ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Чернышёв Юрий Иванович
Покоя нет. Том 2

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
Оценка: 7.29*8  Ваша оценка:

   ЮРИЙ ЧЕРНЫШЕВ
   ПОКОЯ НЕТ
   Эпический роман в трех книгах
   Том 2
  
   Житомир
   ПП "Рута"
   2009
  
   УДК 821.161.(477)-4
   ББК 84.4УКР=РОС6-4
   Ч-49
  
   Чернышев Юрий Иванович
   Ч-49 Покоя нет: эпический роман; том 2
   Ж.: библиотека лит.-худ. Журнала "Ковчег", 2009. - 46270 с.
  
  
   Две первые книги романа - "Истоки" и "Мимикрия" - были написаны автором еще в 2006-07 г.г., но увидели свет лишь два года спустя - весной 2009. Поиски спонсоров оказались безрезультатными - просить он никогда не умел. И довелось ему откладывать понемногу из своей пенсии, копить собственные средства для издания первого тома.
   Завершающая трилогию "ПОКОЯ НЕТ" последняя книга - "Возрождение", целиком составившая настоящий том, сохраняет ту же структуру эпического романа и охватывает почти полстолетия - с 1963 года до наших дней. В то же время она становится более биографичной, неким жизнеописанием автора, со всеми достижениями и ошибками, с его размышлениями и поступками.
   Главный герой этого "Возрождения" - человек неординарный, в чем-то противоречивый, порой и неуживчивый. Но основными своими принципами он никогда, и ни при каких обстоятельствах не поступался. А они звучат на страницах романа неоднократно. Вот семь главных:
  
   - Береги одежду снову, а честь смолоду;
   - Не бойся, не лги и не проси;
   - От службы не отказываются, на службу не напрашиваются;
   - Поступок рождает привычку, привычка - характер, а он определяет судьбу;
   - Надо уметь любить и познавать, ибо любовь и знание созидают жизнь;
   - Жизнь человеку дается один раз, и прожить ее нужно бодро, осмысленно и красиво;
   - Сердце человека не выносит покоя, покой для него - смерть!
  
   Редактор
   Сергей Дунев
  
  
  
  

Книга третья
   ВОЗРОЖДЕНИЕ

  
  
   Как камень,
   Пущенный из роковой пращи,
   Браздя юдольный свет,
   Покоя ищешь ты.
   Покоя не ищи -
   Покоя нет...
  
  
   А.Блок
  
  
  
  
  
  
  
  

Часть первая.
   В ЛЕСАХ И СТЕПЯХ

  
   Что вечно - желанно,
   Что горько - умрет...
   Иди неустанно
   Вперед и вперед.
  
   В.Брюсов
  
  
  

Глава первая
   ГВАРДЕЙСКАЯ БРИГАДА

  
  
   В начале сентября 1963 года началась офицерская служба Германа Курилова. К тому времени в город Львов, где располагался штаб Прикарпатского военного округа, съехалось множество выпускников из различных училищ Союза с такими же, как у Германа, предписаниями: в распоряжение командующего. Их водили группами и поодиночке в управления и отделы, с ними беседовали генералы и полковники. А уже ближе к полудню лейтенантам стали выдавать новые предписания - в часть, и проездные документы - к месту ее дислокации.
   Герману ехать далеко не пришлось, поскольку 35-я ракетная бригада, куда он был назначен, стояла в городке Нестеров, что в каких-то 25 километрах от Львова. А проездные документы ему выдали... на пригородный поезд, как оказалось, составленный из аккуратненьких дощатых вагончиков, который и доставил за час с небольшим молодого лейтенанта в живописный старинный городок.
   Поселился Герман на новом месте, как и большинство только что прибывших его коллег, в офицерской гостинице, занимавшей внутренние помещения бывшего монастырского подворья, где ныне расположился штаб бригады. Лейтенанты, успевшие обзавестись семьями, предпочли снять себе квартиры в частных домах, поскольку их сразу известили, что в данное время жилищное строительство в гарнизоне не ведется и можно будет рассчитывать только на те квартиры, что освободятся со временем. Но Германа эта проблема тогда еще не волновала и, заняв отведенную ему койку в мрачноватой комнате на шестерых, он отправился знакомиться с военным городком третьего отдельного ракетного дивизиона, в котором ему предстояло служить.
   Правда, должность оператора системы управления в его девятой батарее была занята, и Германа определили начальником расчета двигательной установки, что было не по его специальности. А еще один выпускник Томского училища Веня Лысенко был назначен командиром взвода управления, хотя он-то как раз имел диплом "двигателиста". И если Курилов был просто недоволен своим назначением, то Лысенко чуть не плакал от такого расклада. Он попытался договориться с Германом насчет обмена должностями, сам уже не веря в такую возможность, и поначалу получил отказ.
   Проблема заключалась в том, что все они выпустились технарями, неплохо знавшими устройство ракеты и пусковой установки, другую технику стартового отделения, то есть были стартовиками. Тогда как на взвод управления возлагались вопросы боевого обеспечения - подготовка исходных данных для пуска, топогеодезическая подготовка и поддержание связи. В училище все это им преподавали, но как второстепенные дисциплины, и потому ни один из выпускников реально не готов был работать в качестве КВУ. Помимо томичей, в бригаду прибыли и выпускники Сумского училища, имевшие существенное преимущество, поскольку они изучали новую ракету 8К14. В Томске же о ней лишь кое-что слышали, а учились еще на старых - 8К11 и даже 8А61, прототипом которой была знаменитая немецкая ФАУ-2.
   Для "двигателистов" особо больших отличий не было - те же жидкостные ракетные двигатели, а вот для "электриков" система управления новой ракеты являлась "терра инкогнито". И на контрольном занятии в классе сумские, естественно, взяли верх над сибиряками, продемонстрировав не только знание электросхемы, но даже умение проводить ее проверки. Так что ко времени встречи молодых лейтенантов с командиром бригады генералом Буцевицким Герман уже понял, что оператором СУ ему не бывать, а становиться "керосинщиком" он сам не хотел. И тогда он поднял руку и обратился к генералу с просьбой поменять их с Лысенко должностями.
   - Товарищ генерал, я не знаю работы ни начальника расчета двигательной установки, ни КВУ. А вот лейтенант Лысенко - "двигателист", но назначен в нашей батарее на взвод управления. Считаю, что правильнее поменять нас местами - он работу НДУ знает, а мне уж лучше осваивать взвод управления.
   Все были в шоке от такого его заявления: ведь должность КВУ не считалась престижной, поскольку с нее труднее было подниматься вверх. Хотя были и более реальные причины, отпугивавшие от должности КВУ молодых лейтенантов. Во-первых, в подчинении взводного было пятнадцать солдат - вдвое больше, чем во всем стартовом отделении, куда входили расчеты системы управления и двигательной установки. А кому хотелось брать на свою шею такую обузу? Второй, не менее важной, причиной была сложность и многоплановость работы КВУ, чему в училище обучали мало и весьма поверхностно. Вот потому генерал Буцевицкий, прекрасно представлявший все это, еще дважды переспросил отважного лейтенанта, хочет ли он поменять свой расчет ДУ из четырех человек на взвод управления. И, услышав оба раза его твердое "Да", старый фронтовик понял, что из этого парня будет толк.
  
   * * *
  
   Едва приняв должности в своих подразделениях, молодые лейтенанты были вновь собраны все вместе. Две недели продолжался учебно-методический сбор, на котором их не столько учили новому, сколько проверяли уровень подготовки по общевойсковым дисциплинам - уставы, строевая подготовка, физо, стрельба из автомата и пистолета. Герман всюду оказывался среди первых, и по окончании сбора был отмечен комбригом. А в Нестерове это значило немало - генерал Буцевицкий был непререкаемым авторитетом в гарнизоне, его уважали и любили все гвардейцы 35-й Берлинской бригады. Своих солдат и офицеров он неизменно именовал только так: гвардейцы, берлинцы, что поднимало их боевой дух, укрепляло личное достоинство.
   Все награды и почетные звания это ракетное соединение получило от своей предшественницы - не раз отличившейся на многих фронтах Отечественной войны бригады гвардейских минометов, тогда больше известных как "Катюши". С начала 60-х бригада перевооружилась на ракеты и уже имела на своем счету несколько боевых пусков. А такой массовый "наплыв" в бригаду осенью 1963 года молодых лейтенантов объяснялся ее развертыванием и переходом на новый ракетный комплекс. Из двух существовавших ранее дивизионов один стал базовым для формирования в Хырове новой бригады, а оставшийся в Нестерове послужил основой для развертывания еще двух. Причем, каждому дивизиону, представлявшему собой отдельную войсковую часть с закрытым номером, был выделен и свой отдельный военный городок.
   471-й ордн располагался дальше всех от штаба бригады, за речкой с непрезентабельным названием Свинья. Его командиром был только что окончивший Ленинградскую артиллерийскую академию майор Сальников, к которому и прибыл представляться лейтенант Герман Курилов, будучи назначен в девятую стартовую батарею. Для повседневного употребления та закрытая нумерация ракетных дивизионов не применялась, поэтому их нумеровали 1-й, 2-й, 3-й, в зависимости от величины действительного номера. Так что дивизион майора Сальникова был третьим по счету, на второй назначили его однокурсника по академии майора Гладышко, а первым, имевшим еще боевые артиллерийские регалии, командовал седой фронтовик подполковник Бочкарев, без академического "поплавка".
   Девятую батарею возглавлял 29-летний капитан Николай Тулупов - личность в Прикарпатском военном округе достаточно известная, поскольку несколько лет он ходил в адъютантах у командира артиллерийского корпуса генерал-лейтенанта Чистякова. Потом корпус попал под хрущевские реформы, и Николай оказался не у дел, поскольку должность он хотел уже майорскую, а кто ж ее теперь даст ... Выручило Тулупова развертывание ракетных соединений, а то бы он и вовсе спился.
   Пройдя переподготовку на ЦАОКе (Центральных артиллерийских офицерских курсах) в славном Ленинграде, он получил желанную майорскую должность, став командиром лишь создаваемой стартовой батареи. Остальные четыре офицера в ней были все из Томска: двое молодых - Курилов и Лысенко, и два "старика" - Новиков и Колпаков, окончившие училище на три года раньше и тогда ожидавшие уже третью звездочку. Мишу Новикова с НРДУ совсем недавно выдвинули на капитанскую должность - начальником стартового отделения, так что Петя Колпаков оказался в его подчинении, продолжая и дальше "трубить" оператором системы управления. Оба они успели побывать в Кап-Яре и на своем счету имели пуск боевой ракеты, о чем с юмором рассказывали молодым коллегам.
  
   В отпуске после училища Герман "оттягивался на все сто", не вспоминая о прошлом и стараясь не задумываться о будущем. А получив первую офицерскую должность, он с головой ушел в дела своего взвода, который пока еще только формировался и доукомплектовывался техникой. Из трех сержантских должностей заполнены были лишь две, из которых одна - специалистом химических войск Щербаковым. Убедившись, что из этого сержанта не получится хороший вычислитель - а замкомвзвода одновременно командовал и отделением вычислителей - комбат перевел его вскоре на топогеодезическое отделение, а позднее все же "столкнул" в химвзвод бригады. Потому из наиболее опытных солдат они со взводным решили сделать младших командиров. Лишь радиостанцией командовал опытный сержант Тулинов.
   Замкомандира взвода стал Витя Синих из Брянска - классный вычислитель и первый в дивизионе бегун и футболист, а отделение топогеодезистов возглавил курянин Серега Бугорский - крутого нрава парень, успевший до призыва в армию год пошоферить в Сибири на лесоразработках. Вот на них и пришлось опираться в первое время молодому командиру взвода. Синих был моложе его на год, а Бугорский - на год старше, но офицерские погоны командира взвода сержанты уважали и того же требовали от своих подчиненных. Что было не так-то просто, поскольку при развертывании бригады в нее попало немало солдат из расформированной именно тогда "кинодивизии".
   Больше года существовало в ПрикВО такое соединение, сформированное специально для Сергея Бондарчука, снимавшего там киноэпопею "Война и мир". О какой-либо дисциплине среди этих разгильдяев из различных регионов Советского Союза не было и речи, хуже того - многие из них пьянствовали, а кое-кто и наркотой "баловался". У Германа во взводе пятеро солдат были старше его на несколько лет, а двое из них даже отсидели изрядные сроки. Как пропустили тогда "компетентные органы" такой контингент в режимное соединение - непонятно, но других-то взять было негде, и пришлось работать с ними. Надежда оставалась на молодое пополнение, которое хоть немного должно было улучшить состав подразделений, придя осенью из девяти областей Украины, входивших в Прикарпатский округ.
  
  
   * * *
  
   Как ни занят был молодой лейтенант по службе, но выходные дни иногда все же были, и тогда он просто не знал, куда себя девать. С утра можно было немного дольше поспать, а затем наступало безделье, и Герману, кроме книг, просто нечем было заняться. Из старых его друзей в Нестеров никто не попал, а обзаводиться новыми он не спешил.
   Батарейные офицеры все были женаты и со службы всегда спешили домой, а его коллеги КВУ из 7-й и 8-й батарей Саня Пожар и Афоня Юдин сразу же завели себе местных подруг, к чему Гера не очень стремился. Пару раз сходил он на танцплощадку в местном парке культуры, но ни культуры, ни привлекательных девушек там не обнаружил. И с каждым днем все больше росла у него тоска по Томску, а вернее - по оставшейся там его подруге Томочке.
  
   ...В день отъезда из Томска все выпускники были заняты приятными хлопотами: то выкупали на вокзале билеты, то паковали и оформляли багаж и, наконец, прощались с друзьями и подругами. У Геры всех вещей был один тюк с новеньким обмундированием и обувью, который он решил в багаж не сдавать, да видавший виды серый курсантский чемоданчик. Прощался он тоже лишь со своими воспитанниками из 174-го взвода, уже перешедшими на второй курс и несшими караульную службу в училище, пока их старшие товарищи отдыхают в отпуске, а младших еще просто не успели набрать.
   Кое-кого новоиспеченный лейтенант застал в своей казарме, а остальных отыскал в караульном помещении, где начальствовал Генка Карасев. Казалось, совсем недавно учил Герман своих "салажат" нести службу часовыми на посту, а сейчас уже младший сержант Карасев - начальник караула, помощник у него - Леша Бабич, разводящие - Иоффе и Корепанов. Поговорив с каждым из этой четверки и тепло попрощавшись со всеми, кто не стоял в тот ммомент на посту, лейтенант Курилов отправился на вокзал.
   Со всем своим багажом он загрузился в трамвай, который шел на Томск-1, где они с Томочкой условились встретиться. На этот раз они уезжали с главного вокзала города, но и его широкий перрон едва вмещал огромное количество отъезжающих и провожающих. Томочка была, как всегда, со своей Галкой, которая все время что-то тараторила, а вот Игорь явно был не в духе и в обиде на Германа. Занеся свои вещи в вагон, он подошел к ним и сказал лишь негромко:
   - Привет, лейтенант. Ну ты даешь: мы там замерзали, а вы даже дверь нам не открыли...
   Герману ответить было нечего - ведь они с Томочкой, действительно, поступили после выпускного вечера как эгоисты. Но так уж им хотелось побыть наедине в ту прощальную ночь, что ни о ком больше они и думать не могли. А потом, улучив момент, когда Галка отвела Игоря в сторону, Томочка сказала что-то не совсем понятное о ребенке. Герман был тогда мыслями уже в отпуске и не стал переспрашивать, а его подруга вторично не решилась заговорить на эту тему. Так и уехал он, можно сказать, с легким сердцем, не думая о серьезных проблемах. Каково же было ей, хоть и по-хорошему, но все же покинутой, нетрудно догадаться...
  
   И вот теперь, в унылом нестеровском одиночестве, Герман все чаще задумывался о своей подруге Томочке и сказанных ею на прощанье непонятных словах. Когда тоска его совсем уж заела, он написал ей пространное письмо, которое отправил авиапочтой. Письмо из Томска пришло довольно скоро и дало ему ответы на все мучившие его вопросы: да, действительно любит, да, действительно ждет ребенка от него, и если позовет, то да, готова ехать за ним хоть на край света. Писать снова письмо, чтобы потом терзаться в ожидании ответа, Гера не захотел и послал Томе вызов на телефонный разговор. И был очень удивлен, когда телефонистка сообщила ему, заблаговременно пришедшему на почту и ожидавшему у окна:
   - Вас вызывает Томск. Пройдите в третью кабину.
   - Как - Томск вызывает? Это же я заказывал разговор с Томском.
   Но оказалось, что и Тома предпочла телефонный разговор письму, причем заказав на то же самое время, что и Гера. Так что поговорив один раз, они через четверть часа снова объясняли друг другу, как ждут встречи, и как она будет ехать через Москву, а он будет встречать ее во Львове.
   Теперь жизнь забурлила вокруг молодого лейтенанта. Он подал рапорт командиру дивизиона на предоставление квартиры по случаю его женитьбы и несколько раз справлялся в квартирной комиссии о возможных вариантах. Но на все его обращения ответ был один: нет и не предвидится. А служба давила на молодого взводного все больше, поскольку налаживалась регулярная боевая подготовка с прицелом на Госполигон. Разуверившись в получении хоть какой-то квартиры, Герман стал искать комнату в частном секторе, но все лучшее было занято его семейными коллегами еще в сентябре.
   И тут подвернулся случай обратиться к генералу Буцевицкому, который был также начальником гарнизона, и в ведении которого находился весь жилищный фонд. В середине октября комбриг проводил строевой смотр дивизиона, который, как положено по уставу, начинался с опроса жалоб и заявлений. И Герман рискнул подать жалобу на необеспеченность жилой площадью. А запомнивший его еще с первой встречи генерал строго указал комдиву и распорядился в понедельник доложить ему о решении этой проблемы. Кто там и что после смотра говорил или думал о нем - Германа мало интересовало, главное, что он уже чувствовал себя с квартирой!
   Через пару дней после смотра он заступил в караул, и уже там его отыскал замполит дивизиона Кучеров, который подробно растолковал, какую квартиру ему выделил начальник гарнизона и что нужно сделать, чтобы ее занять. Так что наутро следующего дня лейтенант Курилов получил в КЭЧ ключи от квартиры в так называемой крепости и отправился ее смотреть. Внутри крепости размещалась какая-то зенитная часть, точнее - ее тыловые службы, а рядом с аркой был оборудован вход на первый и второй этажи, где жили в приспособленных под квартиры помещениях семьи офицеров и сверхсрочников.
   Отведенная Курилову квартира находилась прямо над аркой и имела куполообразный потолок высотой метров шесть. Толщина стен довольно просторной комнаты превышала метр, что видно было по глубине проема единственного окна, выходившего во двор крепости. А тонкая перегородка без двери, но с проемом, отделяла от комнаты закуток под кухню. По легенде, именно в этой комнате останавливался царь Петр Первый, когда в период войны со шведами он посетил Жолкев, как именовался первоначально тот польский городок, основанный графом Жолкевским.
   Но эту информацию Гера узнал несколько позднее, а тогда он был просто в восторге от первой в своей жизни квартиры. Не приученный к роскоши, он как должное воспринял, что все удобства во дворе, что отопление печное, а еду жильцы готовят на выставленных в коридор керосинках. Все это было тогда в порядке вещей. Договорившись с комбатом и старшиной, он сразу после обеда взял пару своих бойцов и стал таскать к себе кровати, тумбочки, стулья, матрасы. А уже вечером, после ежедневного совещания в батарее, перенес он все свои пожитки из гостиницы, окончательно "застолбив" за собой так неожиданно появившееся семейное жилье.
   Будущая жена уже выезжала из Томска, а он все хлопотал, обустраивая их квартиру. Перейдя в целях экономии денег на двухразовое питание, Герман купил двухспальную тахту и тотчас же вернул в батарею ставшие ненужными солдатские койки и матрасы. А в самый канун приезда Томочки он взял в рассрочку в бригадном магазине раздвижной обеденный стол и львовский телевизор "Верховина". Теперь будущий супруг был всем доволен - первое "гнездышко" для молодой семьи им было свито...
   Замечу, что в незалежнiй Укра§нi сразу же решили от русского названия города (в честь знаменитого летчика Нестерова - героя Первой мировой) отказаться, а изначальное, польское оказалось, видимо, труднопроизносимым для местного населения. И потому этот районный центр во Львовской области стал именоваться уже как-то совсем по-лягушачьи: Жовква.
  
  
   * * *
  
   Из Москвы Тома телеграммой сообщила Герману время прибытия поезда и номер вагона, так что проблем с ее встречей на перроне львовского вокзала не было. Чемоданы ей вынесли из вагона какие-то парни, но они тут же исчезли, и Герман не успел даже решить - рассердиться на них или поблагодарить. Все его внимание было обращено на свою любимую - теперь он уже не сомневался в этом! - Томочку, всю так и светившуюся счастьем. Не обращая внимания на окружающих, они бросились в объятия друг друга.
   А затем Герман, подхватив чемоданы, повел свою Томочку на пригородную платформу, где они еще час просидели в ожидании поезда Львов-- Рава-Русская. Она все никак глаз не могла оторвать от своего Геры, который был особенно хорош в новенькой парадной шинели стального цвета. А он не мог насмотреться на такое милое лицо его Томочки. Так, любуясь друг другом, и лишь изредка - окружающей их природой, они незаметно и доехали до своей станции, которая и тогда носила исконное имя города - Жолкев.
   Путь от вокзала до центральной городской площади, с давних времен лежавшей перед крепостью, влюбленные не торопясь преодолели менее чем за четверть часа. Для Томочки все в Нестерове казалось необычным, и она с интересом разглядывала старинные особняки, утопающие в золоте осенних садов. Непривычными были и булыжная мостовая и выложенный узорной плиткой тротуар. Но самой большой неожиданностью для нее оказался телевизор - первое, что она увидела, переступив порог их квартиры.
   - Ничего себе! А это чей? - изумленно спросила она, повернувшись
   к вносившему чемоданы Гере.
   - Наш, чей же еще, - с гордостью ответил он, и добавил скромно. - Взял вот в рассрочку.
   Видимо, молодая жена готова была и к значительно худшим жилищным условиям. Она видела в Томске, как живут лейтенантские семьи - сама сдавала угол в своей квартирке одной такой паре. Так что отдельная квартира, да еще с телевизором, чегокоторых в Сибири почти никто не имел, произвела на Томочку благоприятное впечатление и она тут же наградила горячим поцелуем своего суженого.
   А Гера, оставив ее ненадолго - пусть пообвыкнется и устроится на новом месте - поспешил в магазин за продуктами, поскольку о холодильнике они тогда и не мечтали. Когда он возвратился, Томочка оживленно беседовала с пришедшей знакомиться соседкой. С ее мужем, старшим лейтенантом Ревенко из первого дивизиона, Герман был уже знаком, а ее видел лишь мельком. Так что и ему Марина представилась, а потом взялась активно помогать молодым накрывать на стол.
   Месяц, назначенный им в ЗАГСе в качестве испытательного срока, прошел быстро, и ни разу ни Тома, ни Гера не дали друг другу повод усомниться в правильности своего выбора. Устраивать свадьбу у них не было ни желания, ни денег, так что на праздничном обеде у них были лишь супруги Лысенко да соседка Марина. Ее муж был в командировке, а Лысенки пришли с ними прямо из ЗАГСа, где они были в качестве свидетелей.
   Больше никого на их бракосочетании не было, а сюрпризом явился духовой оркестр, присланный по этому случаю в ЗАГС комбригом. И в какой-то мере хоть это восполнило молодоженам отсутствие заботы родителей. У Томочки их уже давно не было, а Гера своих не счел нужным извещать. Лишь на следующий день послал он матери короткую телеграмму: "Поздравь меня. Я женился". А отцу, с которым недолго виделся минувшим летом, он написал письмо лишь в начале зимы.
  
   Вечером 22 ноября 1963 года Гера и Тома, как обычно, смотрели по своему "телеку" новости из Москвы. И уже первое сообщение буквально огорошило их: в Америке убит президент Кеннеди. С какой стороны это может иметь отношение к ним, они еще не знали, но чувствовали, что когда-то "достанет". Из сообщений информагентств было ясно лишь, что убит Джон Кеннеди в городе Даллас из винтовки, но кто и почему это сделал - оставалось неизвестным. И молодые постарались хотя бы частично сменить тему беседы, прикидывая, не помешает ли это событие их бракосочетанию, назначенному на послезавтра. Хотя Герман сразу же безапелляционно заявил супруге: "Это дело рук мафии", но что он мог знать тогда о ней?
   А убийцу президента США, как выяснилось впоследствии, и вправду подослала мафия, имевшая лично к Джону Кеннеди свои счеты. Возглавлявший ее Карлос Марселло был выслан из страны в апреле 1961 года, в рамках кампании по борьбе с мафией, проводимой братьями Кеннеди. Спустя четыре месяца блужданий по гватемальским джунглям этот мафиози вернулся в Штаты при помощи сотрудника ЦРУ(!) Дэвида Феррая, и тогда же высказался о братьях Кеннеди: "Этот камень надо вытряхнуть из башмака". В день убийства президента оба заговорщика находились в Далласе и сделали все для того, чтобы убийцей оказался Ли Харви Освальд - человек с непростой биографией и неуравновешенной психикой. Тех же, кто действительно стрелял в Джона Кеннеди (а снайперов было, как минимум, двое), они тщательно укрыли от следствия. Через два дня сам Освальд был застрелен владельцем стриптиз-клуба Джеком Руби, который затем также был убит. Так, уведя следствие по ложному пути, мафия затем обрубила все концы.
   Версий убийства президента Кеннеди было множество, среди которых не в последнюю очередь выдвигалась кубинская, дескать, Фидель не простил Джону нападение на остров Свободы. А на весьма распространенный в то время в США вопрос: "Где ты был во время убийства Кеннеди?" многие и в самом деле затруднялись ответить. Поскольку первому в истории Соединенных Штатов президенту-католику смерти желали тысячи, если не миллионы американцев. Протестантская в своем большинстве страна не могла смириться с его избранием на высший пост и вполне естественно, что инструментом убийства была избрана почти сплошь католическая мафия. Решение же об этом акте принималось совсем в иных кругах, весьма близких к самому приговоренному, но далеких от католической церкви.
  
   В отличие от Авраама Линкольна, успевшего выполнить свою политическую программу, прежде чем был убит, Джон Кеннеди ушел из жизни, втянув свою страну в никому не нужную войну во Вьетнаме. Впоследствии этот фактор стал причиной одного из тяжелейших в истории США кризисов. А избранию Кеннеди президентом противодействовало либеральное крыло Демократической партии и лично вдова покойного президента Франклина Рузвельта, хорошо знавшие о влиянии на Джона его отца - Джозефа Кеннеди. Но должного понимания в партии они не нашли, и уже вскоре страна была ввергнута в трагические события на Кубе, во Вьетнаме, в своем собственном Далласе...
  
  
   * * *
  
   Поезд Новосибирск - Одесса приближался к Уралу, когда Герман надумал снова повидаться со своим отцом, вернее - показаться ему в новом качестве, в офицерских погонах. Изучив расписание движения поезда, он выяснил, что в Харькове они будут днем послезавтра, и отправил из Челябинска отцу телеграмму: "Буду проездом", указав номера поезда и вагона. А когда пересекли границу Украины, он уже не покидал тамбур в ожидании встречи.
   Отец пришел на вокзал в сопровождении своей супруги, оба в праздничной одежде и с недоумением, почему он едет из Челябинска. Пришлось объяснять, что училище он окончил все же в Томске, а в Челябинске был проездом. Маргарита поняла все с полуслова и вообще произвела на Германа хорошее впечатление. А отца волновало, что они пришли без цветов, не зная причины его "проезда", так что он решил поздравить сына с окончанием училища с помощью денег.
   - Нет-нет, папа, не нужно, у меня есть. Я ведь теперь офицер, - с гордостью говорил Гера.
   - Да знаю я вашу лейтенантскую получку, - и отец почти насильно заставил его взять сотенную.
   Время стоянки за разговорами пролетело незаметно и, прощаясь на перроне, отец сказал сыну:
   - Как получишь назначение, сразу же напиши мне, чтобы мы знали, где ты будешь служить.
  
