на аллею '100 пиастров' и проделаем Сайгону новую дырку в жопе. Вот увидишь!'
  
   О Билли, видимо, уже всё сказано, но есть одно интересное примечание. Несколько месяцев спустя после его смерти я получил письмо от Кейти.
  
  *****
  
  23 августа 1986 г.
  
  Дорогой Брэд,
  
   Спасибо за письмо. Полагаю, вы поняли из телефонного разговора, как далёк был Билли от реальности последние два года. Всё это пошло от неумеренного по-требления алкоголя. Физически он стал полной развалиной. Я пыталась не замечать этого, но два друга потом говорили об этом прямо. Он часто выходил из себя. Иногда, вставая с кушетки, падал. Его руки и ноги сильно исхудали, и ел он очень мало. Если любишь человека, то стараешься не видеть в нём подобные перемены. Сам он отка-зывался обсуждать это, поэтому я тоже не касалась этой темы.
   Он понимал, что делает с собой. Он мне всегда говорил, что умрёт в море, что 40 лет ему не разменять. Что ж, он справился с этим за один день. День рождения у него был 21-го мая.
   Он никогда не возил автоматы на Арубу и не ездил в Пакистан. Как не оставил для вас и ружья 10-го калибра для охоты на акул. Он просто всё сочинил. Это был его миф, его мечты о днях оружия и роз. Он очень долго жил только воспоминаниями и своими наградами, былыми интрижками и приключениями. Но с самого момента возвращения с войны он только и делал, что занимался саморазрушением.
   Я видела, как Билли постепенно опускается. В последний год он вообще не хо-тел работать. Только пил. Не мог ни подровнять траву на лужайке, ни заниматься садом. Я всё тащила одна, как всегда.
   Но больше я так поступать не буду.
   Лучшее, чему меня научил Билли, это поступать не так, как он. Наша сов-местная жизнь потихоньку сводила меня с ума. Не знаю, насколько бы меня хватило. Хотя он всегда называл меня своей 'скалой'.
  
   Так вот, теперь я одна. Сердце моё окаменело.
   Это он меня сделал такой...
  
  Кейти
  
   *****
  
  Над могилой сырою не плачь и не стой -
  Я ещё не уснул, не лежу под плитой.
  
  Я в ветра потоках, в которых прохлада,
  Я в злаках зелёных, в которых услада;
  Я в белом снегу, что спускается свыше,
  И в шуме дождя, что стекает по крыше.
  
  Я здесь, я везде: я - предутренний сон;
  Ты знаешь меня - я любви страстный стон.
  Я в небе летаю причудливой птицей,
  А ночью неяркой мерцаю зарницей.
  
  Над могилой сырою не плачь и не стой -
  Я как прежде живой, нет меня под плитой.
  
  
  ГЛАВА 57. 'СОБЛАЗНЫ ЧИСТОГО ЛИСТА'
  
  'Мимолётные и сладкие, клятвы вечной любви и преданности - в горе и в радости, в болезни и во здравии - не рассчитаны на долгий срок. Эти сиюминутные обещания написаны на зыбучих песках сердца двумя любовниками, стремящимися в страну по имени 'Навсегда'...
  Это новый Эдем, его имя - Надежда. И, как Любовь, надежда рождается и уми-рает и снова рождается в сердце человеческом'.
  
   I
  
   Весной 88-го мне стало лучше. В целом я превозмог своё уныние, и душевная боль уже не была такой острой, как за год до этого. К августу она почти совсем пропала. Не-многим меньше двух лет прошло со дня смерти Джойс, но за одну ночь, словно сработала кнопка замедленного разъединения, с глаз моих спала чёрная пелена, и я снова обрёл спо-собность думать о будущем, строить планы и загадывать наперёд.
   До того момента я был во власти жестокой депрессии и не имел сил и думать о дне грядущем: мне было наплевать, наступит ли 'завтра' вообще, жив ли я или уже окочурился. Опять меня мучило чувство вины как оставшегося в живых - то самое чувство, что вцепилось в меня по возвращении из Вьетнама: я-то вернулся, а Дэнни, Крис и столь многие товарищи - нет. За много лет до знакомства с Джойс у меня обнаружился рак, но я всё ещё был жив. А она умерла. Тоска - логичное страдание, и мне пришлось его перебороть, прежде чем стать готовым к новой жизни.
   В долине у меня были и друзья, и добрые соседи. Джим и Патрисия Флетчер: они позвали меня на рождественский ужин в первый же год моего пребывания здесь и при-глашали все последовавшие годы. И Нил Эрлих, живший через дорогу, с которым мы по-долгу прогуливались и говорили обо всём - от Бога и Дьявола до философии и искусства. Вокруг меня были люди, и мне было с кем поговорить, но в то же время, оставаясь на ночь один на один с двумя псами в щелястой избушке, я чувствовал себя страшно одино-ким.
   Здесь всё крутилось вокруг семейных интересов, а я был старым бородатым от-шельником и жил сам по себе в заваливающемся на бок бревенчатом срубе, поставленном у горы.
   Мне нравилась моя новая жизнь почти во всём. В самом деле нравилась. За исклю-чением одного...
   Я был Адамом без Евы, и мой райский сад был пуст. Тогда я решил, что без жен-щины моё приключение на лоне первозданной природы будет неполным. Но какая жен-щина согласится жить так, как живу я? Индейская скво? Может быть; её так воспитывали. Но уж конечно не городская женщина из Ванкувера или Калгари, которая носит шёлковые чулки и обута в изящные туфли-лодочки, а не грубые походные башмаки.
   Ни одна женщина в долине меня не заинтересовала, и вот однажды в универмаге я достал из кармана два доллара и купил 'Ванкувер Бай энд Селл', полную всяческих объ-явлений газету, которую продают по всей Британской Колумбии.
   Я заглянул в раздел международной переписки, про себя размышляя, что если ни-кого не найду в этом номере, то уж в следующем обязательно найдётся такая, которая со-берёт рубашки и джинсы и примчится ко мне.
   Как трудно умирают старые привычки, парень.
   По мне, переписка всегда была развлечением. Мне нравится открывать для себя жизнь людей из самых разных стран света. Я человек, который любит соблазн, хоть ре-альный, хоть на бумаге; соблазн долгий, неторопливый и всеобъемлющий, захватываю-щий ум, душу, эмоции и - как coup de grace - секс.
   Поэтому я выбрал адрес и вступил в переписку с девушкой из Германии. Потом - с девушкой Ингой из Дании. И с Соней из Австрии. Скоро у меня набралось 10 девушек. Потом 20. А потом целый гарем из 30 человек.
   - Боже правый, - как-то хлопнул я себя по лбу, - одна девушка - уже много, а тут бульон из 33-х. Я совсем спятил. Я просто слетаю с катушек...
   Не успел я оглянуться, как эта 'погоня за талантами' вышла из-под контроля и за-полонила мою жизнь. Времени на работу не осталось. Я с головой ушёл в отстукивание ответов на письма на своей пишущей машинке 'Ай-Би-Эм' 63-го года выпуска. Каждое послание отличалось от предыдущего, я строчил страницу за страницей, писал всё, что приходило в голову, описывал владевшие мной мысли и чувства и, если быть честным, когда иссякали случаи из жизни, я сочинял небылицы, шлифовал их, и с каждым адреса-том эти россказни становились краше и краше: я что-то добавлял, что-то убирал, приви-рал, и мне это нравилось. Ведь правдивость истории не имела значения. Это была игра - и для меня, и для них.
   Сейчас я жалею, что не хранил эти рассказы. Они все разлетелись по почте, а я остался ни с чем.
   Я только и делал, что писал. Писал, писал и писал! Каждый день, целый день. До позднего вечера. Потом падал одетым на кровать и засыпал глубоким детским сном.
   Был один неприятный нюанс: международные отправки влетали мне в копеечку. Не хватало денег на заправку грузовика. Не хватало денег на еду. И тогда я покупал толь-ко корм собакам, а сам сидел голодный. В конце концов, это моё хобби. Псы не должны страдать от моей мании.
   Бетти, почтальонша из Хагенсборга, думала, наверное, что у меня не все дома, что я не вписался в поворот или что у меня разбушевалась 'избяная лихорадка'. В долине всех косит такой заскок в зимние месяцы, когда нечем заняться и остаётся только топить печь, хранить тепло да смотреть, как падает снег.
   Девушки были хороши и отовсюду: из Аргентины, Австрии, Бразилии, Чили, Эквадора, Колумбии, Дании, Великобритании, Финляндии, Германии, Греции, Исландии, Италии, Голландии, Бельгии, Франции, Новой Зеландии, Норвегии, Швеции, Испании, Южной Африки, Марокко, Алжира, Уганды, Мексики, Вьетнама, Таиланда, Малайзии, Гонконга, Филиппин, Китая, Японии, Болгарии, Румынии, России, Штатов и других уголков планеты.
   Я не только отвечал на объявления. Я писал свои собственные и рассылал их по свету. Это было похоже на игру, она меня забавляла, и я не мог ею насытиться. Такой простой способ знакомства.
   А как он помогал от избяной лихоманки!
   Последние мои деньги иссякли на Скандинавии. Из европейских стран лучшей оказалась Англия. Там все женщины были голодны по-настоящему. А ещё я понял, что если не хочешь терять деньги впустую, размещай объявления в бразильских изданиях - в Сан-Пауло, Рио или Белу-Оризонти - и почтовый ящик будет ломиться от ответных пи-сем.
   Мне очень нравились бразилианки. Яркие, жаркие, искренние, с пылкой кровью, все они с ума сходили от страстных латинских танцев - самбы и ламбады.
   Вскоре я стал не просто стариком, обитающим в хижине с двумя барбосами.
   Я стал Доном Жуаном из конверта, любовником по почте с маркой в 78 центов, и я с наслаждением писал этим женщинам и желал каждую из них. Огорчало лишь то, что были они из бумаги, не из плоти, и изучать их можно было только по фотографиям, хоть некоторые и присылали свои образы в обнажённом виде, что было особенно приятно. Можно было всё рассмотреть. И колотиться от страсти и вожделения...
   Поначалу большие расстояния кажутся друзьями. Но проходит немного времени, и они перевоплощаются во врагов. Я хотел встречаться с этими женщинами, ходить к ним на свидания, разговаривать с ними, чувствовать их, обонять запах их духов и часами за-ниматься с ними любовью...
   Часами...
   Ещё и ещё. Давно со мной такого не бывало. Слишком давно!
   Но добраться до них стоило бы бешеных денег.
   После многих колебаний я решился сократить свою коллекцию до одной девушки и соблазнить по почте её одну, одну-единственную.
   Так иногда поступают рок-певцы: выбирают девчонку из толпы и поют ей весь ве-чер. Было очень, очень непросто, но я выбрал одну из тридцати трёх - Майю Лунд, блон-динку, красивую и яркую королеву викингов из Стокгольма, Швеция. Майя поместила своё объявление в 'Ванкувер Бай энд Селл' в начале октября, заявив, что ищет партнёра по подводному плаванию, который сопровождал бы её повсюду. Но на этом она не оста-новилась. Перечислила добродетели, которыми должен обладать её избранник, прибавив: 'Если вы ищете денег или секса, не беспокойте меня'.
   Такие глупые объявления мне ещё не попадались. Оно меня чрезвычайно развесе-лило; я написал ей, что её мозги ушли в вагину. Что тупой сасквач написал бы умнее! Как могла она вбить себе в голову, что канадец способен состричь её деньги и залезть ей в ро-зовые трусы, находясь при этом за тридевять земель?
   'Средний пенис в длину шесть дюймов, - писал я. - Ему надо вырасти в миллион раз длиннее носа Пиноккио, чтобы достать до Швеции, но тогда ты наверняка рубанёшь по нему 40 раз боевой секирой!'
   Она ответила, что описалась от смеха, читая моё страстное письмо; согласилась, что её объявление глупее устрицы и что она делает глупости постоянно.
   Так завязались наши отношения.
   В то первое письмо она вложила свою фотографию. На дне рождения подруги она в чёрном вечернем платье сидит в роскошном кресле и держит в руках бокал вина.
   Она выглядела очень по-шведски. Светлые волосы, синие глаза, длинные ноги и полная грудь. Классическое европейское лицо, - элегантная женщина, отдать ей должное. И странное дело, когда я взглянул на фотографию, у меня появилось чувство, что я её знаю. В каком-то отношении она казалась знакомой. Было ощущение, что я узнал её, хоть раньше никогда не видел, и тогда я понял, что она станет моей новой женой.
  Когда-то она ходила на курсы по напрапатии - науке, соединяющей в себе знания мануальной терапии и физиотерапии. Но по окончании курсов она решила поменять про-фессию. И пошла работать свободной официанткой, по своему усмотрению выбирая ра-бочие дни и часы.
   Ко времени нашего знакомства она оставила работу в ресторане, располагавшемся на центральном железнодорожном вокзале, и обслуживала столики в 'Шталльмастергар-ден', одной из старинных шведских гостиниц, которая находится в центре Стокгольма; гостиница первоклассная и очень дорогая, и чаевые в ней дай бог каждому.
   Майя была бойка и свежа, и раньше я не встречал женщин, способных так хорошо изъясняться, да ещё на иностранном языке. Она вела себя естественно, и её письма ко мне были объёмны и полны мысли, композиционно выдержаны, и читать их было одно удо-вольствие.
   На новый, 1989-ый, год она позвонила в мою избушку. Я только что вернулся с прогулки с соседом Нилом.
   - Прости, Нил, это межгород, - сказал я, ещё не зная, кто звонит.
   Нил пошёл домой.
   Майя говорила на замечательно правильном английском языке, и связь была такая чёткая, словно она звонила из автомата через дорогу, а не с другой стороны земного шара.
   Она шутила и прикидывалась скромняшкой и недотрогой. Затеяла игру, предлагая мне догадаться, кто звонит.
   Мне было не до игры, потому что я переписывался с 33 дамами, и если б пошёл по всему списку, то она бы первая запарилась и, скорей всего, от ревности бросила бы труб-ку.
   Когда она назвала своё имя, я не поверил. Сам бы я ни за что не догадался.
   Разговор прыгал с пятого на десятое, и вот, вместо того чтобы стать её товарищем по подводному плаванию - а это не враки, потому как я дипломированный ныряльщик - я вдруг оказался фантазёром и любовником, соскочившим с её пишущей машинки.
   Через неделю после звонка она уехала с подругой в отпуск в Таиланд на полтора месяца. Писала мне каждую неделю, а я посылал ей письма в Бангкок до востребования. Потянулись месяцы длинных писем и долгих телефонных переговоров с разных концов света. Так что к моменту её возвращения в Швецию по бесконечным проводам вовсю шло заочное знакомство и проклёвывалась любовь.
   Мои счета за телефон росли как на дрожжах, подчас достигая 600 долларов в ме-сяц.
   За короткий срок я накропал ей 3 тысячи страниц - на шесть больших тетрадей. И она мне прислала почти тысячу. В то же время в своей избушке я собрал воедино послед-ний вариант 'КОШМАРА'.
   События понеслись чередой.
   В мае в письме я сделал предложение. Она дала согласие, позвонив по телефону. В июне купила билет в Канаду. А 18-го июля я уже встречал её в международном аэропорту Ванкувера. Майя уволилась с работы и собиралась пробыть со мной в Фирвэйле три меся-ца. Если за этот промежуток я не найду стабильной работы, тогда мы на год улетим в Стокгольм.
   Какой всё-таки странный выдался день: встречать девушку, с которой почти год переписывался и на которой в конце месяца хочешь жениться ...
   В первый раз.
   Мы крутили головой и таращились друг на друга, когда она, пройдя таможню, по-явилась наконец-то в зале, где я ожидал её.
   - Это ты?
   - Ага, а ты...
   - Да, это, думаю, я. Дай-ка проверю. Блин, а что если я не я, а ты не ты?
   Мы покружили вокруг друг друга, приглядываясь под разными углами. Сблизи-лись. Обнялись и расцеловались, отпрянули назад, чтобы ещё раз рассмотреть друг друга получше, и стали мямлить глупости, как то...
   - Ты? На самом деле? Та, что писала письма? Голос из телефонной трубки? Ты не похожа на себя. У тебя нет макияжа. Нет, это правда ты?
   - А тебе надо постричься и, судя по глазам, хорошенько выспаться.
   - Да, знаю. Ещё и запор у меня, и переживал я сильно по поводу твоего приезда. Скажите пожалуйста, ведь это действительно ты!
   В голове у нас вертелась только одна мысль. Догадайся с трёх раз, какая.
   Верно. Верно. Верно.
   За час мы отыскали мотель в Ричмонде, скинули одежды, сорвали с постели по-крывала и...
   Сыграли в шашки. Она выиграла.
   А потом занялись сексом. И снова сексом. И опять сексом. Потом подошло время обеда, чему я был несказанно рад. Я был измочален. Ноги дрожали. Кажется, я был не в лучшей форме. А лучший способ войти в форму - это...
   Мы отправились в ближайший ресторан и вздохнули свободнее. Мы оба уже не-много оттаяли и чувствовали себя свободнее. Пообедав, вернулись в мотель и снова пре-дались любви. По всему видать, оголодали.
   Наверняка так и было.
   На другой день мы отправились в шведское консульство заполнять бумаги, чтобы получить официальное разрешение на моё годовое проживание в Стокгольме, а затем в моём грузовичке поехали на остров Ванкувер, в Лонг-Бич, и пробыли там неделю: жили в автофургоне, загорали, плавали и привыкали друг к другу телами.
   После этого уехали в Белла-Кулу и в субботу, через 11 дней после встречи, торже-ственно и чинно пошли к алтарю и вступили в брак в Хагенсборге, в евангелической церкви аугсбургского исповедания, которая, тем не менее, была открыта для всех желаю-щих и была возведена норвежскими переселенцами в 1894-ом году. Во время церемонии мы исполнили любимую песню Майи - 'Мост над бурными водами' дуэта 'Саймон и Гарфанкел'.
   Как мало я подозревал тогда, какими бурными могут быть воды.
   В 'Коуст Маунтин Курьер' появилась заметка:
  
   'СВАДЬБА БРЕККА И ЛУНД'
  
   Брэд Брекк, 48-ми лет, житель Фирвэйла и бывший редактор 'Курьера' сочетался браком в Эльзой-Марией Лунд, 29-ти лет, из Стокгольма, Швеция, и обменялся с ней кольцами на церемонии, кото-рую проводил Мигель Морено в церкви Хагенсборга 29-го июля.
   Чета планирует осенью вылететь в Стокгольм и вернуться в Ка-наду спустя год. Из Скандинавии Брэд намерен отправлять путевые заметки в американские специализированные издательства и закончить там второй вариант своей книги 'БЕЗУМИЕ', романа о возвращении домой с Вьетнамской войны, который он начал несколько лет назад.
   На Скандинавском полуострове Брэд и Майя собираются съез-дить в Норвегию и посетить Берген, Ставангер и Осло, откуда вышли его предки в 80-х годах XIX-го столетия.
   'В первую неделю пребывания в долине Белла-Кула со мной слу-чилось много нового, - сказала Майя, - в частности, я вышла замуж. До этого я много слышала о долине, но с момента спуска с Горы в пятницу и свадьбы на следующий день времени переживать о чём-то у меня не было. Спуск в Горы был ужасен. Грузовик Брэда не подвёл, хоть тормо-за и не работали; но Брэд сказал, что можно съехать на низкой передаче. Выбора не было - оставалось только верить ему на слово.
   В субботу мы поднялись, оделись и отправились в церковь на этом же старом и ржавом грузовике. Церковь мне понравилась с перво-го взгляда. Небольшая, безыскусная и красивая, как раз для женитьбы в глуши'.
   Брэд взял напрокат костюм 30-х годов, а Майя надела шёлковое платье, перешитое ею из индийского сари. Молодые разрезали свадеб-ный пирог охотничьим ножом, чтобы придать делу аромат Белла-Кулы, и провели брачную ночь в гостинице 'У Инги'.
   'Церемония удалась как нельзя лучше, и никто меня не переубе-дит, - сказала Майя, - мы шли к алтарю рука об руку, по-скандинавски. Всё получилось спонтанно, непритязательно и очень романтично...'
  
   Увидев мою деревянную избу, Майя чуть не лишилась дара речи, ибо в жизни не видала ничего грязней.
   - Если ты считаешь, что я недостаточно хорош, тебе нужно посмотреть...
   - У тебя на окнах столько паутины, Брэд, что штор не нужно, - подтрунивала Майя и предложила назвать наш дикий дом 'Паучьим трактиром', потому что паукам в нём жилось вольготней, чем людям.
   Я слегка опешил. Я-то считал свой домик достаточно чистым. Я и пылесосил, и подметал, и раскладывал вещи по местам. Другое дело, что с дровяной печью, да с двумя немецкими овчарками, целый день гоняющими во двор и обратно, да с пылью, летящей из всех щелей бревенчатых стен, держать дом в незапятнанной чистоте практически невозможно.
   А ещё нужно помнить, что Майя шведка, а все шведские женщины фанатки чисто-ты. К тому ж она городская. До приезда сюда она и представить себе не могла, что такое жизнь фронтира.
   В долине одни считали, что нет ничего глупее на свете, чем делать предложение женщине до встречи. Глупее крысиного писка и совиного уханья. Другие смотрели на это как на очень смелый и романтичный поступок. Правда, скорее всего, была где-то посере-дине.
   К верующим у меня был один подход...
   - Скажи, Генри, ты ведь ходишь в церковь каждое воскресенье?
   - Да, я редко пропускаю.
   - И ты любишь Иисуса Христа?
   - Конечно...
   - А ты когда-нибудь видел Его?
   - Как-то у меня было видение, я был тогда очень болен...
   - Нет-нет, это не в счёт. Я имею в виду, видел ли ты Его во плоти, физически? Ви-дел ли ты, как Он на этой неделе покупал жевательный табак в универмаге?
   - Конечно, нет, чёрт тебя дери, ведь Он умер две тысячи лет назад...
   - Ну так пойми меня правильно: Майя может казаться богиней, но всё-таки она не Христос. А в целом это именно то, о чём мы сейчас толкуем. Думаю, можно любить чело-века, с которым никогда не встречался, как считаешь?
   - Да блин, если ты так смотришь на дело, Брэд, то мне всё ясно...
   Прагматичным я объяснял, что для того чтобы понять, можно ли счастливо ужить-ся друг с другом, нам надо какое-то время провести под одной крышей и в одной постели, и что виза действительна лишь 90 дней, чего явно недостаточно для добросовестного ис-пытания.
   Единственный выход, говорил я, либо иммигрировать в Швецию мне, либо Майе иммигрировать в Канаду.
   Помимо шведского и английского, Майя бегло говорила по-французски, по-испански, по-итальянски и по-немецки. С другой стороны, я владел только одним языком - английским, поэтому мы решили, что Майя должна перебраться в Новый Свет ко мне, а не я к ней - в Старый Свет. И кратчайший и легчайший путь получения для неё статуса постоянного жителя лежал через замужество.
   Всего-навсего. Просто средство в достижении цели. В этом случае все бумажки на иммиграцию можно было бы оформить в несколько месяцев и не растягивать на годы.
   Так что в августе мы поехали к иммиграционным властям в Вильямс-Лейк, и я за-полнил формуляр на оказание ей визовой поддержки. Там выяснилось, что Майя нужно будет подавать заявление на иммиграцию в Стокгольме, как только мы приедем в Европу, с тем, чтобы к моменту возвращения в Канаду все документы были оформлены.
   Мы знали, что рискуем с женитьбой. Брак всегда риск, хоть это и не вопрос жизни и смерти. Брак либо срастается, либо нет. Просто было нужно посмотреть, может ли у нас что-нибудь получиться.
   Мне случалось сталкиваться с тем, что брак может развалиться и кончиться разво-дом. Ну, так это не самое страшное. Всё равно это романтическое звено в цепи нашей жизни - и к тому же весьма захватывающее. В любом случае у меня не возникнет никаких сожалений. И уж конечно я ничего не терял. У меня не было ничего. Старый драндулет да несколько фотоаппаратов. Я не собирался ничего никому доказывать. Но знал, что буду корить себя, если не попробую. Я уже был в том возрасте, когда сожаления появляются только по поводу упущенной возможности рискнуть.
   Поразмысли о возможных последствиях, примирись с браком как с частью жизни - и страх принятия решения пройдёт.
   Не то чтобы до этого у меня была распрекрасная жизнь, которую я вдруг решил поставить на кон. Всю жизнь я примеривал всё новое на себя, боролся изо всех сил и иногда одерживал верх, хотя чаще проигрывал. Такова всегда была жизнь моя. Я любил риск, но не тот тупой риск, подобный прыжкам с самолёта ради дешёвого мандража, а риск, способный улучшить и обогатить жизнь.
   Ибо я считаю, что для полнокровной жизни необходимо рисковать. Нельзя быть счастливым, если боишься жизни. Время от времени будешь получать по сусалам, никуда не денешься. Однако надо уважать жизнь и быть осторожным, ибо она хрупка, а люди беззащитны. А потеряв Джойс за два года до этого, я был более уязвим и одинок, чем дру-гие, но если бояться жизни, то проиграешь как пить дать.
   Вот потому-то я пытаюсь хранить и надежду, и веру, и мечты, и мужество, чтобы в нужный момент поставить всё это на карту.
   В конце мы все умрём, но прежде чем заслужить смерть, мы должны пройти через страдания, борьбу и мирскую тщету - в сердце останется отпечаток, а в голове сложится понимание, неведомое ранее. Единственная альтернатива - не жить полной жизнью или, что ещё хуже, не жить вовсе. Ещё до армии я для себя решил, что жизнь без риска - это жизнь без роста и перемен, без вызова, без боли и радости, скучная череда дней, в которой нет ни нового, ни неожиданного, ни опасного.
   Это смерть при жизни, а мне такого даром не надо.
   В конечном счёте, всё, что можно у меня отнять - или то, что я могу потерять - не моё, оно лишь проходит через мои руки.
   Жена может умереть, брак - развалиться, дети - вырасти и покинуть гнездо, дом может сгореть дотла, можно потерять работу, от болезни или чёрного дня на бирже могут растаять сбережения.
   Нет, единственное, что действительно принадлежит мне, - у меня внутри. Мы про-живаем жизнь, питая душу и не расставаясь с ней: душу нельзя сжечь огнём или отнять по суду. Умираем мы - умирает душа. И потому она реальна. Душа - то единственное, что я возьму с собой. Единственное, что понадобится мне в следующем мире...
   В тот день, когда мы с Майей должны были пожениться, мне позвонил Джек Найстром, с которым мы в 1967-ом составляли ежедневные рапортички в отделе инфор-мации ЮСАРВ. После войны мы не теряли связь, и в 70-80-ых годах мы с Джойс, в ком-пании с ещё одним другом прежних времён, Дэном Олсеном, который служил военным фотографом в том же отделе, часто ездили к Джеку в Сиэтл.
   Покинув Вьетнам, Найстром вернулся в Сиэтл на своё место репортёра в 'Пост-Интеллидженсере' и в последующие годы выпекал редакционные статьи, но вот уже 10 лет как бросил журналистику и выращивал фундук на отцовской ферме у вулкана Рейнир.
   Звонок раздался за два часа до начала церемонии: Найстром сказал, что он в расте-рянности и кусает локти...
  