   И Германа как-то покоробило это "мы", как будто его самого судьба сына не очень-то и волнует. Вот потому и не поднималась у него так долго рука, чтобы написать письмо отцу. Лишь его бракосочетание заставило все же сделать это, да и то он собирался с духом недели две...
  
   А мать не просто откликнулась на Ееркину телеграмму, но и спустя неделю сама заявилась в гости. И снова Герман поехал во Львов встречать ее на вокзале, но до Нестерова они добирались автобусом со станции Подзамче, поскольку пригородный поезд нужно было долго ждать. Первыми словами, которые свекровь произнесла, увидев невестку, были: "Ой, какая маленькая!" Она, очевидно, имела в виду не рост, а комплекцию, поскольку Тома была заметно выше ее, но вдвое тоньше. Правда, других недостатков у избранницы сына мать не нашла, и вскоре они дружно хлопотали по хозяйству, которое с ее приездом заметно пополнилось. Что-то Раиса Борисовна, которую Томочка сразу же стала называть мамой, с собой привезла, а в дальнейшем она кое-что из крайне необходимого, на ее взгляд, купила в Нестерове и даже во Львове, куда они как-то съездили вдвоем с невесткой.
   Погостив у них с неделю, мать уехала домой, строго-настрого наказав Томочке, чтобы она весной, когда подойдет время ей рожать, непременно приезжала в Скадовск. А Томочка, давно уже позабывшая материнскую любовь, с готовностью соглашалась с ней и даже всплакнула, провожая ставшую ей мамой свекровь. Но никто из них не думал тогда, что их новая встреча состоится так скоро. Даже Герман, который догадывался, что близится день, когда его ракетному дивизиону придет срок ехать на переподготовку в Кап-Яр, как именовали ракетчики Советского Союза Государственный полигон в Астраханской области, начинавшийся от приволжского села Капустин Яр.
   А пока Герману пришлось заниматься предзимними хлопотами. Выписав в КЭЧ уголь и дрова для своей кафельной плиты, он побегал еще насчет транспорта, а потом ведрами таскал привезенный уголь в сарай, расположенный за крепостью. Дрова же и вовсе пришлось брать из лесу, где его проводником был лесник из военного лесничества. Зато теперь они могли топить сколько угодно, не жалея ни дров, ни угля. И так хорошо и уютно было молодоженам долгими декабрьскими вечерами в своеnbsp;м семейном "гнездышке"...
  
  

Глава вторая
   ГОСПОЛИГОН

  
  
   Родилась Томочка за полгода до начала Отечественной войны в пригородном поселке Томска, где в ту пору ее отец, Евдоким Егоров, работал в доме отдыха бухгалтером. Ее три брата и сестра Лида были намного старше, и ей предстояло счастливое детство всеобщей любимицы. Но грянувшая война порушила все судьбы людей Страны Советов. В конце июля начали формироваться сибирские дивизии и одним из первых был призван старший политрук запаса Егоров. А уже к началу осени от него перестали приходить весточки с фронта. Позднее пришло извещение о том, что он пропал без вести, а это было даже хуже, чем "похоронка". Та хоть давала право на государственную помощь на детей, а это было еще и с подтекстом - мол, неизвестно где он. И не давало семье возможности даже гордиться им, как погибшим за Родину.
   Лишь год спустя, в ответ на запросы жены и сыновей, было получено извещение, что их муж и отец геройски погиб в Смоленском сражении. К тому времени семья переехала в город из закрывшегося дома отдыха и мать пошла работать на манометровый завод. К лету и сыновья встали к станку - кто на том же заводе, а кто в ремесленном училище. А закончившая девятый класс сестра, приписав себе сразу два года, сбежала из дому на фронт - мстить за погибшего отца. И в Томск она больше не возвратилась, в конце войны выйдя замуж за офицера разведывательного авиаполка, в котором служила синоптиком.
   После войны их полк стал базироваться в Прикарпатье, в живописной Коломые, и Лида с Павлом на всю оставшуюся жизнь стали жителями этого города. В далекую холодную Сибирь они съездили лишь однажды - на похороны ее матери. У братьев там давно были свои семьи, одна из которых отрезала себе большую часть их квартиры. И в оставшейся одной комнате с отдельным входом жила тогда с мамой только Тома, учившаяся в десятом классе. Теперь же она оказалась совсем одна. На Украину к себе Лида ее не позвала - некуда было, да если б и позвала, сестра не поехала бы. В Томске у нее была хоть какая-то своя квартира, а там - сплошная неизвестность. И, кроме того, тогда уже что-то подсказывало девушке: оставайся здесь и дождись своего принца...
   Живя на скудную пенсию за погибшего на фронте отца, Томочка закончила все же школу и пошла учиться в строительный техникум. На институт она не замахивалась - боялась не поступить, а тогда с нее сняли бы и ту пенсию. Но и так в следующем году лишилась она той государственной поддержки, когда бросила техникум, где ее стипендию внаглую забирал какой-то обормот - им выдавали одну на двоих. Пришлось идти работать, не имея никакой специальности.
   Спасибо соседке, маминой подруге, которая устроила ее в регистратуру своей поликлиники. В сентябре она восстановилась в техникуме, но пенсию ей теперь не вернули, а прожить на одну лишь стипендию было невозможно. Хорошо хоть, что ее место в поликлинике еще не успели занять. А потом пришлось и оттуда уйти - это когда уже Ерка появился в ее жизни. И пошла Томочка работать на мамин завод - контролером отдела технического контроля.
   С приездом в Нестеров она первое время о работе не думала - хватало хлопот по дому. Но вскоре они убедились, что вдвоем на лейтенантскую зарплату прожить очень трудно. Да при том, что Гера влез в долги, готовясь к ее приезду, и теперь приходилось расплачиваться. И она заговорила о работе, но муж и слышать не хотел об этом. Тем более, что она была на пятом месяце беременности. Хорошо хоть, что мамин приезд их немного выручил, а потом она прислала пару посылок с овощами и фруктами. Мясные блюда у них бывали раза два в неделю, а в остальные - вынужденный пост. Зато фигуры у обоих были!..
  
  
   * * *
  
   В декабре убыл на Госполигон второй дивизион майора Гладышко, а остальные активизировали боевую учебу в ожидании своей очереди. Герман к тому времени наладил переписку с некоторыми из однокурсников, а один из них даже побывал у него в гостях. Валера Даньшов получил назначение в ПРТБ на Волыни, которая обслуживала их бригаду, и как-то ночью доставил в техническую батарею "изделие", как было принято называть учебно-боевые ракеты. А уже в "техничке" он выяснил, кто еще из томских выпускников служит в Нестерове, и на обед к Томочке они заявились вдвоем. Валера был "кадетом" из коренных томичей, а к ним в "одесский" взвод переведен по какой-то неясной причине, будучи лишен сержантского звания, - на последнем курсе. Так что друзьями они не были, а просто товарищами, но это была первая встреча с однокашником после выпуска, и Гера был ей искренне рад.
   С получением молодого пополнения в его батарее произошли некоторые перестановки солдат и из стартового отделения во взвод управления были переведены еще двое из бывшей "кинодивизии". Круглов стал водителем ГАЗ-63 вычислительного отделения, а наводчик Петя Пономарев переквалифицировался в топогеодезисты. Оба они были "сиделыми" и весьма неравнодушны к спиртному. Так что под началом молодого лейтенанта оказалась уже целая компания пьющих и приблатненных, и с ними ему нужно было в буквальном смысле идти в бой - на Государственный полигон.
   Роль "пахана" у них играл Леха Ряшенцев, весьма неглупый 26-летний парень, в зоне освоивший сапожное мастерство, а теперь небезуспешно изучавший обязанности старшего вычислителя. Подручным он сделал Круглова по прозвищу Бабай - молчаливого и повидавшего виды шоферюгу. Пономарев был еще на год старше Ряшенцева, который называл его "мужиком", а "отбарабанил" он три года за то, что в пьяной деревенской драке "замочил" хахаля своей жены. Образование у Петра было всего лишь шесть классов, и технические термины он не очень запоминал, но вот рассчитывать по бланку азимут и угломер научился легко. Выбора у молодого взводного не было и он принялся обучать Пономарева работать на гирокомпасе. Причем вначале Герману пришлось самому освоить этот хитрый прибор на треноге - ведь в училище он его видел всего пару раз, а сам пытался "ловить точки реверсии" и вовсе лишь однажды.
   Из трех отделений взвода управления только одно не вызывало тревоги у лейтенанта Курилова - возглавляемое опытным сержантом Тулиновым отделение связи. Двое его подчиненных - радист Ткачук и водитель Ярощук - были из молодого пополнения, оба из Ровенской области, и буквально смотрели в рот своему командиру. Непростым был состав вычислительного отделения, но все же была надежда, что уже вскоре и оно станет боеспособным. Младший сержант Синих изо всех сил старался, передавая свое умение считать на арифмометре матерому Ряшенцеву и молодому вычислителю Ивану Мыколайчуку, призванному из Хмельницкой области, но успевшему до армии "порубать уголька" в Донбассе.
   Сложнее всего было командиру взвода с подготовкой топогеодезического отделения, наиболее многочисленного и разностороннего. Из восьми человек один только Сергей Бугорский, ставший теперь командиром отделения и получивший две "лычки" на погоны, был неплохо подготовлен. Даже старший топогеодезист Головчанов, очень стремившийся стать ефрейтором, а то и занять место Бугорского, имел весьма слабые познания. И в дальнейшем командир взвода вынужден был сделать его "журналистом" при Пономареве - хотя бы для ведения записей в журнале его среднего образования хватало.
   Старослужащим, и тоже из "киношников", был туркмен Черкез Язклычев - водитель пикапа ГАЗ-69, но в полевых работах он мало участвовал. На второй машине отделения - топопривязчике - водителем был прослуживший год Володя Герич из Ходорова на Львовщине. Столько же прослужил и Минаков, но польза от него была разве что на хозработах. Еще двое топографов -Хомяк и Полыга - были из нового пополнения и вот на них лейтенант Курилов возлагал большие надежды, особенно - на высокого и стройного Ивана Хомяка, только что окончившего топографический техникум в Бережанах.
  
   * * *
  
   Встретившись с сыном на перроне Харьковского вокзала, Иван Григорьевич в основном говорил о его будущем, расспрашивал о планах молодого офицера. И ни слова не сказал о своих делах, в которых наметился очередной кризис. Хрущевские реформы добрались тогда и до его института, так удобно разместившегося в центре Харькова. Теперь же ему, как и многим другим институтам аграрного профиля, предлагалось переместиться поближе к своим опытным хозяйствам. Было в этом, наверняка, и какое-то рациональное зерно, но никто ведь не додумал идею до конца, не просчитал все за и против.
   Приближение аграрников к земле явно имело смысл для науки, но вопрос кадров, без которых она мертва, был просто-таки проигнорирован. А много ли опытных специалистов - людей преимущественно пожилых - захотят переменить весь свой образ жизни, переехав из города, где у большинства из них были квартиры с собственными кабинетами и библиотеками, в сельскую местность, в необустроенное жилье с "удобствами на улице"? Об этом никто не подумал - ни в ЦК партии, ни в Минсельхозе. Итогом же непродуманной реформы сельскохозяйственной науки вскоре стало ее резкое отставание от требований времени.
   В Харьковском НИИ овощеводства и картофелеводства к весне 1964 года, когда он совсем перебазировался на свое опытно-производственное хозяйство в бывшем имении графа Курилова, остался всего один(!) кандидат наук. Из восьми докторов половина ушли на пенсию, хотя большинству из них не было еще семидесяти и они могли работать с полной отдачей. Остальные доктора, как и почти полтора десятка кандидатов, нашли себе другую работу в Харькове, нередко совершенно не связанную с сельским хозяйством. Предполагавшееся омоложение научных кадров обернулось банальным "озеленением", что привело к остановке, а то и полному прекращению целого ряда важнейших работ по селекции картофеля и овощей. Покинул институт и директор, чьими усилиями он создавался, и ни один из его заместителей или заведующих лабораториями не согласился занять освободившееся место.
   Так стал директором НИИ тридцатилетний Герольд Бондарь -старший научный сотрудник, всего лишь пару лет как защитивший кандидатскую диссертацию. Что больше повлияло на решение об этом назначении - собственная активность Герольда или чекистские связи его отца - но именно оно стало еще одной причиной массового "исхода" из НИИ маститых ученых. Многие просто не пожелали работать под руководством этого выскочки, а некоторым он дал понять, что для них в реорганизованном институте не будет места.
   Первым врагом для Бондаря давно был заместитель директора Иван Григорьевич Курило, но дотянуться до него никак не позволяла разница в служебном положении. Так что теперь, только еще обдумывая свой план действий в случае назначения директором, Герольд Леонидович решил прежде всего изъять из штатного расписания должность заместителя по административно-хозяйственной части.
   Конечно, все было обставлено как шаг к интенсификации производственной деятельности НИИ, в полном соответствии с духом времени. Вместо заместителя директора по АХЧ была введена должность зама по производству и на это место новый директор тут же назначил своего однокурсника, работавшего ранее начальником опытного хозяйства. Институту передавалась часть земель пригородного совхоза и, соответственно, установлен план сдачи сельхозпродукции. Но это была совсем иная сфера деятельности, не связанная с администрацией. И уже через два месяца после увольнения из НИИ Ивана Григорьевича в штате появилась новая должность - начальник АХЧ, на которую директор поставил еще одного из своих постоянных партнеров по преферансу.
   До пенсионного возраста Ивану Григорьевичу оставалось тогда меньше двух лет, и устроиться на приличную должность в городе не представлялось возможным. Так что почти до конца лета он занимался садоводством - как во дворе дома, так и на собственном участке в коллективных садах под Харьковом. А потом его избрали председателем этого объединения и он добрый десяток лет отдал своему любимому делу - селекции плодовых деревьев, одновременно успевая решать множество общественных проблем, ежедневно возникавших по его новой должности. Правда, денег в доме стало поменьше, и осенью Марго вновь пошла работать, устроившись завделопроизводством в какой-то конторе.
   А в выращенном по инициативе Ивана Григорьевича дворовом саду к тому времени прекрасно стало плодоносить большинство деревьев, и распределение урожая между жильцами он держал под своим личным контролем. Наметив день сбора созревших абрикосов либо слив, он накануне вечером извещал об этом всех соседей по дому, а с утра возглавлял работу в саду. Все собранные фрукты складывались в шесть тазов - по числу квартир - и делил их Иван Григорьевич истинно демократичным способом. Самая младшая - Ниночка из шестой квартиры, стоя спиной к урожаю, давала ответы на его вопрос "кому?", так что мошенничество было исключено изначально и обид ни у кого никогда не возникало.
   В той ситуации, получив от сына письмо в конце года, когда его институт еще только собирался переезжать в село, Иван Григорьевич не сразу и собрался ответить - не до того ему было тогда. А когда он, наконец-то, написал Герману небольшое письмо с поздравлениями по поводу женитьбы, в Нестерове его уже давно не было. Так что прочел он письмо лишь весной, по возвращении с Госполигона, но сразу же его захлестнула новая волна событий и переписка с отцом вновь заглохла, едва лишь начавшись.
  
   * * *
  
   Приказ о выезде в Кап-Яр третий дивизион получил в середине декабря. И сразу же многие из молодых офицеров стали отправлять своих жен к родителям, поскольку выезд предполагался месяца на три. Гера немедленно позвонил в Скадовск и договорился с матерью о приезде Томочки. К тому времени мать взяла на себя заведование поликлиникой и потому сразу же "подошла очередь" на установку ей телефона. Так что вызов на переговоры значительно упростился, правда, застать ее дома можно было лишь поздно вечером. А нужно было уточнить, каким путем в эту пору добираться Томочке, никогда не бывавшей в тех краях. Оказалось, что Днепр все еще не встал и катера из Херсона в Гопри продолжают ходить. А у Германа прямо как камень с души свалился -он вспомнил свои собственные мытарства в зимние одесские каникулы...
   Во Львове он посадил свою молодую жену в одесский поезд, а дальше ей предстояло самой добираться согласно нарисованной им схеме - автобусом, катером и снова автобусом. На следующий день он позвонил вечером с почты в Скадовск, как было договорено, и услышал радостный голос Томочки:
   - Ерочка, милый, все в порядке, доехала я хорошо. Сейчас вот с мамой жарим камбалу, будем ужинать. А у тебя как дела? Ты уже поужинал?
  
   Перейдя на военторговское питание, Герман в оставшиеся до отъезда на полигон дни домой почти не заходил, иногда даже на ночь оставаясь в казарме со своими бойцами. До Нового года было чуть больше недели, когда дивизион майора Сальникова пошел на погрузку. Грузились на станции Добросин свыше суток: то не подан вовремя подвижной состав, то не так закреплена какая-то машина, и помощник коменданта заставляет все переделывать. Но главное, что секретную технику разрешено грузить только в темное время суток, так что пусковые установки и грунтовые тележки, которые к утру не загрузили на платформы, весь день простояли в леске у станции, а начальник эшелона, как мог, отбивался от ЗКУ.
   Лишь к утру следующего дня дивизион был полностью загружен, а секретная техника тщательно замаскирована при помощи досок, фанеры и брезента. Усталые и промерзшие бойцы валились на нары в своих теплушках, где жарко топились чугунные "буржуйки". Для офицеров и сверхсрочников были поданы два классных вагона, поставленные в середину эшелона. Но уже на вторые сутки пути командир дивизиона приказал организовать в подразделениях занятия по специальной подготовке.
   У начальников расчетов в подчинении, кроме сверхсрочников, было всего по два-три солдата, которых они брали днем к себе в вагон. А командирам взводов управления, у которых в подчинении по полтора десятка солдат, с утра и до вечера приходилось заниматься с ними в теплушках. Когда покинули пределы Украины, остановки стали намного реже и Герман решил не бегать взад - вперед, а полностью переселиться к своим подчиненным.
   - Товарищ лейтенант, занимайте внизу мое место, - проявил заботу замкомвзвода Витя Синих, - а я вон к своему отделению переберусь, на верхний ярус.
   Так и пролетели для Германа пять суток пути до Капустина Яра - в занятиях, чередовавшихся с караульной службой. Сталинградская ГЭС тогда еще лишь только строилась и эшелоны в Заволжье шли через Саратов - Урбах, а затем - вниз, вдоль левого берега великой русской реки да по казахским степям, до станции Шунгай, откуда простирались земли Государственного ракетного полигона. От офицеров, уже побывавших там, Герман и его коллеги - лейтенанты наслушались много былей и небылиц, так что им Кап-Яр виделся каким-то грандиозным Ракетоградом. И в какой-то мере Вторая площадка, на которой разгружался эшелон, оправдала эти ожидания - своими монтажными корпусами и подъездными путями.
   Когда же затем дивизион своим ходом прибыл на 71-ю площадку, которая единственно только и принадлежала Сухопутным войскам, и где им предстояло проходить переподготовку на новый комплекс, разочарованию не было предела. В полукилометре от бетонки был обнесен колючей проволокой участок степи гектаров на пять, где стройными рядами разместились десятка два щитовых домов на два крыльца, среди которых возвышалось единственное каменное двухэтажное здание штаба учебного центра. И это была вся площадка. От бетонки к ней вела узенькая полоска асфальта, но через КПП въезд разрешался только легковым машинам, да и то не всем, и дивизион, съехав дальше на разбитую грунтовую дорогу, обогнул площадку и позади нее стал выстраивать линию машин, впоследствии ставшую полевым парком.
   А личный состав, не занятый в этом процессе, был отправлен для размещения в двух выделенных дивизиону казармах. Одна была предназначена под штаб, учебные классы и общежитие для офицеров и сверхсрочников; в другой поместили солдат и сержантов, со всем хозяйством подразделений. Еще один "финский" дом был оборудован под столовую на два дивизиона. Офицеры и сверхсрочники, в эшелоне все питавшиеся с солдатского котла, были поставлены перед выбором: остаться на котловом довольствии или уйти "на вольные хлеба" - в офицерскую столовую площадки. Там, конечно, был совсем иной сервис, да и рацион поразнообразней, но за все нужно было платить. А питание "с котла" было практически бесплатным - лишь начфин не будет за этот срок начислять к получке "кормовые" - по двадцатке в месяц.
   Разместились офицеры дивизиона в общежитии согласно "ранжиру": майор Сальников - один в маленькой комнате, его заместители - по двое, как и командиры батарей, а младшие офицеры вместе со сверхсрочниками - в двух больших комнатах, тесно уставленных солдатскими койками, частично в два яруса. В одной из них поселили батарею управления и седьмую стартовую, в другой - восьмую и девятую батареи, а также ракетно-технический взвод, которым командовал еще один "одессит" Миша Ненов.
  
   * * *
  
   Зима в Заволжье оказалась значительно суровее, чем в Прикарпатье, и даже коренные сибиряки признавали, что их "достает" здешний мороз с ветром. А большинство лейтенантов чуть не целый день проводили со своими бойцами на занятиях - в поле или в полевом парке. Конечно, все были обеспечены спецодеждой ракетчиков - черными костюмами на вате, а также валенками и рукавицами. Но за 6 -7 часов полевых занятий мороз все же добирался до самых костей. А больше всего доставалось щекам солдат и офицеров, на которых мороз и ветер уже вскоре оставили свои "отпечатки". Но на это старались особенно не обращать внимания - главное-то было совсем в другом: каждое подразделение должно было после двух месяцев обучения сдать непростую проверку на допуск к самостоятельной боевой работе.
  
   .
   Полнокровная боевая подготовка вновь прибывших дивизионов развернулась, однако, лишь после Нового года, когда с ними начали заниматься офицеры учебного центра, точнее - контролировать их и поправлять, если что-то делалось не так. В отличие от артиллерии, где тактической подготовке внимания уделялось не меньше, чем артстрелковой, у ракетчиков тогда, в период их становления, упор делался на комплексные занятия, а тактика была лишь на штабных картах.
   Стартовики день за днем мурыжили все то же: горизонтальные проверки ракеты, вертикальные проверки, наведение на цель, имитация пуска. Главными критериями оценки для них было снижение количества технических ошибок в работе и выполнение временных нормативов. Тактические же учения батарей и дивизиона провели в самом конце учебы - скорее для "галочки", нарисовав на картах план да проездив в колонне ночь вокруг 71-й площадки.
   Но для КВУ, которые почти все учебное время проводили в поле со своими топогеодезистами, важнее всего была точность определения координат стартовых позиций батарей и дирекционных углов ориентирных направлений. При этом выбор приемов работы и используемых средств был прерогативой самого взводного - в зависимости от местности и условий работы. Имея пока весьма ограниченный запас специальных знаний и почти нулевой опыт, лейтенант Курилов внимательно прислушивался к советам и указаниям майора Чугаевского, главного топогеодезиста полигона, которому им и предстояло позднее сдавать зачеты на допуск.
   На практике, поскольку комплексные занятия батарей проходили вблизи площадки, координаты СП фактически не менялись, а для определения дирекционных углов использовался почти всегда только гирокомпас. Остальные же приемы и способы ориентирования изучались либо теоретически - в классе, либо на специальных выездах в поле, как правило, к тригонометрическому пункту "Медников", который находился за несколько километров от площадки. Там же проводили необходимые выверки гирокомпасов и топопривязчиков.
   Понемногу молодой взводный и его подчиненные осваивали эту нелегкую работу, хотя морозы и обильные в ту зиму снегопады создавали немалые трудности. Удаленность от мира позволила Курилову, как и другим офицерам дивизиона, позабыть о многих нарушениях дисциплины солдатами, с чем дома приходилось бороться постоянно. Но вскоре Петя Пономарев показал, что изобретательности русского солдата нет предела.
   На "Старой четверке", как именовали все близлежащую площадку 4-с, обнаружился его земляк, более того - сводный брат, и отказать им в свиданиях никто не мог. Но тот Федя - петин брат служил на военно-почтовой станции, почему и вычислил Петю по обратному адресу на конвертах. А в обязанности его входило ежедневно ездить за почтой для всего их "куста" в штаб Госполигона, на "Десятку".
   Так что для него не было проблемой привезти своему брату не только сигареты да конверты, но и бутылочку "Московской". И Петруха со свидания на "Четверке" возвратился под хорошим градусом. На следующий раз комбат послал с Пономаревым старшину для контроля, но тот опять оказался пьян, хотя Садыков и клялся, что глаз с него не спускал. Старшина батареи был срочной службы и, хотя комбат не имел оснований ему не верить, в следующий раз он отправил на контроль лейтенанта Лысенко - бывшего петиного начальника. И снова Пономарев, возвратившись без запаха изо рта, оказался в дымину пьян. Тут уже подключили врача дивизиона капитана Иващука, который и определил, что водку в организм Петя вводил ... с помощью клизмы. На этом поездки к брату закончились и, немного оклемавшись, Пономарев включился в боевую подготовку, как ни в чем ни бывало.
   Когда же батарея, успешно сдав все зачеты на допуск, получила право пуска боевой ракеты, Петя Пономарев еще раз продемонстрировал качества русского солдата, но на этот раз - лучшие. Было это уже в конце марта, когда днем припекало солнышко, а по ночам не сдающийся мороз вновь сковывал ледовой коркой подтаявшие сугробы и расчищенные площадки.
   Каждому дивизиону в конце переподготовки выделялась одна боевая ракета, и право ее пуска давалось лучшей из стартовых батарей. Хотя офицеры девятой батареи шутили, что за ящик водки они отдадут право пуска седьмой, но в действительности очень гордились своим первенством и сделали все от них зависящее, чтобы не ударить в грязь лицом.
   А все складывалось так, что дата и время пуска многократно переносились по погодным условиям и, вымаравшись чуть не по уши в грязи на подтаявшем старте, они вновь возвращались в общежитие без результата. Полет той ракеты, по планам полигона, должны были снимать телеметрические системы, а необходимой для этого погоды все не было. И весь дивизион, четвертый месяц маявшийся вдали от дома, жил в ожидании пуска, лишь после которого можно было начинать погрузку в эшелон.
   К тому же талая вода все больше доставала ракетчиков на стартовой позиции. Вначале пытались ее отводить, пробивая лопатами канавки в промерзшей земле, затем это уже перестало помогать и комдив разрешил использовать для откачки воды батарейную "нейтралку". Фактически она представляла собой пожарную машину, но без нее ни один пуск не был бы разрешен, а потому использование "обмывщика", как ее чаще именовали, не по назначению категорически запрещалось.
  
   И все же, когда настал долгожданный день пуска ракеты - а по всему было видно, что уж на этот раз погода их не подведет - на стартовой позиции было как в бассейне. Обмывочно-нейтрализационную машину переставили на положенное место - справа сзади пусковой установки, и теперь вода заливала все ориентирные точки безостановочно. Чуть не в последний момент перед пуском наводчики переставили свои электровехи на новые места, и топогеодезистам пришлось вновь определять дирекционные углы на них, а главной фигурой на позиции стал рядовой Пономарев, склонившийся к жужжащему гирокомпасу. Лейтенант Курилов во вторую руку осуществлял контроль и, быстро рассчитав азимут по первым двум точкам реверсии, радостно крикнул:
   - Контроль в норме! - И тут же скомандовал Пете Пономареву: - Выключить гирокомпас.
   Но гирокомпасист как будто и не услышал команды, продолжая отслеживать точки, хотя через верх его резиновых сапог уже перехлестывала талая вода. Он делал, как его учили - считал по четырем точкам реверсии, и в такой ответственный момент ничто не могло помешать ему довести дело до конца. Лишь закончив наблюдения и сверив свои расчеты с командиром взвода, Петя выключил гирокомпас. И только после этого он, отойдя к топопривязчику, снял сапоги и вылил из них талую воду.
   В назначенный час старший лейтенант Колпаков набрал стартовую схему и на выносном пульте нажал кнопку "Пуск". Ракета полыхнула пламенем и благополучно сошла с пускового стола, а девятая батарея, отведенная в район КП, радостными криками приветствовала этот долгожданный момент, ставший историческим для всего 471 дивизиона. А вечером в офицерском закутке солдатской столовой комбат-девять устроил некое подобие банкета. Спирт по такому случаю комдив разрешил взять из НЗ, но сам лично проследил, чтобы никто из офицеров и "сверчков" не перебрал лишку. Да разве ж за ними в такой вечер уследишь, да еще после ста дней воздержания!..
  