  *****
  
   - Моя прелестная белокурая дочь Аманда растёт как на дрожжах, ей уже 16 лет, и она хочет бросить школу, потому что жизнь, видишь ли, никудышная и про-тивная. Я говорю ей: 'Ты ещё ничего не видела, дочка...'
   А её юные уши не слышат. Так что впиши её в мой скорбный список. Господи, Брекк, меня засасывает трясина отчаяния.
   - Посмотри на это с другой стороны, Найстром: может быть, ты сам воз-главляешь список проблем Аманды. Подросткам нужны мудаки с прибабахом, как прыщи королеве вечеринки. Это хитрый фокус природы, ты же знаешь, что когда детям больше всего нужны их родители, те замудоханы как никогда. То же самое, что ты о ней, она, наверное, говорит подружкам. 'Мой отец очень талантлив, но так мало уделяет внимания своему таланту, что у меня руки опускаются...'
   - А фундук болеет, - продолжал Найстром, - в следующем году у меня будет всего 42 акра из 130, и то, что останется, не стоит доброго слова. Вода прибывает, Брекк, и мне нужен ковчег...
   - Беда в том, Найстром, что ты швед. Я знаю шведов, сам женюсь на одной из них, ты её знаешь. Вы, шведы, слишком прагматично относитесь к своему добру. Те-бе нужно немного романтики в жизни, Найстром. Немного волнений. Надежды. Опасности. Риска. Каких-то глубоких и долгих перемен.
   Вопрос в том, - как.
   Мы с тобой разные, как день и ночь. Я уехал из Вьетнама с шестью дисципли-нарными взысканиями, два раза болел триппером, имел полный комплект лобковых вшей и папку по форме 201, набитую свидетельствами о том, каким говённым я был солдатом.
   Ты же, напротив, ушёл с 'Бронзовой звездой' за доблестную службу. Бум-Бум тебе покровительствовал. Ты ходил у него в любимчиках. А я был для него досадным ублюдком.
   Понимаешь, время от времени быть плохим не смертельно. Ты же всегда был таким правильным, занудным книгочеем. Удивляюсь, как это ты не прихватил в Сай-гон свою скрипку - мог бы пиликать Вьет Конгу серенады. Думаю, тебе бы следовало хоть пару раз сачкануть из расположениями со мной и Билли. Ты никогда не болтал-ся без дела, стойкий маленький ангелок, всю службу хранивший верность своей жё-нушке. А тебе бы надо было пойти в самоволку да посидеть со мной на губе. Тогда б твой характер стал чуток крепче. Ты ж ненавидел эту войну так же как и я, чего ж ты был таким правильным? Всё дело в том, что ты зациклился на роли хорошего парня. Ты чересчур хорош и прагматичем, мистер Швед! Ты как мой папаша. Тебе б немного ирландской крови. Тогда б ты стал интересней, на все, бля, сто!
   - Брекк, я здесь уже почти чокнулся, а всё потому, что вдруг понял, какую глу-пость совершил 10 лет назад, уйдя из газеты, а сейчас я уже стар и слишком много времени утекло, чтобы возвращаться назад. Профукал самую творческую часть жизни. И не знаю, что делать. Мои дети растут быстрее не придумаешь. И с женой мы больше не трахаемся...
   - Ты не ТРАХАЕШЬСЯ? Да, Найстром, вот это настоящая беда. Ты в большем дерьме, чем я думал. Так дальше нельзя...
   - Я уже не говорю о любви, но у нас с Тейлор нет даже секса. ЭС-Е-КА-ЭС-А. Чёрт подери, я хочу секса, пока мой дружок совсем не усох и не отвалился от про-стоя. Но у меня не хватает духу найти себе другую - а хочется...
   Чем ближе к 50, тем страшней, страшнее, чем я думал об этом в 40 лет. Так можно оценить моё состояние, полагаю. Я говорю 'ближе к 50', а ведь мне всего 46. Теперь я во всём вижу лишь отрицательные стороны - вот на чём я схожу с ума.
   И тогда я думаю, что надо сесть и писать. Роман. В этом году я почти ничего не читал, потому что не в курсе современной литературы, и у меня такое ощущение, что я обязан обратиться к мастерам... но у меня столько страхов и сомнений на этот счёт, что не уверен, соберусь ли.
   - Если ты серьёзно говоришь, Найстром, тогда собери волю в кулак и двигай поближе к краю пропасти - только там писатели создают лучшие произведения. Сдаётся мне, ты сейчас не далёк от неё, поэтому шагай по лезвию и только не раз-махивай чересчур руками, чтобы не свалиться: побалансируй на одной ножке и почув-ствуй напряжение жизни, её дрожь и агонию. Но будь осторожен: качнёшься в одну сторону - пропадёшь, в другую - угодишь в зону безопасности, где не случается ничего увлекательного.
   Когда в 71-ом я впервые приехал на запад, ты был там же, где и сейчас, ничто почти не изменилось. Ты бросил писать назидательные вопли редакторских колонок, чтобы стать долбанутым выращивателем орехов, и думаешь, что тебе хочется вер-нуться в старую редакцию, но говоришь при этом, что на самом деле хотел бы зани-маться литературой, если б только не противоречия в твоей душе.
   -Вот-вот. Я не могу думать только о себе. У меня жена, дети, у меня ферма, долги, которые надо возвращать, счета каждый месяц, у меня обязательства...
   - Как жаль, Найстром. У тебя столько амбиций, а ты связал себя тысячами узелков...
   - Но...
   - Найстром, помолчи малость. Я уже слышал всю эту лабуду. Это только оправдания. Алиби. Всё это говно! Дай папе Брекку сказать тебе кое-что. Я старше тебя и чаще тебя огибал мыс Горн, поэтому я знаю такое, о чём ты понятия не име-ешь. Ты десяток лет не писал и теперь мычишь о том, что самые продуктивные го-ды унесло ветром. Что за невезуха. Через 10 лет тебе будет 57, и тебе будет в два ра-за хуже, в два раза отчаяннее и в два раза безнадёжнее. А потому как твои писатель-ские способности простаивают, ты будешь торчать в жопе уже 20 лет, прежде чем надумаешь начать. И ещё хуже, если ты захочешь писать романы вместо журна-листских статей, потому что в этом случае ты должен будешь выбросить всё дерь-мо, которому тебя учили на журфаке и в газете. Ты должен будешь отойти от га-зетного языка, этого оглупляющего языка для людей, которые не могут прилично чи-тать. Этот язык въелся в наши кости, и от него чрезвычайно трудно избавиться, потому что из-за своей лёгкости и узнаваемости он возвращается вновь и вновь...
  После стольких лет он прижился в твоих кишках и его тяжело вытравить. Его нельзя отправить с утренним говном. Нужно применять химиотерапию как против рака: уничтожать каждую злокачественную клетку, иначе опухоль вернётся и отомстит - изгадит тебе всю малину.
   Если хочешь писать, то газетный опыт - твой самый злой враг. Поэтому если сейчас всё плохо, а ты об этом молчишь, то будет ещё хуже. Если ты писатель, но не пишешь последние 10 лет, то, скорее всего, именно поэтому ты и сходишь с ума. Нам нужно писать, чтобы сохранять душевное здоровье. Мы - молниеотводы для внутренних демонов, сводящих нас с ума. Через десять лет ты будешь кусать локти, и тогда даже дети тебе скажут: 'Заткнись, никчемный старый пердун!'
   Мы все когда-нибудь получаем под зад, Найстром. Не можешь смириться с этим - будешь жить и канючить. Сегодня надо жалеть не о том, что сделали, а о том, чего не сделали. И когда ты разменяешь шестой десяток, ты станешь самым злым и раздражительным сукиным сыном из тех, кого я знаю, будешь проклинать се-бя и гадать, что готовит тебе грядущий день; понимаешь, о чём я говорю?
   - Да-да, понимаю...
   - Решения просты. Трудно только догадаться, что они из себя представляют. Как правило, ответы под самым носом. Не знаю как ты, а я обычно дольше всего ло-маю голову над простейшими вещами.
   - Ну, блин, Брекк... чёрт побери! Что же делать?
   - А я тебе скажу...
   Перво-наперво, бросай ферму, разводись с женой, прощайся с детьми, раздавай шмотки, покупай магнитолу подешевле, ищи работу попроще - махать метлой, например, - и перебирайся на жительство в тёмную грязную комнатёнку с друзьями-тараканами и братьями-крысами. Выбирай место сырое и унылое, как башня. Мо-жет, тогда ты покончишь со своими ощущениями безнадёжности и беспомощно-сти.
   Затем я хочу, чтоб ты спутался с какой-нибудь дрянной девкой, - тогда ты сможешь по-настоящему оценить хорошую женщину, если она будет невзначай про-ходить мимо. Ищи себе мулатку - Сильвию, королеву Амазонии, если ты понимаешь, о чём я говорю. Может статься, придётся ехать за ней в Рио. В Бразилии есть кра-сивые мулатки. Если б я не женился, я б поехал с тобой. Не получится так, я встречу тебя уже там. В любом случае, девка должна быть вдвое младше, и ты будешь ис-кать у неё признаки мозгов, - у этой плещущей сексуальностью огненной женщины, у которой такая же вкусная киска, как мамкин персиковый пирог. И ты докажешь этой королеве джунглей, что ты - сиамский король.
   Ещё хочу, чтоб ты губил своё здоровье, это всегда помогает. Тебе надо напи-ваться - в дым и в сиську - по нескольку раз на неделе, хочешь того или нет. Просто привыкай к выпивке, как привыкаешь к жути и мраку, и будет всё хорошо. Глотай алкоголь, пока не распустишь нюни и бурая солома не станет казаться лобковой растительностью. Почти все хорошие писатели - пьянчуги. Хемингуэй, Фолкнер - о, список бесконечен. Поэтому тебе надо на время тоже стать выпивохой.
   Потом достань хорошего, чистого ЛСД, такого, какой был в 60-ых, и ширнись 10 раз. Ты умрёшь и узришь Господа. Тебе нужно умереть и узреть Господа. Ещё кури план, пока глаза в кучку не соберутся, кури, пока их совсем не перекосит. Когда тебе станет достаточно хреново, Найстром, я отведу тебя к 'Анонимным алкоголикам' и 'Анонимным наркоманам', помогу тебе разобраться с твоим говном и жизнью. Это всё долгий процесс, как ты понимаешь, и в нём много этапов, которые ты дол-жен пройти, прежде чем стать готовым к писательству.
   Кроме того я хочу, чтобы ты время от времени поколачивал старух и совал мимоходом кулак в пузо беременным по пути на эти 12-ступенчатые собрания: это нужно, чтоб дать выход своей хитромудрости и чтобы было в чём каяться.
   Когда я решу, что ты готов, ты как-нибудь вечером выйдешь за хлебом, а вер-нёшься только через год, имея за плечами путешествие по южным морям, совершён-ное ради любопытства на трамповом судне, держащем курс к Новой Каледонии, во Французскую Полинезию и дальше на юг. А если тебе повезёт, капитан окажется прапраправнуком Волка Ларсена: он сделает твой вояж исключительно неудачным.
   Вернувшись, ты будешь готов начать операцию 'Персты'. Разместишь тол-стую жопу в кресле и начнёшь зарабатывать мозоли на кончиках пальцев, выстуки-вая рассказы бесконечной колбасной цепочкой - по тысяче страниц в год, пробуя и ошибаясь, борясь и грозя самоубийством, если книга твоя не будет продаваться и не будет номинирована на Пулитцеровскую премию по литературе.
   Такое будет твоё учение, Найстром. Ты хочешь стать кудесником, так плати по счетам, познавай то, что должно знать; а это дорогая наука - дороже, чем ты можешь вообразить. Знаю, это всё ты слышал раньше, но ты должен развивать определённые способности и черты характера, чтобы достичь того, чего хочешь, потому что мир полон такими же талантами, как ты сам. По пятаку за десяток, я думаю. Но сам по себе талант не стоит ни фига. Между возможностями и дости-жениями большая разница. И эта разница заключается в развитии и многих годах упорного труда. Прости, но иного не дано...
   Поначалу не имеет значения, пишешь ты хорошо или плохо - хотя лучше, если хорошо, - только не отступай и оставайся верен своим идеалам, в конце концов, всё придёт. И запасись мужеством, Найстром, ибо без него ты не сможешь преодолеть трудности, а их будет немало, я тебе обещаю. И ещё такая вещь: в твоём писатель-ском инструментарии тебе понадобится неколебимая вера в свои силы. Если кто-нибудь сможет отнять твою решимость, сбить с толку или направить по неверно-му следу...
   Значит, у тебя нет необходимых качеств. Значит, беги из дому и садись на иг-лу.
   Отказ последует за отказом, и тебе придётся научиться парировать отказы, стоя на твёрдой позиции - 'Мать вашу, сэр!' - в отношении литературно-издательского мира. Этот мир больше не занимается литературой. Он делает день-ги. Им сегодня руководит армия бухгалтеров - не редакторов, - это они ставят свои подписи. 'Какую выгоду принесёт эта книга?' - единственный их вопрос. И уже зна-чения не имеет, хороша книга или ни к чёрту. И огромное количество литературных агентов - уже бизнесмены чистой воды, которым на тебя наплевать. Они сильно смахивают на продавцов подержанных машин. Они ищут то, что легко продать, да чтобы была узнаваемая марка - это она принесёт им кучу денег, чтобы в конце тру-довой недели они могли отправиться в загородные коттеджи стоимостью миллионы долларов и оттянуться. Агенты, конечно, сволочи, но издательства не рассматри-вают жалобы писателей, а посему они превратились в необходимое зло. И мы долж-ны уживаться с ними в хрупком симбиотическом равновесии. Однако не ломай себе пока голову...
   Верь своим инстинктам, доверяй своим ощущениям, мыслям и идеалам, крепи свой дух и держи сердце открытым, - и однажды мир посмотрит на окружающие вещи твоими глазами. Помни, что ты пишешь для парня с улицы, а не для агентов или издателей, репортёров или критиков. Это парень с улицы - рабочий из Бостона или лесоруб из Орегона - будет тратить на твои слова деньги, которые отложил на пиво и хлеб. И ещё один момент...
   Литература говорит о любви. Всё искусство говорит только о любви. Потому мы им и занимаемся. Радость - в самом творчестве, а не в деньгах, которые мы за него получаем. И не страдай, если будет неудача. Я, наверное, ноль без палочки, чтобы говорить тебе такие вещи. Я сам пишу уже 10 лет, но лишь неудачи - результат моих трудов. Меня никогда не печатали. За все годы работы я не получил ни доллара за свою писанину, ни цента.
   Но вот что я тебе скажу. Это - моя жизнь. Я такой, какой есть. Это то, чем я люблю заниматься. Такой путь в жизни выбрал я сам. И я счастлив в своей бедно-сти, счастлив в своих неудачах.
   Думаю, моя жизнь была бы удачней, если б я не остался в этой долине и не пи-сал рассказы, которые никто не хочет читать - не говоря о том, чтобы купить, - а вернулся бы в город и стал успешным и богатым журналистом. Но литература - вот что поддерживает меня как человека, и мне от этого хорошо. Не имеет значения, есть ли мне от этого польза. И осознание этого упрощает мне жизнь. И мне не нуж-но хвататься за другие занятия. Я могу писать, и терпеть неудачи в своём творче-стве, и быть счастливым от этих неудач. Не знаю, что ещё тебе сказать, разве что пожелать успехов...
   - Господи, Брекк...
   - Слушай, старина, мне надо поднимать Майю - она валяется в постели, а у нас до церкви ещё куча дел.
   - Я только хотел пожелать вам обоим всего хорошего. Черкани мне пару строк, когда приедешь в Стокгольм. У меня там много всяких родственников.
   - Всего наилучшего, дружище!
   - С кем это ты разговариваешь по телефону? - тихо позвала Майя из спальни, разлепив глаза.
   - Это мой дружок по Вьетнаму, дорогая; хочешь, я принесу тебе завтрак в по-стель?
  
  *****
  
   Остаток лета мы ходили по горам и купались в Атнарко, пекли яблочные пироги по вечерам, а ночью у печки занимались любовью. Во время Осенней ярмарки, в первую неделю сентября, я удачно пристроил своих псов - Хейди и Тутса, освободил избушку, пожитки оставил у Флетчеров, а в конце сентября мой 20-летний сын Крис - он тогда жил в Такоме, штат Вашингтон, - приехал к нам на несколько дней познакомиться с Майей и проводить нас в Европу. Мы планировали вылететь из Ванкувера 1-го октября.
   Лето прошло хорошо, хотя у нас с Майей случилось несколько ссор, и я не мог взять в толк, из-за чего сыр-бор, потому что вспыхивали они на пустом месте.
   Когда же мы уехали из долины Белла-Кула, наши отношения изменились. И Майя изменилась. Она словно подошла к какой-то черте, к какому-то финишу: кончился летний отпуск, и пришла пора паковать чемоданы и отправляться домой. Она хорошо провела время, но удовольствия кончились и надо возвращаться к реальности. Словно она играла роль, и пьеса закончилась. Она откланялась зрителям и собралась уходить сама по себе - домой, одна, оставляя меня.
   Меня это задело: будто три летних месяца она провела в Лодке Любви. И теперь захотела вернуться к прежней жизни, старым друзьям и знакомой работе и жить как раньше, не вникая, что летний роман был не ПРОСТО летним романом...
   Ведь мы поженились.
   Я подумал, что, может быть, ей захотелось домой и в Швеции ей станет лучше. Но в Стокгольме ситуация стала хуже и тоскливей.
   Она никогда не жила с мужчиной, не пускала его в своё пространство; стало ясно, что в её квартирке я был не мужем, а непрошенным гостем. Кроме того, квартира была очень маленькая, не было места даже развесить одежду, поэтому почти все свои пожитки я засунул под кровать, и выудить что-то оттуда было совсем непросто.
   Майя вернулась к обязанностям официантки и пропадала на работе по 12 часов шесть дней в неделю. Я её почти не видел. У нас не оставалось времени друг для друга. Она уходила рано утром и возвращалась к 11-ти вечера. Приходила усталой и раздражён-ной, иногда навеселе, без сил и желания вести разговоры и заниматься сексом.
   Сон постепенно оборачивался кошмаром. Мне всегда удаётся сделать из конфетки дерьмо.
   Наша квартира находилась в Накка, районе Стокгольма, рядом со Скансен-парком и городским центром. Пока она была на работе, я писал второй вариант своего романа 'БЕЗУМИЕ' и смотрел, как большие паромы отчаливают от станции Слюссен и дымят мимо наших окон - они шли в Финляндию через воды Балтийского моря, а я стучал по кнопкам на её красной печатной машинке 'Ай-Би-Эм'.
   Я мог работать только по семь часов - потом моя творческая энергия иссякала, и я шёл гулять по Стокгольму: заглядывал в кафе 'Биллстром' - там стоял чудесный музы-кальный аппарат с песнями 50-ых и 60-ых, пересекал Гамла Стан, старейшую часть горо-да, и заходил в универмаг 'Эн-Кей' - ещё раз пил там кофе и терялся в книжном отделе среди книг на английском языке. Меня поразило, что в книжных магазинах Стокгольма выбор североамериканских авторов был гораздо богаче, чем в магазинах Калгари или Ванкувера. Только раз в Канаде мне попался подобный магазин - в Банффе. Побродив среди полок, я понял, что книги были тщательно подобраны. Возвращаясь домой, я шёл к 'Гранд-отелю' и кормил голубей крошками хлеба.
   Стокгольм - город на воде, он очень красив. Мне он очень нравился, особенно мои маленькие пешие экскурсии. Я заметил, что люди хорошо одеты и по дорогам ездят ма-шины последних моделей. Казалось, кривая экономики шла в гору. На улицах я видел только основательных людей среднего класса. Не было ни нищих, ни бродяг, ни бездом-ных. Но в то же время было много возбуждённых скинхедов-неонацистов: они повсюду сверкали лысыми головами, куртками-кожанками и высокими ботинками.
   Всё было дорого. Чашка кофе стоила 2 доллара, а два маленьких мясных гамбурге-ра - 10. За покупками ходил я, и я обнаружил, что за пределами туристической зоны шве-ды не говорят по-английски. Мне было тяжело закупать провизию. По-шведски я не гово-рил, а продавцы магазинов не понимали ни слова по-английски. Вдобавок ко всем недоразумениям выяснилось, что шведы пакуют продукты иначе, и мне было трудно отыскать необходимое. Труднее всего было найти попкорн.
   Если у вас есть кабельное телевидение и вы привыкли к десяткам программ по те-левизору, то шведское телевидение покажется вам жалким. У них всего два канала, они показывают с 4-х до 11-ти вечера, и это самое скучные программы, попадавшиеся мне в жизни. Мне хотелось разнести на куски телевизор Майи, освободить его от страданий.
   Также было трудно услышать какие-нибудь новости по-английски, потому что ра-дио и ТВ вещали только по-шведски. Ну и, конечно, все газеты были на шведском языке. Правда, был один магазинчик, торговавший американскими и британскими газетами, но новости в них были недельной давности и успевали протухнуть. В ту осень случились два события, о которых я хотел знать всё, но не мог узнать ничего. В Сан-Франциско произошло мощное землетрясение - как раз поблизости от того места, где жили три моих сына; и берлинскую стену, воздвигнутую в 1961-ом году, наконец-то начали разбирать. Будь у меня радиоприёмник, я смог бы настроиться на волну Би-Би-Си из Лондона. Но в Стокгольме я был изолирован языковым барьером и впервые в жизни сообразил, почему иммигранты кучкуются вместе и почему так много этнических кварталов в мегаполисах, подобных Чикаго.
   Однажды в конце недели мы поехали на юг знакомиться с сестрой и родителями Майи. Сестра говорила по-английски, родители - нет. Я же по-шведски кроме 'ja' и не-скольких ругательств, которым научила меня Майя, знал только 'jag alskar dig' - 'я тебя люблю'. Это я и произнёс с канадским акцентом - мы обнялись и как-то умудрились по-общаться на простейшем уровне.
   Мать Майи решила, что если будет говорить медленно, то я её пойму, я же не по-нимал ни слова, и она от этого раздражалась и нервничала: наверное, удивлялась, что за тугодум ей попался в собеседники. Тогда я стал кивать и поддакивать: "ja, ja, ja..."
   Она похлопала меня по ноге и улыбнулась - и было ей великое счастье, потому что, видимо, подумала, что наконец-то у неё получилось и глупый американец понял всё. А я что-то болтал и активно жестикулировал, и ей это нравилось.
   Переезд из старого бревенчатого дома где-то на краю Британской Колумбии в го-родскую квартиру в одной из самых красивых и шикарных европейских столиц явился для меня переворотом. И я сильно скучал по дому, мне не хватало Хейди и Тутса и хотелось убраться из Стокгольма и снова бродить по сырому северному лесу.
   Неделя катилась за неделей, Майя становилась со мной всё более раздражительной, и я терялся в догадках, в чём причина. В своих письмах она упоминала, что её отношения с мужчинами быстротечны, что у неё с ними всегда проблемы и что её больше привлека-ют те мужчины, которые используют её, оскорбляют её, а потом бросают, чем те, кто че-стен, добр, открыт и полон любви. У неё были глубокие проблемы с доверием и близо-стью, с эмоциональной интимностью, и чем ближе я подходил к ней с этой стороны, тем неуютней чувствовала она себя и тем чаще начинала ссору, чтобы удержать меня на рас-стоянии.
   У этой женщины были сексуальные нарушения, эта женщина не могла довериться до конца, и её страх перед интимностью проистекал из страха предательства и боли.
   В Белла-Куле однажды я угостил её травкой - сам вырастил. Она накурилась до одури, и мы занялись любовью.
   Она до того никогда не испытывала оргазма, но в ту ночь у неё было сразу два. Да такие мощные. В первый раз это случился абсолютно неожиданно: она кричала, стонала и колотилась так сильно, что я подумал, не сердечный ли приступ с ней приключился. Во второй раз она голосила так громко, что я решил, что ей больно. Но нет. Ей было приятно, и клянусь, её стоны слышали все, кто живёт к западу от нас на двухмильном участке дороги до переправы Каноэ.
   Можете себе представить? Так-то вот...
   Она рассказывала мне, что в начале у неё бывало всё нормально, потом она отдаля-лась от настоящей любви, от близости и привязанности, и страхи её становились непере-носимы. У неё были крупные проблемы с доверием к людям, и они не решались многие годы.
   Будучи девочкой лет семи-десяти, она подверглась сексуальным домогательствам. Она рассказала матери, что отец её подружки прикасался к ней, обнажался перед ней и приставал.
   - Но что сделала моя мать - хуже не придумаешь. Она не сделала ничего. Поэтому это дело между нами так и зависло, и я боюсь обсуждать его с ней.
   Выслушав Майю, мать никак не отреагировала, наверное, потому, что её саму в молодости домогались, и уже её мать поступила точно так же.
   Однако в результате Майя замкнулась - эмоционально и сексуально. С матерью начались ссоры, и после того случая они обе уже не могли ладить. По этой причине в 15 лет она ушла из дому и попала в руки пожилого негодяя, который пустил домогательства по новому кругу.
   Ей нужна была женщина-психиатр, которой можно было бы довериться и которая помогла бы справиться с болезненным состоянием, с загнанным внутрь стыдом, корни которого таились в этих сексуальных преступлениях. Но как только я об этом заикнулся, отношения между нами стали ещё хуже.
   Я отступил.
   Я кончил работу над 'БЕЗУМИЕМ', но момент был неподходящий - мне словно воздуха не хватало. Развязка наступила однажды утром в середине ноября, через шесть недель после моего вселения в её квартиру. Было раннее утро, я печатал на машинке, ко-гда зазвонил телефон. Майя крикнула, чтобы я прекратил печатать, - я прекратил. Я по-шёл на кухню приготовить кофе и забыл отключить печку. Заметив это, Майя стала на меня орать. Больше я вынести не смог и заорал в ответ.
   - Хватит на меня орать. Я устал от твоего визга - ты орёшь с самого подъёма, а я всего-то печь забыл выключить.
   - Если б ты не был таким тупым, ты бы сделал так, как я прошу...
   - МАЙЯ, ЗАТКНИСЬ, МАТЬ ТВОЮ!
   Она швырнула мне в грудь телефонный справочник.
   - Звони в аэропорт - заказывай билет. Выметайся из моего дома и из моей жизни!
   Я швырнул справочник назад и попал ей по затылку.
   - Замечательная мысль, - сказал я.
   Она рассвирепела. Схватила мою рукопись и разметала страницы по комнате.
   - Чёрт тебя подери! - сказал я. Взял печатную машинку и шмякнул ею об пол. Она разлетелась на сотни осколков - и в тот же миг я понял, что наш брак тоже разлетелся на мелкие куски.
   - Я убью тебя! - надрывалась она. - Пришибу! Уничтожу!
  Схватила пальто и хлопнула дверью.
   Не я был причиной той вспышки ярости. Что-то другое. Кто-то другой. То был всплеск глубинной ярости к человеку, надругавшемуся над ней. Она долго носила эту боль в себе, как я носил боль от Вьетнамской войны. И страдания её напоминали пост-травматический синдром. Это раздражение проскальзывало в письмах, в телефонных раз-говорах и особенно часто стало проявляться после нашей свадьбы. Оно едва давало о себе знать в Белла-Куле и ярко разгорелось в Стокгольме.
   Тогда я не понимал до конца, что происходит, потому что не понимал её проблем. Вроде всё было хорошо - и вдруг стало разваливаться на куски. Я искал причины в себе и в ней. Я предлагал нам обоим пойти к врачу и во всём разобраться, но она отказалась. По-мощь нужна была ей, помощь нужна была нашему браку, но она не соглашалась ни в ка-кую и всё больше проникалась ненавистью ко мне. Я знал, откуда взялась её боль, и именно потому стал для неё угрозой.
   Позднее я прочёл много книг о сексуальном насилии и о том, сколько сил прихо-дится прилагать обиженным женщинам к выздоровлению. Для них это долгий путь...
   Уже потом я понял, что всё, что можно было сделать и сказать вредного, я сделал и сказал. Потом до меня дошло, что с нами случилось и почему нельзя было ожидать ничего толкового без лечения Майи. Но даже лечение не внесло бы ясности, потому что может затянуться на пять-десять лет, а если прервать его где-нибудь посередине...
   То улучшения не последует - и прощай здоровый брак.
   Я стал одной из её проблем, и мне ничего не оставалось, как уйти. Я тихонько по-звонил в агентство, оформлявшее наши билеты в Стокгольм, и заказал билет домой.
   Всё получилось наперекос. Мы поругались, и нам обоим было горько. Что-то не сложилось. Повторения нам не хотелось.
   Приехав в Швецию, Майя заявила, что в Канаду не вернётся. Швецию, по её сло-вам, она ненавидела, но останется, потому что не может бросить мать одну. А я не хотел жить в Швеции. Я сильно скучал по моему домику, по лесам, горам и диким речкам.
   В письмах к ней я писал, что будь она хоть дочерью хранителя маяка, для меня она всегда останется королевой викингов. Писал, что я - Колумб, ибо всегда искал чего-то в дальних закоулках света, только не знал что. И поэтому она называла меня Колумбом, - и всё это однажды утром кончилось, когда она отвезла меня в аэропорт Стокгольм-Арланда.
   - Прости за то, что ничего не получилось, - сказал я, - но сейчас мне надо ставить паруса и выходить в море - открывать неизведанные миры. Это был потрясающий танец, Майя...
   - Прощай, Колумб, удачи тебе. Я переживаю за тебя, но не покину своего королев-ства - и никогда не забуду...
   Я поднялся на борт самолёта 'Скэндинейвиан Эйрлайнз'. Но не того, на который имел билет. Я предполагал лететь в Торонто через Лондон, но в Лондоне в тот день был туман, поэтому я полетел напрямик в Нью-Йорк, оттуда в Торонто, из Торонто ночью в Ванкувер с короткой пересадкой в Калгари.
   Первая попытка взлететь в Стокгольме напугала меня. Пилот надавил на тормоза и остановил машину, чуть не въехав в ограждение. Что-то случилось с шасси, и пришлось ждать лишние два часа.
   Наконец мы взмыли в небо - в тот день оно было ясным и добрым. С воздуха Нор-вегия - полная снега и горных отрогов - очень напомнила Британскую Колумбию. Мы пролетели над побережьем и городом Берген, откуда вышли все мои родственники Брек-ки.
   Я происхожу из большой норвежской семьи по линии отца, но в чикагском теле-фонном справочнике мы были единственными Брекками. Когда же я работал в Северной Дакоте, оказалось, что норвежцев там тьма и фамилия Брекк так же часто встречается, как фамилии Смит или Уилсон. Ну и, конечно, в Белла-Куле их полно. В долине около пяти-десяти Брекков, имеется даже 'Брекк Роуд' - Дорога Брекков.
   Мы миновали Гренландию и повернули на юг, к Лабрадору. В жизни не видел ни-чего более дикого, чем Лабрадор. Повсюду заснеженные горы, огромные протянувшиеся к морю ледники и дикие реки. Нелегко ходить по этой земле.
   Наконец я вернулся к первозданности Британской Колумбии и дорогой моему сердцу долине Белла-Кула.
   Приятно было снова вернуться домой.
   Наш брак оказался неудачным, а развод - наоборот. Мы оформили его в Стокголь-ме 26-го марта 1990-го года, через полтора года после начала переписки и через восемь месяцев после того, как вымолвили 'да' у алтаря.
  Мимолётные и сладкие, клятвы вечной любви и преданности - в горе и в радости, в болезни и во здравии - не рассчитаны на долгий срок.
  Эти сиюминутные обещания написаны на зыбучих песках сердца двумя любовни-ками, стремящимися в страну по имени 'Навсегда'...
  Это новый Эдем...
  Его имя - Надежда. И, подобно Любви, она рождается, умирает и снова рожда-ется в сердце человеческом...
  
  POSTMORTEM
  
  II
  
  - Так где же повозка пошла под откос, - спрашивали друзья, - ведь всё было так ро-мантично?
   - Хороший вопрос, - отвечал я, - но думаю, вы уже сделали для себя выводы. Наверное, пора пересматривать наши представления о любви и браке.
  В одном из первых писем Майя рассуждала о встрече с 'другой половинкой' - с мужчиной, который подберёт ключ к её любви. Она считала, что мы все лишь 'половин-ки' и что, встретив 'своего единственного', мы только тогда составим целое, потому что две человеческие половины равны единому целому. С такими представлениями воспиты-вали её в Швеции. И с такими же понятиями в Америке растили меня.
   Но в наши дни мы понимаем, что это ложь.
   Или не понимаем?
   Добрые отношения предполагают наличие двух полноценных личностей, которые решают - но не обязаны - быть или не быть отношениям, и при этом понимают, что каж-дый из них может обойтись без другого.
   В противовес этому существует путаница и подмена понятий, когда оба человека убеждены, что не могут обойтись друг без друга.
   Так что ж, возможно ли это? Разве всем нам не внушали, что неразрывные отно-шения и есть настоящая любовь?
   Женщинам в особенности вбивают в головы, что их судьба - найти свою любовь и посвятить ей жизнь. То, что подаётся как настоящая любовь, на самом деле привычка. Но в нашей музыке мы прославляем мысль о страданиях и сердечной боли и нашими книгами о любви распространяем миф о том, что счастье и совершенство заключены в другом человеке.
   Скотт Пек в книге 'Непроторенная дорога' пишет, что 'любовь - это желание расширить своё 'я' с целью воспитания своего или чужого духовного роста'.
  Любовь, говорит он, это форма работы. Она включает в себя целеустремлённость, преодоление лени и страха, мужество для противостояния риску и ударам судьбы. Таким образом, любовь - это не чувство. Это акт воли, выбор, сознательное решение. Настоящая любовь, продолжает он, начинается с себялюбия. Мы должны уметь ценить себя, прежде чем начнём ценить других.
   Но до тех пор существует блаженное состояние увлечения, потом влюблённости, одной из самых привычных подделок под любовь, потому что 'люблю' ещё не означает настоящей любви.
   Сознаём мы то или нет, но увлечение сексуально мотивировано, ибо мы не влюбляемся в родителей или друзей одного с нами пола - если, конечно, мы не ориентированы гомосексуально - или в наших детей.
   С другой стороны, я знаю ковбоев, безнадёжно влюблённых в своих лошадей. У меня есть сын, который без ума от своего автомобиля. Есть сосед, обожающий своего пса. А как-то очень давно, на Рождество, я влюбился в пару сапог, которые мне принёс Санта-Клаус, и отказывался снимать их ни перед сном, ни перед ванной.
   Но я знаю, что любовь с противоположным полом временна. Многие из нас болез-ненно воспринимают одиночество, хотят избежать его и слиться со вселенной, как слива-ются в миг оргазма. Один из способов достижения такого состояния, кардинально изменяя при этом настроение, есть влюблённость.
   Психологи говорят нам, что границы нашего эго взрываются и - БАЦ! Мы уже за-одно с нашим любимым. И это прекрасное, яркое по силе состояние бытия - на какое-то время...
   Но в действительности это есть форма временного помешательства, потому что, находясь под гипнотическим очарованием влюблённости, мы буквально слетаем с кату-шек. И состояние это такое стрессовое, и стресс такой сильный, и возникает при этом та-кая боль, что запросто можно загреметь в дурдом, задержавшись на этом пути.
   Но - хвала Господу - мы поступаем иначе.
   Однажды шоры спадают, любовь кончается, волшебное очарование линяет - и мы возвращаемся к нашим ощущениям и видим объект нашей привязанности и сумасшествия в реальном свете, не так, как себе насочиняли.
   Вот так всё в точности случилось у нас с Майей, сначала платонически, а потом и физически. Мы писали письма и влюбились друг в друга заочно. Встретившись в Ванку-вере, мы опять испытали влюблённость, и это время было чудесно...
   Пока мы не поженились через 11 дней. Ибо именно в тот момент кончился наш роман и началась борьба за власть.
   Я хотел секса дважды в день, иногда чаще. Майе было довольно раза в неделю. По-этому шесть дней в неделю я пылал бешеной похотью - а она нет. И нас обоих злила раз-ница в наших сексуальных потребностях и аппетитах.
   В Стокгольме вечерами ей хотелось навещать подруг, а я очень уставал за день и хотел остаться дома. Мы ходили в видеомагазин и никак не могли договориться, какой фильм выбрать. Так постепенно, раз за разом, пограничные вешки нашего эго вернулись на прежние места, и мы с глухим ударом выпали из любви, словно свалились с дерева. Мы снова были два отдельных человека и снова испытывали боль и одиночество.
   Добро пожаловать на планету Земля, Майя. Медовый месяц кончился!
   Оглядываясь на свою жизнь, я понимаю, что влюблённость - это великая иллюзия. А окончание влюблённости - тошнотворное осознание факта. Когда сон кончается, начи-нается настоящая работа любви.
   Утром ты внимательно рассматриваешь любимую женщину, пока она спит и вы-глядит не совсем должным образом, и гадаешь, кто она такая - чёрт бы её побрал! - и за-чем ты на ней женился, когда тебе было так хорошо одному, и что же - проклятье! - тебе сразу так бросалось в глаза, ведь - тысяча чертей! - она совсем не такая, какой ты себе её рисовал.
   Ты вглядываешься - она сопит и похрапывает - в незамеченные раньше морщинки и шепчешь под нос, тихо-тихо...
   - Господи Боже мой, какую же глупость я спорол! Как я мог? Что со мной случи-лось? Где я дал маху? Мы совсем друг другу не подходим. У нас разные потребности и желания, мечты и страхи, симпатии и антипатии, вкусы и предубеждения, ритмы и при-вычки, разные культурные и семейные традиции. Ох, и ведь это навсегда. Видимо я со-всем чокнулся, раз женился на этой женщине! Ой, она просыпается...
   Для многих супружеских пар в этом месте происходит сцепление колеса с дорогой, если так можно выразиться. Либо вы разбегаетесь и продолжаете свой путь в одиночку, либо заставляете свою любовь трудиться, то есть день за днём изображаете из себя милого и приветливого в то время, когда хочется ворчать и брюзжать.
   Таким образом, влюблённость - это уловка эволюции и естественного отбора для обеспечения выживания нашего генофонда и человеческой расы в целом, ибо Господь ведает, что люди влюблённые обязательно займутся любовью, и если у них получится хорошо, а сперматозоиды с яйцеклетками проделают положенный путь, то появятся дети.
  И тогда можно было бы молиться о неурожае.
   Мне был известен миф о романтической любви. Я сталкивался с ним раньше. Начало любви расцветало тюльпанами под апрельским дождём, а финал любви сухо ше-лестел кукурузными будыльями на декабрьском ветру. Я знал, что настанет время, когда нам придётся трудиться, и я был готов к этому, но Майя ушла в эту сказку с головой, она никогда не была замужем, никогда не жила с мужчиной под одной крышей, а потому ле-леяла массу несбыточных надежд. И когда из любви не получилось чарующей скрипичной мелодии, на которую она рассчитывала, она тут же решила, что совершила ужасную ошибку, и вознамерилась положить ей конец. Итак, всё доброе было перечёркнуто дурным.
   Трудно пересмотреть представления о романтической любви. Они живут в нас. Че-ловеческое сердце всегда готово отправиться на поиски любви и романтики.
   Я сам виноват, виноват во всём, не единожды, но много-много раз.
   Я одинок. Мне отчаянно нужна любовь и понимание, мне нужно, чтобы меня слу-шали и слышали. Я хочу найти женщину. Новую женщину. И я её нахожу. И я влюбляюсь в незнакомку. А незнакомка сердится и грустит. Её любовник вдруг снимается с места и исчезает, и она не понимает, почему.
   - Не переживай, - я стараюсь её успокоить, - у тебя вся жизнь впереди и, кроме то-го, все грустные молодые женщины мира пишут книги о том, как прекрасные белые лебе-ди превращаются в гусей и улетают на юг. Если нельзя любить вечно, давай хотя бы за-ниматься любовью ночь напролёт...
   Я наделяю её качествами, которых у неё нет. Я использую всю силу обольщения, чтобы превратить её в плод своей мечты. Я сам клюю на эту удочку: воображаю, какой бы я хотел её видеть, какая она была бы нужна мне - и пытаюсь осуществить свои мечты. Я не знаю о ней ничего и ничего, по большому счёту, не хочу знать...
   И вот тогда она может стать моей фантазией.
   Но, раз я выведал все её секреты, раз я знаю, какова она в постели и что её раздра-жает, раз я знаю все её маленькие особенности, раз вместо лебедя и ночной чаровницы она оказывается обычным человеком, то она теряет загадку, теряет что-то такое, чего те-рять не должна никоим образом, и превращается в старую ворону, и любовь быстренько увядает.
   И снова наступает время выходить на охоту. Другая луна, другая женщина...
   Вот так закручивались романы по пивнушкам до отправки во Вьетнам, так играли в любовь в борделях и именно так разворачивают свою деятельность службы эскорта в наши дни. Настала эпоха фантазий, и мы - армия Великих Притворщиков, ищущих жен-щин, которые бы нас любили, которые бы о нас заботились и которые привели бы нас ту-да, где обитают лишь любящие сердца...
   Туда, что называется Всегда, Навсегда и Навеки Вечные.
  Романтическая любовь увлекает нас в брак, ибо опыт первой любви создаёт вели-кую иллюзию, что любовь будет существовать всегда и вовеки.
   И - ничего подобного. Тогда твои лучшие мечты превращаются в кошмар. И ты роняешь слова, о которых потом жалеешь. И любимая твоя поступает так же. И ты уязв-лён. И она уязвлена. И вы прощаетесь и клянётесь на могиле матери, 'ЧТОБ ЕЩЁ РАЗ - НИ ЗА ЧТО...'
   До следующего раза.
   И обязательно приходит 'следующий раз' - будь ты хоть семи пядей во лбу, хоть самый распрекрасный. Ты снова покупаешься на приманку, потому что любовь велико-лепно входит в привычку, потому что она - высший кайф, лучше выпивки, травки, валиума, кокаина и наркоты 60-ых - это чистая правда...
   Ух ты!
   Всем нам хочется верить в Золушку и в то, что кто-то может быть специально со-здан для нас, что можно жить так же счастливо, как эта девчушка.
   Проблема только в том, что Золушка - сказка, чудесный сценарий, идеал, расхожий миф. И если пытаться вписать такую историю в повседневную мирскую жизнь, где нет места совершенству, где всё всегда не с той ноги, где у нас, тем не менее, появляются какие-то надежды, отчего мы теряем связь с реальностью...
   То мы просто убаюкиваем себя сладкой песенкой вроде 'В воскресенье поутру'.
   Миф о романтической любви диктует нам, в частности, что для каждого юноши в мире есть девушка, 'созданная исключительно для него', и наоборот. Миф доказывает, что женщине назначен только один мужчина и только одна женщина - мужчине. Что та-кое положение вещей предопределено 'звёздами'.
  