  
  

Глава третья
   РОЖДЕНИЕ СЫНА

  
  
   Обратный путь Герман провел, в основном, в классном вагоне и собственный день рождения он встретил на рассвете, проснувшись оттого, что эшелон стоял и вокруг было непривычно тихо. Только он хотел спросить у потягивавшегося на соседней полке Лысенко, что это за станция, как над всеми путями разнесся характерный женский голос, распоряжавшийся кого куда переставить. И Гере все стало ясно.
   - Мужики, подъем! - объявил он. - В Полтаве стоим. Слышите, как она выдает: "Тю, не на ту путю!.."
   По Украине эшелон потянули значительно быстрее и спустя сутки дивизион уже разгружался в Добросине. Стартовиков с их секретными установками оставили дожидаться темноты, а всех остальных торопили с построением колонны. Причина такой спешки стала понятна всем лишь когда дивизион под командованием майора Сальникова подъехал к арке в центре Нестерова.
   Рядом с аркой гремел духовой оркестр, а дальше тротуары были заполнены женщинами и детьми, встречавшими своих мужей и отцов. Сам генерал Буцевицкий, организовавший эту торжественную встречу воинов-ракетчиков, стоял возле гарнизонного дома офицеров в окружении свиты. Колонна остановилась на несколько секунд, командир дивизиона отдал рапорт комбригу и марш пропыленной на полигоне техники был продолжен до парка.
   А на следующий день, когда Герман пришел домой в обеденный перерыв, его ждала телеграмма из Скадовска: "Поздравляю сыном. Мама". Радости его не было границ, хотя ждал-то он этого события несколько позже, поближе к майским праздникам. У него и отпуск потому был запланирован на апрель - май, но тут уж тянуть не было смысла. В офицерской столовой его сразу "развели" на пиво однокашники и к командиру дивизиона с рапортом на отпуск он пришел немного "под шафе". Майор Сальников сразу же уловил пивной дух и начал "дрючить" молодого лейтенанта за то, что в рабочее время выпил, да еще и к командиру в таком виде прибыл.
   - Ну, спасибо, товарищ майор, - обиженно произнес Герман. - У меня сын родился, а вы так меня с этим событием поздравили. Разрешите идти? - И, повернувшись через левое плечо, вышел из кабинета.
   Ошарашенный его выходкой комдив не нашелся сразу, что и ответить. Но спустя какое-то время он позвонил в батарею и, уточнив информацию у капитана Тулупова, распорядился оформить очередной отпуск лейтенанту Курилову. Когда Герман возвратился в штаб дивизиона, в строевой части отпускные документы уже были готовы, оставалось только получить у начфина деньги. Услышав его голос, вышел в коридор комдив и, сдержанно улыбаясь, поздравил молодого офицера со знаменательным событием, дав понять, что он приносит также свои извинения, дескать, по такому поводу не грех и выпить.
   А вечером Геру позвала в гости соседка Марина, которая и передала ему ту телеграмму. Вместе с ее мужем Юрием они успели приготовить праздничный ужин, так что Герману довелось лишь сбегать в гастроном за бутылочкой винца. Отпуск у него был со следующего дня и поутру он отправился во Львов, забыв даже позвонить матери о своем приезде. Пришлось уже с вокзала отправить ей телеграмму. И тогда же решил молодой отец, что своего первенца он назовет Игорем, в честь училищного друга Бакланова.
  
   В Скадовске, едва повидавшись с матерью и узнав от нее, что у Томочки и новорожденного все в порядке, Гера сразу же отправился проведать их. Больница, в которой родился и он сам, находилась на самой дальней окраине городка, а в войну была сильно разрушена. Среди ее развалин еще несколько лет стояли разбитые немецкие гаубицы, и не раз Ерка с друзьями приходили туда играть в войну. Полностью больницу восстановили лишь в конце пятидесятых, когда Герман уже уехал из родного городка, так что родильное отделение он нашел не сразу. И внутрь его, конечно, не пустили - пришлось лишь через окно пообщаться с Томочкой, которая показала ему личико спящего их первенца.
   К счастью, никаких послеродовых осложнений не было, и через неделю Томочку с младенцем выписали из больницы. Забирал их Гера с немыслимым для провинциального Скадовска тех лет шиком, приехав на "Волге" - единственном такси в местной автоколонне. А букетик цветов где-то раздобыла в ту раннюю пору его мать. Вез он своего наследника на руках, сидя на переднем сиденье, а мать с Томочкой устроились позади. Соседи со всего двора знали об их приезде и встретили у ворот с поздравлениями и подарками. По поводу имени для сына у Томочки возражений не было, nbsp;и вскоре Герман оформил в ЗАГСе свидетельство о рождении Игоря Курилова.
   Отпуск пролетел в заботах, и после Дня Победы молодая семья стала собираться в дорогу. Мать Геры категорически возражала, чтобы такого маленького ребенка подвергать риску дальнего пути, но молодые родители были единодушны: пора им жить всем вместе. Как ни жаль было матери отпускать их, но все же пришлось ей готовиться к расставанию. А молодожены уже просто не могли дождаться, когда окажутся у себя дома и наедине. По пути, во Львове, они купили коляску для Игорька, и в свой дом малыш въехал на собственном "транспорте", который стал и его кроваткой на ближайшее время.
   Лишь когда молодая семья перебралась из крепости в двухкомнатную квартиру на улице Новой, у Игорька появилась настоящая кровать. Та квартира - в одноэтажном доме на четыре входа - числилась за каким-то "сверчком", проходившим службу в ГСВГ, а жил в ней в последнее время по договору начфин дивизиона. Неожиданно решился вопрос его перевода в другой город, и командир дивизиона сразу решил отдать освободившуюся квартиру своему лучшему взводному, который давно претендовал на улучшение жилищных условий. А в дровяном сарае хранилось несколько ящиков с вещами "сверчка" и кроватка его подросших детей, которой и воспользовались новоселы. Но это было позднее, а тогда молодожены были рады и своему "шалашу", то бишь комнатквартире над аркой старой крепости.
  
   Летняя боевая учеба целиком захлестнула лейтенанта Курилова, и благоустройством "гнездышка" занималась одна Томочка, на плечах которой был еще и младенец. Лишь в начале осени, когда прошли все лагерные сборы и тактические учения, Герман собрался сделать побелку в своей башне. Скорее даже, не он собрался, а его бойцы ему подсказали.
   Специалистом по этой части в батарее был Володя Герич, который и предложил своему командиру взвода окультурить его жилье. А в помощники ему напросился Петя Пономарев и, вооружившись в батарейной каптерке всем необходимым для побелки, включая и лестницу, они как-то в субботу с утра прибыли на "объект". Томочка сразу же ушла с Игорьком погулять и прикупить чего-то к обеду, которым она собиралась кормить добровольных помощников, а сам хозяин, переодевшись в капярское хэбэ, вместе с бойцами принялся за работу.
   Со стенами новоявленные мастера управились довольно-таки быстро, а вот с куполообразным потолком им пришлось повозиться. Хуже того, когда стали подбираться к самой верхушке, Петя сорвался с лестницы и загремел с трехметровой высоты на пол. Герман переполошился - не сломал ли чего себе этот доблестный русский солдат, уже совершенно бросивший пить и с нетерпением ожидавший отпуск на родину, обещанный ему не только командиром взвода, но и комбатом. Пономарев морщился от боли, но сам успокаивал перепуганного лейтенанта: "Все нормально. И не с такой высоты приходилось падать". Однако продолжать побелку потолка Герман своим бойцам не позволил, и верхушка купола навсегда так и осталась незабеленной.
  
   * * *
  
   К 1964 году в стране стала ощущаться нехватка продуктов питания. И причина была не только в неурожае предыдущего года или в плохой погоде, но и в бесконечных реформах сельскохозяйственного производства, проводимых по инициативе Никиты Хрущева. Популярность главы государства постоянно снижалась - рабочие сетовали на ухудшение продовольственного снабжения, у служащих и пенсионеров падал реальный уровень доходов. Крестьяне возражали против растущих посягательств на их подсобные хозяйства, а кадровые офицеры без радости узнавали о снижении им пенсий. Милиция была недовольна отменой надбавок к зарплате, а чиновников задергали бесконечными реорганизациями. Даже матеркадровые партаппаратчики говорили об ошибочности нового Устава КПСС с его принципом сменяемости кадров, с разделением обкомов на промышленные и сельскохозяйственные, с ликвидацией райкомов партии.
   Но, вопреки всему этому, стала раздуваться кампания по неумеренному восхвалению Никиты Сергеевича - на смену культу личности Сталина приходил культ личности Хрущева. Везде можно было читать о "великом ленинце" и "великом борце за мир" Хрущеве. Его портреты открывали школьные и вузовские учебники, почти ежедневно печатались в газетах, а на киноэкраны страны вышел фильм "Наш Никита Сергеевич".
   И в кругах высшего руководства СССР пошли разговоры о желательности смещения Хрущева с постов руководителя партии и правительства. Информация об этом доходила до Хрущева, но он не придавал ей особого значения, поскольку вся "верхушка" состояла из его выдвиженцев и он уверен был в их личной лояльности. Он нередко даже демонстрировал свое пренебрежение к ним - послушным исполнителям его указанияй. Хрущев отвык от возражений, зато привык полагаться на поддержку членов ЦК, которые уже однажды обеспечили ему победу - на Июньском Пленуме 1957 года.
  
   Тогда Молотов и Маленков на заседании Президиума ЦК 18 июня внезапно поставили вопрос о смещении Хрущева. Прежде враждовавшие между собой оппоненты на этот раз смогли объединиться и подготовили в полной секретности план его отстранения от руководства партией. Хрущева обвинили в экономическом волюнтаризме, в самочинных и необдуманных действиях.
   Но главное, о чем открыто никто не говорил, заключалось в подрыве авторитета КПСС и всего международного коммунистического движения, когда он слишком далеко зашел в разоблачении Сталина. И потому речь пошла о пересмотре решений ХХ съезда - в случае согласия Хрущева он мог бы отделаться понижением до министра сельского хозяйства. В других случаях ему весьма реально грозил арест. Никита Хрущев решительно отверг все обвинения против него, сылаясь на успехи страны в экономике и внешней политике.
   После очень острой дискуссии было принято решение о его смещении с поста Первого секретаря ЦК КПСС - семь членов Президиума против трех. Но Хрущев отказался подчиниться этому решению, мотивируя тем, что его избирали на Пленуме ЦК КПСС, а не на заседании Президиума. Группа Молотова - Маленкова не согласилась с его требованием о созыве Пленума, считая решение большинства Президиума окончательным.
   Но у Хрущева в руках оставалась реальная власть в стране - его поддерживали армия и КГБ. Маршал Жуков и генерал Серов сумели очень быстро обеспечить прибытие в Москву значительного числа членов ЦК, и они, вопреки желанию Президиума, заседавшего уже три дня, собрались в Кремле, вся охрана которого была в руках у Серова - человека Никиты.
   Подавляющее большинство на открывшемся 22 июня Пленуме ЦК встало на сторону Хрущева, и заговор против него был сорван. Тот исторический Пленум продолжался почти неделю, завершившись Постановлением об "антипартийной группе Молотова, Кагановича, Маленкова и примкнувшего к ним Шепилова". В сложившихся условиях Ворошилов, Булганин, Сабуров и Первухин приняли решение выступить с покаянными речами, что сохранило первым двум высокие посты - глав парламента и правительства, а двое других отделались понижением в должностях. Признал свои ошибки также и Маленков, один лишь Молотов упирался до конца, воздержавшись при голосовании за осуждающую их поведение резолюцию.
   Репрессий против своих политических противников Хрущев не стал предпринимать, чего они так боялись, не были они тогда и из партии исключены. Но все получили назначения вне Москвы: Молотов отправлен был послом в Монголию, Маленков стал директором Усть-Каменогорской ГЭС на Иртыше, Каганович - директором Уральского комбината "Союзасбест", а Шепилов получил должность профессора в Средней Азии. Так сорвалась первая попытка смещения Хрущева, которая его самого многому научила. Прежде всего он понял огромную роль армии, политический вес возглавлявшего ее маршала Жукова. Это он лично помог Хрущеву в 53-м году ликвидировать группу Берии, его поддержка позволила взять верх и над "антипартийной группой" в 57-м.
   Но значительно возросшее после Июньского Пленума ЦК влияние Жукова в руководстве партии - он стал членом Президиума ЦК - породило у Хрущева опасения за собственную судьбу. Решительные и независимые действия Министра обороны СССР в те критические дни вызвали страх не у одной только "антипартийной группы", но даже и у Никиты Хрущева. "Ни один танк не сдвинется без моего приказа", - заявил в те дни маршал Жуков председателю Верховного Совета СССР Клименту Ворошилову, давшему уже распоряжение о приведении в боевую готовность Таманской и Кантемировской дивизий, которые дислоцировались в Москве еще с памятных дней ликвидации бериевской "камарильи".
   А уже осенью того же года, воспользовавшись отсутствием Жукова в стране - он находился с официальным визитом в Югославии и Албании - Хрущев инициировал указ Президиума Верховного Совета о его освобождении от обязанностей Мминистра обороны и назначении на эту должность Малиновского. На срочно созванном затем Пленуме ЦК работа маршала Жукова на посту Министра обороны СССР была подвергнута критике, а сам он выведен из состава партийного руководства. От предложенной ему другой работы Жуков отказался и вскоре, в возрасте 61 года вышел в отставку.
   Хрущев же низость своего характера проявил еще и в том, что вскоре после октября 1957-го он распорядился отобрать у Маршала Советского Союза Жукова дачу в Сосновке. Но Георгий Константинович спокойно предъявил Никите документ, подписанный Сталиным и утвержденный Политбюро ЦК ВКП(б) вскоре после окончания войны, где значилось: "...закрепить пожизненно за тов. Жуковым". Несколько позже Хрущев сместил и преданного ему председателя КГБ генерала Серова, назначив на эту должность Шелепина - первого секретаря ЦК ВЛКСМ. А уже тот привел в состав центральных и местных органов безопасности своих "комсомолят", таких же, как и он сам, беспринципных карьеристов с безмерными политическими амбициями.
  
   * * *
  
   Детали заговора, приведшего к отставке Никиты Хрущева, были тогда известны лишь весьма небольшому кругу лиц. А происходило все так. Проведя в течение лета и начала осени 1964 года серию зарубежных поездок, Хрущев решил в октябре отдохнуть на своей даче в Пицунде (Абхазия). Оттуда он продолжал следить за подготовкой к полету сразу трех советских космонавтов - Комарова, Феоктистова и Егорова. Двенадцатого октября их корабль "Восход" успешно стартовал с Байконура. Никита Хрущев и Анастас Микоян, отдыхавшие вместе, связались по радиотелефону с космонавтами и тепло поздравили их с выходом на орбиту. А тем временем в Кремле уже открылось расширенное заседание Президиума ЦК, на котором Суслов и Шелепин, занимавший к тому времени должность секретаря ЦК КПСС, поставили вопрос о немедленном освобождении Хрущева со всех занимаемых постов. Остроты той, давно зревшей проблеме "хрущевского волюнтаризма" добавило его заграничное турне, длившееся 135(!) дней.
   Важную роль в подготовке смещения Хрущева сыграл Н.Игнатов, долгие годы работавший в ЦК. У него сложились плохие отношения с Хрущевым, и после ХХ11 съезда он вынужден был согласиться на малозначительную должность председателя Верховного Совета РСФСР. Разъезжая по стране, Игнатов сколачивал антихрущевский блок, а в центре событий оказались Суслов и все тот же Шелепин, мечтой которого было стать вождем. Решающее значение имела поддержка заговорщиков со стороны Брежнева, занимавшего пост второго секретаря ЦК, и министра обороны Малиновского. В Президиуме к моменту открытия заседания было устойчивое большинство за смещение Хрущева.
   Никита Хрущев собирался уже пригласить на обед гостившего у него на даче французского министра, но в это время его позвали к телефону ВЧ. Звонил Леонид Брежнев, который сообщил ему, что в Москве собрались все члены ЦК, и они хотят провести Пленум, чтобы детально обсудить предложения Хрущева по сельскому хозяйству.
   - Это вопрос не срочный, - сердито ответил Никита Сергеевич, - к тому же я сейчас в отпуске и вы могли бы подождать с этим.
   Но Брежнев продолжал настаивать, к телефону подходил также и Малиновский. Хрущев сдался, когда Брежнев заявил, что люди собрались и Пленум откроется, даже если Хрущев не прибудет на него.
   - Ладно, - сказал с раздражением Хрущев, - присылайте самолет.
   В Москве на аэродроме Хрущева и Микояна встречал один лишь Семичастный - еще один из ЦК комсомола, к тому времени сменивший своего "шефа" на посту председателя КГБ. Стало ясно, что речь на Пленуме пойдет отнюдь не о структуре управления сельским хозяйством. На заседании Президиума председательствовал сам Хрущев, которому пришлось отбиваться от грубых нападок присутствующих. В защиту его выступил Микоян, но его никто не поддержал. Однако убедить Хрущева добровольно уйти в отставку не удалось и поздно ночью заседание пришлось прервать до утра. Уже ближе к рассвету Хрущев позвонил Микояну, который также не ложился спать, и сказал:
   - Если они не хотят меня, то пусть так и будет. Я не буду больше возражать.
   На следующий день заседание Президиума ЦК длилось всего полтора часа. Отставка Хрущева со всех постов была принята. Первым секретарем ЦК избрали Брежнева, а председателем Совета министров стал Косыгин. Во второй половине дня в Кремле открылся Пленум ЦК, который заслушал обширный доклад Суслова, в пух и прах раскритиковавшего деятельность Хрущева. Он привел множество примеров ошибок, нанесших серьезный вред стране, ее внутренней и внешней политике.
   Примером самоуправства Никиты Хрущева было названо выселение из Москвы Тимирязевской академии. Узнав, что там работают ученые, не согласные с его аграрными рекомендациями, Хрущев распорядился убрать ее из столицы, а факультеты и вовсе были разбросаны по глубинке России. "Нечего им пахать по асфальту", - заявил он.
  
   * * *
  
   Об этих московских событиях Иван Григорьевич Курило, оставшийся без работыне у дел вследствие таких же волюнтаристских действий харьковского руководства, узнал ближе к зиме, повстречавшись со своим старым другом и тезкой - бывшим телеграфистом. Иван Сергеевич к тому времени уже три года был не у дел, уйдя на пенсию с должности второго секретаря горкома партии. Естественно, что среди его старых коллег оказались члены ЦК, поделившиеся после пленума приятными новостями о "свержении Никиты", давно ставшего ненавистным большинству старых партийцев.
   - Да, не повезло тебе, Иван Григорьевич, - посочувствовал он другу, - чуток бы продержался еще ваш НИИ, и никто бы уже не попер его в село.
   - А, может, оно и к лучшему, что все так случилось, - раздумчиво ответил старый агроном. - Я теперь понял, что Герольд все равно стал бы вскоре директором, а меня он так и так первого бы съел...
  
   Лейтенант Курилов 16 октября был ответственным в своей батарее и еще затемно пришел он на подъем. Когда личный состав выбежал на плац для проведения под его руководством физзарядки, на весь городок раздавался голос диктора всесоюзного радио, сообщавший о проведении в Москве Пленума ЦК КПСС и освобождении со всех постов Никиты Хрущева.
   - Ну, наконец-то, - не удержался Герман, - давно пора было гнать этого "кукурузника".
   - А что, товарищ лейтенант, - с напускной серьезностью спросил стоявший неподалеку рядовой Бугорский, - теперь людям станет лучше жить, думаете?
   Когда Герман возвратился из отпуска, его неприятно поразило известие об отстранении Сергея от командования отделением. Что-то там у него произошло с комбатом и тот, обвинив Бугорского в пьянке (что водилось за ними обоими), снял его с должности и написал рапорт комдиву на разжалование. Так что топоотделением стал командовать (если это можно было так назвать) рядовой Иван Хомяк из последнего призыва. А оставшиеся два сержанта - Синих и Тулинов - уже ждали свой "дембельский" приказ, так что поддержанием дисциплины во взводе в основном занимался сам лейтенант. Хорошо хоть, что в начале лета забрали у него Ряшенцева, после Кап-Яра совсем отбившегося от рук. Водку он приносил в казарму уже не таясь, а однажды комбату довелось гоняться за ним, чтобы отобрать бутылку, по всему городку. Теперь он служил в хозвзводе бригады сапожником, и перешел на пиво, чайник с которым всегда держал рядом со своим рабочим местом.
   Все это промелькнуло в голове Германа, прежде чем он ответил, - не только курянину Бугорскому, а всей их девятой батарее, притихшей в ожидании реакции офицера на очевидную подначку.
   - Да уж хуже не будет, это точно, - и, вспомнив о зарядке, скомандовал: - Батарея, бегом -марш!
   А вскоре ему довелось готовиться самому и проводить затем с солдатами политзанятие по итогам Октябрьского Пленума ЦК КПСС. Ему, конечно, не было известно, что новый глава партии Л.И.Брежнев распорядился в среде беспартийных говорить о смещении Хрущева лишь то, что написано в газетах. Но всегда стремившегося к ясности Германа та "препарированная" информация не удовлетворяла, и он искал дополнительные источники. А таковыми в те времена могли быть только радиостанции "из-за бугра". У самого лейтенанта Курилова дома приемника еще не было - на получку в 127 рублей не разгуляешься! - и он прислушивался к рассказам других, более состоятельных офицеров. Не все, конечно, он принял на веру, но некоторые факты привел, для достоверности, на проводимом им семинаре с солдатами батареи.
   И уже через неделю после этого "имел счастье" познакомиться с уполномоченным особого отдела по их дивизиону. Старший лейтенант был лет на пять старше Германа, но вел себя чуть не как полковник, вызвав взводного на беседу в канцелярию их батареи. Курилов за собой никакой вины не чувствовал и на все вопросы отвечал уверенно, утверждая, что все факты относительно снятия Хрущева он почерпнул из газет и телепередач. Скорее всего, информатор того "особиста" был довольно бестолковым и серьезного компромата на лейтенанта не дал. А тому от безделья хотелось чем-то заняться, и он "прощупал" молодого офицера "на вшивость". Уверенность Германа в себе подтолкнула, видимо, "особиста" сделать следующий шаг, и он стал все более нагло уговаривать взводного на сотрудничество с "органами".
   Когда же ничего из этой затеи не вышло, "особист" попытался припугнуть молодого коммуниста "телегой" в партком. Тут уже Герман не сдержался и, встав из-за стола, резко ответил тому провокатору: "Делу партии я всегда буду верен. Но ни вам, ни парткому не удастся сделать меня стукачом". И вышел из канцелярии, хлопнув дверью. Новых встреч с сотрудниками КГБ у Германа в дальнейшем не было, и он решил, что все обошлось.
  
   Но не ведал он, что "особняк" тот завел на него "дело", еще лишь собираясь на встречу с ним. А сразу после их беседы первая "бумага" появилась в той тоненькой папочке, со временем все больше толстевшей, отражая все промахи и ошибки офицера, верой и правдой служившего Отечеству. Увидеть ее Герману Ивановичу довелось лишь в горбачевские времена, да и то мельком, когда перед его отъездом в зарубежную спецкомандировку он был приглашен для беседы в Особый отдел армии.
  
   рмии...
  
  
   * * *
  
   К концу 1964 года "старики", большинство из которых принесли из "кинодивизии" Бондарчука дух вольности, уволились в запас, и началось новое становление гвардейской ракетной бригады. Во взводе лейтенанта Курилова все сержантские должности заняли еще недавно бывшие "салагами" Ткачук, Мыколайчук и Хомяк. Раньше всех ставший командиром топоотделения Хомяк прошел четырехмесячное обучение в сержантской школе Центра в Каменке-Пензенской, где, по его словам, они больше работали на стройке, чем учились.
   Остальные были и вовсе "доморощенные" - с ними в дивизионе лишь провели сборы, на которых свои же офицеры на протяжении двух недель вдалбливали, в основном, положения общевоинских уставов. Сменил Герман и водителя на топопривязчике - вместо уволившегося с последней партией Сереги Бугорского он вернувзял себе с пункта управления Володю Герича, которому оставалось служить еще год.
   Ставший после Вити Синих заместителем командира взвода Иван Мыколайчук довольно быстро вошел в роль, и порой уже Герману приходилось сдерживать его чрезмерное служебное рвение. Неплохо справлялся с обязанностями начальника радиостанции и Николай Ткачук, хотя его взводный видел меньше - специальную подготовку все связисты проходили чаще всего в батарее управления, командир которой являлся и начальником связи дивизиона.
   Понемногу все стабилизировалось, и лейтенанту Курилову, быстро постигшему те "премудрости" должности КВУ, явно стало не хватать новизны - его потянуло к науке. Но в Артиллерийскую академию принимали лишь с майорской должности, а он даже о капитанской мог пока только мечтать. И понемногу Гера стал склоняться к предложению своего "шефа" из штаба бригады капитана Вороного, который сам заканчивал уже заочное отделение геодезического факультета Львовского политехнического института.
   Со своими "питомцами" Вороной вел не только занятия и тренировки, но и активную агитацию - следовать его примеру. Из девяти КВУ лишь один был старый кадр - Леша Гак, а остальные восемь - из одного выпуска Томского училища. Но пойти учиться на геодезический факультет института изъявил желание только лишь Курилов. Комбат его рапорт подписал сразу, поскольку сам в геодезии разбирался и любил ее, а командир дивизиона с месяц помурыжил, дважды вызывая лейтенанта к себе на беседу.
   Осенью 1965 года подошел срок очередной аттестации офицеров, и комбриг отказался утверждать вывод аттестационной комиссии по лейтенанту Курилову: направить на учебу в гражданский ВУЗ. На этого перспективного офицера у генерала Буцевицкого были, наверное, свои виды. Пришлось Герману проситься к комбригу на прием и объяснять, что без науки ему скучно служить, а рассчитывать на учебу в академии в ближайшие годы не приходится.
   Скрепя сердце, генерал согласился, но потребовал, чтобы лейтенант представил заключение военно-врачебной комиссии о невозможности для него поступления в академию по состоянию здоровья. Хорошо, что соседом Курилова по дому в то время был врач дивизиона капитан Иващук, который посодействовал в получении Германом этого документа. Хотя начмед бригады долго не мог понять, чего они хотят - таких справок он еще не выдавал, обычно все просили писать: "годен".
   К декабрю Герман собрал наконец-то все необходимые документы, а уже в январе успешно сдал четыре вступительных экзамена - математику устно и письменно, физику и химию. После чего получил вызов на установочную сессию во Львовский политехнический институт. Положенный в таких случаях отпуск капитан Тулупов своему взводному не дал, пообещав отпускать его и так, чтобы он не терял треть от своего - и без того не слишком большого - оклада.
   Командир дивизиона об этом их нарушении вскоре узнал, но решил закрыть на него глаза, а Гера своих командиров ни разу не подвел. По утрам он уезжал во Львов, слушал в институте две-три пары лекций и возвращался в Нестеров, чтобы успеть на совещание либо другое вечернее мероприятие, а потом еще со своими подчиненными хоть немного пообщаться. И для собственной семьи у него оставались только поздний вечер да ночь.
   Еще когда забрали в сапожную мастерскую Ряшенцева, на его место комбат перевел из стартового отделения Романа Байбулу, числившегося электриком, но работавшего в основном каптенармусом да еще у комбата на побегушках. Курилов тогда не противился этому перемещению, лишь потребовал, чтобы тот досконально освоил подготовку данных. Байбула был парень неглупый и работу на арифмометре освоил скоро, сдав зачеты на третий класс. Но когда в предвидении увольнения в запас сержанта Синих комбат попытался назначить вместо него своего любимца, Герман занял неуступчивую позицию и настоял, чтоб его заместителем стал Иван Мыколайчук. Байбула делал вид, что ему это "по барабану", но все же затаил обиду на своего взводного.
   Третьим вычислителем - на место Мыколайчука - был назначен молодой солдатик Толя Чуб, а в топоотделение из того же набора пришел, окончив киевский техникум, Витя Бойко - видный парень и хороший спортсмен. Это пополнение позволило лейтенанту Курилову вскоре вывести свой взвод в число лучших в бригаде. А на состязаниях топографов бригады, регулярно проводимых капитаном Вороным, отделение уже "заматеревшего" Хомяка заняло первое место. Поэтому и новый топопривязчик УАЗ-452Т взвод Курилова получил в числе первых.
   Но доверять его кому-попало он не рискнул, приняв сам вместо увольнявшегося водителя Герича, и держал в опечатанном виде, пока не подобрал в "карантине" на рядового Нюхняева. Его порекомендовал Герману начальник автослужбы Ануфриков, как лучшего во взводе молодых водителей, заметив, однако, что парень он языкатый и за словом в карман не полезет. Нескладный рыжеватый увалень не производил впечатления, но взводный все же положился на мнение специалиста и в дальнейшем не пожалел об этом. Хотя прищемлять язычок Сашке порой приходилось и даже защищать его перед старшими начальниками. Но зато с машинами взвода у него потом три года не было проблем.
  