   Но тише! Что за свет блеснул в окне?
   О, там восток! Джульетта - это солнце.
  
   (пер. Т.Щепкиной-Куперник)
   Помните эти строки? Кто ж не помнит их? Интересно всё-таки заметить, что в этой величайшей романтической истории Ромео и Джульетта - несчастные любовники, так и не обретшие согласия с небесами. О, Билли Шейк знал, что делает.
   Миф повествует, что мы узнаём о том, что встретили суженого, потому что влюб-ляемся в него. Вот встречается нам человек, для которого мы определены небом, и мы под стать друг другу совершенно, а посему сможем всегда удовлетворять потребности друг друга, и, следовательно, будем жить счастливо, в полном единении и гармонии, и умрём в один день в возрасте 122 лет, до конца дней занимаясь БЕШЕНОЙ И СТРАСНОЙ ЛЮ-БОВЬЮ то на задней седушке грузовичка, то в ресторане роскошной гостиницы под накрытым длинной скатертью столом.
   Но стоит туче заслонить серп месяца или косо глянуть вόрону, стоит только за-слышать крик совы или не смочь сделать приятное друг другу, стоит только раз огорчить друг друга или возникнуть каким-то трениям, стоит только разочек появиться прохлад-це...
   Как тут же становится ясно, что совершена непоправимая ошибка.
   О Боже, мы неправильно поняли звёзды, это вовсе не тот 'единственный': то, что казалось настоящей любовью, вдруг обернулось дешёвой подделкой. Нас использовали, обвели вокруг пальца, и мы хотим покончить счёты с жизнью...
   Здесь можно поступить тремя способами:
   Можно вставить в ухо пистолет и нажать на спусковой крючок.
   Можно сосать член в полной прострации и помереть от разбитого сердца - если повезёт - или от старости, от болезни Альцгеймера или лихорадки Эбола - если не повезёт.
   Или лететь на юг за быстрым мексиканским разводом.
  Да, чуть не забыл: есть ещё одна штука - у людей редко до неё доходят руки...
   Можно попробовать всё решить.
   При здоровых отношениях я могу быть собой, ты можешь быть собой и мы можем быть собой. Никто не обязан ходить по яйцам или дышать через трубочку. Таким образом, я могу расти, ты можешь расти, и мы можем расти вместе.
   Но в том-то и парадокс, что двоим не стать единым целым, хоть им очень иногда хочется. И при нормальных отношениях ты волен оставаться самим собой.
   Ах да, может быть, как-нибудь в другой раз...
  
  ЭПИЛОГ. 'ВЫГРЕБАЯСЬ ИЗ СВАЛКИ'
  
   'Парни, воевавшие во Вьетнаме, не имели ничего общего с сытыми и успешными ребятами, которые косили от армии по высшим школам и налаживали коммунальное хо-зяйство в многоэтажках Торонто. Эти парни не могут решить квадратное уравнение, не могут провести химический опыт и разъяснить тонкости метафизики Джона Донна. Но они могут рассказать тебе, что это была за война...
   Они могут рассказать, что на войне захватывали территории и теряли солдат. Что война велась за принципы, которые они не понимали, и за идеалы, многим из них ка-завшиеся ложными. Что на войне они убивали невинных безоружных людей, сжигали де-ревни, стреляли в кур, свиней и буйволов. Что сражались за горсть праха на вершине безымянного холма. Что жили одним днём, потому что завтра можно было погибнуть. Что страдали от вросших ногтей на ногах, потому что жали ботинки. Что в ночных дозорах мучились от зубной боли и что раны долго гноились. Что войну вели просто сме-калистые уличные мальчишки, а на языке всегда было наготове слово из четырёх букв. Что ели сухие пайки и курили сырые сигареты. Что измочаленные нервы и детское вос-приятие действительности ломали солдат пополам, как хворостинку. Они расскажут тебе, что немыслимые гримасы войны не имеют ничего общего со справедливостью и потому не имеют оправдания. Что нет таких людей, кто бы больше ненавидел войну с чистой, неразбавленной страстью, чем сами воюющие. Что люди, проливающие крокоди-ловы слёзы над вьетнамцами и утверждающие, что ничего не испытывают к ушедшим на войну кроме презрения, на деле не питают жалости ни к кому. Мать их за ногу!
   Жестокость шла не от солдат, нацепивших на шеи бусы из вьетконговских языков и ушей. Жестокость шла от отказавшего нам в поддержке американского правитель-ства и от американского народа, пославшего нас на эту войну'.
  
  Война изменила меня и Билли гораздо сильнее, чем мы об этом догадывались, хоть нам и потребовались годы, чтобы это осознать.
  
   Вот Фриско, вот борт самолёта,
  Взлетаю, Вьетнам впереди,
  Неведомый мир ожидает меня,
  И детство моё - позади...
  
   Армия вывернула нас наизнанку, порвала пополам - и научила быть хладнокров-ными убийцами, способными жрать собственные кишки и просить добавки.
   - Убей вьетконговца! Вьет Конг - это Чарли. А Чарли - это вонючий азиат, - дол-бил на занятиях строевой сержант. - Это мерзость, отбросы, грязный засранец. Вьет Конг - это женщины и малые дети, начинённые взрывчаткой. Ты не достанешь его - он доста-нет тебя!
   Беда только в том, что Дядя Сэм не перепрограммировал нас перед возвращением на родину, и мы вернулись с мозгами убийцы в черепной коробке и гарью боёв под ног-тями.
   Тягостным было возвращение домой. Это значит, что мы вернулись неудачниками и растяпами, что армия джеков армстронгов превратилась в армию разъярённых квазимо-до. Мы возвращались один за другим, часто ночью, сломленные и разочарованные: Бо-инг-707 меньше чем за 48 часов перемещал нас из боевых порядков в очереди для безработных. Никакого времени на декомпрессию. И очень многих из нас эмоционально поразила кессонная болезнь.
   Оказалось, мы не в состоянии собрать воедино нити прежней жизни. Мы остава-лись солдатами, только война теперь шла внутри нас самих. Мы стали романтическими жертвами войны и её же потерями.
   Война явилась для нас величайшим событием и испытанием, когда мы уходили из обычного окружения в условия важнейшего международного события, ставшего круп-нейшим поставщиком новостей на нашем веку.
  
   Я мог бы убраться в Канаду,
  Я б в колледже мог переждать,
  Но я был воспитан иначе,
  И правил не стал я ломать...
  
   Вернувшись к мирной жизни, мы поняли, что наша роль - добывание хлеба насущ-ного - монотонна и прозаична. Нас не возбуждали женщины, которых мы брали в жёны, и угнетала скука наших рабочих мест.
   Я поехал к Мэрилу и второпях женился - таково было завершение долгой и нудной переписки, которая скрашивала одиночество казармы, но при этом создавала ложное чувство близкого знакомства и совместимости.
  
   Тащил дни и ночи я службу,
  К концу своей тени страшился,
  Богу молился, а секунду спустя
  Дурными словами давился...
  
   Билли и я - мы думали, что для нас война закончилась в тот миг, когда 'Птица свободы' коснулась американской земли, но оказалось, что мы не можем похоронить своих мёртвых.
  
  И не было места, куда бежать
  И укрыться от той войны...
  
   Боевые товарищи были нам ближе, чем женщины, с которыми мы жили, хоть эти женщины и делили с нами постель, готовили нам еду и вынашивали наших детей. Но они не делили с нами смерть и тяготы, опасности и страх. Мы старели и ностальгировали о войне и жизни на войне, которая так крепко связывает мужчин друг с другом.
  
   Я вернулся и в каждую дверь стучал,
  Но такие, как я, не нужны...
  
   Когда мы в Чарльстоне виделись с Билли в последний раз, мы вспоминали очаро-вание воздушных рейдов на борту 'Хьюи' над трёхъярусными джунглями и крошево партизан с боевого вертолёта 'Кобра' - на мелкие смердящие кусочки; вспоминали прелесть перестрелок и рукопашных, поисковых операций и ночных засад, блуда в Сайгоне и Дананге, пьянства на белых песчаных пляжах Южно-Китайского моря, в барах и бистро улицы Тю До.
  
  
   Ибо душа моя
   в Сайгоне,
   в Сайгоне
   в Сайгоне
   до сих пор...
  
   Да, я скучал по Сайгону. До сих пор скучаю. И когда я думаю об этом городе, я вспоминаю то, что в 1950-ом году Эрнест Хемингуэй написал своему другу о Париже. Потому что то же самое легко можно сказать и о Париже Востока...
   'Если тебе посчастливилось жить в молодые годы в Сайгоне, то где бы ты ни был впоследствии, он всегда будет рядом, потому что Сайгон - это праздник, кото-рый всегда с тобой...'
   Мы шли в армию с личными проблемами, а покинули её с непреходящей болью в душе. Для меня и Билли Вьетнам и алкоголь превратились в болезнь, в раковую опухоль души.
   - Прошло немного времени, и я стал напиваться в одиночку, - говорил Билли.
   - Я предупреждал старушку: 'Слушай, я чувствую приближение запоя'. Потом шёл за сарай и выпивал банку сивухи, орал как резаный, крушил голыми руками доски, слушал рок, валялся в навозе и трахал крашеных свиней.
   - Запой кончался - я приходил в себя, чистил пёрышки и возвращался в мир - туда, откуда выпал. Всё шло своим чередом, но постепенно загулы за сарай стали повторяться чаще и чаще, и оставался я там дольше и дольше, и, наконец, я решил и вовсе не возвра-щаться. Но, пытаясь залить страхи алкоголем, я лишь усиливал состояние вечной тоски и страданий.
  
   Родные равнины укрыло снегом,
  Но пот заливал мои раны...
  
   В определённом смысле, я подвёл свою мать. Я не пришёл домой сложившимся мужчиной. Я не научился подчиняться приказам и держать язык за зубами. И не повзрос-лел...
   Я просто постарел.
   Мы ненавидели войну и в то же время были к ней эмоционально привязаны. Ду-маю, можно было б назвать это состояние 'травмирующей связью'. Это касалось не толь-ко меня или Билли...
  
   Братишка сказал мне 'убийца',
  Папаша назвал ветераном...
  
   Война глубоко изменила большинство, если не всех солдат - тех, кто нюхал порох во Вьетнаме.
  
   Люди твердят, я стал другим,
  Что болен и нет мне леченья,
  
   Для многих возвращение домой было тяжелее самой войны.
  
   Сам не пойму, кто я такой,
  Лишь там не терзали сомненья...
  
   Рушились браки, и, не имея звонких монет в карманах и спроса на обученных убийц в деловых кругах, солдаты - те, кто сражался в джунглях, кто ответил на призыв родины к оружию - теряли самоуважение и чувствовали себя обманутыми и использован-ными.
  
   Пока была
   в Сайгоне,
   в Сайгоне,
   в Сайгоне
   душа моя...
  
   Беда часто случалась тогда, когда ветераны, сумевшие найти смысл в войне - мо-жет быть, вследствие того факта, что они остались в живых - не могли перенести этот смысл в мирную жизнь.
  
   Дождь шумит, а я слышу джунгли
  И гул самолётов в придачу...
  
   Когда пришли тяжёлые времена, когда работы для них не нашлось, когда распались их семьи, когда общество стало помыкать ими и наплевало на них, обзывая 'убийцами детей', терпение их иссякло. Они не могли вынести такого отношения к себе, вернулись к ипостаси 'воинов' и стали обходиться с обществом так же, как обходились с Вьет Конгом.
  
   Кому мне сказать, что жжёт стыд? Когда-нибудь всё-таки спячу...
  
   Или плюхнулись в бутылку с выпивкой и приобрели привычку тратить ежедневно по 300 долларов на героин в попытке забыть то, чего забыть нельзя, - отрицая всё и вся, подавляя сознания, впадая в сладкое, но несущее смерть забытьё.
  
   Десять долгих лет утекло -
  Время поймать мне бы,
  Но как прежде я вдруг замираю
  И с тревогой гляжу в небо...
  
   А если не могли выразить свои чувства словами, то старались разыгрывать их дей-ствиями. Сценки же, как правило, получались ни к чёрту.
   Мы никогда не сможем походя сбросить этот груз, не сможем стереть из памяти то, что видели, делали и чувствовали там, и не важно, как долго мы прятали эти воспомина-ния в самых тёмных и дальних уголках нашего мозга.
  
   Из далёкого прошлого звукам
  Навеки в моей голове звучать:
  
   Мы можем годами подавлять их, но в один прекрасный миг они вдруг вырываются наружу, находя лазейку в нашу жизнь, ибо велико давление подсознательного, что при-звано навеки похоронить воспоминания на кладбище психики. Оказаться в такой ситуа-ции 10, 20 или даже 30 лет спустя, когда жизнь уже как-то определилась, значит вновь пройти через тяжёлые испытания.
  