  
  
  

Глава четвертая
   ЗАОЧНАЯ УЧЕБА

  
  
   Что такое заочная учеба в ВУЗе, Герман понял уже в первую весну после поступления на геофак. Заканчивался зимний период обучения в войсках, приближалась итоговая проверка, которую проводила всегда комиссия из Львова, поскольку их бригада была окружного подчинения. Комплексные занятия и батарейные учения сменялись дивизионными - по трое суток без сна, а потом пришло время учения всей бригады, когда марши достигали трехсот километров за одну только ночь.
   В общем, выматывался Герман изрядно и лишь к выходным попадал домой. А там, помимо семьи, его ожидали невыполненные задания из института. И приходилось вместо отдыха садиться и решать контрольные по высшей математике, по физике, по геодезии. Задерживать отправку их нельзя было - могли и отчислить, ведь шел всего лишь первый семестр. Преодолевая сон, Гера листал учебники и справочники, искал и находил нужные решения.
   Вначале он занимался за кухонным столом, но к лету обзавелся настоящим письменным, который сам притащил "на горбу" из мебельного магазина. И тогда оборудовал он первый свой "кабинет", отгородив угол платяным шкафом у окна в дальней комнате, где стояла кроватка Игорька и ящик с его игрушками. Там Гера поставил письменный стол, разложил по его ящикам документы, книги и тетради, поставил недавно приобретенную настольную лампу с зеленым абажуром, а на задней стенке шкафа прикрепил карту мира и развесил на гвоздиках чертежные принадлежности. "Вот теперь я - настоящий студент-заочник", - гордо сказал он после этого своей Томочке, молча наблюдавшей за всеми перестановками в детской.
   В первой комнате, выполнявшей роль гостиной и спальни, у них стояли тахта, стол и телевизор на тумбочке. Все окна выходили на западную сторону, поскольку квартира была "трамвайчиком": веранда, кухня, гостиная, детская. А под окнами дома пышно разрослись кусты смородины, так что летом они едва успевали собирать ягоду. И не только потому, что много ее уродило, но и оттого, что некому было ею заниматься. Томочка с Игорьком на все лето уезжали в Скадовск, к морю, а у Геры наступала летняя "страда" - лагерные сборы, учения.
   Домой он приезжал раз в неделю и не знал, за что раньше хвататься - то ли смородину собирать, то ли огурцы на их огородике перед домом. И он всегда отдавал предпочтение симпатичным "нежинским" огурчикам, которые сам же и закатывал, согласно оставленного Томочкой рецепта, в литровые банки. Лишь иногда удавалось ему сходить с Санькой Пожаром в городскую баню, где и насладиться вволю "Жигулевским", которого они брали в буфете сразу ящик, чтобы не приходилось повторять.
  
   Первую сессию Герман сдал в ноябре без особых затруднений, приезжая в институт лишь в дни консультаций и экзаменов. Причем первый раз он приехал еще в лейтенантских погонах, а уже через три дня на них стали красоваться по три звездочки - пришел, наконец-то, приказ командующего округом о присвоении большинству из их выпуска очередного воинского звания.
   Так что с однокурсниками Герман тогда толком и не познакомился. Хотя многие из них заметили, как выяснилось позднее, эту перемену на погонах единственного на курсе военного. Еще в первый день сессии заместитель декана встретился с первокурсниками и спросил, на каком языке читать им лекции. Практически все геодезисты и астрономы проголосовали за русский, и больше этот вопрос ни разу не вставал за все шесть лет обучения.
   Хотя кое-кто из преподавателей иногда и переходил на украинский, но никто из студентов на это не жаловался, разве что Лида Чупахина, приезжавшая на сессии из России. Но все же с проявлением украинского национализма Герману однажды пришлось столкнуться в упор - в самом конце второго курса.
  
  
   * * *
  
   По ходу сессии у них было несколько лабораторных работ по физике, которые для многих из его однокурсников явились серьезным затруднением. Но для Геры, имевшего диплом техника-электрика, они не представляли особой сложности. Учебная группа на этих занятиях делилась на несколько частей, в каждой из которых назначался старший, и Герман, по сложившейся традиции, возглавлял одну из них. Занятия вели сразу двое молодых преподавателей - Середа и Жежнич, подчеркнуто изъяснявшиеся на украинском языке, хотя задания на проведение работ у них были отпечатаны на русском.
   Выполнив, с опережением графика, две лабораторные работы и сдав отчеты, группа Курилова приступила к третьему, последнему в этот день заданию. Стремление Германа быстрее покончить с той ненужной "белибердой", как он считал, привело к промашке: вместо 15 минут, указанных в задании, он прочел 15 секунд. И никто не поправил старшего группы, целиком полагаясь на его знания и хватку. Когда же он, аккуратно сделав положенное число исследований и обработав их, пошел сдавать отчет, неожиданно произошел скандал.
   - Коли це ви встигли виконати завдання? - с недоверием посмотрел на него Середа.
   - Как когда? - удивленно ответил Герман. - Вот все записи наблюдений, вот расчет по формуле.
   - Шо ви менi тут впарю?те! - повысил тон преподаватель. - ?ншi он лише першi записи роблять, а ви менi тут якусь нiсенiтницю несете. Ви взагалi ще нiчого, мабуть, не дослiджували, а просто написали.
   Попытались поддержать Геру его коллеги, и тут подошел на шум Жежнич, который был старшим, и буквально с ходу набросился на офицера, спорившего с преподавателем, да еще и на русском (!) языке. Услышав о пятнадцати минутах, Герман внимательно прочел инструкцию и понял свою ошибку. Но его попытка пояснить Жежничу, что это всего лишь просчет и они сейчас повторят все исследование уже в полном объеме, еще больше распалила этого "гонорового" националиста.
   - Нiчого ви знов не зробите, бо усе, що ви отут кажете, звичайнiсiнька брехня.
   Группа притихла, стараясь стать незаметной - ведь этим "преподам" вскоре предстоит сдавать nbsp; В Москве на аэродроме Хрущева и Микояна встречал один лишь Семичастный - еще один из ЦК комсомола, к тому времени сменивший своего "шефа" на посту председателя КГБ. Стало ясно, что речь на Пленуме пойдет отнюдь не о структуре управления сельским хозяйством. На заседании Президиума председательствовал сам Хрущев, которому пришлось отбиваться от грубых нападок присутствующих. В защиту его выступил Микоян, но его никто не поддержал. Однако убедить Хрущева добровольно уйти в отставку не удалось и поздно ночью заседание пришлось прервать до утра. Уже ближе к рассвету Хрущев позвонил Микояну, который также не ложился спать, и сказал:
экзамен и никто не хотел попасть в немилость. А Геру последние слова Жежнича буквально взорвали.
   - Что вы себе позволяете! - глядя в сверкающие ненавистью выпуклые глаза галичанина, произнес Курилов. - Я вам не мальчишка какой-нибудь. Я офицер! И вы не имеете права обвинять меня во лжи. Да, я допустил недосмотр, но вы могли бы поправить меня, а не обвинять в попытке обмана...
   Работу группа переделала без всякого энтузиазма и, сдав отчет последней, разъехалась по домам. А спустя неделю, на экзамене, который завершал курс высшей физики, "сладкая парочка" - Жежнич и Середа - уже вдоволь поиздевалась над ставшим им ненавистным "оккупантом".
   Хотя предмет Герман знал лучше многих на курсе, в ведомости против его фамилии появилась цифра "2". И впервые пришлось ему идти в деканат за талоном на повторную сдачу. Но результат захода оказался прежним - он, видите ли, не все изученные за семестр формулы написал по памяти на листке. К следующему заходу Герман готовился уже с легким душевным содроганием. А затем, сидя один в пустой аудитории, где они снова встретились тет-а-тет с Жежничем, он исписал теми проклятыми формулами два стандартных листа. И что же? Все равно двойка!
   Герман был в отчаянии - оставался последний заход, так называемый талон "К", после чего один исход в случае неудачи - отчисление. И тогда подошел к нему одногруппник Зейнобиус Финта, молодой мадьяр из Берегово, с которым впоследствии они подружились. У Зеноба были - через отца-стоматолога - некоторые связи в институте, и он приносил иногда для друзей кое-какую информацию с кафедр.
   - Ты слушай, Гера, - начал Зенек, с трудом подбирая русские слова, - эти два, Жежнич и Середа, сказали, что они тебе тройку никогда не поставят. Но есть на кафедре физики доцент Белый. Ты узнай, когда он принимает "хвосты", и иди к нему. Он про тебя знает. А у тех бандеровцев ты не прорвешься...
   Доцент Белый оказался приветливым мужчиной средних лет, и без вопросов согласился принять у Германа экзамен по последнему талону. Изрядно погоняв "штрафника" по всем разделам программы и убедившись, что любую формулу он пишет не запинаясь, уверенно поставил ему в зачетку четыре балла.
   - Если бы вы у меня на экзамене так отвечали, - сказал на прощание доцент, - я бы без сомнений поставил вам пятерку. Но, вы понимаете - все же талон "К"...
  
   С переходом на третий курс большинство проблем у заочников остались позади - теперь их уже в институте знали и не "доставали" за любую оплошность, не грозили отчислением по каждому пустяку. У Германа таких эпизодов, как с физикой, больше не было. А вот на первом курсе он оказывался в весьма затруднительных ситуациях дважды. На первой сессии пришлось повторно сдавать высшую математику, а во втором семестре сам вызов оказался под вопросом. В черчении и рисовании у него особых успехов никогда не было, а тут довелось, выполняя одну из контрольных работ по топографии, собственноручно рисовать - в цветах и красках - часть листа карты масштаба 1:25000.
   Первый раз задание ему вернули потому, что оно было выполнено на глянцевой бумаге, а не на ватмане. Во второй - уже с детальным разбором его ошибок в изображении условных знаков, и снова - с требованием: на ватмане, а не на чертежной бумаге. Но с ватманом в Нестерове вообще никто не работал и пришлось Герману обращаться за помощью к бывшему "шефу" Вороному, который уже в чине майора работал на военной кафедре ЛПИ. Но настоящего ватмана и он сумел достать лишь небольшой кусочек.
   Срок сдачи контрольной истекал, и Герман, усевшись за свой письменный стол в субботу вечером, оторвался от него, нарисовав ту ненавистную карту, лишь на рассвете... в понедельник. На первом же автобусе помчался он во Львов, сдал контрольную в деканат, так как по почте он не успевал, и сразу же получил вызов на весеннюю сессию. Но сдавать ее Курилову снова пришлось без отпуска, поскольку их дивизион вновь готовился к выезду на Госполигон, и лишь в дни зачетов и экзаменов комбат отпускал его на несколько часов во Львов.
  
   * * *
  
   А в мае того же 67-го нестеровская бригада (без одного дивизиона) снова убыла в Кап-Яр - теперь уже для проведения плановых тактических учений с боевыми пусками ракет. В летнюю пору на 71-й площадке размещали только "демократов" - ракетчиков из стран социалистического лагеря, а всех своих отгоняли в степь на 5 - 10 километров. Нестеровцы разбили свой лагерь вблизи урочища Медников и на протяжении двух недель все усиленно готовились к сдаче на допуск и собственно к учениям. Уже ближе к назначенному сроку прибыли со Львова окружники, которые должны были руководить учениями. Они привезли с собой также контрольную группу, составленную из офицеров еще одной ракетной бригады окружного подчинения.
   Эта бригада лишь несколько месяцев назад была скрытно переброшена из Киевского округа, где она дислоцировалась в Лубнах, на Житомирщину, разместившись в давно пустовавшем военном городке районного поселка Емильчино. Лишь значительно позднее узнали ракетчики, что эта вынужденная мера была следствием предательства советского разведчика Пеньковского, сдавшего американцам множество секретных объектов СССР. А для Германа она принесла неожиданную встречу с училищным другом Игорем Баклановым.
   За четыре года после выпуска многие порастеряли друг друга: кто-то уехал на Дальний Восток, как Даньшов и Кочетов, кто-то на Запад, в группы советских войск. А кое-кто уже оказался и на "гражданке", как Миля Бродецкий, который попал служить в Кременчуг, но через два года был уволен по болезни. И можно ли было рассчитывать на встречу с другом курсантской юности в той безлюдной астраханской степи?..
   Когда старшего лейтенанта Курилова вызвали в штаб дивизиона, он подумал, что снова готовится какая-нибудь рекогносцировка районов будущих учений. Но возле штабной палатки его дожидался Игорь Бакланов, выделявшийся в лагере не только внушительными кондициями, но и формой - странно видеть брюки навыпуск и туфли среди пыли, где все носят хэбэ и сапоги. Друзья обнялись и Герман, в качестве хозяина, повел гостя в свою палатку, откуда его перед тем вызвал посыльный.
   Правда, поговорить им не дали: Игорь приехал не один и старший их группы, решив свои вопросы, торопился возвратиться в лоно цивилизации - в гостиницу на площадке. Договорились, что вечером Герман подъедет к Степному КПП на своем "пикапе", заберет Игоря и тогда уж они обо всем без спешки поговорят.
   Раздобыв у запасливых тыловиков пару бутылок "Зубровки" и разживзапасшись на своем ПХД кое-какой закуской, Гера Курилов привез затем друга в лагерь и они допозна посидели в палатке. Наговорились за все четыре года разлуки, надеясь, что теперь, когда они служат в одном округе, встречи будут более частыми. Игорь службу начинал тоже с должности КВУ, но уже год, как он стал замначштаба дивизиона.
   Удивившись, в свою очередь, что Герман успел перейти на второй курс института, он сказал, что в будущем году и сам собирается пойти учиться на инженерный факультет академии, куда берут и с капитанских должностей. Он пока был еще не женат, а о женитьбе друга знал давно, от томочкиной подруги Галки, которая почти год продолжала писать ему письма. А вот сообщение, что своего первенца Герман назвал именно в его честь, Игорь воспринял несколько смущенно, хотя и с признательностью.
   По приказу своего командира Яша Симашкевич пикап в парк не отогнал, а поставил его перед линейкой. И за то время, что друзья беседовали с "Зубровкой", к ним в палатку четырежды заглядывал начальник автослужбы Ануфриков, требуя поставить машину в парк. Курилов отговаривался, как мог, не понимая, что тот просто набивается на угощение. Да у них и для себя-то "пива с быком" маловато было! В общем, продержались они до конца, несмотря на угрозы доложить командиру дивизиона. А уже ближе к полуночи друзья уселись в пикап и Герман сам повез Игоря на 71-ю площадку, решив не будить своего водителя.
   В ночной полигонной степи заблудиться, что два пальца об асфальт, как выразился Игорь. И таких случаев было хоть отбавляй. Но Курилов, ни разу не сбившись с дороги, привез Бакланова к тому месту, где взял. И сразу же поехал обратно, пока Гена Ануфриков не поднял в лагере панику: "Машину угнали!" Однако, если ярко освещенную площадку трудно было с чем-то спутать, то на обратном пути в лагерь Герман дважды заруливал к соседям, смотревшим кино, пока не попал-таки в свое расположение, правда, с обратной стороны. И лишь тогда начальник АТСавтослужбы облегченно вздохнул и отправился спать.
   А через три дня друзья встретились вновь, но уже на "поле брани". Дивизион проверяла на допуск комиссия полигона, а Игорь в составе окружной комиссии принимал участие в проверке. Получив задачу от майора Чугаевского выбрать и привязать стартовую позицию, старший лейтенант Курилов помчался со своими топографами в указанный ему район. Год назад ушли в запас воспитанные им "гренадеры", и в составе топоотделения сейчас не вызывал беспокойства лишь ефрейтор Бойко, ставший уже классным оператором топопривязчика.
  
   Когда увольнялся в запас сержант Хомяк, Бойко попросил не назначать его командиром отделения, пообещав во всем помогать молодому Коле Мацаку, который являлся еще одним претендентом на эту должность. Парень он был старательный, но неопытный и даже немного робкий. Так что некоторые его функции приходилось брать на себя командиру взвода. Пара гирокомпасистов - Гирла и Литвиненко - особо успехами не блистала, так что и здесь нужен был контроль. А двух молодых солдат - топографа Костюка и водителя Симашкевича - использовали больше на вспомогательных работах.
   Выбрав позицию и наметив план работ по топопривязке, Курилов поставил задачу подчиненным и работа закипела. Виктор Бойко со своим смышленым водителем Сашкой Нюхняевым сразу запустили аппаратуру топопривязчика и, сориентировав его по буссоли, помчались к едва видневшемуся вдали тригопункту. Этот участок работы Герман практически не контролировал, целиком полагаясь на Бойко.
   А вот работавшего с теодолитом и обрабатывавшего результаты измерений Мацака он постоянно держал под контролем, проводя вычисления во "вторую руку". Да еще и к гирокомпасу он то и дело наведывался, проверяя записи в журнале. И параллельно со всем этим старший лейтенант составлял карточку привязки - основной документ, по моменту подписания которого останавливал секундомер проверяющий.
   Когда все углы были замерены, азимуты определены, а Бойко привез координаты СП и убыл на контроль к другому пункту, командир взвода уже завершал сбивать в карточке все данные. И тут вдруг появилась нестыковка в координатах Бойко и Мацака, который использовал полярный способ. Чувствуя надвигающийся цейтнот, командир взвода тут же сам пересчитал задачу - получилось так же, как у сержанта. А возвратившийся Бойко доложил, что контроль в норме - сомневаться в чем у Германа не было причин. Но почему "не бьет" с данными Мацака? Курилов взял себя в руки и еще раз все перепроверил.
   - Так, и где Костюк? - вполголоса спросил он, уже догадываясь, в чем причина. - Докладывай, как вы там измеряли базу, - обратился он к подбежавшему старшему промерщику, - и давай сюда твои записи.
   Выяснилось, что Костюктот, старательно отмерив лентой в указанном направлении 150 метров дважды - туда и обратно, как было приказано, затем не осреднил результаты, а сложил (!) их. Отсюда и взялось то проклятое расхождение с топопривязчиком. Витя Бойко чуть было не прибил Костюка, из-за которого тень легла на него.
   - Есть контроль! - закричал Курилов, одновременно ставя подпись на карточке привязки стартовой позиции.
   Майор Чугаевский остановил секундомер, одобрительно кивнув проверяемому, и тут же уехал на исходную точку, где его дожидалось очередное подразделение. А разбор с подчиненными Курилова он поручил провести Бакланову. Игорь приказал сержанту Мацаку построить свое отделение и, пока Герман в сторонке курил, приходя в себя, рассказал каждому из бойцов, что и как он выполнил. Виктор Бойко с водителем Сашкой Нюхняевым получили высший балл, расчет гирокомпаса удостоился четверки, а вот обоим промерщикам Бакланов хотел влепить по двойке, но, сказал он, "вас выручил командир взвода, найдя ошибку". А потом еще добавил угрожающим тоном:
   - Я б тебя, Костюк, убил бы за такое, - и, улыбнувшись затем, успокоил: - Ладно, не бойся - шучу я.
   А Герману, когда они остались вдвоем, Игорь по-дружески, но с искренним удивлением сказал:
   - Ну, ты меня, Курилов, удивил. Такое спокойствие в смертельной обстановке! Я думал, ты этого Костюка пришибешь... Чугаевский оценил это и еще раньше свой секундомер выключил, так что все в порядке.
  
  
   * * *
  
   Поскольку на счету девятой батареи уже был один боевой пуск, теперь командир дивизиона хотел это почетное право предоставить седьмой, которой командовал капитан Распопов. Но в ходе контрольно-комплексного занятия кто-то из стартовиков допустил аварийную ошибку, не вывернув перед пуском ветровой болт. За это полагался "неуд", но контрольная группа, посовещавшись, приняла "соломоново" решение, поставив седьмой батарее четыре балла, но обусловив, что на боевой пуск пойдет не она.
   Полагаться на восьмую батарею Лимборского комдив просто не мог, и тут же отдал приказ принимать боевую ракету Тулупову. Морально офицеры девятой были готовы к подобной ситуации - все они имели серьезный боевой опыт и понимали свое моральное превосходство над седьмой. Но все же немного пошумели "для понта", дескать, как награды - так другим, а как ракету запустить - так снова девятая непромокаемая...
  
   И словно накаркали против Германа! Комбату за те учения присвоили, наконец-то, майора, сняв взыскания за пьянку. Миша Новиков пошел на повышение - комбатом в другой дивизион, а Курилов был представлен к награждению орденом Красной Звезды. Но представление это дальше штаба бригады не прошло, поскольку вмешался подполковник Шмалько - начальник оперативного отделения.
   Это он был начальником первого эшелона, с которым, кроме управления бригады, на Госполигон отправлялись и все топоотделения стартовых батарей, которым надо было провести выверку аппаратуры на новой местности. Сам Шмалько был недоволен таким "довеском", и уже на станции погрузки Добросин он вдруг решил, что старшим над всеми топогеодезистами обоих дивизионов поедет Курилов. Видимо, идею эту ему подсказал капитан Ратушный, сменивший Вороного. А Герман не сдержался и заметил, что не такая уж это честь для него - ехать в теплушке с чужими бойцами, когда остальные пятеро взводных будут спокойно прохлаждаться в классном вагоне.
   - Та на хера мне сдались вообще эти ваши топографы! - заорал, переходя на мат, подполковник.
   - А мне они на хера? - в тон ему ответил Курилов, всегда не переносивший хамства. - Я всего лишь командир взвода и, если так необходимо, поеду в теплушке со своими подчиненными. А отвечать за чужих солдат я не собираюсь.
   Шмалько ошарашенно смотрел на взводного, позволившего себе так с ним разговаривать. Крыть, однако, ему было нечем, а возлагать ответственность на собственного зятя, командовавшего взводом в первом дивизионе, он явно не хотел. И поехали все взводные в теплушке вместе с солдатами. А дерзкий тот ответ Курилова начопер бригады запомнил, и "зарубил" потом ему награду, которая вскоре украсила... грудь мужа его старшей дочери. Но произошла эта "раздача слонов" уже позднее, по возвращении всей бригады с Госполигона...
  
   Боевой пуск девятая батарея должна была производить в ходе тактических учений, после целого ряда перемещений дивизиона по степным просторам полигона и выполнения множества учебных задач. Первые сутки "войны" прошли нормально, а в ночь накануне пуска разразилась гроза, и редкий для конца весны тех мест ливень сделал глинистые степные дороги непроезжими. А ракета досталась "тулуповцам" вновь телеметрическая, пуск которой должен быть в строго определенное время, поскольку весь ее полет отслеживается с КИПов.
   Марш по бездорожью запомнился Герману как абсолютный кошмар. В предвидении развертывания третьего дивизиона в новом районе с ходу, топопривязчики двигались с запущенной навигационной аппаратурой, при этом передний мост не допускалось включать. Остальным батареям было несколько полегче, поскольку при них были только посредники из войск, а контрольную группу учебного центра интересовала лишь девятая, на пусковую установку которой была загружена боевая ракета.
   При подходе к предполагаемому району пуска батарея шла уже не в колонне, как полагается, а цепью. По колее дороги двигалась только пусковая установка на гусеничном ходу, а остальные машины, включив "передки", шли кто где, выискивая в степи более проходимые места. Рыжий Сашка Нюхняев демонстрировал мастерство фигурного вождения, но ему "передок" включать не разрешалось, и потому он вынужден был ехать почти все время на второй, а то и на первой передаче. Когда комбат принял по радио сигнал "Веер", а посредник указал ему направление к точке пуска, рядом с которой уже стояла машина контрольной группы, на приборной панели топопривязчика загорелась красная лампочка, сигнализируя о том, что двигатель перегрелся.
   - Товарищ старший лейтенант, - в отчаянии прокричал рядовой Нюхняев, - нельзя дальше ехать, двигатель угробим. Что делать?
   Сидевший рядом с ним Герман лихорадочно сверял карту с местностью и не сразу понял, чего от него добивается водитель. А увидев на панели красный огонек, он тут же приказал: "Стой!" Витя Бойко со своего места оператора кричал, что это конец, что они сорвут боевой пуск, не привезя координаты СП.
   - Так, всем фляги отдать Нюхняеву, - принял решение Курилов и, отдавая свою, уточнил водителю, - заливай в радиатор чай. Да побыстрее, Сашка, мать твою!..
   - Не хватит чаю, - усомнился Нюхняев, но, увидев свирепое лицо взводного, кинулся выполнять приказ.
   После третьей фляги лампочка погасла, и экипаж дружно закричал "Ура", а Сашка, воткнув вторую передачу, с места рванул вдогонку за едва видневшейся пусковой установкой. Они вовремя доставили на СП координаты, после чего Бойко с Нюхняевым убыли на контроль. А Герман занялся, вместе с расчетом гирокомпаса... наведением ракеты, поскольку где-то застрял со своей "нейтралкой" НРДУ Веня Лысенко.
   Они уже осуществляли контроль наведения, когда увидели, что к их позиции приближается еще одна пусковая установка. Такого никогда еще не бывало! Но оказалось, что это комбат-семь Распопов лично притащил на буксире застрявшую в грязи "нейтралку", выручая коллег из девятой. И Курилов сразу же отошел в сторону, передав Лысенко свои расчеты угломера. Дальше все прошло "штатно" и в назначенный момент ракета улетела к цели.
  
   * * *
  
   А затем потянулись дни ожидания погрузки. Лето - страда на полигоне и подвижного состава на всех не хватает. Первым, конечно, ушел управленческий эшелон, но теперь уже не было необходимости отправлять с ним топографов. Через несколько дней удалось собрать платформы и вагоны для первого дивизиона, а третий, выполнивший все задачи на "отлично", оказался брошенным на произвол судьбы. Начальник штаба дивизиона майор Ковалевский не сумел найти общего языка с железнодорожниками полигона, и те каждый день отвечали одно и то же: "Нет платформ".
   Комбаты постоянно "квасили" с утра до вечера в лагере, расходуя сэкономленный на предстартовых операциях спирт, а командиры взводов маялись от безделья и жажды. И тогда предложили двое взводных - Пожар и Курилов - своему командиру дивизиона помощь в формировании эшелона. Н, но для этого им нужно было с десяток "бацилл", как называли тогда в Кап-Яре банки с тушенкой. Поворчав вначале и помявшись больше для виду, подполковник Сальников все же дал соответствующую команду своему зампотылу.
   С майором Ковалевским, которого солдаты прозвали "Червоный противогаз", у Геры отношения не сложились с самого начала - слишком разными были они по характеру. А когда молодой лейтенант вступился за своего водителя Сергея Бугорского, недавно разжалованного из сержантов и пошедшего, как говорится, вразнос, схватка закончилась "губой" уже для самого Курилова.
   За трое суток, проведенных в офицерской камере Львовской гауптвахты, Герман припомнил все детали того происшествия и не нашел ни грамма своей вины. Разве что тон его мог не понравиться товарищу майору, но за это уставом арест не предусмотрен. Примерно то же самое объясняли начальнику штаба комдив и замполит, но гоноровый тот поляк упрямо стоял на своем.
  