   Кричать отчаянно раненым
  И мёртвым страшно молчать...
  
   Год, проведённый в Индокитае, всегда будет сказываться на нас - прямо и косвен-но, осознанно и неосознанно - в наших отношениях, в том, как мы смотрим на людей, в том, как мы оцениваем мир.
  
   Ибо душа моя
   в Сайгоне,
   в Сайгоне
   в Сайгоне
   до сих пор...
  
   Война, без сомнения, паршивый способ решения мирных проблем, и если бы был другой способ...
   Но древние ритмы войны и мира составляют часть нашей природы, а человеческая природа от войны к войне практически не меняется.
   Солдаты, воевавшие на этой войне, рядом, хоть в нынешнем обществе и не высо-вываются: они носят костюмы-тройки, фирменную форму или бездомными бродягами шаркают по улицам в выцветших полевых френчах и старых боевых ботинках, вспоминая минувшие дни.
   Но знаешь, мы сражались не за свободу. Мы даже сражались не за вьетнамцев. Мы шли воевать за политиков и генералов, бросивших нас на эту войну.
   Линдон Джонсон, восстаньте из мёртвых. Уильям Вестморленд, встаньте. Химики, сыпавшие на нас 'эйджент орандж'. 'Доу Кемикал' и 'Монсанто', скло-ните головы. Корпорации, поставлявшие боеприпасы для нашего оружия. Поднимите руку, 'Бетлехем Стил'. И люди, помогавшие финансировать эту прекрасную малень-кую войну. Я вижу вас, 'Ассоциация американских банкиров'.
   Война обернулась мошенничеством, и жертвы оказались напрасны!
   А когда мы вернулись домой, какой-то жирный кот в костюме от 'Брукс Бразерс' - как говорил Билли, 'целка в подгузнике из серой фланельки' - спрашивал на собеседо-вании, не натворили ли мы во Вьетнаме чего-то такого, что могло бы впоследствии обес-покоить нас или явиться причиной каких-нибудь неприятностей для компании.
   - Как ты терпишь таких парней? - спрашивает Билли. - Иногда меня так и подмы-вает просветить их по-своему.
   Парни, воевавшие во Вьетнаме, не имели ничего общего с сытыми и успешными ребятами, которые косили от армии по высшим школам и налаживали коммунальное хозяйство в многоэтажках Торонто.
   Эти парни не могут решить квадратное уравнение, не могут провести хими-ческий опыт и разъяснить тонкости метафизики Джона Донна.
   Но они могут рассказать тебе, что это была за война...
   Они могут рассказать, что на войне захватывали территории и теряли сол-дат. Что война велась за принципы, которые они не понимали, и за идеалы, многим из них казавшиеся ложными. Что на войне они убивали невинных безоружных людей, сжигали деревни, стреляли в кур, свиней и буйволов. Что сражались за горсть праха на вершине безымянного холма.
   Они могут рассказать, что на Вьетнам было сброшено бомб в три раза боль-ше, чем за всю Вторую мировую войну.
   Они могут поведать об упорных боях у Плей Мей, Дак То, Кон Тхиен и Кхе Сань. О том, что жили одним днём, потому что завтра можно было погибнуть. Что страдали от вросших ногтей на ногах, потому что жали ботинки. Что в ноч-ных дозорах мучились от зубной боли и что раны долго гноились. Что войну вели про-сто смекалистые уличные мальчишки, а на языке всегда было наготове слово из че-тырёх букв. Что ели сухие пайки и курили сырые сигареты. Что измочаленные нервы и детское восприятие действительности ломали солдат пополам, как хворостинку.
   Они могут рассказать, что это было первоклассное убийство - обдуманное, тщательно спланированное и организованное.
   Они могут рассказать тебе, что увечья наносили обе стороны: отрезали уши и языки, головы и половые органы. Что врага охотней оставляли умирать, лишив его первой помощи. Что убивали женщин и детей, потому что они могли проявить враждебность. Что это было убийство ради самого убийства.
   Что смерть была напрасна. Что солдаты, не стыдясь, плакали на людях. Что убивали голыми руками. И получали за это 'Бронзовые и Серебряные звёзды' и 'Пур-пурные сердца'. Что был и героизм, и самопожертвование, и минутное помешатель-ство. Что страдали малярией, венерическими заболеваниями и желтухой. Что учи-лись любить и любили до ненависти. Что всё время молились и гадали, чью сторону держит Господь. И устраивали кровавые бойни, как в Ми Лай.
   Они скажут тебе, что если можно оправдать войну, то можно оправдать и убийство. А если можно оправдать убийство врага, то нетрудно оправдать убийство предполагаемого врага - будь то женщины или дети. А если можно поступить так, то что может остановить от убийства американских офицеров и сержантов, если они тебе не понравились?
   Ничто не может. Поэтому так и случалось.
   Они расскажут тебе, что немыслимые гримасы войны не имеют ничего обще-го со справедливостью и потому не имеют оправдания.
   Они скажут тебе, что нет таких людей, кто бы больше ненавидел войну с чи-стой, неразбавленной страстью, чем сами воюющие. Что приговор нужно выносить войне, а не сражающимся на ней солдатам. Что солдаты в бою - просто люди, а не гуманисты. Они беззащитны и полны страха. Их учили убивать. И они убивают. Ча-сто нерасчётливо. По ошибке. А иногда ради удовольствия, просто так.
   Люди, проливающие крокодиловы слёзы над вьетнамцами и утверждающие, что ничего не испытывают к ушедшим на войну кроме презрения, на деле не питают жалости ни к кому.
   Мать их за ногу!
   Жестокость шла не от солдат, нацепивших на шеи бусы из вьетконговских языков и ушей. Жестокость шла от отказавшего нам в поддержке американского правительства и от американского народа, пославшего нас на эту войну.
   Мы верили в Америку Прекрасную, покидая наши дома. Беда в том, что Амери-ка Прекрасная не верила в нас. Поэтому вот уже многие годы я чувствую горечь от предательства моей страны, пославшей меня туда.
   В моральном плане Вьетнамская война ничем не отличалась от других войн. Все войны аморальны, как сказал бы сержант Дуган. Но некоторые из них аморальнее других. Не существует такого понятия как хорошая или справедливая война.
   Войны всегда начинают старики, а воюет и умирает молодёжь во имя патриотиче-ских мифов о долге, чести и родине.
   Может быть, если бы на войне воевали сами политики, которые их развязывают, тогда было бы меньше войн. Пусть старики воюют и умирают за свои убеждения, и пусть молодые сами распоряжаются своей жизнью.
  
  *****
  
   Призрак Вьетнама жив. Кошмар, парализовавший целое поколение, не исчез, и уроки Вьетнама не усвоены. После Войны в Заливе в 1991-ом году американцы попыта-лись выбросить этот ужас из головы. Не получилось. Он вернулся - не сотрёшь. Он вер-нулся, потому что как нация мы не разобрались в нём, не выяснили причин, не поняли, какое влияние оказал он на поколение.
   Напротив, Война в заливе явилась полной противоположностью Вьетнаму. Это была даже не война. Это скорее напоминало линчевание и изгнание Вьетнама через при-несение в жертву двухсот тысяч иракских солдат. Потому что, имея превосходство в воздухе, коалиционные силы неделями трамбовали иракские позиции и цели. Это была первая американская война, широко освещаемая по телевидению, но она не дала такого драматичного до боли в сердце видео материала, с каким вернулись журналисты с Вьет-намской войны. Скорее она была похожа на скучную видео-игру.
   Президент Буш заявил, что Война в заливе поможет нам справиться с Вьетнам-ским синдромом. Полно, Джордж, не надувай щёки. Это тебе кажется. Вьетнамский синдром, после того как пройдут марши-демонстрации со знамёнами и утихнут исте-ричные проявления патриотизма, только усилится, потому что сокровенные проблемы Вьетнама по-прежнему не решены; потому что, осваивая роль полицейских для самых могучих громил мира, мы так и не удосужились вытвердить уроки об иностранной ин-тервенци, которые пытался преподать нам Вьетнам.
   Сегодня мы обладаем более совершенными военными технологиями, более мощным оружием массового поражения, но мы всё так же не можем решить это уравнение по-человечески, всё так же не можем справиться с проблемами мира, как не могли в 60-ых и, если на то пошло, как не могли справиться и 200 лет назад, когда посылали кавалерий-ские отряды во главе с такими офицерами, как генерал Джордж Кастер, на запад - уни-чтожать индейцев и расчищать американские границы для белых поселенцев.
   Если Вьетнам чему-то и научил нас, так это торговать войной: занижать поте-ри и подтасовывать боевые цифры.
   Правда по-прежнему является первой жертвой войны, но операция 'Буря в пу-стыне' вписала новую главу в жуткую повесть о войне внутри войны: о цензуре и дози-ровании фактов, о манипулировании общественным мнением и глобальной битве за ин-формацию.
   То, что мы слышали по телевидению, вышло за рамки строго отмеренной пропа-ганды, вышло за разумные пределы сдерживания информации во имя защиты жизни и обеспечения безопасности.
   Наши недобрые лидеры - весьма незамысловато - врали нам. Лгали! В который раз!
   Есть два рода лжи: ложь чёрная и ложь белая. Чёрная ложь заключается в поло-жениях, о которых мы заранее знаем, что они ложны. Белая ложь заключается в утверждениях, которые сами по себе не ложны, но скрывают значительную часть прав-ды и призваны, таким образом, исказить всю картину, как это делает чёрная ложь. Сле-довательно, белая ложь, поступающая из Белого дома, Пентагона и командного поста Норманна Шварцкопфа на ежедневно устраиваемые для прессы брифинги, в каждой сво-ей малейшей части была так же разрушительна для американского общества, как и чёр-ная ложь.
   Плохой парень президент Садам Хусейн потчевал свой народ чёрной ложью.
   Хороший парень Джордж Буш, выслушавая генералов, которые, жужжа воен-ную риторику, кружили вокруг него подобно макбетовским ведьмам, слегка привирал и искажал реальность, пичкая нас белой ложью.
   Но правительство, которое утаивает значительную часть информации от своего народа, не демократичнее того, которое несёт откровенную чушь.
   Война в Заливе огорчила меня, потому что я считал её бесполезной; в конце кон-цов, хватило бы обычных санкций. Но больше всего меня огорчило, что в то время, когда у страны столько внутренних насущных проблем - углубляющийся кризис, безработица, разорение банков, миллионы бездомных, предоставляющая услуги богатым и игнорирую-щая бедных система здравоохранения, неэффективная судебная система, значительные экологические проблемы, беспрецедентное число людей, страдающих от наркотической и алкогольной зависимости - в то время, когда сама ткань семейной системы американ-ского общества разрывается надвое...
   Мы отвращаем свои взоры в сторону и вливаем миллиарды долларов в ещё одну ненужную войну и убиваем арабов на другом конце планеты вместо того, чтобы в первую очередь помогать нуждающимся здесь, дома. А так как мы не можем заниматься мирными вопросами, это лишний раз доказывает, что мы превратились в поджигателей войны.
   Мне кажется, мы потеряли свой путь, растеряли свои основополагающие ценно-сти. Наша страна полыхает, в ней стало меньше личной свободы, чем в былые времена, большой бизнес, алчность и трудоголизм убивают нас, а мы словно не видим, что тво-рится. Как будто мы все впали в транс, во всеобщее коллективное отрицание происхо-дящего в стране, ведь гораздо легче ткнуть пальцем и заявить...
   - Да ведь это грязные иракцы!
  Кроме того, Война в заливе прошла явно неудачно. Я не хотел, чтобы мы шли на войну с Ираком по нефтеносным полям Кувейта, но уж если пошли, то я б хотел, чтоб мы развернулись бы там как должно и одержали бы полную победу, задействовав все имеющиеся средства, а не так, как вышло у нас во Вьетнаме.
   Я б хотел, чтобы мы полностью разбили иракскую армию, двинулись на север к столице и сделали бы так, чтобы эта армия зла не могла больше творить свои дела. Я бы хотел, чтобы американские войска выследили неуловимого Саддама, эту Багдадскую Змею, и передали его иракскому народу, который ненавидит его. Ещё я б хотел увидеть, как повстанцы освобождают Ирак, я б хотел увидеть, как разъярённые женщины и де-ти несут жердь с головой Саддама по разбомблённым улицам Багдада - на удивление всей планете.
   Но этому не суждено было случиться. Буш приказал остановить боевые действия вскоре после начала войны, потому что Кувейт был освобождён, коалиционные силы не получили мандата ООН на продолжение войны и поимку Змеи, и ещё потому что он знал, что страна не готова к значительным американским потерям. Всё это оставило у мно-гих из нас неприятный, горький осадок.
   Где же победа? Что мы выиграли? Тот, кому мы жаждали снести голову, усколь-знул.
   Ну, ладно, может быть, кто-то другой срубит мечом его голову...
   Когда-нибудь.
   Но именно из-за Войны в заливе я считаю, что мы должны говорить о Вьетнаме, чтобы покончить с ним. Что мы должны пройти через отпущенные нам страдания - и покончить с ними. Что нам нужно выговориться, выплакаться и - рассмеяться. Вскрыть рану, залить спиртом, прочистить, и тогда, может быть, - МОЖЕТ БЫТЬ - зараза исчезнет полностью...
   Ради каждого паренька, ушедшего на войну и вернувшегося в смущении. Ради тех, кто не пошёл на войну и не может её понять. Ради каждой матери, попрощавшейся со своим сыном. Ради каждой жены, чей муж вернулся домой в серебристом ящике.
  
  *****
  
   В 1982-ом году в печати всей страны появились заголовки и статьи о многих тысячах ветеранов, страдающих от последствий распыления дефолианта 'эйджент орандж'. Этот дефолиант использовался во Вьетнаме для уничтожения растительности, чтобы лишить врага защиты леса; в нём есть токсическая составляющая - диоксин - он-то, по мнению многих, и явился причиной целого букета расстройств у ветеранов: злокачественных опухолей, сексуальных дисфункций, нервных и кожных заболевний, болезней почек, выкидышей у их жён, деформаций плода и родовых дефектов у их детей.
   В мае 1984-го семь химических компаний согласились выплатить 180 миллионов долларов ветеранам Вьетнама, попавшим под смертельный гербицид. Ответчиками в суде выступили 'Доу Кемикл', 'Дайамонд Шэмрок', 'Монсанто', 'Геркулес', 'Юниройал', 'Томпсон Кемикл' и 'Ти-Эйч Эгрикалчер энд Натришн'.
   В результате полюбовного соглашения образовался гигантский фонд, из которого были выделены специальные суммы по каждому заболеванию, хоть на дворе ещё стоял 1986-ой год и ветераны ещё не начали получать денег.
   Эти химические компании категорически отвергли утверждение, что их продукция явилась причиной вышеперечисленных расстройств, и по условиям существующих договоров они не признали за собой никакой ответственности. Тем не менее, во время разбирательств они заявили, что дефолиант изготавливался в соответствии с государственными стандартами и что какие-либо расстройства могли возникнуть только из-за неправильного применения продукции военными.
   Вследствие обнародованных судебных решений соглашение оставило щёлку для семей пострадавших ветеранов - но не самим ветеранам - для предъявления судебных претензий правительству.
   Это разбирательство было инициировано организацией 'Вьетнэм Ветеранз Эй-джент Орандж Инкорпорейтид' со штаб-квартирой в городе Стэмфорде, штат Коннекти-кут, - неподалёку от того местечка, где жил Билли Бауэрс, - потому что управление по делам ветеранов отказывалось предоставлять медицинскую помощь больным людям до тех пор, пока они не докажут, что их заболевания возникли вследствие воздействия 'эй-джент орандж', а это была почти непосильная задача.
   Дело было начато в 1978 году бывшим пилотом-вертолётчиком Полом Рейтерше-ном, который в тот же год скончался от рака. Окончательные детали дела включали в себя предписание образовать ряд комитетов в нескольких регионах страны для определения суммы, которую мог бы получить каждый ветеран, обратившийся с обоснованной претен-зией.
   'Эйджент орандж' - это кодовое название дефолианта, содержавшего в себе один из самых страшных ядов, известных человеку. Он был одобрен к применению президен-том Джоном Ф. Кеннеди, и около 12 миллионов галлонов его было распылено в Южном Вьетнаме на территории, по площади равной штату Массачусетс. Распылением занима-лись американские ВВС, эта операция называлась операцией 'Рэнч Хэнд', и длилась она с 1965-го по 1971-ый год с периодами наибольшей активности в 1968-ом и 1969-ом.
   Американские войска и мирные вьетнамцы оказались подопытными кроликами и стали жертвами полевых складов, выпустивших токсичный элемент в воду и отравивших пищевые цепочки.
   Это соглашение, я думаю, несёт какую-никакую надежду пострадавшим от дефо-лианта американцам, а равно австралийцам, новозеландцам и канадцам, воевавшим во Вьетнаме добровольцами на стороне американской армии.
  
   *****
  
   За первые четыре года нашего брака у Мэрилу было три выкидыша. Во время тре-тьего выкидыша врачи сказали, что у четырёхмесячного плода деформировано тельце и две головы. Они просили её согласия на передачу плода в медицинское училище в Чика-го.
   Мэрилу сказала 'да'. Для неё это было потрясением. Она хотела вытравить саму память о недоразвитом уродце. Из больницы она вернулась подавленной. Называла ре-бёнка чудовищем, дурным предзнаменованием и посланием Сатаны.
   Обладая теперь полными знаниями, я оглядываюсь назад и думаю, что, наверное, так оно и было. Помните фильм, что вышел на экраны примерно в то же время, - 'Ребё-нок Розмари'?
   Страшно.
   В 1981-ом году я начал мочиться кровью. Тогда я почти не придал этому значения. В последний год алкоголизма у меня часто случались кровотечения из желудка и прямой кишки. К счастью, это произошло за два дня до начала ежегодного медосмотра. Я расска-зал обо всё врачу, доктору Максу Фогелю, и он направил меня к урологу. Четыре месяца спустя из мочевого пузыря мне вырезали злокачественную опухоль размером с мячик для гольфа.
   Я написал Мэрилу, что у меня рак мочевого пузыря и что заболевание связано, скорее всего, с агентом 'оранжевый', потому что в конце 70-ых - начале 80-ых почти все недуги ветеранов были связаны с ним. Я хотел, чтобы Мэрилу знала об этом не затем, чтобы сильно за меня переживать, а потому, что от меня что-то могло передаться мальчи-кам. И я хотел, чтобы она и доктор наших детей знали об этом.
   Вместо этого она использовала новость, чтобы избавиться от меня. В тот же вечер она собрала Тину, Криса, Эрика и Брайана в гостиной и сообщила, что я умер. Умер от рака. Конечно, дети были ошарашены и плакали. Я писал мальчикам, но это оказалось бессмысленным, потому что с момента нашего развода в 73-ем году она перехватывала все мои письма. Связь прервалась.
   Но однажды в 1985-ом моя мать созвонилась с Крисом и в конце разговора обмол-вилась, что я очень беспокоюсь о нём, потому что знал от Мэрилу, что у него были про-блемы со школой и с законом.
   - Мой отец умер, - сказал он моей матери.
   - Нет, не умер и по-прежнему живёт в Калгари.
   Крис взял мой номер телефона и позвонил. После этого мы стали регулярно об-щаться по телефону и впервые я смог прорваться к нему с письмами. А летом 86-го, когда Джойс умирала от рака, он приехал к нам и гостил две недели.
   Таков был один из многих трюков Мэрилу, чтобы отдалить от меня моих детей.
   Канадские врачи - не зная, что я ветеран Вьетнама, обсыпанный 'оранджем' - предположили, что мой рак возник из-за какого-то токсичного химиката, потому что рак мочевого пузыря - старческая болезнь. Нечасто можно увидеть 40-летнего мужчину на приёме у уролога по поводу рака мочевого пузыря.
   В самую точку! Всё тогда встало на свои места.
   Сегодня я уверен, что выкидыши, деформации плода и рак - всё вместе это след-ствие контакта с 'эйджент орандж', которым поливали и Железный треугольник, и дру-гие места моей службы.
   Осенью 85-го рак вернулся, и опять пришлось ложиться на операцию. После неё пять лет ничто меня не беспокоило. Либо иммунная система моя работала хорошо, либо мистер Рак уехал на отдых в Аргентину.
   Но 4-го июня 1990-го года на горизонте сгустились тёмные тучи. В тот вечер я вы-шел на свою ежедневную шестимильную пробежку - вниз к причалам Белла-Кулы. На полпути я остановился у кустов пописать. У меня ёкнула селезёнка, когда я увидел то, что из меня вышло: чистая кровь, почти чёрная по цвету. В тот же миг я понял, что мистер Рак снова угнездился в моём теле.
   Это была новая опухоль, от которой лопнул кровяной сосуд. В то лето мне делали одну операцию за другой, я лежал в больнице и, чтобы облегчить боль, накачивался мор-фием, демеролом и белладонной.
   Кровотечения беспокоили меня больше хирургических вмешательств. В то лето я терял кровь три раза и потому пригоршнями глотал углекислое железо, чтобы восстано-виться. Первый раз это случилось, когда лопнул сосуд от опухоли. Обильно кровотечение продолжалось четыре дня. После первой операции, которая прошла 21-го июня, я крово-точил шесть дней. Сгустки крови в полпальца размером, напоминающие куски печени, закупоривали мои мочевыводящие протоки. В июле я прошёл курс лазерной терапии - и опять всё повторилось. Спустя десять дней после того, как я покинул операционную, кровь текла восемь дней, и я потерял такое количество кровяных телец, что начинал зады-хаться уже на первых ступенях невеликой лестницы. И всякий раз, когда я спускал воду в туалете, мне казалось, что в кабинке только что кого-то зарубили топором - нечто подоб-ное скорее ожидаешь увидеть на сюрреальных полотнах Сальвадора Дали, но никак не в спальне.
   Я злился на своё тело. Оно меня подвело. Есть что-то ужасно символичное в кровоточащем пенисе. Уж не была ли это расплата за мои сексуальные приключения в публичных домах Сайгона.
  
  *****
  
  В долине Белла-Кула я находился слишком далеко от медицинской помощи, по-этому осенью я переехал в Вильямс-Лейк и два месяца проходил химиотерапию, чтобы излечиться или, по крайней мере, предотвратить рецидивы. Задачу по обнаружению и уничтожению микроскопических раковых клеток, чтобы они не беспокоили меня хотя бы пять-десять лет, я назвал ОПЕРАЦИЕЙ 'КУРИНЫЙ СУП'.
   Мне казалось, что химиотерапия вкупе с любовью, смехом и каждодневной миской горячего, дымящегося куриного супа будут бороться за мою свободу, за мою жизнь. Они поставят рак на колени, заставят его покинуть моё тело и перекроют ему дорогу назад. Ибо у меня в крови есть два суровых, обвешанных шевронами сержанта: сержант Лю-бовь, он управляет моим военным, чихающим на завтра обменом веществ, и сержант За-нуда - брызжущий слюной и пинающий под зад чувак, отвечающий за иммунную систе-му.
   Но каждый вечер я делаю ещё кое-что, чтобы себе помочь. Я воображаю бой с ми-стером Раком в 'Мэдисон-сквер-гарден' в Чикаго, на крупнейшем в этом веке чемпиона-те по боксу, и мы выходим на бой с голыми руками, как делал Джон Л.Салливан, чемпион 25-го года.
   Существуют полученные опытным путём данные, что такое воображаемое пред-ставление, при котором ты лупишь заболевание, может превратить иммунную систему в отлаженную и эффективную машину убийства, направленную на опухоль.
   Положительные ожидания могут повлиять на исход заболевания и помочь изле-читься от него. Визуализация основывается на предпосылке, что если верить в неизбеж-ность определённого исхода, то вольно или невольно можно получить желаемые резуль-таты. Люди, ожидающие выздоровления от рака, более перспективны, чем те, кто считает свою болезнь фатальной.
   Кроме того, вполне очевидно, что верящие в своё выздоровление больные прожи-вут гораздо более счастливую жизнь, сражаясь со своей болезнью, чем те, кто просто ждёт смерти. Бывшие раковые больные говорят, что в их по-боевому настроенных мозгах никогда не было сомнений по поводу выздоровления.
   Я верю, что у моего мозга есть власть над моим телом, чтобы преодолеть его непо-ладки. И не важно, правда это или нет. Если я чувствую, что мне это поможет и мне от этого хорошо, то это положительный шаг в борьбе, потому что в этом случае я знаю, что контролирую господина Рака и, помимо того, что я собираюсь начистить ему рыло!
   В любом случае, визуализация не стоит ничего, побочных эффектов не имеет, и каждый вечер от вида набитой несчастной задницы мистера Рака мне только хорошеет, и бюджет мой при этом не трещит. Рекомендую всем, у кого подобное заболевание.
  
  *****
  
  Вот как я это делаю, но предупреждаю, что этого нет в руководствах, кото-рые мне попадались на глаза. Вечером перед сном я представляю бой на ринге между мной и мистером Раком. Если в течение дня я чувствую себя сносно, то вышибаю ему гляделки и днём, чтобы заставить зловредного прохвоста уснуть вечным сном. Сна-чала я дразню и вывожу Рака из себя при взвешивании. Я начинаю так...
   - Глянь на себя, жирный. Сплошное сало. Ни единого мускула. Господи, у тебя на спине больше волос, чем у меня на голове. Тебе нужен колючий ошейник и разреше-ние на выгул. Что это, блин, с тобой, как вообще ты собираешься биться со мной в этом жалком тельце? Ты медленней улитки и ленивее далматинца. Слышал, тебе надо неделю лежать в постели и набираться энергии, чтобы только спустить в ро-зовые трусики твоей тёлки. Что скажешь, толстый?
   Я пихаю его, и он падает, наступив себе на шнурок. Когда он поднимается, я плюю ему в глаза.
   - Слушай, подлец, из большого ЭР ты сейчас станешь полным ничтожеством.
   Он становится на весы, и я спускаю спортивные трусы и пускаю жёлтую струю на его новенькие белые балетные туфли.
   - Нелегко будет тебе сегодня прыгать, гомик...
   Я опять толкаю его, и он заваливается на бок, смотрит на меня жалобно и плачет.
   - Вставай, бессловесный дурень, ты что-то сегодня как Смоляное Чучелко. Вымолви словечко, сынок, скажи что-нибудь типа 'Привет!' или 'С Новым годом!'
   Мистер Рак хрипит и кашляет, прочищая горло и стоя на одном колене, по-том поднимается на ноги и отводит взгляд в сторону.
   Ну ладно, парень, пришло время драться.
   Звучит гонг. Первый раунд. Сейчас я вздую этого маленького говнюка.
   Я гарцую и коршуном вьюсь вокруг него, играю бицепсами, сближаюсь и начи-наю молотить кулаками. Для начала сажаю ему фонари под глазами, потом мы ту-зим друг друга, я опрокидываю его на канаты и со всего размаху бью правой. Он стека-ет на пол.
   Толпа беснуется. Ослепительно горят софиты. Я обхожу ринг с высоко под-нятыми руками. 'Да, это я крутой, я...'
   Мистер Рак ползает по рингу, словно ковбой с шестью свинцовыми сливами в потрохах. Он поднимает голову, и я вижу, что его лицо пошло в крапинку, как у про-кажённого. Ну и ну. Я ставлю ногу ему на плешь и оглядываю толпу, играя роль до конца.
   - Испортить ему день, а?
   Толпа одобрительно ревёт - это песня для моего слуха.
   Я тихонько обращаюсь к мистеру Раку.
   - Слушай, что они кричат. Никто не ставит на тебя, чудовище!
   Я вдавливаю его голову в пол и прыгаю на нём, перемалывая его кости в студень. Потом мне приходит в голову мысль стать Брюсом Ли, и я начинаю ногами рвать его на части, бью его по роже, пока он не начинает плеваться зубами и кровью.
   Это похоже на описанный Хемингуэем испанский бой быков, вид крови возбуж-дает людей, и они скандируют 'УБЕЙ! УБЕЙ! УБЕЙ!'
   Сладчайшая музыка, я в упоении. Вдруг из толпы на костылях ковыляет Ицхак Перлман, садится подле ринга и на скрипке исполняет 'Рождённый в США'.
   Народ дуреет.
   Боже мой, это лучше войны! О нет, мистер Рак опять от меня уползает. Я-то думал, что он уже сдох. А я-то думал, что пришиб его. Наверное, он как Вьет Конг: его надо порвать на мелкие кусочки, а то оживёт.
  
   Ну что ж, пора доставать меч и исполнить coup de gras. Я ставлю Рака в углу ринга, его безвольные руки забрасываю на канаты, чтоб не свалился, и колочу справа и слева. Я луплю его под дых, он воет и медленно сползает на пол: хлещет кровь, глаза закрыты, он хватается за свои крошечные яйца и слышит, как птички чирикают для него похоронный марш. Так он и остаётся лежать мокрой, неподвижной макаро-ниной.
   -...Девять, десять, аут! - говорит рефери и поднимает мою руку.
   - Ты слышишь, маленький сыкун? - шепчу я мистеру Раку. - Я разбил тебя в пух и прах, честно и справедливо надрал тебе жопу, так что didi mau - отвали от моей, бля, жизни и больше не появляйся, иначе будет тебе ещё хуже, гораздо хуже. И знаешь что, мистер Рак, мне будет тебя не хватать. Не на ком будет оторваться. Но я скажу тебе, что я намерен сделать...
   - Я сделаю пару запонок из твоих зубов в качестве военного сувенира - в память о тебе. Как считаешь? Эй, я тебе говорю, ты слышишь меня, придурок? А чёрт, да ты не слышишь: глазки закатил, глух как пробка...
   - Я достану тебя, Брекк... - шепчет он.
   - Что? Говори громче! Ори в две глотки. Я тебя не слышу.
   - Я вернусь... - мычит он.
   - Не тебе вести такие речи. Это слова Арнольда Шварценеггера, мелочь ты пузатая...
   Я поднимаю его на ноги, приваливаю к канатам и бью что есть мочи. Бью так, что его глаза выскакивают из орбит и шариками от подшипника катаются по рингу.
   Толпа ревёт.
   - Так тебе и надо, мудак! Будешь знать, как наезжать на меня!
  