  
   Из Львова Герман тогда возвратился, как из служебной командировки и
   (своей Томочке он так и сказал, чтобы не расстраивать ее), разве что суточных не получил, да еще из своего кармана за питание заплатил. Его авторитет после "губы" среди солдат не только не упал, но еще более вырос. А с майором Ковалевским он с тех пор если и разговаривал, то лишь сугубо на служебные темы.
   Но тут вопрос был совсем иной, и не начальнику эшелона Ковалевскому они решили подсобить, а своему дивизиону, застрявшему в степи. Имели взводные и собственный интерес: у Курилова "горел" очередной отпуск, а у Сашки Пожара жена была на сносях. Герман взял свой пикап, загрузили они ящик тушенки и помчались вдвоем на Вторую площадку, платформы выбивать. С дежурным по станции в чине ефрейтора Пожар договорился быстро, выложив из сумки три "бациллы".
   И менее чем через час к рампе подогнали первые платформы, а Герман понесся на 71-ю площадку звонить комдиву, чтобы выдвигались на погрузку. Ближе к вечеру дивизион полностью погрузился, и все с радостью ожидали начала движения. Как вдруг мотовоз отцепился от только сформированного эшелона и демонстративно отъехал к стрелке. Появившийся уже во время погрузки техники майор Ковалевский накинулся на дежурного по станции, но тот лишь картинно развел руками: "У машиниста сейчас ужин, и он уезжает в депо, на Четверку новую".
   Крики и маты Ковалевского на ефрейтора никакого воздействия не оказали. Больше того, закрыв на ключ "дежурку", он отправился в неизвестном направлении. И тогда Герман, поняв его маневр, полез на платформу, где уже был закреплен растяжками его пикап, и достал из "загашника" оставшуюся пару "бацилл". Прикрыв их газетой от лишних глаз, он направился к мотовозу, на площадке которого сидел машинист-ефрейтор в позе "умирающего лебедя". Увидев приближающегося старлея, который еще с утра прикармливал всю их смену, он немного оживился и лениво спрыгнул на насыпь.
   - Ну вот, теперь другое дело. Минут через двадцать подцепим, а пока проверяйте там крепеж...
   Возвратившись на рампу, Герман не стал искать Ковалевского, а сказал замначштаба Юре Лебедеву, чтобы передал начальнику эшелона последнюю информацию. Этот бывший начальник ОПД из первого дивизиона к ним перешел недавно, когда освободилась должность, на которую комдив Сальников давно планировал назначить Курилова. Но уперся майор Ковалевский, не желавший иметь его заместителем, а Герман не слишком и сожалел об упущенной возможности продвижения. И лишь теперь, убедившись, что от Лебедева в штабе пользы чуть, а в поле он и вовсе ноль, начштаба дивизиона мысленно ругал себя.
   Но что сделано, то сделано. А тут еще эта волокита с отправкой эшелона, за которую комдив его высмеял при комбатах. Так что в пути следования майор Ковалевский сменил гнев на милость, ни разу не поставив Курилова начальником караула. И даже несколько раз доброжелательно заговаривал с ним на разные темы, но тот отвечал в прежнем духе, сухо и односложно - трое суток на "губе" не забывались...
  
   После тех, прогремевших на все Сухопутные войска учений на Госполигоне, в 35-й гвардейской ракетной бригаде многие пошли на повышение, либо были отмечены наградами и званиями. Ушел куда-то в высокий штаб генерал Буцевицкий, а на его место из кременецкой бригады пришел полковник Фетисов, уже вскоре ставший персонажем многих армейских "баек". Подполковник Сальников был назначен вместо него замкомбрига в Кременец, а дивизион принял выпускник академии майор Мамаев. Нашлось место в "кадрах" ствольной артиллерии округа и майору Ковалевскому, которого сменил весьма опытный, но в чем-то проштрафившийся штабист майор Кравцов. Отмечены были и многие батарейные офицеры.
   И лишь старшему лейтенанту Курилову не досталось от того обширного "пирога" ничего. Комдив считал, что он представил его к ордену, а в бригаде то представление под давлением Шмалько задержали и вернули лишь тогда, когда все начальство в дивизионе полностью сменилось. Да еще "не обломилось" ничего старшему оператору их девятой батареи Пете Колпакову, на боевом счету которого это был уже третий успешный пуск, но ему - по причине очередного скандала с его гулящей женой. В общем, все, как повелось издавна на Руси: кто-то с сошкой, а все остальные - с ложкой!
  
  

Глава пятая
   ПОД УГРОЗОЙ

  
  
   В Скадовск, где отдыхали, как всегда летом, Томочка с Игорьком, их глава семьи прибыл вечером 4 июня, а уже на следующее утро радио донесло тревожную весть: на Ближнем Востоке снова вспыхнула война. И Герман, собиравшийся идти в военкомат, чтобы встать на учет, решил повременить в ожидании телеграммы об отзыве его из отпуска.
   Но дни шли, телеграммы все не было, а к концу недели израильтяне разбили противостоявшие им армии четырех(!) арабских стран, и на древней земле воцарился хрупкий мир. События тех дней советская пресса освещала очень скупо и далеко не всегда правдиво. Так что истину Герман искал, как и прежде, в сравнении той информации с сообщениями радио "из-за бугра".
   В условиях, когда на границах Израиля были сосредоточены огромные силы Египта, Иордании, Сирии и Ирака, готовые стереть с лица земли ненавистное им еврейское государство, у его руководства не было иного выбора, кроме упреждающего удара. И 5 июня 1967 года израильская авиация нанесла по аэродромам противника массированный удар, выведя из строя большую часть самолетов и уничтожив взлетные полосы.
   С первых минут стратегическая инициатива была на стороне Армии обороны Израиля, которую возглавлял генерал Моше Даян. Ее сухопутные силы, действуя одновременно на трех фронтах, решительно перешли на территорию стран, готовивших агрессию, и в течение шести дней вынудили их политическое руководство запросить мира.
   Южный фронт, в составе двух танковых дивизий и нескольких бригад, прорвал оборону четырех пехотных дивизий Египта и за двое суток овладел всем Синайским полуостровом, разгромив в глубине еще одну пехотную дивизию и целиком пленив танковую дивизию. При этом особо отличился женский мотоциклетный батальон: полуобнаженные "амазонки" перекрыли путь танковым колоннам, вынудив стыдливых арабов сдаться.
   К утру 9 июня передовые части фронта сумели форсировать Суэцкий канал и овладеть рядом населенных пунктов на его африканском берегу. Путь на египетскую столицу Каир, который почти непрерывно бомбила израильская авиация, был открыт. Фактически судьба государства Египет оказалась в руках генералов Иоффе и Шарона, которые командовали основными группировками Израиля, но им из Тель-Авива был дан приказ "Стой!" И 10 июня с египтянами начались мирные переговоры.
   Не столь стремительно продвигались группировки Центрального и Северного фронтов, в составе которых было, соответственно, пять и восемь бригад. Но захваченные ими территории Иордании и Сирии - Западный берег реки Иордан и Голанские высоты - значили для Израиля несравненно больше. Особое значение имело освобождение восточной части Иерусалима - древней столицы иудейского государства.
   Как показал дальнейший ход истории, эти действия израильских политиков и военных были оправданны и позволили не только восстановить государство в исторических границах, но и укрепить его авторитет в мировом сообществе. Это было понятно многим и в Советском Союзе, но брежневское руководство не желало признавать итоги Шестидневной войны, называя ее "империалистической агрессией". А в небе Египта тогда схлестнулись - впервые после Кореи - советские МИГи с американскими "Фантомами"...
  
   Леонид Брежнев, ставший руководителем огромной державы после свержения Хрущева, считался временной фигурой ввиду его слабости как политика. Однако тем, кто недооценил Брежнева, его умение удержаться за "руль" власти, очень скоро довелось поплатиться. Ключевым был тогда вопрос: чего хочет Брежнев, во что он верит? А он был осторожен и не стремился связывать себя какими-то заявлениями и обещаниями.
   Состоявшийся весной 1966 года ХХ111 съезд КПСС, вопреки требованиям сталинистов, не отменил решения предыдущих партийных форумов, развенчавших эпоху культа личности. Сохранены были и шедшие от них новшества во внешней политике, включая понятие мирного сосуществования. А летом того же года руководством Организации Варшавского Договора была одобрена идея переговоров о создании системы общеевропейской безопасности.
   Вскоре после воцарения Брежнева консерваторы в ближайшем окружении нащупали его слабости и начали ловко на этом играть.Сам Леонид Ильич во времена Сталина и Хрущева в большую политику старался не влезать, он целиком доверялся вождям и следовал их указаниям. Став Генсеком, он поначалу искренне верил, что в его окружении истинные марксисты, которые уберегут его самого от ошибок, а то и подскажут дельную мысль.
   По причине недостаточной образованности Брежнев постоянно испытывал комплекс "марксистской неполноценности", что дало его ближайшим помощникам монополию на "ухо Генерального", положение "верховных жрецов" от марксизма. Но высокая его должность налагала на него и высокую ответственность, и вскоре он начал меняться, вырабатывая свою собственную линию поведения. А новые люди, появившиеся в его окружении, помогли Генеральному секретарю ЦК КПСС освободиться от влияния наиболее воинственных сталинистов.
   Со временем, однако, Брежнев подпал под влияние подхалимов высокого ранга и сам уверовал в свою "избранность". На одном из пышных застолий, которые он так полюбил, а именно на родине вождя мирового пролетариата - в Ульяновске, Леонид Ильич, видимо, во хмелю высказался:
   - Я сейчас вроде как царь. Только вот прежде царь мог деревеньку пожаловать. А я теперь деревеньку даровать не имею права, но зато могу орден дать.
   Полюбил подарки и награды и сам Генеральный секретарь. Когда в декабре 1966 года готовились к празднованию его 60-летия, Политбюро ЦК приняло решение наградить юбиляра второй звездой Героя Социалистического труда. Но он без стеснения заявил председателю Верховного Совета Н.Подгорному о желании получить звезду Героя Советского Союза. Члены высшего партийного руководства высказывали недоумение: "За что?"
  
   Однако их сопротивление было сломлено, и вскоре начался настоящий "звездопад" на грудь и плечи "дорогого Леонида Ильича". А он не жалел высоких наград другим "верным ленинцам" в своем "царстве" и зарубежным его коллегам. За что даровал советский "царь" звание Героя Советского Союза президентам Египта и Сирии - Насеру и Садату - он и сам впоследствии объяснить не мог...
  
  
   ***
  
   В начале осени юбилейного года, когда страна готовилась отметить свое 50-летие, командующий войсками ПрикВО генерал Бисярин, только что назначенный с должности начальника штаба округа, проводил тактическое учение с 35-й ракетной бригадой - самым мощным своим соединением. Подготовка к этому серьезному экзамену всегда начиналась задолго до плановых сроков и требовала массы усилий. Но уход после успеха в Кап-Яре генерала Буцевицкого, двух командиров дивизионов и ряда офицеров рангом поменьше сделал недавнюю боевую славу "берлинцев" не более чем мифом.
   Новый комбриг не знал ни офицерский состав, ни степень готовности возглавляемых им подразделений. А его заместители не горели желанием поддержать столь одиозную личность, как полковник Фетисов. Дошло до того, что даже район для проведения окружниками контрольных занятий ему пришлось выбирать самому - в его штабе не нашлось ни одного офицера, способного на это вполне заурядное мероприятие.
   И совершенно неожиданно старший лейтенант Курилов оказался тем человеком, который помог новому комбригу не ударить в грязь лицом перед окружным начальством. Третий дивизион выбран был им для этих занятий лично, а уже девятую батарею назначил новый комдив майор Мамаев. Хотя Тулупов, получивший майорскую звезду, был назначен начальником штаба первого дивизиона, но его переход приостановили ввиду именно тех учений, поскольку доверять батарею Пияку в такой момент никто не решился. Этот капитан, переведенный за какие-то грехи из РВСН, стал вместо Новикова начальником стартового отделения.
   Ни рвения, ни знаний он на этой должности не проявил, а в вопросах управления ракетными ударами был и вовсе профан. К тому же он не знал топогеодезии и не был знаком с местностью. Так и получилось, что вместе с полковником Фетисовым на рекогносцировку поехал командир взвода управления Курилов. Герман вначале показал комбригу на карте предполагаемые позиционные районы, а затем уверенно провез его по всем основным точкам. Новый командир бригады прямо захлебывался от восторга - настолько ему понравились указанные лесные поляны, да и сам офицер - его проводник.
   Занятия прошли успешно, что отметил впоследствии проводивший их генерал-майор Прудников - начальник РВ иА округа. Хотя все же не обошлось без казуса, который пришлось выправлять опять-таки Курилову. Поднятый ночью по тревоге третий дивизион вышел в назначенный район, и к утру Герман со своими топографами закончил привязку основной и запасной стартовых позиций. То же выполнили и его коллеги из других батарей, но к ним-то никто и не собирался ехать, поскольку основная часть показного занятия планировалась именно на позиции девятой батареи.
   А генерал-майор Прудников, прибывший во главе большой группы офицеров, еще и добавил "перцу", сразу объявив радиационную опасность. Герман с курсантских лет не любил надевать ОЗК и решил в той ситуации, когда он свою часть работы уже завершил, ограничиться надеванием противогаза и офицерской плащ-накидки. Он находился со своими людьми и техникой вблизи СП, тщательно замаскировавшись в кустах. А на стартовой позиции, где распоряжались теперь Пияк и Лысенко, тем временем что-то пошло не так.
   - Кэ-Вэ-У-у, - раздался вдруг истошный вопль начальника стартового отделения Пияка, - где КВУ?
   Герман выскочил из укрытия и, поддерживая развевающиеся полы накидки, побежал к старту.
   - В чем дело? Что случилось? - кинулся он к растерянно стоявшему начальнику расчета наведения.НДУ.
   - Контроль не бьет! - прохрипел через противогаз Лысенко. - Чушь какая-то получается...
   Взглянув на его расчеты, Герман сразу догадался о причине той неразберихи и побежал в пункт управления, где его дожидался насмерть перепуганный майор Тулупов.
   - Где карточка привязки? - с ходу спросил Курилов, срывая с себя противогаз. - Так, и что же это, по вашему, за СП? - с едкой иронией обратился он к комбату. - Это же основная, а вы им дали карточку с запасной СП. Тут же ясно написано! Конечно, углы у них не будут бить! - И, спрыгнув со стремянки, направился к себе в укрытие.
   Комбат, быстро уяснив свою оплошность, тем временем диктовал уже наводчикам новые значения углов. А генерал Прудников, обрадованный, что срыва показного занятия не произошло, спросил у стоявшего рядом с ним комбрига, кто этот офицер в накидке. И, услышав, что это - лучший в бригаде КВУ, покачал головой:
   - Я думал - по крайней мере начальник ОПД дивизиона. Как он на своего комбата напустился...
  
   Бригадное учение, проводимое под руководством пехотных генералов, по большей части состояло из продолжительных маршей. Вначале был длиннющий ночной марш на восток, в исходный район, где бригада якобы разгрузилась после перевозки по железной дороге. Поэтому топогеодезистов не включили, как обычно, в состав рекогносцировочной группы и они перемещались в составе своих батарей. Зато уже в исходном районе, когда всем стартовикам был дан отдых, топографы трудились в поте лица.
   К концу дня, когда были выбраны и подготовлены по три СП на батарею, поступил сигнал сбора рекогносцировочной группы. В густых сумерках начальник РГ капитан Ратушный, годом ранее сменивший в штабе бригады Вороного, повел колонну разведчиков в обратном направлении. Для Германа Курилова и его бойцов это была уже третья ночь без сна. К утру они закончили выбор и подготовку позиций в новом районе и готовились к встрече своей батареи, которая была где-то на подходе.
   Так повторялось еще трижды, пока они не "отвоевали у противника" территорию Львовщины, и заключительный этап учений проходил уже на хорошо знакомом Магеровском полигоне. Герман сел за руль пикапа, сменив совсем замотанного Яшу Симашкевича, еще во время последнего привала возле Бродов. И пока ехали по шоссе, он не терял бдительности, несмотря на седьмую ночь без сна.
   Когда же свернули на давно знакомую полигонную грунтовку, взводный немного расслабился и стал все чаще "клевать носом". По ухабам и колдобинам колонна РГ двигалась довольно медленно, и временами Курилов обнаруживал, что управляет машиной с закрытыми глазами. Встрепенувшись, он вновь всматривался во тьму - шторки затемнения фар были опущены - и, узнав местность, успокаивался. В очередной раз Герман проснулся не сам, а был разбужен сидевшим рядом молдованином Гирлой, испуганно толкавшим его в плечо:
   - Товарищ старший лейтенант, держите руль!..
   Увидев надвигающийся на них справа песчаный откос, Герман резко повернул руль и смог- таки благополучно избежать столкновения с препятствием. Сон разом слетел с него и, прикурив сигарету, он успокоил своих подчиненных:
   - Так, все, больше не спим, готовимся к работе. Ты как, Гирла, оклемался уже от своего аттракциона?
   Речь шла о прыжке в лесное озеро днем раньше. Основную позицию в том районе Герман выбрал на живописной поляне в старом лесу, на дальнем конце которой раскинулось небольшое озерцо. Встретив свою батарею и приведя ее на СП, он дал бойцам часок поспать, пока старшина привезет завтрак. Когда все уже позавтракали и заканчивали мыться на берегу озера, из пикапа вылез, под общий смех, чересчур разоспавшийся рядовой Гирла.
   Увидев озеро, он сразу же решил продемонстрировать бодрость и ловкость после сна. Раздеваясь на ходу, солдат побежал к берегу, где стояли и сидели его товарищи. После сна он еще не надел очки, в которых ходил постоянно, да и не сориентировался насчет глубины. Кто-то успел крикнуть ему, что там мелко, но Гирла уже взмыл в воздух. Мертвая тишина воцарилась на берегу озера, когда он, картинно изогнувшись, вонзился головой в водную гладь, почти сразу под которой таилось песчаное дно. А затем солдаты бросились вытягивать на сушу тело пострадавшего.
   - Что это было? - через какое-то время спросил пришедший в себя гирокомпасист, ощупывая шею и пробуя повернуть голову. - Говорила же мне мама: не ходи в лес гулять с девками...
   - Ну все, жить будет, - облегченно заключил подошедший комбат. И добавил: - Ну ты, Гирла, и артист!.
   Целый день рядовой Гирла мог поворачиваться лишь всем корпусом, и потому у гирокомпаса его сменил Литвиненко. Но к началу ночного марша тот "очкарик" отоспался и оклемался, так что добровольно вызвался быть "впередсмотрящим", и вот даже смог предотвратить это дорожное происшествие..
  
  
   * * *
  
   Настала осень, приближалась очередная сессия в институте, и Герман взялся за подготовку своего жилища к зиме. Уголь со склада КЭЧ он привез без особых проблем, взяв в парке дежурную машину, а вот с дровами появились сложности. Из-за нехватки транспорта на склад их не завезли, и начальник КЭЧ предлагал брать квитанции на самовывоз из леса. У Германа не было возможности ждать и он согласился.
   Но время шло, а получить машину ему никак не удавалось - транспортных в дивизионе было всего две и обе все время в разгоне. Новый комдив не слишком вникал в хозяйственные проблемы и на очередное обращение старшего лейтенанта Курилова небрежно ответил так, чтобы только отвязаться:
   - Берите в своей батарее, транспортных машин в ближайшее время в дивизионе не будет.
   Но и в батарее единственный "газон" строевой группы уже забрали на заготовку овощей, так что пришлось Герману планировать за дровами батарейный пункт управления - ЗиЛ с будкой. К тому же - с неисправным аккумулятором, срок службы которого вышел, а новый обещали выдать лишь при переводе техники на зимний режим эксплуатации.
   В качестве помощника вызвался поехать с Германом за дровами Витя Бойко, уже считавший дни до "дембеля". А водитель Коля Тхорук чуть не с подъема гонял в парке двигатель своего ЗиЛа, пытаясь хоть немного зарядить совсем "дохлый" аккумулятор. В военном лесничестве, куда они заехали за накладной, Герман уточнил, где именно брать дрова, после чего взяли курс на Мокротин.
   А потом было, как в поговорке: чем дальше в лес, тем больше дров. В первом из трех указанных им квадратов дровишки были явно перебранные, и Герман не захотел брать оставшиеся палки. А во втором они нашли нетронутую "купу", но ее оказалось недостаточно, чтобы загрузить будку до верху. И Бойко высказал предположение, что уж в третьем квадрате они "отоварятся" полностью.
   Тхорук в чащу леса опасался ехать, но приказ есть приказ, и он повел свою "лайбу" по заросшей травой колее. Дрова в "глубинке" оказались действительно отборные, и Герман с помощниками быстро догрузили машину. Для Бойко места в будке не оставалось, так что все трое стали устраиваться в кабине.
   И тут случилось то, чего они опасались больше всего - загхлох двигатель. То ли Тхорук сам зацепил нечаянно подсос, то ли Бойко, мостившийся возле него. Но все дальнейшие попытки вновь запустить мотор оказались бесплодными. Надеяться, что по этой заросшей лесной просеке поедет кто-то, от кого можно удалось бы "прикурить", было нереально. И Бойко вызвался идти обратно, к наезженной дороге, чтобы поймать такого спасителя.
   Оставшиеся офицер и водитель стали изобретать различные способы заводки двигателя, но все они к успеху не привели. В густом лесу понемногу становилось еще мрачнее - обед, на который они собирались поспеть, давно прошел, а помощи нет как нет. Утратив терпение, Герман решил сам идти к дороге, подумав, что Витя Бойко мог и блудонуть. Пройдя километра два, старший лейтенант услышал впереди урчание автомобильного мотора, а вслед за тем увидел приближающийся ГАЗ-69.
   Водителю остановившегося пикапа Герман начал было по-украински объяснять свою беду, как увидел за его спиной своего ефрейтора. Оказывается, это он поймал их на дороге и уговорил поехать на выручку. В тесном "салоне", кроме Бойко, находились двое мужчин, а место рядом с водителем занимала весьма внушительных размеров женщина лет сорока. Поздоровавшись со всеми, офицер устроился рядом со своим подчиненным и привычно заговорил с ним по-русски. Мужики на это никак не отреагировали, а вот женщина после некоторой паузы заговорила, ни к кому конкретно не обращаясь:
   - Я б нiзащо не погодилась по§хати, якби знала, що то москалi. - Тон был властный, ощущалось ее начальственное положение среди остальных. - Вони в мене чоловiка вбили, - добавила она со злостью.
   Герман напрягся, готовый дать отпор ее агрессии, но смог сдержаться, вспомнив, в какой обстановке они сейчас находятся. Мужики тоже промолчали, а женщина, все больше распаляясь, продолжала говорить. И тогда один из сидевших напротив Германа что-то неразборчиво сказал ей, после чего он сбавила тон.
   - Оце нехай дякують, що той солдатик укра§нський в мене допомоги попросив...
   Впрочем, пока она свирепела, пикап доехал до стоявшего на поляне ЗиЛа, так что в помощи им никак нельзя было отказать. У Коли Тхорука уже были подсоединены к аккумулятору провода, и шоферу пикапа оставалось лишь коснуться ими клемм у себя под капотом. Двигатель ЗиЛа завелся сразу же, но опытный водитель пикапа подождал, пока военные выедут на дорогу - мало ли, вдруг заглохнет снова, - и поехал вслед за ним. Лишь убедившись, что у тех все в порядке, на следующем перекрестке он вырвался вперед. А Витя Бойко после этого не удержался, чтобы не высказать неудовольствие своему взводному.
   - Я их так обхаживал на "галицькiй мовi", чтоб поехали в чащу, а вы вдруг заговорили на русском и чуть не погубили все, - оглядываясь на тернополянина Тхорука, ворчал он. - Это ж самый бандеровский край, мы могли в этом лесу и сгинуть. Я уже ногой нащупал на полу топор, когда эта баба завелась...
   - Да ладно, Витя, - примирительно отозвался Герман, - все ведь обошлось. И еще не вечер...
   Правда, пока они доехали до Нестерова, начались сумерки, а возле дома их встречала напуганная таким долгим отсутствием Томочка. Пока муж со своими бойцами разгружали перед сараем дрова, она накрыла на стол и позвала изголодавшихся "лесорубов" обедать. А следующий день был выходным для Германа, и он нарубил целую поленницу дров. Остальные чурки сложил возле сарая про запас, не имея больше свободного времени - на следующей неделе у него начиналась сессия в институте.
  