   *****
  
   Но может настать момент, когда потребуется вырезать мой мочевой пузырь, и если так случится - что ж, это будет радикальное лечение: нельзя иметь опухоль мочевого пу-зыря, если отсутствует сам пузырь. Это значит, нужно будет пройти цистэктомию и до конца своих дней таскать на себе пластиковый пакет, но - чёрт побери - не так уж это худо.
   В последних числах января 1991-го года меня осмотрел уролог и объявил, что рака нет. Это означало не выздоровление, а только то, что за мной осталась победа в этом раунде.
   Выиграв поединок с опухолью, я стал искать работу. Я планировал ненадолго вер-нуться к журналистике, прежде чем решить, чем же заниматься в дальнейшем. Но работа для журналиста попадалась реже, чем в западной Канаде попадаются зубы динозавров. Война в заливе кончилась, углублялся кризис. Дни необузданной алчности, лёгких креди-тов, безответственных трат, крупных долгов и беспрецедентных личных банкротств - об-любованная яппи идеология потребления, которой характеризовались 80-ые годы - подо-шли к концу.
   В 90-ых Америка сжалась под железной пятой экономического спада, превратив-шего промышленность в руины и заставившего бизнес мельчать и экономить. Люди скло-нялись к нехитрому, более незамысловатому образу жизни, при котором меньшее значе-ние придаётся деньгам и вычурному меркантилизму и большее внимание уделяется здо-ровью, семье, умеренности, душевному равновесию и традиционным ценностям.
   Времена снова менялись.
   Не сумев найти работу по призванию, я тоже решил адаптироваться к 90-ым и пе-реключиться на другой род занятий.
   Я был журналистом почти всю свою взрослую жизнь. Теперь же я записался на курсы подготовки инструкторов по навыкам самостоятельности в Центр подготовки Северо-Шусуопского округа и стал обладателем членского билета Общества инструкторов по навыкам самостоятельности провинции Альберта.
   Тем летом я снова стал слышать орудия войны из далёкого прошлого, они бухали в моём мозгу день и ночь. Многие годы я страдал депрессией и старался победить её само-стоятельно. Но борьба окончилась неудачно и на этот раз депрессия просто пожирала ме-ня. Я чувствовал себя так, словно тащил на спине камень в 500 фунтов. Поэтому я пошёл к врачу. Он подтвердил, что у меня все клинические показания депрессия и что я, по всей видимости, страдаю ей уже много лет, и назначил мне новое чудесное лекарство - прозак. Всего два месяца - а какие поразительные результаты! Лекарство действовало замеча-тельно. Если с рецепторами в моей голове были нелады, прозак всё исправил. Я принимал его год, потом перестал, но и впоследствии чувствовал себя хорошо.
   Впервые я почувствовал, что наконец-то вернулся из Вьетнама, что депрессия сва-лилась с моей спины. Стелацин и парнат просто затушёвывали проблему и кое-как позво-ляли мне функционировать, но это новое лекарство лично для меня явилось истинно чу-додейственным средством.
   Летом 92-го я недолго работал консультантом-наркологом в 'Карибу Френдшип Сосайети' в Вильямс-Лейке - это была практика в навыках самостоятельности.
   Потом я работал разнорабочим в интернате для душевнобольных.
   Всё шло прекрасно, пока осенью 93-го я не отправился на ежегодный медосмотр в местный городок Квеснел. И уролог сообщил мне, что мистер Рак сдержал своё слово и опять пришёл ко мне. И добавил, что у меня в мочевом пузыре целый лес из опухолей. Началась новая серия сеансов химиотерапии, но большого оптимизма в её пользе уже не было.
   В январе 94-го мне сделали биопсию, чтобы определить, пошла ли химиотерапия на пользу. Не пошла. И у меня уже не оставалось ни времени, ни выбора. Опухоль стала более агрессивной и вот-вот должна была прорвать стенку мочевого пузыря. Если так дальше пойдёт, заявил доктор, опухоль поразит лимфатические узлы, и тогда никто уже ничем помочь не сможет. Жизнь моя была поставлена на карту, и мне необходимо было хирургическое вмешательство - и как можно скорее.
   Я поехал в Ванкувер, в ту больницу и то урологическое отделение, где мне уже делали две операции четырьмя годами ранее.
   Ирония судьбы порою горька донельзя. Мне назначили операцию на 14-ое феврала - в Валентинов день, день любви. И в этом международный день любви под скальпелем хирурга я стал импотентом. Хирург - доктор Джеми Райт - вынул из меня мочевой пу-зырь. Рак перекинулся также и на мою простату - такая в точности болезнь скосила роке-ра Фрэнка Заппу в 93-ем году. Во Вьетнаме мы любили слушать Фрэнка Заппу и группу 'Мазерс ов инвеншн'.
   Операция шла почти целый день, я очнулся в послеоперационной палате. Было темно. На другом конце кровати стояла тень. Я ещё подумал, не помер ли я. Тень напом-нила мне вóрона. А потом я понял, что это чья-то голова и что на меня смотрит сиделка, мой ангел-хранитель. Тогда мне стало очень покойно. Я засыпал, просыпался и искал гла-зами сидящую на стуле тень. Я не знал, кто она такая. Не видел её лица. Но сознание того, что она рядом, очень меня поддерживало.
   Последним я запомнил операционный зал. Яркий свет ламп. Снующие мимо мед-сёстры в масках. Мне на лицо положили кислородную маску, а руки привязали, чтоб не дёргался. Здесь же был доктор Райт и ласково говорил, что всё идёт превосходно и будет мне хорошо. Анестезиолог шептал: 'Расслабься и забудь, забудь обо всём, и ты уснёшь...'
   Голос его слабел, и я отключился.
   Для больничного персонала я просто кошмар. Я очень плохо переношу боль, но хорошо принимаю болеутоляющие средства. Посему в течение всех восьми дней мне вво-дили максимально возможные для взрослого пациента дозы морфия. Мне вливали его в спину и в яремную вену - по капельке, 24 часа в сутки. После операции трубку из спины вынули. Но по-прежнему давали максимальные дозы, и я бредил галлюцинациями и наркотическими снами - без перерыва, днём и ночью, хоть с закрытыми глазами, хоть с открытыми.
   В послеоперационной палате я видел, как откуда-то взялись две отвратительные кошки, набросились на меня и стали рвать на части. Мех у них был белый, глаза огненно-оранжевые и зубы как у саблезубого тигра. Я видел, как они вошли в мою грудь. Кожа у меня оказалась прозрачной, по ногам ползали черви. Черви были будто из гранёного стек-ла, с огромными акульими зубами. Они меня пожирали. Я посмотрел на свою грудь и увидел, что кошки дерутся из-за куска мяса. Я пригляделся: они дрались из-за моего серд-ца. Я вскрикнул и увидел другой сон...
   На этот раз я очутился в каком-то жутком мультике, и видение было так ясно, что мне показалось, будто меня специально заманили в этот сон, и мне стало страшно. Какие-то парни на грузовичке остановились посреди городка где-то на западе Техаса, открыли капот, и оттуда что-то выпрыгнуло.
   Это был здоровенный ковбой. Его руки были привязаны к ступням, и ему, должно быть, вставили в задницу воздушный шланг, потому что он был круглый, как большой надувной мяч. Он был обнажён и волосат, с огромным болтающимся членом. Член был похож на бейсбольную биту - с бородавками, буграми и шляпками гвоздей. Мужик пока-тился вприпрыжку по улице, как шина от колеса, и все засмеялись. Потом парни накину-лись на меня и...
   Я оказался в другом мультике.
   Теперь я лежал в больничной палате, и парень на соседней койке смотрел по теле-визору норвежскую мыльную оперу с участием Тони Хардинг и Нэнси Керриган.
   О Господи, как раз то, что нужно. Ну что за штучка вон та блондинистая сучка!
   Я бредил, приходила сиделка и задавала вопросы. Я садился на кровати и тупо, бессмысленно отвечал, она уходила, я ложился и опять начинал грезить. Жуть...
   Каждый день ко мне заглядывал доктор Райт. В первый день он сказал, что я моло-дец, хорошо перенёс операцию. В другой раз сказал, что я быстро поправляюсь, наверное, потому что здоров, если не считать рак, и в отличной форме. Да, я не пил и не курил и был активен всю жизнь - каждый день делал зарядку.
   Через неделю после операции он пришёл сказать, что прибыл отчёт о лаборатор-ных исследованиях.
   - Замечательно. У тебя ничего не нашли, мы всё вычистили. С тобой всё будет в порядке. Какая ещё новость может быть лучше...
   А я подумал, сколько ещё нас таких страдает от отравления 'оранджем'? Сколько таких, как я, передали это 'наследство' своим детям? Какие ещё факты раскопает наука о воздействии 'агента оранжевого'?
   И так ничего радостного в том, что мы вернулись домой кто в гробу, кто раненый, парализованный или без рук и ног, с психическими ранами или напичканные химией, от которой растут раковые опухоли. Но почему мы должны переносить наши проблемы на наших детей и делать их невинными жертвами Вьетнамской войны?
   Где же предел?
   Мне кажется, пусть не достали тебя пули и растяжки, война всё равно прикончит тебя, только умирание в этом случае будет медленнее, мучительнее и трагичнее.
   Вьетнам поразил тысячи солдат раскалёнными психологическими осколками, ко-торые не извлечь никакому хирургу; залил их кровью, которую можно смыть с рук, но не с души. Они вернулись живыми и физически целыми, но война отняла всё, что у них бы-ло.
   Миллион ветеранов тащит эмоциональное бремя Вьетнама, 303 тысячи несут бремя физических ран, а свыше 58 тысяч человек унесли свою войну в могилу.
   Оглядываясь назад, понимаю, что война обернулась не только потерей смысла в поисках могущества. Она пошатнула нашу гордость за свою страну, веру в правительство, наши понятия о мужественности и ценности доллара. Вернувшись на родину, мы взглянули на Америку по-новому. Мы больше никогда не будем слепо верить ни Вашингтону, ни Пентагону. Слишком многие наши товарищи стали пушечным мясом, и мы сами вот-вот присоединимся к ним.
   По оценкам, 75 процентов участвовавших в боях страдали и до сих пор страдают от кошмаров и мучительных вспышек памяти, от ярости и чувства вины - всего того, на что так много лет никто не обращал внимание. Среди них показатели разводов и алкоголизма значительно выше, чем у неветеранов. И среди заключённых сегодня - 30 процентов составляют ветераны Вьетнама.
   Мы вернулись и кинулись на поиски кайфа - такого же, как от войны. Пробовали крепкие напитки и наркотики - как мы говорили, 'оздоровительную фармакологию' - и превратили свои тела в ходячие аптечки. Уходили в секс и географические странствия, но поняли, что это не помогает. Мы были не в силах задержаться у одной женщины, сосредо-точиться на одном занятии и оставаться в одном городе. Что-то гнало нас вперёд, и мы шли на поиски той своей части, которая так и не вернулась домой - и всё напрасно. Неко-торые из нас полагали, что если мы не можем жить по законам общества, то - чем чёрт не шутит - сможем жить по своим.
   Наши дети повзрослели, им теперь столько лет, сколько было нам во Вьетнаме; нам же по 50 или около того, мы толстеем и лысеем - не первая, скажем так, свежесть, на носу неминуем зрелый возраст, и мы гадаем, так ли это хорошо, как кажется, перейдут ли наши заботы детям и можно ли нам на что-нибудь надеяться ещё помимо смерти.
   Вьетнам сегодня - история, и эта история живёт внутри нас. Внутри нас она жива. В навязчивых воспоминаниях мы возвращаемся к войне, отбирая наиболее яркие, полные боли и ужаса моменты, и не можем от них избавиться. Словно висишь на проводе высокого напряжения. Не можешь от него отцепиться, но знаешь, что если не разжать ладони, он убьёт тебя. И когда всё-таки удаётся оторваться, жизнь продолжать очень нелегко.
   Вернувшись домой, мы с Билли думали, что всё будет лучше не придумаешь. Ведь мы пережили эту войну. Но Билли не смог пережить мир, да и мне это плохо удаётся. Не-многим из нас это удаётся - всё совсем не так, как мы мечтали, отсчитывая по календарю дни до дембеля.
   Вьетнам внутри меня коверкал мои чувства и распалял мою ярость, пока не стал неотъемлемой частью меня, даже в сексе. До сих пор бывают случаи, когда я взрываюсь по пустякам, и я понимаю, что это из-за Вьетнама. Это выстреливает старая злость. Люди, делавшие глупости на войне, запросто могут прикончить других людей. И хоть сегодня вопрос жизни и смерти уже не стоит, я реагирую иногда так, словно всё наоборот. Вьетнам по-прежнему снится мне, и я просыпаюсь в горячечном бреду. Хоть и не так часто теперь, как это бывало в 60-ых, 70-ых и 80-ых. Я думал, что покинул армию, но здесь я тащу новый срок службы на рисовых полях, и косорылые наступают, и мою винтовку заклинило и - я просыпаюсь в холодном поту. Я иду в гостиную и гляжу на луну. Наливаю кружку чаю и включаю музыку. Немного успокаиваюсь и через час возвращаюсь в постель с головной болью. Но она уже не такая острая, как была.
   Недавно мне приснилось, что я приехал во Вьетнам после войны. Захотелось прой-ти по знакомым местам. Но вдруг вижу, что иду вдоль русла реки, где-то в Дельте, и по ходу теряю предметы: одежду, фотоаппарат - словом, всё. И вот я уже голый, сижу на грязном берегу реки Сайгон и со мной нищенская сума, как у мальчишки-побирушки во время войны...
   Ну не хрень ли!
   Мне повсюду мерещится Вьетнам. Как и прежде, я живу в Вильямс-Лейке, провин-ция Британская Колумбия, и меня окружает первозданная природа Канады. Но как часто в шуме винтов частных вертолётов слышится мне знакомое 'ТВОП-ТВОП-ТВОП'. Я вздрагиваю и судорожно вглядываюсь в небо - высматриваю то ли стреляющую по жел-толицым 'Кобру', то ли прилетевший за ранеными и убитыми эвакуационный вертолёт. Всякий раз, садясь в ванну, я вижу дырку в ноге: она появилась в тот знаменитый вечер, когда мы с Билли улизнули в публичный дом на 'Аллею 100 пиастров'. Рана заживала девять месяцев и не затянулась до самого возвращения в Штаты.
   Когда я смотрю передачи о сегодняшних проблемах ветеранов Вьетнама, я сгиба-юсь пополам, хватаюсь за живот и кричу. Потому что она не проходит - боль не прохо-дит!
   К счастью, многим солдатам удалось перевалить Через Свалку, преодолеть кризис и сделать огромные шаги к реабилитации. Но реабилитация требует времени, сил и муже-ства, и она никогда не может быть закончена. Не существует полного избавления от Вьет-нама, ибо нет полного избавления от жизни. Ты просто учишься с этим жить.
   Только это и остаётся.
   И если посчастливится, война не будет висеть над тобой, как раньше.
   Придя домой и выступая против войны, я, тем не менее, чувствовал гордость за свою службу и за людей, с которыми служил. Это были, без сомнения, самые обычные парни, но в самых необычных обстоятельствах война часто выявляла их лучшие качества.
   Она, конечно, могла выявить и плохие стороны.
   Такое бывало.
   Однако ярче всего я помню ребят - ребят и их рассказы о войне. Рассказы о дружбе и страхе, о храбрости и трусости, о высоких помыслах и разбитых убеждениях, о звер-ствах и милосердии, о страданиях и чувстве стыда, о ярости и боли, о любви и воздаянии, о грязи и славе.
   А поскольку они вернулись на родину, то ныне рассказывают новые истории - ис-тории о скрытых ранах, которые гноятся и не заживают, о ранах, за которые Министер-ство обороны на награждает 'Пурпурными сердцами'.
   Вьетнам был не нашей ошибкой, и мы не особо гордимся тем, что там делалось, но мы рады, что выжили и не стали его жертвами. Ребята, ушедшие на войну, приняли всё худшее, что только могла бросить им жизнь, на себя и вернулись домой, понимая о мире гораздо больше остального, оставшегося дома поколения.
   И этим они могут гордиться.
   Я мечтаю о том дне, когда не будет войн, но если такой день наступит, человека тогда уже, наверное, не будет.
   Сегодня многие из нас вспоминают о войне с ностальгией не только за то, что там творились ужасные вещи, а скорее за то, чего там не было. Мы вспоминаем о войне так, как взрослый вспоминает о своём детстве - с некоей долей горечи за недополученные объятия и поцелуи, за то, что было сказано и сделано и что больше никогда не будет ни сказано, ни сделано.
   Мы обращаемся к войне с тупой болью в сердце и вспоминаем, как ждали откры-тых объятий и приветствующих наше возвращение толп народа - чего так и не случилось, а если всё-таки случалось, то слишком поздно - и как ждали прощения, в котором отказы-вали себе, потому что общество никогда не собиралось до него снизойти.
   Будь Америка Прекрасная Америкой Сострадающей и Америкой Милосердной, даруй она своим воинам прощение, не предай и не отвернись от них - я уверен, что Билли Бауэрс, как и многие тысячи ветеранов, преступивших черту, были бы сегодня с нами.
   Весной 1986-го года Чикаго и Нью-Йорк организовали для нас шествие - 19 лет спустя после нашего с Билли возвращения из Вьетнама. Девятнадцать лет! Мать спросила меня, принял бы я участие в том шествии, окажись я дома.
   Я ответил, что нет, не пошёл бы. Шествие сегодня - слишком мелко и слишком поздно. Сегодня оно - оскорбление. Я не хочу шествий. Я хочу, чтобы эта страна поняла, что она сделала для целого поколения людей. Я хочу, чтобы эта страна обратилась к уро-кам, которые преподал Вьетнам, чтобы мы больше никогда не попадали в подобный пере-плёт. И, кроме того, если страна искренна в своей радости видеть нас дома, то я бы хотел, чтобы потраченные на шествия деньги пошли на помощь нуждающимся ветеранам Вьет-нама.
   Но надежда есть.
   Каждый день вот уже более десяти лет тысячи людей влечёт к чёрной гранитной стене - Стене плача, как её иногда называют, - что стоит в тени мемориалов Линкольна и Вашингтона. Они приходят читать, прикасаться и плакать над именами, выбитыми на Мемориале ветеранов Вьетнама и знаменующими собой трагическую главу американской истории. Открытый в День ветеранов в 1982-ом году монумент врачует раны нации, которая никогда не была так расколота надвое со времён Гражданской войны.
   Сегодня у мемориала исполняется один ритуал - простой человеческий порыв - прикоснуться к именам, запечатлённым на 496-футовой плите полированного гранита.
   Ветераны кладут ладони на имена товарищей - словно пытаются закрыть руками тягостное зрелище. Оставляют цветы, записки и венки с надеждой, что война их наконец-то отпустит. Есть такие, что в течение 20-ти лет не могли и думать о Вьетнаме, и вот те-перь они говорят, что посещение мемориала для них - акт исцеления.
   Для миллионов людей, пришедших к мемориалу со времени открытия, посещение его означает национальное признание утрат. Наконец-то выздоровление сдвинулось с мёртвой точки.
   Мы начали долгий путь домой - не только ветераны, но мы все...
   Мне ещё предстоит проделать этот путь: совершить паломничество к Стене, и про-изнести последнее 'прощай' Дэнни и Крису и всем ребятам, и пролить невыплаканные слёзы, и покончить с тоскою, и оставить эту славную часть Дороги Приключений там, где ей и следует быть...
  А потом - жить дальше...
  
   -FINI VIETNAM-
  

Оценка: 8.35*26  Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2018