  
   * * *
  
   С первой партией в ту осень уволились в запас ефрейтор Бойко и старший сержант Чуб - лучшие в дивизионе специалисты и главная опора старшего лейтенанта Курилова. Толя Чубчик, как его прозвал комбат, замкомвзвода стал после ухода в запас Мыколайчука и без затруднений вошел в эту роль. Хотя, в отличие от Ивана, он не имел атлетического сложения и не обладал сильным командирским голосом. Но порядок во взводе поддерживался, а Герману стало даже полегче работать, поскольку его новый зам не был склонен к употреблению спиртного.
   За Мыколайчуком же нужен был глаз да глаз. И хотя именно по этой причине Иван имел обиду на своего взводного, после "дембеля" он пришел к нему домой прощаться - вместе с пока еще остававшимися сержантами Хомяком и Ткачуком и, конечно же, с водкой. Через пару недель увольнялся Хомяк, которому было присвоено звание "младший лейтенант запаса", и они - теперь уже вдвоем - снова побывали в гостях у Германа. А вот Ткачук, видимо, имел более серьезный "зуб" на своего командира и не продолжил традицию, заложенную Иваном Мыколайчуком, уехав не попрощавшись.
   Такая одновременная смена всего сержантского состава взвода, естественно, сказалась, но своего командира поддержали два лучших специалиста. Бойко своим авторитетом, а то и просто физическим воздействием оказывал помощь в становлении молодого командира отделения Мацака. А Толя Чуб за год вырос от ефрейтора до старшего сержанта и получил первый класс вычислителя. Прощаться же со своим командиром он пришел уже в мундире с погонами старшины.
   И лишь тогда впервые за все годы была нарушена традиция взвода выдвигать своих солдат на сержантские должности. Собравшийся уходить на повышение подполковник Сальников решил сделать для Курилова доброе дело и, распределяя только что прибывших из школ Центра сержантов, дал одного из них в девятую. Притом сам лично позвонил к ним в батарею и приказал Герману забрать сержанта-вычислителя в штабе дивизиона.
   Курилов обрадовался, поскольку у него не было своего кандидата на место Чуба. Ефрейтор Слета считал неплохо, но по натуре был размазней и на замкомвзвода никак не подходил, а рядовой Шпак был молод и неопытен для такого назначения. Но очень скоро назначенный "сверху" Петя Сас полностью разочаровал своего командира. Подготовку данных он знал весьма слабо, уступая не только Слете, но и молодому Шпаку, а насчет командирских данных, то он и сам признавался в их недостатке. Выяснилось, что в "учебке" он по большей части занимался фотографией, оформляя классы и ленкомнаты, а на занятия зачастую и вовсе не ходил. Но делать было нечего - пришлось Герману самому больше внимания уделять порядку и дисциплине во взводе, а также внешнему виду подчиненных.
   Хорошо хоть, что в ту пору в батарею пришел новый старшина, фронтовик Смирнов. До того ряд лет он служил в метеобатарее бригады, где оклад пониже, хотя в отдельном подразделении работы, как и свободы, несомненно больше. И вот перед выходом на пенсию он попросился в стартовую батарею, а у майора Тулупова как раз появилась вакансия. Старшина девятой явно с обязанностями не справлялся и сам попросил перевести его на радиостанцию, куда после увольнения Ткачука связисты так и не смогли подобрать сержанта.
   Нового старшину, как партийца еще с фронтовым стажем, в батарее почти сразу же избрали секретарем "первички", а заместителем стал Курилов. Вот вдвоем с Николаем Александровичем они и занимались практически всеми делами батареи, поскольку комбат уже со дня на день должен был уйти в первый дивизион начальником штаба, а капитан Пияк, пока нет на него приказа, и на службу-то не всегда приходил.
   И лучше было бы, если б тот приказ и вовсе не пришел. Потому что служить под началом того, кто еще вчера пил "по-черному", а сегодня принюхивается к подчиненным - не выпил ли ты, никому удовольствия не доставит. С каждым днем у Германа все меньше оставалось желания служить в батарее Пияка, да и вообще - в этом дивизионе, в этой бригаде. На смену командирам, которых он - в большей или меньшей мере - уважал, пришли в основном люди, не заслуживавшие уважения.
   И он стал думать о том, куда и как перевестись из Нестерова. На запад - в группы войск - попадали, как правило, по блату или за взятки, а на восток отправляли обычно худших. Герман считался одним из лучших командиров взводов и нужен был в своей бригаде. Вот потому в "Тьмутаракань" его не посылали, попасть же в страну "Лимонию" с таким независимым характером, как у него, было нереально.
   А тут еще "подоспела" очередная реформа в Вооруженных силах: срочную службу сокращали с трех лет до двух. Провести это безболезненно, без снижения боеготовности подразделений практически невозможно. И, чтобы не оставить их совсем без специалистов в 1969 году, когда уволятся одновременно два призыва, было решено часть призванных в 1966 году уволить в конце 1968-го. Во взводе у Германа к этой категории отнесли троих - по одному из каждого отделения. И это - кроме тех шестерых призыва-65, что уходили на "дембель" уже в сентябре - октябре. На досрочное увольнение рекомендовалось отбирать лучших, а до весны оставлять, естественно, тех, кто хуже освоил специальность, у кого дисциплина ниже.
   Из топоотделения Герман без колебаний включил на "дембель" Яшу Симашкевича, которого год назад он из водителей перевел в топографы, возложив на него почти все расчеты. А из вычислительного отделения с полным правом претендовал на это ефрейтор Шпак, считавший лучше всех в дивизионе. Но тогда бы Герман оставался с одним лишь сержантом Сас, который был, по словам старшины Смирнова, ни рыба, ни мясо - ни вычислитель и ни замкомвзвод. И тогда старый взводный придумал ход, предварительно согласовав его с майором Кравцовым, начальником штаба дивизиона, временно остававшимся за комдива. Отозвав после утреннего развода Шпака, Куриловон предложил етому не увольняться в декабре, а послужить еще до мая.
   - Ты же прекрасно понимаешь, Адам, - говорил он, - что из Пети Саса замкомвзвод никакой, но уволить вас обоих сейчас нельзя, кто-то один должен остаться. Ну ты прикинь, - убеждал Герман своего подчиненного, - что для тебя лучше: с понедельника уехать в лес на заготовку дров и домой вернуться "под елочку" да с ефрейторской лычкой, или уже завтра стать моим заместителем, получить сержантское звание и достойно завершить армейскую службу. В этом случае в лес поедет Сас, а тебе я гарантирую в мае первую партию, увольнение со всеми почестями и с присвоением на "дембель" звания старшины.
   - Я с вами согласен, товарищ старший лейтенант, но разрешите мне еще немного подумать.
   - Думай, Адам, думай, только недолго - времени нет. Завтра утром дашь мне ответ.
   Утром Шпак встретил своего командира еще на подходе к дивизиону и доложил, что он согласен. Сразу после развода Герман объявил взводу о смене власти и отправил Саса, с которым он накануне также имел предварительную беседу, в штаб дивизиона, где уже заканчивалось формирование бригады лесорубов. А буквально уже на следующий день не только солдаты, но и сам Курилов почувствовал, что у него наконец-то появился настоящий замкомвзвод. Еще через неделю комдив на разводе торжественно вручил Шпаку сержантские погоны. А тот уже подобрал себе старшего вычислителя, переманув ефрейтора Ахметова из ОПД, и ждал молодого пополнения, чтобы доукомплектовать свое отделение водителем и вычислителем.
  
   * * *
  
   К середине 60-х количество ракетных войск возросло, и офицеры штаба РВиА округа были просто не в силах охватить их контролем. И тогда были созданы контрольные группы во всех бригадах, которые стали регулярно привлекаться на учения друг у друга. Курилов, попав однажды на учения в составе КГ своей бригады, в дальнейшем уже неизменно включался в ее состав, исколесив весь запад Украины. Он был известен своей честностью и принципиальностью и профессионализмом - провести его было практически невозможно. И лишь когда такая же КГ из Новоградской бригады, контролируя работу его самого на окружном учении, выявила "прокол", но не "сдала" начальству, Герман осознал, что и у правил могут быть исключения.
   На том учении осенью 1968 года неудачи ходили за ним буквально по пятам. Отработав задачи в заблаговременно подготовленном районе под Новоградом-Волынским, ракетная бригада должна была перемещаться в сторону госграницы, и туда, как положено, высылалась разведгруппа - от управления и всех дивизионов. Но просочилась информация, что в ходе марша третий дивион будет развертываться в неподготовленном районе для нанесения внепланового группового удара. А это меняло расклад именно для топогеодезистов, поскольку в подобной ситуации КВУ должен на топопривязчике следовать за своей пусковой установкой, и в РГ выделяется лишь командир отделения-сержант с несколькими бойцами и теодолитом, на пикапе.
   Во взводеУ Германа к тому времени в топоотделении было лишь три подготовленных специалиста: ветеран Костюк, уже самостоятельно работавший на гирокомпасе, и два выпускника Дрогобычского техникума - Иван Довган и Олег Тимохин. Первый лишь совсем недавно стал командиром отделения, а второй уже почти год был оператором топопривязчика, сменив Витю Бойко. Еще трое солдат были молодыми и мало что умеющими специалистами. Конечно, с Тимохиным и Костюком, плюс лихой "водила" Лешка Козлицкий, Герман справился бы с любым развертыванием, но что сумел бы сделать в разведке Довган с "салагами" - вот в чем вопрос.
   Эта проблема возникла, когда РГ бригады формировалась вблизи ее КП и в каждой батарее решали, кому ехать, а кому оставаться. У Пожара и Юдина были опытные сержанты и решено было их отправить в разведку, а Курилов, вернув своего Ваню Довгана с топопривязчиком в батарею, решил сам отправиться на пикапе, с тремя молодыми бойцами, в новый позиционный район.
   Правда, перед самым началом марша начальник РГ дивизиона Лебедев передал ему, что комбат по радио затребовал возвращения его самого. Но Герман сделал вид, что не понял этого распоряжения и не стал менять свое решение. Отношения с Пияком у него не сложились с самого начала, а особенно - с того дня, когда он на батарейном учении работал за комбата. Тулупов был серьезно болен и капитан Пияк оставался за него, но не на учении, где он продолжал командовать стартовым отделением, бегая вокруг пусковой установки.
   Стандартные команды за комбата, подаваемые взводнымого Куриловым,а он принимал болезненно, а уж доклады по переговорному устройству адресовал подчеркнуто КВУ, а не комбату. Так кто ж ему, балбесу, - думал Герман, - виноват, что он не в состоянии управлять ракетными ударами, и комдив вынужден был доверить эту работу командиру взвода управления?
  
   Новый район был неподалеку от доезжая Кременца, в старом густом лесу.. Выбрать в нем поляну для позиции было непросто, а уж привязать ночью, имея лишь теодолит да трех бойцов, практически невозможно. И Герман еще в пути, изучая местность по карте, решил выбрать основную СП на дальней опушке, проехав через весь лесной массив. Хорошо еще, что ночь тогда выдалась лунная и за лесом можно было какие-то ориентиры ухватить. Разбивку позиции молодые бойцы под его руководством сделали неплохо, а после того Герман отправил одного из них на точку встречи батареи, наказав ему хорошо запоминать обратную дорогу. Водителю пикапа рядовому Бермагамбетову он приказал, отвезя "маяка" к шоссе, сразу же вернуться на позицию.
   Не имея ни топопривязчика, ни гирокомпаса, командир взвода исхитрялся, как мог, определяя координаты и дирекционные углы. И все сам, поскольку даже измерение горизонтальных углов доверить было некому. Когда вернулся пикап, Гермаон еще смотался вдвоем с Бермагамбетовым и выбрал поляну для запасной СП - на большее у него просто не было времени. Связи он не имел ни с начальником РГ, ни с комбатом, поэтому все рассчитывал по времени наугад.
   А дивизион, не доехав с полсотни километров до района, был развернут с марша. Лучше всех справилась вечно отстававшая восьмая батарея Лимборского, сохранившая более-менее боеспособный состав. На "троечку" выполнил задачу и Распопов, а совершенно растерявшийся в ночи, на незнакомой местности Пияк привел славную девятую - впервые в ее истории! - к позорной "двойке".
   Но ничего об этом не знал старший лейтенант Курилов, первый раз за четверо суток вздремнувший у костра, который его бойцы успели развести рядом с позицией. Он и спал-то не больше получаса, когда подъехавший с колонной комбат разбудил его, по-хамски толкая в бок носком сапога.
   - Командир взвода, вставайте! Что это у вас тут происходит?
   Герман вскочил и, поправляя ремни, оглянулся вокруг - ничего нигде не происходило, а из-за спины комбата выглядывал боец, оставленный "маяком" на точке встречи. Значит, все нормально. И он, доложив комбату о подготовке нового района, побежал указывать места пусковой установки и остальной техники батареи. А потом, приказав установить гирокомпас, осуществил уточнение дирекционных углов.
   И лишь по окончании всех работ он спросил у Тимохина и Довгана, как прошло развертывание с марша. Тогда только до него дошло, почему Пияк так и брызжет ядом: он решил, что Курилов умышленно его подставил. Вот если бы в подобной ситуации оказался их прежний комбат Тулупов, он наверняка сумел бы вывернуться, а с такой подготовкой, как у Пияка, другого и ожидать нельзя было.
   Но "пахать" за него Герман не желал. Взводный оставил комбату все лучшие силы и технические средства, а тот их в буквальном смысле загубил, при развертывании отправив Тимохина на контроль, не записав привезенные им координаты. Топопривязчик на лесной дороге застрял и, прежде чем Козлицкому включить "передок", пришлось выключать навигационную аппаратуру. А Пияка тем временем посредник заставил снимать координаты прямо с карты, с чем тот также не сумел справиться. В общем, ту задачу завалил лично сам комбат, а вину за это попытался свалить на КВУ, который якобы вопреки его приказу отправился в РГ, "бросив батарею на произвол судьбы".
  
   - Интересно бы узнать, - съязвил Герман на партбюро дивизиона, где по "заяве" Пияка обсуждали этот вопрос, - кто командовал тогда девятой батареей. Или капитан Пияк только в казарме ее командир?
   Командование дивизиона, хорошо зная деловые и человеческие качества старшего лейтенанта, не согласилось с обвинениями нового командира батареи и вопрос был снят с обсуждения. Впрочем, самому Пияку тот его "прокол" тоже забыли довольно быстро, и к 23-му февраля он получил майорскую звезду, что удивило многих. Германа на ее "обмывании", естественно, не было. Да и других, необязательных контактов с этим комбатом он старался избегать, надеясь, что вскоре будет приказ о его назначении в другую бригаду.
   О том, что Курилов хочет уйти из Нестерова, знали, наверное, уже все, включая самогодаже начальника разведки штаба РВиА округа. И вскоре после сдачи осенней сессии в институте Герман был вызван во Львов, в управление кадров. Направленец на РВиА округа долго беседовал с ним, пытаясь отговорить от намерения сменить род войск - Герман хотел уйти в окружной топоотряд.
   В конце концов сошлись на том, что его рапорт будет немедленно доложен начальнику управления. И подполковник Стрельчук не обманул - уже к началу весны состоялся приказ командующего о назначении "старшего лейтенанта Курилова Германа Ивановича на должность помощника начальника штаба по разведке и топогеодезическому обеспечению 122-й ракетной бригады "Темп-С". Это окружное соединение им еще лишь предстояло сформировать...
  
  

Глава шестая
   "НАМ ЛЮБАЯ ЦЕЛЬ БЛИЗКА !.."

  
  
   В райцентр Житомирской области Емильчино, где начиналось формирование самой мощной в округе ракетной бригады, Герман Курилов прибыл сразу после майских праздников. Ехали они с Афоней Юдиным, назначенным замначштаба дивизиона, со Львова поездом. Глубокой ночью вышли офицеры на станции Яблонец и до утра ожидали автобус, чтобы по тряской булыжной дороге одолеть оставшиеся до места два десятка километров.
   В длинном одноэтажном дощатом здании, где в котором, почти как в Кап-Яре, размещался штаб бригады, они представились подполковнику Кревскому, исполнявшему обязанности командира соединения, и почти сразу же получили первые задания. На этапе формирования бригады еще не было разделения по частям и специальностям - все работали по общему плану. Ездили офицеры за пополнением - в другие соединения, получали машины, стрелковое оружие и боеприпасы - на окружных базах, обмундирование, снаряжение и продовольствие - на складах. Строили себе новое КПП и станцию обезжелезнения воды, которую пить было невозможно, ремонтировали хранилища для техники и подъездные пути.
  
   Всего лишь полгода назад в этом военном городке стояла ракетная бригада, переведенная недавно из Киевского округа, но теперь она была уже далеко - в Чехословакии. Правда, училищный друг Германа туда не попал nbsp; К середине 60-х количество ракетных войск возросло, и офицеры штаба РВиА округа были просто не в силах охватить их контролем. И тогда были созданы контрольные группы во всех бригадах, которые стали регулярно привлекаться на учения друг у друга. Курилов, попав однажды на учения в составе КГ своей бригады, в дальнейшем уже неизменно включался в ее состав, исколесив весь запад Украины. Он был известен своей честностью и принципиальностью и профессионализмом - провести его было практически невозможно. И лишь когда такая же КГ из Новоградской бригады, контролируя работу его самого на окружном учении, выявила "прокол", но не "сдала" начальству, Герман осознал, что и уnbsp;nbsp; правил могут быть исключения.
- летом 1968 года Игорь Бакланов поступил на инженерный факультет Артиллерийской академии и почти год уже "грыз науку" в Ленинграде, на Литейном. А вся его бывшая бригада оказалась разорванной на три части: офицеры и сверхсрочники служили в Чехословакии, но их семьи оставались у кого в Емильчино, а у кого и в Лубнах.
   Так что для вновь формируемого соединения проблема с жильем явилась едва не самой главной, поскольку "чехи" свои семьи пока не забирали - некуда было. Курилов и Юдин в списке у Кревского были в начале третьего десятка, однако с каждым днем прибывали все новые офицеры, для временного размещения которых определили такое же, как штаб, деревянное строение. Но почти каждый из них сразу же задавал один и тот же вопрос: "Когда будет квартира?"
   Подполковник Кревский, вместе с майором Теселкиным, исполнявшим обязанности начальника политотдела, вертелись, как белки в колесе, но расчистить подлинные завалы беззакония в распределении жилплощади в четырех ДОСах им оказалось не под силу. Пошли жалобы, кое- кто даже писал рапорта об отказе от повышения - почти все были назначены с повышением на ступень, а то и на две.
   И вскоре в Емильчино прилетела на вертолете из Львова комиссия во главе с генералом Холоденко - прежде всего для наведения порядка с распределением жилья. Загвоздка была в том, что после ухода в Чехию прежней бригады свободные квартиры - а их в ДОСах оказалось немало - стали занимать местные жители. Кто-то по знакомству, другие за взятку, а кое-кого поселила и районная власть, не предвидевшая, что так скоро здесь появится новая воинская часть.
   Но кто вообще мог в те неспокойные шестидесятые годы что-либо предвидеть! Едва утихли страсти на Ближнем Востоке в 1967-м, как запламенела "бархатная революция" в Чехословакии. И нигде не могли обойтись без доблестной Советской Армии. В Египте и Сирии повоевать из наших сумели лишь летчики да зенитчики; ракетчики туда просто не успели - Шестидневная война закончилась. А выручать союзника по Варшавскому договору - Чехословакию - были брошены танкисты и мотострелки.
   Правда, и кое-кому из ракетчиков довелось в то лето 68-го приложить к вводу войск свои усилия. 24-ю Железную дивизию события в Праге застали на Яворовском полигоне, где она проводила тактические учения. Переданная по радио внезапная команда "Стой" вынудила всех остановиться в самых различных местах. А нестеровских ракетчиков привлекли к вывозу танков дивизии в назначенный перед госграницей исходный район.
   Германа Курилова сорвали прямо с занятий, которые он проводил в спецпарке, и, указав на карте точку стояния "его" танка, отправили на МАЗе с трейлером, чтобы загрузить и доставить в Немиров. Для опытного топографа найти указанную точку не составило проблемы, а вот процесс загрузки на трейлер не входил в его функции. В батарее погрузкой пусковой установки занимался весь ее расчет, но тут помощи ожидать было неоткуда и Герман вдвоем с водителем МАЗа устанавливали трейлер, скидывали аппарели. Хорошо хоть, что механик-водитель им попался опытный и с первой попытки загнал свой танк на место. А уже креплением боевой машины занимались сами танкисты.
   У них все делалось по нормативам, и по окончании крепления экипаж сразу же занял места в кабине тягача, протянув туда кабель связи из танка. Доложив по радио своему командиру о готовности, сержант получил команду "Вперед" и МАЗ, натужно ревя, потянул тяжелогруженную платформу по песчаному бездорожью. А Герман, чьи функции на этом были исчерпаны, побрел вслед за ним к "бетонке", надеясь там поймать "попутку" в сторону Нестерова.
  
   * * *
  
   В ночь с 20 на 21 августа 1968 года войска пяти стран Варшавского договора - СССР, Болгарии, Венгрии, ГДР и Польши - пересекли государственные границы и вступили на территорию Чехословакии. В Советском Союзе народ тогда был благонамеренный, и повсюду - на производстве, в колхозах и конторах состоялись митинги в поддержку "братской помощи" чехословацкому народу, вызванной угрозой, как было сказано в заявлении ТАСС, "социалистическому строю со стороны контрреволюционных сил".
   Еще осенью 1967 года в Чехословакии правительством Дубчека были начаты небывалые реформы: действуя в рамках социалистической системы, оно почти упразднило цензуру, реально предоставив свободу слова своим гражданам. А к весне, когда разногласия между "братскими компартиями" стали очевидны, в среде советской интеллигенции ощущение тревоги сменилось предчувствием беды, и все дискуссии "на кухнях" сводились к одному простому вопросу: "Задавят или не задавят?" Утром 21 августа всем все стало ясно...
   А 23 августа Москва встречала генерала Людвика Свободу. Он ехал в открытой машине, слепо глядя перед собой. Рядом с ним, добро улыбаясь, стояли Брежнев с Подгорным, а стоявший позади глава правительства Косыгин был, как всегда, мрачен. Люди на тротуарах махали флажками, приветствуя своих руководителей, и мало кому хотелось задать им вопрос: "Зачем наши танки вошли в Прагу?"
   Но два дня спустя к Лобному месту на Красной площади пришли самые смелые и честные, принеся с собой плакаты, на которых были заданы и этот, и ему подобные вопросы. Но митинг длился недолго: толпа мужчин и женщин набросилась на демонстрантов, избивая их и вырывая из рук плакаты, чехословацкие флаги. А затем подъехали милицейские "воронки", в которые без разбору запихивали всех, кто попадался под руку.
   Без задержки состоялись судебные заседания, и немало честных людей Страны Советов получили изрядные сроки лишения свободы либо ссылки. Не избежал этой участи и выдающийся ученый, дважды Герой Социалистического труда Андрей Дмитриевич Сахаров - создатель советской водородной бомбы, местом ссылки которого был выбран город с символическим названием Горький. Воистину горько было миллионам советских людей, что их родная Отчизна вновь стала на путь жестоких репрессий. И многие снова прильнули к своим радиоприемникам, чтобы услышать из-за "бугра" хоть какую-то часть правды.
   У Германа уже несколько лет был переносной "Альпинист", но коротковолновые станции он не брал. А в том году мать подарила ему к дню рождения рижский "ВЭФ", о котором он давно мечтал. Так что к новому месту службы Гера отправился с шикарным приемником. Правда, слушать его удавалось не часто, в основном - по ночам, когда не был в командировке. Вскоре в бригаду поступили из штаба округа планы переподготовки офицерского состава на новый комплекс, и Курилов оказался в числе первых, кому следовало пройти курсы все в том же "любимом" Кап-Яре. До отъезда оставалось совсем немного дней, а ему еще нужно было решить квартирный вопрос и перевезти в Емильчино свою семью.
  
   Начальник РВиА округа генерал Холоденко не зря прилетал в отдаленный гарнизон. В первый же день он сумел разобраться в тех квартирных хитросплетениях и приказал, чтобы к утру у него на столе лежали три списка квартир: незанятых, занятых незаконно и занятых семьями "чехов". Первый он сразу же завизировал для заселения по решению квартирной комисии, которую возглавил майор Теселкин, а с остальными стал работать сам. Двое суток генерал почти не выходил из занятого им кабинета комбрига, лично беседуя с женами "чехов", которых приглашали по его указанию, и с незаконными поселенцами ДОСов.
   И картина с "чехами" во многом прояснилась: несколько их семей уже уехали или собирались уезжать в Чехию, получив вызов, другие давно перебрались в другие города, к родным, но квартиры не сдали, так что в городке оставалось немногим более трех десятков законно занятых квартир. Но и их съемщикам генерал Холоденко предложил до конца лета решить вопрос с переездом - либо к главе семьи, либо к родственникам, поскольку их квартиры требуются для новой части. А местным "самозаселенцам", не имевшим законных оснований, он давал от трех до пяти дней для освобождения квартир.
   Конечно, бригаде этого количества жилья все равно было недостаточно, однако, для офицеров, уже прибывших в Емильчино, должно было хватить, при условии максимального уплотнения. В будущем же планировалось построить еще одно пятиэтажное здание. Холоденко улетел, и "квартирным богом" стал майор Теселкин, который ведал всеми списками - и отселяемых, и заселяемых. Герман помнил его еще по одесскому артучилищу, где тот был капитаном, занимаял должность начальника клуба, и они с ним частенько вспоминали старых знакомых. Николай Герасимович впоследствии служил в должности пропагандиста в хыровской бригаде, а в Емильчино был назначен заместителем начальника политотдела.
   Нуждающихся в получении жилья он принимал, внимательно всех выслушивал и, по возможности, удовлетворял их запросы. Герману и его коллеге из оперативного отделения бригады Коле Давыдову была выделена одна трехкомнатная квартира на двоих. У Давыдовых был один ребенок - им досталась одна комната, а Куриловы ожидали второго к зиме - им полагалось две. Подобным образом решала квартирная комиссия бригады и остальные вопросы, максимально уплотняя всю имеющуюся жилплощадь.
   В начале июня Герман, заняв квартиру на первом этаже пятиэтажки, уехал в Нестеров за своей семьей. Время поджимало - скоро нужно будетыло ехать на учебу, и он не стал отправлять домашние вещи по железной дороге, хотя имел на руках перевозочные документы. Не захотел и выпрашивать в бывшей своей бригаде машину, а в новой их попросту еще не было. Поэтому отправился он в Емильчинскую автоколонну и за наличный расчет выписал себе ГАЗон. По карману это его ударило прилично, но очень уж хотелось офицеру поскорее увезти жену и сынишку из опостылевшего им всем Нестерова. Чуть не всю ночь перед отъездом занимался Герман ремонтом в изрядно запущенной квартире, а затем, опасаясь проспать, и вовсе не стал ложиться.
   С водителем у него была договоренность выехать в пять утра, и остаток ночи он провел в дреме на скамейке возле КПП. Все получилось, как планировали, и вскоре после полудня они уже подъезжали к Нестерову. А там их дожидался приготовленный Томочкой сытный обед. Помогать грузить вещи пришли трое бойцов из бывшего взвода Курилова, которым он подарил на прощанье свою радиолу "Серенада". И около шести часов вечера они отправились в обратный путь - тот хитрый емильчинский "водила" желал избежать на ночной трассе встреч с "гаишниками".
   Томочку с пятилетним Игорьком глава семейства усадил в кабину, а сам забрался в кузов, где предварительно устроил себе лежанку. Дорога предстояла неблизкая - почти через пол-Украины, так что всем следовало набраться терпения. Первый привал сделали сразу за Бродами, когда пересекли границу Ровенской области. Гера беспокоился, как чувствуют себя его жена и сын, но они выглядели бодро, сумев немного подремать в пути. А Игорек попросился дальше ехать в кузове с папой.
   Вначале ему было очень интересно наблюдать все сверху, но вскоре он устал, и Гера, укутав его одеялом, устроил сыночка спать. Затем был второй привал - после Ровно - где малыш попросился к маме в кабину, а Герман предложил уставшему водителю сменить его за рулем. Но тот бодрился, хотя Томочка сказала мужу на ушко, что он пару раз "клевал носом". А уже где-то перед Корцем он сам остановил машину и сразу полез в кузов: "Не можу бiльше §хати - треба трохи поспати".
   Герман занял место в кабине, осмотрелся и завел двигатель. Вначале он ехал потихоньку, пока не освоился с управлением, а затем добавил газу и все увереннее вел автомобиль - со своей семьей и всей их домашней утварью. На Новоградском перекрестке он повернул с шоссе налево и сразу пришлось снизить скорость - дорога стала уже, а ее покрытие не выдерживало критики. Главное, однако, было не в этом, а чтобы не пропустить поворот на Емильчино.
   Как ни всматривался Герман в малознакомую ему дорогу, но первый поворот - на Сербослободку - он таки пропустил и пришлось ехать до следующего, где булыжная дорога через Кулиши была немного получше. Так он и объяснил водителю, который вскоре проснулся и заглядывал к нему в окно. Светало, когда они подъезжали к Емильчино, а к подъезду своей пятиэтажки Гера зарулил уже без фар - стало совсем светло. "Все, приехали!" - произнес он, выключая двигатель.
  
   * * *
  
   Учеба в Кап-Яре начиналась с 1 июля, и вся группа из двадцати офицеров, во главе с командиром первого дивизиона Сапожниковым, заблаговременно убыла поездом из Киева на Волгоград. Там у них было несколько часов, чтобы познакомиться с городом-героем и побывать на Мамаевом кургане, а под вечер все вновь собрались на вокзале и в общем вагоне астраханского поезда продолжили путь на Госполигон.
   Капустин Яр тех лет представлял собой как бы "два в одном" - железнодорожная станция находилась в пределах села с таким названием, а сразу за бетонным забором, со шлагбаумом на КПП, виднелись кварталы домов закрытого военного городка. Пройдя строгий контроль в автобусе, которым приезжие добирались в центр, офицеры затем отправились в бюро пропусков штаба Госполигона, где их снова всех старательно перепроверили, прежде чем поставить в командировочных предписаниях штампы на проезд через КПП до 71-й площадки - цели их поездки.
   В том же бюро они получили и разрешения на ночлег в гостинице "Родная хата". О необычных названиях заведений в Кап-Яре старые ракетчики, не раз бывавшие там, рассказывали, что автором их является генеральша - супруга начальника Госполигона, украинка по рождению и подлинная хозяйка этого закрытого города. Да и столовая Военторга, в которой офицеры еще успели поужинать, называлась "Хозяюшка".
   ПКонечный пункт назначения для емильчинских ракетчиков находился почти в шестидесяти километрах от "Десятки", и потому они, встав с рассветом, отправились на платформу, от которой мотовоз с несколькими вагонами развозил постоянный персонал по площадкам. Конечная его остановка была на "Четверке старой", куда подходили и автобусы с 71-й, но которая была видна невооруженным глазом, так что при желании можно было и пешком добраться туда пешком.
   Когда все эти дорожные хлопоты остались позади и Герман, вместе со всей группой, разместился в офицерском "бараке", на него нахлынули мысли о семье. За три дня до своего отъезда он отправил жену с сыном в Скадовск, к своей маме. Так поступали они каждое лето, заполненное для него боевой учебой, но его перевод к новому месту службы и эти курсы на Госполигоне внесли кое-какие поправки.
   Хотя уехали Томочка с Игорьком к морю позже обычного, но и возвращение их в свой новый дом могло оказаться не очень скорым. Очередной отпуск Герман запланировал себе на осень, собираясь часть его истратить на очередную сессию, чтобы не терять в деньгах. Тогда ведь заочникам ВУЗов отпуск для сдачи экзаменов предоставлялся с оплатой не более ста рублей в месяц. А что это для офицерской семьи из трех-четырех человек, когда жена не работает и живут они на одну его получку.?..
   К концу лета Герман должен был возвратиться домой из Кап-Яра и тогда лишь у него появилась бы возможность хоть по телефону переговорить с женой, уточнить их планы. Пока же все связи лишь по почте, а это в лучшем случае две недели на вопрос - ответ, да еще при условии, что письмо не затеряется на полигоне, по вине какого-нибудь бестолкового солдата-почтальона. Лишь в середине осени надеялся он приехать к семье в отпуск и тогда уже решать, где рожать Томочке - там, в Скадовске, как и первенца, или все же возвращаться в Емильчино.
   Группа, в которую входил и Герман Курилов, была составлена из офицеров командно-штабного профиля, поэтому основной упор делался на вопросах управленческих. Хотя изучали они и ракету, и весь комплекс пускового оборудования, но в значительно меньшей мере, чем стартовики. Герману это было не очень-то нужно, хотя и интересно, так что он на всех занятиях внимательно слушал и доросовестно конспектировал. А в часы самоподготовки он штудировал новые для него наставления, руководства, инструкции. В отличие от жидкостных ракет, с какими имел дело, начиная с Томска, теперь он изучал твердотопливную, имевшую дальность пуска 900 километров - в три раза больше, чем их прежняя. "Мы ракетные войска, нам любая цель близка", - пели в строю солдаты-ракетчики.
   Этот ракетный комплекс "Темп-С" был создан для РВСН и на протяжении нескольких лет стоял на боевом дежурстве, но вскоре дальность стрельбы перестала устраивать "стратегов" и его передали в Сухопутные войска. Но целый ряд моментов, привычных для РВСН, "сухопутчикам" сразу же показался неприемлемым. Это касалось как подготовки данных для пуска, так и наведения ракеты на цель. И чуть не на первых занятиях Герман и его товарищи стали высказывать свои замечания. Вначале к ним никто не пожелал прислушаться, но когда они, уже пройдя значительную часть программы обучения, разобрались во многих деталях и предложили свою методику, их попросили дать подробное письменное обоснование.
   Германа особенно заинтересовал расчет установок для пуска. Конструктор разработал для этого, как он считал, высокоточного комплекса дискретные таблицы, сведенные в огромные многостраничные фолианты. Это было крайне неудобно, несло в себе большую вероятность просчета вычислителем и, что главное, требовало значительных затрат времени. "Стратегов" эти проблемы не волновали, поскольку подготовку данных для пуска у них осуществляли на стационарных ЭВМ, для которых по этим таблицам были созданы программы. Да и цели у них были только плановые, так что сами ракетчики расчетов не делали, получая готовые данные для ввода в систему управления и наведения ракеты.
   Сразу же уловив малую значимость множества поправок из дискретных таблиц, Герман взялся за составление упрощенных, однако вполне удовлетворяющих "сухопутчиков" по точности и достаточно компактных таблиц. Старший их группы с пониманием отнесся к этой работе Курилова, но уже вскоре информация о ней стала известна кому-то в секретной службе площадки, и начальник режима изъял все его черновики, запретив дальнейшие изыскания. А Герман, чертыхнувшись в сердцах, перестал ходить на самоподготовку, присоединившись к тем, кто давно использовал эти послеобеденные часы для сна либо солнечных ванн позади их жилого барака.
   Каково же было его удивление, когда год спустя емильчинской бригаде, первой из "темповиков" прибывшей на Госполигон, было предложено испытать в работе новые таблицы, составленные... именно по разработанной им схеме. И наверняка кто-то из офицеров первого отдела площадки застолбил за собой авторство! Но выяснять это Герман не стал, хотя КД-1 майор Сапожников, бывший на курсах старшим группы, и дал ему понять, что знает подлинного автора таблиц...
  
   * * *
  
   По возвращении с полигона Герман засел за институтские задания: хотя четвертый курс - это уже не первый, а все же без них можно и не получить вызов на сессию. Но к концу сентября эта бесценная бумажка пришла, и он отправился к своему шефу Кревскому с рапортом на очередной отпуск. К тому времени отношения с начальником штаба у него установились хорошие, а сам подполковник смирился, что не сбылись его надежды остаться в должности командира бригады.
   Практически весь этап создания нового соединения прошел ведь под его началом, но в конце концов Москва нашла другого комбрига, а "врио" вернулся к исполнению своих прямых обязанностей. Новый командир, подполковник Шорохов уступал Кревскому по многим "параметрам", прежде всего деловым, хотя внешне он был весьма респектабелен. И еще долго с различными проблемами, требующими решения, все шли не к нему, а к начальнику штаба.
   За те два месяца, что Герман Курилов с коллегами обучались на курсах, в бригаду прибыли пусковые установки, а их было аж 24 - по две в каждой из 12 стартовых батарей. В старых бригадах было лишь 9 - по одной на батарею. Поэтому и офицеров в "темповских" батареях стало по семь, против прежних пяти. Но не стало в них сверхсрочников, за исключением старшины батареи.
   А служба разведки и топогеодезии бригады, которую возглавил Курилов, включала теперь 12 командиров взводов управления стартовых батарей, и на их вооружение их топоотделений частично поступили уже новейшие топопривязчики на базе ГАЗ-66. Совсем недавно Герман и его коллеги в нестеровской бригаде пересели с ГАЗ-69 МТ на казавшиеся им верхом совершенства УАЗ-452Т, а тут поступила такая техника, о которой они могли только лишь мечтать.
   Почти в то же время прибыла в емильчинскую бригаду и большая группа выпускников военных училищ. Ракетчики были почти все из Казани, которая сделала тогда свой первый выпуск специалистов с дипломом инженера. Ребята учились по пять лет, а кое-кому довелось и шесть - в связи с переходом всех училищ со средних на высшие. По инерции большинство лейтенантов стремились стать оператором МИПа (машина испытаний и пуска), считая для себя неудачей назначение на должность КВУ (двигателистов уже не было на твердотопливных ракетах). Но Кревский с Куриловым, непосредственно занимаясь распределением молодых лейтенантов с высшим образованием, постарались изменить это их неверное представление.
   Беседуя с каждым, они в службу разведки отбирали наиболее расторопных и сообразительных, справедливо считая, что с набором схемы на МИПе любой из получивших инженерный диплом просто обязан справиться, а вот умело командовать людьми и хорошо ориентироваться на местности сумеет далеко не каждый. Опасения же многих из них, что с должности КВУ труднее выдвинуться, они рассеяли тем, что в "темповских" батареях, помимо двух начальников стартовых отделений, был еще и замкомбата, который прежде всего должен быть силен в вопросах управления.
   И тогда многие из выпускников сами стали проситься на КВУ. Вот так и сформировал Герман свою "когорту" лейтенантов, с которыми прошел затем немало дорог по лесам Полесья и степям Заволжья. Лучшие из них через два-три года выдвинулись на более высокие должности, а в дальнейшем кое-кто сумел и превзойти в карьере своего бывшего "шефа".
  
   Пока же у каждого было множество организационных хлопот в своих, только еще создаваемых подразделениях. Да и у самого Германа в штабе было дел "под завязку": ему нужно было создать склад топографических карт, для чего он побывал во Львове у начальника топослужбы округа и оформил все необходимые документы. А затем, когда пришел наряд, поехал на окружной топосклад в Волковинцы и привез пол-машины карт всех масштабов да кипу книг учета разных форм. Позднее пришлось Герману ехать еще раз на тот же склад в Хмельницкой области - за комплектом карт "НЗ", на случай войны. И все это сам - получал, доставлял, раскладывал по полкам, учитывал в книгах и выдавал затем в дивизионы.
   Немного легче стало, когда подполковник Кревский прислал к нему на беседу местного парня, пришедшего наниматься на сверхсрочную службу. Коля Демиденко недавно демобилизовался в звании ефрейтора, служил наводчиком танка и никакого понятия о топокартах, как и вообще о штабной работе, не имел. Но желание служить у него было, и Герман дал свое согласие на его назначение начальником склада топокарт, решив, что лучшего кандидата не будет, а Колю он со временем всему научит. И жизнь показала, что он не ошибся.
   Но в ту осень Герману предстояло еще сдавать сессию, а оставить все свое "заведывание" на новоиспеченного "сверчка" - младшего сержанта сверхсрочной службы Колю - было просто невозможно. Штабные же офицеры были и так загружены по горло, так что пришлось ему выбирать себе подмену из лейтенантов, только осваивавшихся в должностях взводных. Выбор КуриловГермана пал на КВУ из первой батареи Витюктора Чарушина, который на проведеннервых сборах проявлял активность и показался подполковнику Кревскому самым толковым. Правда, впоследствии выяснилось, что просто у них были схожие характеры и одинаковые увлечения, прежде всего - охота.
   За несколько дней до ухода в отпуск Герман отправил в первый дивизион выписку из приказа относительно Чарушина и его временных обязанностей, а потом провел подробный инструктаж обоих - лейтенанта и "сверчка", остававшихся на месяц за него. Чарушин все бодрился: "Справимся", затоа вот его комбат, капитан Елисеев, прибежал к Герману ругаться, что забрал у него взводного, тогда как "и без того офицеров в батарее не хватает". С Витей Елисеевым они подружились на курсах в Кап-Яре, правда, не сразу, а после "схватки" на одной из самоподготовок.
   Старший их группы Сапожников "по знакомству" - они вместе служили раньше в Кременце - назначил Елисеева секретчиком, в обязанности которого входило получать в секретной части площадки на всех рабочие тетради и необходимую литературу. На самоподготовке мало кто засиживался надолго, но Елисеев должен был сидеть до конца, пока все сдадут ему тетради и книги.
   В тот раз он куда-то очень торопился, а Герман увлекся работой с таблицами и не замечал этого. Виктору же показалось, что тот умышленно тянет время, делает ему назло, и стал "наезжать" на младшего по званию, а Куриловтот подчеркнуто официально отвечал, дескать, самоподготовка не закончилась.
   И Елисеева понесло: обзывая Курилова "салагой", он стал силой отнимать у него секретные документы. Но и Герман тогда взорвался, ответив насилием на насилие. Еле угомонили их сослуживцы. А на следующее утро Витя Елисеев подошел к Курилову и протянул ему руку: "Ерка, я был не прав, давай забудем". И Герман с радостью ответил ему крепким рукопожатием, а позднее они по-настоящему подружились. Особенно, когда Виктор Николаевич перешел к ним в штаб бригады, на должность начальника строевой части.
   Но в той ситуации, когда приказ командира бригады уже был подписан, Елисееву сопротивляться было бесполезно и он пришел к Герману просто отвести душу. А тот объяснил ему по-товарищески, что не нужно Чарушину целыми днями торчать в штабе, да для него там и работы не найдется на весь день, главное - прийти утром и выполнить, что прикажет начальник штаба. А потом он может идти к себе в батарею, предупредив Колю Демиденко, где его искать, если вдруг понадобится начальству. .
   На том они и порешили, а комбат ушел довольный, поскольку мог теперь распоряжаться своим взводным, который, к тому же, тем приказом на весь месяц был освобожден от нарядов. И Гера с легкой душой убыл в отпуск.
  
   * * *
  
   В Скадовске осенью царила скука - курортный сезон завершился, а на безлюдных и холодных пляжах делать было нечего. И на одно из з блиижай- йших воскресений Куриловы всей семьей отправились погостить в в Чернян- нку, где с недавнего времени уже главным инженером МТС работал Сергей - двоюродный брат Германа. До этого он, по окончании института, побыл механиком совхоза вблизи Белозерки, где жили его родители. Получив на новом месте первую в своей жизни квартиру, Сережа звал на новоселье всех своих родственников, а приезд в отпуск Геры стал дополнительным к тому стимулом.
   Непосредственным организатором их поездки стал мамин брат Ефим, давно порывавшийся посмотреть, как устроился его старший племянник. Автобус, на котором они в сумерках прибыли в Чернянку, остановился у нового "эмтээсовского" дома, где их ждал Сережа со своей семьей - женой Верой и годовалым сынишкой Геной.
   Ефим очень любил ездить в гости к родственникам, в отличие от его супруги Нины, так что своим компаньоном он обычно выбирал Геру. Еще в 65-м они вдвоем ездили на машине в Геническ, где к тому времени обосновался Иосиф, старший брат Ефима. Он возглавлял там районное отделение Госбанка, а его жена Рита его была ведущим специалистом отделения Сельхозбанка.
   Жили они в прекрасной служебной квартире, ни в чем не нуждались и растили двух сыновей - Борю и Славу. Инициатор той поездки Ефим договорился взять в районо, где он, окончив заочно Симферопольский университет, работал инспектором, "Москвич" с будкой, имевший лишь два сидения - для водителя и пассажира. Ездить Ефим едва умел, а прав у него и вовсе не было, поэтому путевку он выписал в гараже на Германа, как на водителя.
   Из Скадовска они выехали рано утром, а за рулем восседал Ефим, желавший получить практику вождения и, к тому же, не очень веривший в мастерство племянника. Почти до Каланчака Герман терпел так называемую езду своего дяди, который не решался разгоняться выше сорока километров. А потом все же уговорил его "дать порулить" на легковушке, водить которую ему пока еще не доводилось. Освоился он быстро, и машина понеслась, все больше набирая скорость. Когда стрелка спидометра подошла почти к сотне, Ефим стал придерживать резвого племянника, а тот продолжал давить на газ, отвечая дяде:
   - Если не хотите остаться без обеда - нужно поторопиться, мы и так уже опаздываем.
   Выскочив на скорости на шоссе Москва - Симферополь, Гера не сразу сориентировался, и лишь через километр оба поняли, что на Геническ нужно было проехать прямо. Это была единственная его ошибка на всем пути, и к обеду они прибыли почти вовремя. Хозяева накрыли для них праздничный стол, пригласив в гости всех своих друзей, и торжество продолжалось до позднего вечера. А в воскресенье с утра Гера повез всю родню на Арабатскую стрелку, на пляж. Но мест в том "Москвиче" на всех не хватало и довелось ему делать две ходки, да еще кое-кого загружать и в будку, куда постелили старый матрас.
   Эту их поездку вспоминали со смехом не раз, в том числе - и у Сергея в гостях. Дядя Фима был, по обыкновению, все время в центре внимания, сыпал прибаутками и анекдотами. Герман держался в тени и больше внимания уделял своим Томочке и Игорьку, за которыми он очень соскучился, не видя их еще с июня. А уже через несколько дней после возвращения из Чернянки им вновь предстояла разлука - Гера уезжал на сессию во Львов, а жена и сын оставались пока в Скадовске. Вместе с матерью они убеждали Томочку, что ей будет лучше во всех отношениях, если она останется там и рожать. Она согласилась с их доводами, но заметно было, что без особого желания.
  
   Та сессия была первой для Германа, когда он всю ее провел, не выезжая из Львова. Вначале он разместился в гостинице "Днiпро", в самом центре города. Соседом по номеру у него был также заочник - из сельхозинститута - грузин Резо Центерадзе. На занятия он, повидимому, не ходил, проводя целые дни на Галицком рынке, где торговал мандаринами, а вырученные за них немалые деньги тратил на оценки в зачетке и, конечно, на девушек.
   Доставкой мандаринов занимался младший брат Резо, а рейс из Сухуми в аэропорту каждый раз встречал еще какой-то их родственник, давно живущий во Львове. В один из вечеров, когда Гера поздно вернулся из института, в номере у них шел "гудеж", и Резо, освободившись от объятий своих местных подружек, поднялся ему навстречу.
   - Ну гдэ ты бил, Гэра? Ми тебэ ждали-ждали, нычего нэ пили. Давай садысь с намы випьем...
   Гера стал отказываться от угощения, рассказав, что в фойе гостиницы он познакомился с парнями из Баку, сопровождавшими от ЦК комсомола Азербайджана эшелон с призывниками, и они угостили его чудесным чаем. На что сосед его Резо с пренебрежением отозвался:
   - Вай, эты азирбайджанци! Аны толко чай и пьют. А ми с тобой, Гэра, давай водкы випьем...
   Отказаться Гере не удалось и "гудеть" с той компанией довелось до полуночи, а оставшиеся гости завалились спать на кровати Резо, сам же он устроился возле Геры. Благо, кровати в той гостинице были огромные - говорили, что "за Польщi" это был высококлассный бордель. При советской власти подобных заведений уже не было, но традиции, видимо, сохранились. И Гера, которому прежде всего требовались условия для учебы, через пару дней съехал из той гостиницы.
   Вовремя Зеноб Финта подсказал ему адрес гостиницы "Народная", в которой он сам останавливался, пока не устроился на квартире у знакомых отца. Значительно более скромная, в том числе и по цене, сравнительнnbsp;о небольшая и уютная, эта гостиница стала для Германа постоянным пристанищем до самого окончания института. А для его однокурсников номер Германа превратился в подобие штаб-квартирыу, где можно было и позаниматься, и бутылочку вина распить, а в случае необходимости и заночевать.
   Еще в первые годы учебы самой заметной была на курсе группа из львовян - Рубинштейна и Гиренко, закарпатца Финты и Телеховского из Черновиц. Все дела вертелись обычно вокруг них, и даже Курилов, лишь эпизодически наезжавший из Нестерова, понемногу примкнул к той компании.
   Теперь же, когда ему спешить после лекций или экзаменов было некуда, наличие у него маленького, но отдельного номера в гостинице сделало Германау ее фактическим лидером. Поспособствовало этому и устроенное им "обмывание" звездочки. Срок присвоения "капитана" истек у него еще в сентябре и, уезжая в отпуск, Гера договорился со своим кадровиком, что позвонит ему из Львова и узнает дату подписания приказа.
   Когда на следующий день он пришел в институт с четырьмя звездочками на погонах, это сразу же было замечено самым глазастым Финтой. Все принялись поздравлять единственного на курсе военного и, конечно же, после занятий вся компания отправилась в "Народную", где ее ждал приобретенный заранее ром "Негро".
   Этот кубинский напиток, появившийся в ту осень в некоторых львовских магазинах, вскоре стал фирменным в компании геодезистов-заочников. Частенько в нее подключался и Кузнецов, бывший летчик-истребитель, попавший под хрущевское сокращение, и к сорока годам, когда он решил получить институтское образование, несколько сезонов уже отработавший в экспедициях на Чукотке.
   А на той сессии к ним добавился Куренков, здоровенного роста балабол из Енакиево, в студентах числившийся десятый год. Начинал учиться он на стационаре, но за какие-то грехи был отчислен и попал в армию, а после трех лет службы якобы поумнел и восстановился, но уже на заочном отделении. Однако никак не мог он одолеть четвертый курс - все ему что-то мешало, и теперь с новой компанией предпринял Серега свою третью попытку.
   Работал он тогда в Харькове, на инженерной должности, и там все ждали, когда же он принесет наконец-то обещанный диплом об окончании Львовской политехники. Сплоченный коллектив заочников во главе с Куриловым взял его под свой контроль, и зачетка Куренкова стала быстро заполняться оценками, так что он и сам поверил, что с этим курсом дойдет-таки до диплома.
  
  
  
  

Глава седьмая
   ОБСЕРВАЦИЯ

  
  
   Учебный год в Вооруженных Силах начинался с 1 декабря, и капитан Курилов к тому времени возвратился из Львова, успешно сдав сессию. В штабе у него накопилась масса дел - его помощник более или менее сложное откладывал в сторону, делая лишь то, что по силам и что не терпело отлагательств. А еще нужно было организовать выверку всех гирокомпасов и топопривязчиков, но специального городка бригада-предшественница не оставила.
   Хорошо хоть, что вместе с картами Герман догадался выписать и каталог координат геодезической сети. И теперь он срочно готовил - с топоотделением четвертой батареи - площадку для выверки возле тригопункта в районе аэродрома. Командовал бойцами лейтенант Тристан - один из тех, кто сам попросился в КВУ, и дважды повторять ему задачу не приходилось.
   И все же к началу учебного года 122-я бригада не успевала завершить формирование. Не было получено еще многое, но главное - не прибыли из арсенала учебно-боевые ракеты. А без них как провести комплексные занятия - основу боевой подготовки ракетчиков? Уже в канун 1 декабря пришел из округа приказ о переносе для бригады на месяц начала учебного года. И от комбрига до рядового все облегченно вздохнули. А Герман впервые после отпуска пошел ночевать домой.
   Хотя все ДОСы располагались перед воротами военного городка, и до своей квартиры ему идти было меньше десяти минут, он предпочитал оставаться на ночь в служебном кабинете. Во-первых, так он больше успевал сделать, а, во-вторых, не было у него желания слушать, как соседи за стенкой ругаются допозна, а их капризный ребенок выводит при этом такие "рулады", что хоть беги прочь. Но подошел банный день и за бельишком все же пришлось идти домой. А потом он включил телевизор, от которого успел отвыкнуть, и жизнь заиграла вновь...
   Впрочем, долго Герману холостяковать не пришлось: Томочка позвонила ему, что они с Игорьком едут домой и чтобы он их встречал в Яблонце. Все поезда через ту станцию шли почему-то ночью и, попросив у своего шефа УАЗик, Гера сразу после полуночи отправился встречать семью. Ругать жену, на сносях решившуюся ехать в такую даль зимой, он не стал, увидев радостные лица ее и сына. А водителю наказал не гнать по булыжной дороге, чтобы не растрясти Томочку, хотя она держалась молодцом и ни на что не жаловалась. Дома же она и вовсе повеселела - так ей было хорошо с Герой после долгой разлуки.
   Не прошло, однако, и двух недель, как им обоим пришлось среди ночи идти в больницу. Часа в два Томочка разбудила мужа и сказала, что скоро будет рожать. Герман собрался бежать за дежурной машиной, но жена сказала, что лучше будет, если они пойдут потихоньку пешком. И он подчинился, хотя не очень-то верил в скорые роды - они ждали дочь где-то после Нового года, ближе к Томочкиному дню рождения. Но родился уже утром сын - на три недели раньше. Герман узнал об этом, позвонив в больницу в тот день где-то перед обедом.
   А с утра, лишь немного вздремнув, он разбудил ничего не ведающего Игорька, покормил его и попросил соседку Валю Давыдову присмотреть за ним. Пообедали отец с сыном в расположенной рядом с ДОСами офицерской столовой и, прихватив затем из дому санки, отправились в больницу к маме Томе. Когда Гера сообщил сынишке, что теперь у него будет младший братик, Игорек не задумываясь прокомментировал:
   - Вот хорошо - вратарь будет.
   Сам он еще в Нестерове начал пинать мяч, вначале с папой, а потом с соседским Гришей. Но кто бы мог подумать, что уже в пять с половиной лет он видел себя футболистом и что его действительно обрадовало рождение брата, решившее проблему стража ворот! Сугробы снега укутали в ту зиму Полесье, и Герман с трудом тащил по тропинке санки со своим старшим сыном, торопясь на первое свидание с младшеньким.
   Выяснив у медиков состояние жены и малыша, он успокоился и стал искать окно палаты, где лежит его Томочка. Слабая улыбка осветила ее лицо, когда она увидала прижавшиеся к оконному стеклу носы Геры и Гарика. А они ей что-то кричали, жестикулировали, пока медсестра не поднесла к окну новорожденного и они, посмотрев на него и чуток угомонившись, отправились домой.
   Наутро Гера снова хотел оставить сынишку с соседкой, потому что не идти на службу он не мог, но Игорек категорически заявил, что к Давыдовым не пойдет и останется дома один. Он пообещал, что не будет плакать и дождется, пока папа придет на обед. А в штабе бригады с утра стоял дым коромыслом: командир решил проконтролировать ход занятий в первом дивизионе, который уже неделю находился в лесу неподалеку от Емильчино. Начальник оперативного отделения майор Матасов и слышать не хотел, что Герман не может сегодня ехать в лес, а их шеф Кревский еще находился в отпуске.
   К обеду офицеры штаба возвратились, но не к часу, как рассчитывал Герман, а почти в три, и к своему дому он от ворот уже не шел, а бежал, переживая за Игорька. Когда же отец увидел в окне их квартиры сынишку, буквально прилипшего всем своим тельцем к стеклу, сердце его чуть не оборвалось от жалости. Помахав Гарику рукой, он вбежал в подъезд и, не раздеваясь, кинулся успокаивать своего родного человечка, утирая его трижды пролитые и уже почти высохшие слезы. "Все, все, Игоречек мой, больше я не оставлю тебя одного", - приговаривал он, сам едва не плача.
   Слово свое он сдержал. Даже когда пришлось ехать на ночное комплексное занятие. Для контроля наведения ракеты Герману нужен был гирокомпас, и потому он взял из второго дивизиона топопривязчик. Усаживая Игорька в кабину УАЗа, отец строго-настрого наказал ему без разрешения оттуда не выходить, а о том, что увидит в лесу, никогда и никому не рассказывать. Мальчик с самым серьезным видом обещал папе, что ничего не скажет "даже маме, когда она выздоровеет".
   И действительно, сидел он в кабине тихо, как мышь под веником, а все же был "изобличен" главным инженером бригады Беляниным. Он принялся отчитывать начальника разведки, что привез ребенка на занятие с секретной техникой, и тому пришлось с напускной серьезностью убеждать подполковника, что он запретил сынишке даже смотреть на ракету.
   К счастью, у Томочки с малышом никаких осложнений не возникло, и ровно через неделю Герман привез их домой, на этот раз взяв машину своего шефа. И облегченно вздохнул, когда вся семья оказалась в сборе, в полном здравии и спокойствии. Теперь он уже мог спокойно уходить на службу, передав "тыловые" вопросы жене.
   Когда Гере впервые, еще в роддоме, удалось поговорить с Томочкой, он предложил ей выбирать имя новорожденному сынишке. Но и у нее не было однозначного выбора, поскольку ждали-то они дочь и утвердили соответственно имя Лада, Ладушка. Тогда же он и в телеграмме, посланной матери, написал: "Поздравляю внуком. Выбирай имя".
   Дни между тем шли, а женщины все колебались, не зная, на каком из имен остановиться. И тогда Герман, окончательно потеряв терпение, объявил свое отцовское решение: "Будет Мишка". Думал тогда он, скорее всего, о своем училищном друге Мише Мельниченко, с которым ему в последующем ни разу не довелось встретиться. Кто-то потом рассказывал ему, что в Белоруссии Мельниченко почему-то стал зенитчиком, а данное друзьям обещание жениться на дочери генерала все-таки выполнил.
  
   * * *
  
   Весной, как водится у геодезистов, связанных цикличностью полевых работ, заочники съехались на очередную сессию во Львов. Герман вновь поселился в полюбившейся ему "Народной", забронировав в ней заранее свой номер. И в первый же вечер все "бояре", как любил говорить Юра Телеховский, после занятий собрались в той "штаб-квартире" курса.
   Этой сессией они завершали четвертый год обучения и сдавали уже только специальные дисциплины. Не успел Валера Рубинштейн сообщить им, что встретил в деканате Куренкова, и он не получил вызов, как в дверь комнаты вломился сам тот "амбал". И сразу же, не снимая пальто, рухнул на колени, моля однокурсников помочь ему с выполнением контрольной.
   - Мужики, спасайте. Если я утром не сдам ее, мне кырдык. Отчислят бесповоротно!..
   - Ну, так в чем проблема? - первым откликнулся Толик Гиренко. - У тебя впереди целая ночь.
   - Конечно, - поддержал его Герман, - студенту всегда не хватает одной ночи, а у тебя она есть.
   - Братцы, не губите смертную душу! - поднялся Серега во весь свой рост. - У меня через час свидание. Просите, что хотите, но нарисуйте мне тот проклятый проект!..
   После бурного обсуждения столь наглых притязаний "амбала" Гиренко и Финта покинули "зал заседаний", сославшись на неотложные дела, а мнение трех оставшихся кратко сформулировал Герман:.
   - В сложившейся обстановке мы не можем бросить на произвол судьбы того, кого приручили по недоразумению. Ставь флакон "Негро" и можешь дуть к своей подруге. Но это - в последний раз, Серега!
   Обрадованный "амбал" вылетел за дверь, а Гера, Юра и Валера стали готовить принадлежности к работе, выдвинув на середину комнаты стол. Вскоре Сергей вернулся и торжественно водрузил на него объемистый "пузырь" рома, после чего вновь улетел - на крыльях любви. А нанявшиеся "пахать" за него друзья-коллеги, слегка промочив горло, приступили к работе.
   Ближе к полуночи все было готово, оставалось лишь расставить кое-какие подписи, но их Валера взялся сам сделать дома. Они с Юрой торопились на трамвай, и ром "Негро" был допит почти что на ходу. А "свой" проект Серега, не успев даже посмотреть, сдал в деканат после первой пары, сразу получив вызов, и тут же побежал на почту -- отправлять его к себе в контору.
   Где-то ближе к концу сессии серегино нахальство сослужило и его друзьям. Оказалось, что курс "Проектирование дорог и аэродромов", пропущенный год назад, им не списали и его все же доведется сдавать. В расписание срочно добавили несколько пар в послеобеденное время, на которые мало кто счел нужным приходить. Предмет для инженеров-геодезистов далеко не основной, а для астрономов и вовсе ненужный, так что сдавали его кто как сумеет. Куренков был знаком с доцентом кафедры дорог и позвал Курилова вместе с ним сдавать экзамен... в кафе "Дружба". Герману доводилось ходить к "преподам" и с конфетами, и с коньяком, но всегда -- в институтские аудитории. А чтобы в модном тогда кафе...
   Но все обошлось нормально и значительно пристойнее, чем он себе напридумывал. Встретились они с доцентом на подступах к "Дружбе", поздоровались за руку, как добрые знакомые, и решили занять столик на веранде, поскольку погода была прекрасная. Бутылку коньяка, которую Сергей заказал официанту, тот принести отказался, заявив, что у них этот напиток подается лишь в рюмках, в комплекте с кофе. И тогда ему было сказано: коньяк перелить в кувшин, кофе подать в больших чашках, а излишек оставить себе.
   Застольный разговор велся на разные темы, лишь иногда касаясь проектирования дорог. Герман был на всех лекциях, и потому в основном он говорил в лад, а у Сереги, как всегда, ходить на занятия не хватало времени, так что насчет аэродромов он нес сущую околесицу. Когда кувшин с коньяком опустел, доцент попросил передать ему, прикрыв салфетками, их зачетки и спросил Куренкова, какая оценка его устроит.
   - Пятерка, конечно, - нагло потребовал Серега. - Я ведь вон сколько вам про аэродромы рассказал.
   Понимая, что его предмет этим парням совершенно не нужен, доцент без сомнений вывел старому знакомцу пять баллов и вернул ему зачетку. А затем, повернувшись к офицеру, поинтересовался у него:
   - Вам тоже, конечно, пятерку нужно?
   - Да нет, Богдан Васильевич, - сдержанно ответил Герман, - меня вполне устроит и четверка.
   Явно удовлетворенный итогами такого экзамена, доцент вывел в его зачетке "Хорошо". Герману все еще было неловко от такой сдачи, и он без лишних слов покинул кафе, доверив Сереге рассчитываться с официантом и провожать жившего где-то неподалеку доцента.
  
   Приезжая на сессию, Герман всякий раз навещал своего бывшего шефа Вороного, заходя к нему на военную кафедру института, размещавшуюся в старом здании штаба округа на улице Ватутина. Они продолжали поддерживать товарищеские отношения, и Евгений Васильевич, став уже подполковником и заместителем начальника цикла, все настойчивее звал Курилова к себе.
   Но вряд ли это было реальным до получения диплома, и Герман не старался форсировать ход событий. Тогда же, вскоре после окончания четвертого курса, ему предстояло впервые ехать с бригадой на Госполигон в новом качестве. Отвечать за себя и своих бойцов было проще и привычнее, чем теперь - за все двенадцать топоотделений бригады.
   Поскольку вместе с ними в городке стояла еще одна часть - пртб, предназначенная для снабжения ракетчиков носителями и боевыми частями, в Кап-Яр бригада уходила в полном составе, передавая все караулы соседям. А Герману впервые довелось лететь в Волгоград самолетом - в составе оперативной группы, которая должна была заранее согласовать все вопросы размещения частей бригады, оформления их пропусков и программу занятий на допуск к боевым пускам.
   Пропусками заниматься должен был, по своей должности, Коля Гамарник - начальник 8-го отделения штаба, но он на Госполигоне был впервые, и пришлось Герману водить его всюду да знакомить с работниками бюро пропусков. А его главной задачей было разведать районы предстоящих учений и добыть максимум сведений по новой геодезической сети.
   Это был третий его "заезд" на Госполигон, не считая двухмесячных курсов годом ранее. Так что личный блокнот Германа пестрел записями координат и дирекционных углов, использовавшихся ранее, но с новым комплексом должны были появиться и новые районы, новые позиции. Ударить в грязь лицом капитан Курилов, о котором все говорили, как о превосходном специалисте, просто не имел права.
   И он прежде всего, добравшись наконец-то до их "родной" 71-й площадки, отправился в четвертый отдел -- восстанавливать свои старые связи с местными топогеодезистами и заводить новые знакомства. Майора Чугаевского перевели к тому времени поближе к столице, а с его преемником Германан еще не встречался. Зато ведущим геодезистом отдела уже считался Толикя Морковкин, а с ним они давно подружились, так что вскоре вся новая сеть Госполигона оказалась в знаменитом желтом блокноте капитана Курилова.
  
  
   * * *
  
   Ко времени прибытия на полигон их бригады многие из уже отстрелявшихся ракетчиков рвались поскорее уехать домой, и потому подвижной состав выхватывали у емильчинцев буквально из-под колес. О причине такого явления вслух никто не говорил, но вскоре всем стало известно: надвигается эпидемия холеры. В то жаркое лето 1970-го эту давно забытую "хворобу" в Советский Союз завезли через одесский порт иностранцы, и уже оттуда она, а скорее - холерная фобия, стала распространяться по всем южным регионам.
   На ракетном полигоне, где прибывающие войска размещаются лагерем в поле, и прежде мало кому удавалось избежать дезинтерии либо других желудочно-кишечных заболеваний. Но эпидемией эти явления никто не называл, а вот холерная истерия в то жаркое лето 70-го заставила многих начальников перестраховаться.
   У ракетной бригады "Темп-С" секретность была выше, чем у остальных, и ее лагерь разместился дальше всех, в районе урочища Ланкино. По мере прибытия эшелонов капитан Курилов сразу выводил на выверку гирокомпасов не только своих топогеодезистов, но и расчеты наведения ракеты, также имевшие на вооружении эти приборы. Комбриг приказал участвовать в этой важнейшей процедуре всем комбатам, так что под началом у Германа оказывалось порядочно народу - чуть не четверть дивизиона.
   Разместив расчеты по широкой дуге на удалении в полсотни метров от тригопункта "Лапин", где установлен был прибор с контрольного топопривязчика, Герман поочередно наводил на них зрительную трубу и рассчитывал азимуты. Комбаты со своими расчетами наведения и топоотделениями проделывали аналогичные операции и затем шли на сверку к Курилову. А у него на специально вычерченной схеме были проставлены азимуты каждого из них. Лишь убедившись, что значения идентичны, Герман давал разрешение заканчивать пуски гирокомпасов и определять окончательное значение поправок. Методика была разработана лично им и внедрена вначале в своей бригаде, а позднее - и во всем округе.
   Лишь успев развернуть на Госполигоне боевую подготовку, емильчинская бригада вынуждена была готовиться к приему маршала артиллерии Передельского. Организацией встречи командующего РВ и А Сухопутных войск занималось руководство полигона. А вот группу окружников во главе с полковником Костровым, которые прилетали днем раньше, довелось встречать в аэропорту Волгограда и везти затем в Кап-Яр капитану Курилову.
   Столь ответственную задачу Герману пришлось выполнять впервые, но он с ней успешно справился и дважды удостоился рукопожатия начальника штаба РВиА округа - в аэропорту и на 71-й площадке, возле только что построенной гостиницы "Восход", куда он доставил львовян.
   На фоне маршальских звезд Передельского полковник Костров был мало заметен, прежде всего - для молодых офицеров. А прошлогодние выпускники где-то проведали, что им, учившимся по пять лет, третья звездочка полагается уже через год. Но комбриг, к которому кое-кто из них рискнул обратиться с вопросом, ответил: "По поводу присвоения очередных званий все будет решаться лишь по возвращении с полигона".
   А полковник Костров и вовсе уклонился от решения проблемы, "отфутболив" лейтенантов все к тому же комбригу. Но молодые офицеры не успокоились и решили послать делегацию к маршалу Передельскому, которую возглавил Саша Чистяков - сын хорошо известного генерал-лейтенанта артиллерии.
   Год назад в Емильчино, кроме "казанцев", прибыли и двое выпускников инженерного факультета Артиллерийской академии, из специально набранного "взвода сыновей". Лейтенант Шугинов, у которого отец-полковник был старшим преподавателем академии, получил назначение в бригаду, на капитанскую должность в службе вооружения.
   А генеральский сын лейтенант Чистяков стал начальником отделения проверки у "соседей", на базе. Но на Госполигоне он был уже в качестве командира стартовой батареи, в дивизионе майора Сапожникова. Так потомственная армейская "элита" взяла первую высоту, что называется, без разбега. И в дальнейшем не хотела снижать этот темп в ожидании очередного звания.
   Маршал внимательно выслушал все претензии лейтенантов, озвученные сыном его старинного товарища, и приказал командиру бригады немедленно оформлять им всем звания, чтобы сам он, до своего отлета через день, успел - для важности - завизировать те представления. И закипела в ракетной бригаде внеурочная работа: комбаты писали представления, в штабах они перепечатывались в двух экземплярах, и на сутки о боевой подготовке забыли, поскольку все были при деле. Лейтенанты ездили на "Десятку" фотографироваться, их подчиненные в очередной раз наводили "марафет" в лагере, в предвидении нового визита маршала, а начальники метались в поисках бланков представлений.
   Никто ведь и не думал, что они понадобятся на полигоне, да еще в таком количестве. Узнавшие о той "кампании" лейтенанты из других бригад, стоявших по- соседству лагерем, потребовали и от своего начальства подобных действий. Так что разжиться бланками не удалось и там. Но к указанному времени у "емильчинцев" все представления, за исключением пары "штрафников", были подготовлены, и маршал, не выходя из гостиничного "люкса", завизировал их.
   А окружники, убывая сразу после отлета маршала, забрали весь пакет представлений во Львов, где уже через три дня их реализовал командующий округом. Выписка из его приказа была вскоре прислана в бригаду телеграфом, и "срочно испеченные" старшие лейтенанты организовали шумное "обмывание" звездочек с участием своих прямых начальников.
   Но весь юмор этой неординарной ситуации оказался в том, что в числе именинников не было Саши Чистякова - ее главного инициатора. Оказалось, что командир пртб, желая лишний раз прогнуться перед начальством, успел представить генеральского сынка к досрочному(!) присвоению звания.
   Поэтому львовские кадровики, как полагается в таком случае, отправили его представление в Москву, Главкому Сухопутных войск. Так что до осени продолжал Чистяков носить на погонах по две звездочки, в ожидании приказа из первопрестольной, тогда как его однокурсник по академии Игорь Шугинов и почти все "казанцы" еще на полигоне получили по третьей - от командующего войсками ПрикВО.
  
   * * *
  
   Два первых дивизиона, прибывшие раньше, заканчивали программу подготовки и готовились к учениям с боевыми пусками, когда громом прозвучало слово "ЭПИДЕМИЯ". Дивизион Субботина все же успел занять назначенный ему позиционный район и получить боевую ракету, поэтому его учения не стали отменять, а лишь сократили до одних суток.
   И прямо с учений он пошел на погрузку, на старую Четверку - другие площадки, все относившиеся к "стратегам", уже отказывались грузить "сухопутчиков". То ли связи подполковника Субботина, до прибытия в Емильчино служившего начальником контрольной группы на 71-й площадке, помогли дивизиону проскочить под опускавшимся шлагбаумом, то ли что-то другое, но всем остальным довелось по полной программе пройти на полигоне "обсервацию".
   Вначале зоной обсервации, въезд - выезд в которую запрещен, был объявлен весь лагерь бригады, но уже первая проверка санитарной службы вызвала его дробление. Первый дивизион перенес лагерь на два километра к северу, третий - на столько же к югу, а оставшиеся подразделения боевого обеспечения лишь немного сдвинулись на восток. Образовался своеобразный "холерный архипелаг", в самом центре которого, на месте старого лагеря, остался лишь изолятор для всех заболевших желудком.
   Диагноз "холера" никому из них не был поставлен медиками, но, чтобы полностью отвергнуть его вероятность, нужен был некоторый срок. Месяц должны были пробыть в полной изоляции от мира и все остальные. Всех офицеров своего штаба и политотдела комбриг приказал распределить на три лагеря, чтобы они осуществляли контроль порядка и дисциплины. И Курилов с Давыдовым, погрузив на машину палатку и кровати, отправились "на постой" в первый дивизион, к Сапожникову. Уныло потянулись дни полного безделья в пыльной и жаркой степи...
   Единственная связь с внешним миром в том "архипелаге" осуществлялась через начмеда бригады майора Ягнятинского, который на своей "санитарке" со специальным знаком имел право проезда всюду. Завидев в степи клубы поднимаемой ею пыли, офицеры подходили к границе своей зоны - натянутой на колышках веревке, и с нетерпением ждали вестника с "воли". Давид привозил новости с площадки, однако те никого не удовлетворяли: "Обсервация продолжается".
   Но он доставлял и вести с родины. Перевязанную бечевкой пачку писем майор бросал им через ограждение - ближе десяти метров даже ему нельзя было приближаться, а затем торопил, чтобы сдавали свои письма на отправку. Хотя писать из зоны обсервации запрещалось, он для офицеров управления иногда делал исключения. Так Герман изредка слал весточки своей семье в Скадовск, где она по обыкновению проводила у его мамы большую часть лета.
   Дни тянулись монотонно и все ждали только вечера, когда спадет жара, а затем дадут "фильму". Киноустановка была в каждом лагере, но ленты, которые привозил иногда все тот же начмед, по неделям крутили одни и те же. Даже первый советский вестерн "Белое солнце пустыни", лишь недавно вышедший на экраны и пользовавшийся огромной популярностью, после третьего показа приелся. Многие реплики его персонажей солдаты и офицеры знали наизусть, а песня про "госпожу Удачу", которую днем еще и по радиотрансляции крутили многократно, вертелась у всех в головах.
   По примеру Вити Елисеева многие покидали импровизированный кинозал сразу же после того, как жена Федора Сухова переходила ручей. Офицеры шли к себе в палатки, играть в преферанс на "сухарик" -- болгарский "Рислинг", который был в большом дефиците, поскольку лишь Давид мог привезти его с "Десятки", и то -- по большому блату. О спирте все давно позабыли, да и мало кто прельстился бы им в той жаре, а вот рислинг, охлажденный в цистерне с водой, шел за милую душу. Бойцам и это было недоступно, так что они глядели кино дальше.
   Но, как гласит древняя мудрость Соломона, все проходит. Прошло в свое время и это - обсервация закончилась. Когда Давид Ягнятинский привез, наконец-то, эту новость с "Большой земли", многие уже интуитивно стали нарушителями границ и режима. Но потом началось новое томление - в ожидании подвижного состава. На Госполигоне тогда, кроме емильчинцев, застряли еще целых три бригады, и под погрузку им были назначены разные станции и сроки. Но подвижной-то состав был на всех один! Так что раньше других грузились те, кто порасторопнее, да не пожадничал на пару "бацилл" для машиниста и дежурного по станции...
   Управленческий эшелон грузился на "Двойке", где Герману все было хорошо знакомо. Хотя все начальствующие ефрейторы на станции давно сменились, но порядки остались прежние. И капитан Курилов быстро стал там своим человеком, приобщив к нужному для всех делу начпрода бригады. Загрузив на платформы свои штабные автобусы, Герман создал из водителей бригаду и организовал работу по их закреплению. Он и сам не гнушался тянуть стальную катанку да вертеть монтировкой узлы, тогда как его сосед и товарищ Коля Давыдов степенно расхаживал вдоль рампы, начальственным тоном покрикивая на солдат и офицеров батареи управления. Подойдя к Герману, он с явным недоумением заметил:
   - И зачем это тебе нужно - катанку крутить? Там есть солдаты, есть офицеры, комбат...
   А Курилову не просто надоело бездельничать за время обсервации, но еще и неловко было ходить с важным видом, когда на погрузке не хватает рабочих рук. Давыдову же он ответил более прагматично:
   - Коля, быстрее закрепим, раньше загрузимся. А быстрее загрузимся, так раньше и отправимся.
   Классных вагонов для их эшелона не хватило, а ехать в "телятнике" Гера не горел желанием. И он позвал Давыдова вместе устроиться в МШ с прицепом, который он крепил на платформе. Единственным неудобством такого путешествия для них оказалась необходимость три раза в день бегать на остановках в штабной вагон, куда приносили с кухни еду. Иногда состав отправлялся до того, как они возвратились к себе на платформу, и тогда приходилось ехать до следующей остановки.
   Зато все остальное время они ехали как "короли", по выражению Коли Давыдова. В спальном прицепе у них были прекрасные постели на нижнем ярусе - в лагере там спали комбриг и начальник политотдела, а в салоне ЗИЛа, где они ехали днем, был большой стол, стулья-вертушки и, что немаловажно, прекрасный обзор на обе стороны.
  
  
   * * *
  
   Поскольку из-за холерной обсервации бригада не прошла, за исключением дивизиона Субботина, этап тактических учений с боевыми пусками ракет, ее переподготовка считалась незавершенной, и уже в начале следующего года третьему дивизиону довелось снова отправляться на Госполигон. А Герман был направлен, как наиболее опытный офицер штаба бригады, с опергруппой дивизиона.
   Снова оформляли пропуска, списки, прочую документацию, а когда в Волгоград прилетел комбриг со свитой, встречать их довелось тоже ему, как знающему все дороги и порядки на Госполигоне. Но зима в Кап-Яре суровая и снежная, так что удовольствия эти поездки за две сотни километров восторга у Геры не вызывали. Тем более, что "натаскиванием" топогеодезистов и разведкой районов в заснеженной степи все равно кроме Курилова заниматься было некому.
   Помимо Германа, во вновь сформированной 122-й бригаде оказались еще двое выпускников из его взвода, два Володи - Чабан и Хриненко. Оба они занимали должности замначштаба, соответственно, во втором и третьем дивизонах. По части разведки и топобеспечению они были как бы подведомственны Курилову, и с ними у него никогда не возникало никаких трений. Впрочем, как и с их коллегой из первого дивизиона Афоней Юдиным, с которым они в Нестерове служили в соседних батареях. Чуть не шесть лет проторчав на взводе, Герман старался помочь в продвижении своим подопечным, тем более - имеющим инженерное образование.
   Еще летом, прямо с полигона был вызван для сдачи вступительных экзаменов в академию Володя Хриненко, а после, когда он был зачислен слушателем, встал вопрос о его преемнике. К тому времени в дивизионах были сформированы топовзвода, во главе которых поставили лучших из КВУ - Тристана, Махова и Томошевского, а их места заняли только что прибывшие - теперь уже из Саратовского училища - молодые лейтенанты. Само собой подразумевалось, что именно из той троицы и будет выбран тот, кто заменит Хриненко на капитанской должности.
   Командир дивизиона пожелал двигать своего взводного, и Герман поддержал кандидатуру Миши Томошевского. Хоть тот и не был слишком уж сообразительным, но зато отличался исполнительностью. А самым "продвинутым" в той когорте считался Сергей Набатов, и подполковник Кревский был искренне удивлен, что Курилов первым двинул не его. Но уже вскоре в том же дивизионе освободилась должность начальника ОПД (ЭВМ) и тут уж Герман настоял на кандидатуре Набатова. И, как показало время, сделал в обоих случаях правильный выбор, обеспечив молодым офицерам хороший старт.
  
   А тогда, зимой в Кап-Яре, ему довелось немало помучиться с Томошевским, еще лишь первый год служившим в штабе. И не только при оформлении пропусков или при встрече дивизиона, но и при проведении учений. Да еще на Курилове "повисла" обязанность встречать всех в аэропорту. За несколько дней до начала учений дозвонившийся из Львова подполковник Тарасов сообщил, что они с генералом летят на Волгоград и чтобы их там непременно встретили.
   Комбриг вызвал только что вернувшегося с полевых занятий капитана Курилова и приказал завтра на рассвете убыть за окружниками на приданном специально для таких целей УАЗе. День тот был воскресный и всем предоставили отдых перед "боем", а Герман все утро трясся в машине на изрытой колдобинами дороге. Правда, после пересечения границы Астраханской и Волгоградской областей тракт становился несколько ровнелучше, ноднако настроение у капитана от этого не слишком улучшилось.
   Но в воскресенье начальство из Львова не прилетело, и Герман несколько раз пытался дозвониться - через четыре коммутатора - до гостиницы "Восход". Лишь поздно вечером ему удалось связаться со своим комбригом, и тот распорядился оставаться в аэропорту, дожидаться утреннего рейса, которым "прилетит наверное уже" генерал. Но по погодным условиям львовский рейс не прибыл в понедельник, и ближе к вечеру Курилов, утративший надежду встретить тех окружников, принял решение возвращаться на площадку. Дальше он просто не мог оставаться в Волгограде, поскольку подходил плановый срок начала учений.
   А с утра во вторник ему снова довелось ехать в ставший ненавистным аэропорт, поскольку из Волгограда позвонил подполковник Тарасов, удивленный, почему их никто не встречает. И где-то на пол-пути к цели мчавшийся с максимально возможной скоростью УАЗик, за рулем которого теперь сидел сам Герман, повстречался с непривычным для тех мест такси.
   Лишь когда все та же "Волга" принялась ему сигналить, пытаясь обойти УАЗ, Герман сообразил, почему она там оказалась. Подполковник Тарасов, наслушавшись от своего генерала упреков, уговорил-таки одного из таксистов за две цены отвезти их до Капустина Яра. И он же сумел рассмотреть, что за рулем того, бешено мчащегося УАЗика сидит хорошо знакомый ему еще по совместной службе в нестеровской бригаде капитан Курилов.
   Выслушав объяснения Германа - сколько он ждал их в аэропорту и почему уехал, генерал не стал слишком уж ругать и без того замордованного капитана. Лишь строго спросил его, пересаживаясь в УАЗ:
   - А за руль зачем сели, товарищ капитан? У вас что - водитель заболел?
   - Никак нет, товарищ генерал, он здоров, но две ночи почти не спал. И я решил подменить его.
   - Две ночи... Подменить, - сердито бормотал генерал, а потом повернулся к капитану, который примостился в уголке на заднем сиденье, - А сам-то что, спал, что ли?..
  
   Когда пассажиры УАЗика высадились возле "Восхода", за проволочной оградой площадки уже строилась разведгруппа дивизиона. Забежав к себе в модуль, Герман переоделся в теплую спецодежду и, взяв в "секретке" дивизиона свои карты с поднятой сетью и районами, на ожидавшем его топопривязчике из топовзвода помчался догонять Мишу Томошевского, отправившегося во главе РГ в позиционный район.
   В летних условиях на полигоне не было хотя бы проблемы с дорогами - едешь куда хочешь. Зимой же без переднего моста нечего и пытаться где-нибудь проехать, а главное - все занесено снегом и ни одну из показанных на карте полевых дорог опознать невозможно, да и других ориентиров никак не узнать под снегом. Миша растерялся в такой обстановке и надеялся только на помощь Германа. И тот сразу же взял руководство разведгруппой на себя, возложив на Томошевского прокладку колонных путей - по следам РГ - и установку табличек-указателей.
   Зимний день короток, и Герман спешил с выбором позиций и разметкой маршрута. Под снежным покровом он каким-то шестым чувством обнаруживал нужную дорогу и уверенно вел колонну РГ. Уже в центре района, где должен был разместиться КП дивизиона, он уточнил взводным их задачу, указав на карте и на местности районы стартовых позиций, а сам поехал выбирать место технической позиции, где оставил в качестве ориентира грузовик с представителем РТВ.
   До темноты успел Курилов объехать все стартовые позиции, проверив правильность их выбора, а на одной - и проконтролировав точность. Затем, встревоженный отсутствием Томошевского, Герман поехал ему навстречу, обратно по своей же колее, и через пару километров обнаружил стоящий без движения БАТ, который давно должен был расчистить основные дороги района. Из кабины выпрыгнул Томошевский и унылым голосом доложил капитану, что "бульдозер скис", пройдя три километра, и они ждут, пока командир саперного взвода привезет на ГАЗоне новые сальники.
   - Так, Миша, я помчался на площадку, скоро там колонна начнет движение. А ты заканчивай с подготовкой района и встречай дивизион. БАТ, когда заведется, доведи до КП и оставь ориентиром для разъезда батарей. На большее у тебя просто нет времени. Главное - встретить и развести всех по местам!..
   Комбрига Герман нашел стоящим на обочине, когда мимо него начала движение колонна машин управления бригады. Выслушав доклад своего начальника разведки о готовности района, подполковник Шорохов сказал ему: "Лезь в будку", а сам занял место в кабине радиостанции. Машина тронулась и, ошарашенный таким неожиданным решением, капитан Курилов на ходу вскарабкался в нее, успев лишь скомандовать сержанту, чтобы возвращался с топопривязчиком к себе в дивизион.
   А в салоне той МТ оказался Кирилыч -- самый опытный в бригаде штабист майор Саламатов, которого комбриг привез с собой для управления ракетными ударами дивизиона. Из того салона он держал связь с комдивом по радио, а с комбригом - по внутреннему переговорному устройству.
   - Привет, разведчик, - из полумрака окликнул Кирилыч еще не пришедшего в себя Геру. - Ты не бери себе дурного в голову - сказал начальник: "лезь", значит лезь и сиди, в две дырки посапывай.
   Но "посапывать" Герману пришлось недолго. Проехав с километр по бетонке, колонна свернула, возле выставленного Томошевским контрольного пункта с регулировщиками, в степь, где был явственно виден проложенный бульдозером колонный путь. И тут осмелевший, видимо, комбриг решил возглавить колонну. Обойдя по снегу четыре управленческие машины, которые вел капитан Черначук, командирский ГАЗ-66МТ на максимальной скорости понесся в степь.
   Мелькавшие в окне задней двери "эмтэшки" фары управленцев стали отдаляться, а идущего вслед за ними ракетного дивизиона -- и вовсе перестали быть видны. Не успели Кирилыч с Германом обсудить неумение Шорохова водить колонну, как их машина резко затормозила, а спустя секунду комбриг открыл дверь и приказал:
   - Начальник разведки, давай выходи!
   Курилов в недоумении выпрыгнул на дорогу и повернулся к командиру за новыми указаниями. А тот уже карабкался молча в салон радиостанции. Герман успел лишь спросить, что делать и услышал в ответ:
   - Веди колонну дальше.
   Дверь захлопнулась, и капитан остался один в ночи и неизвестно на каком участке дороги. Делать, однако, было нечего, и Герман начал мысленно прокручивать пройденный путь. Затем он приказал водителю включить дальний свет и дополнительную фару, а сам побежал впереди машины, пристально вглядываясь в едва заметные на взгорке следы.
   Здесь ветер сметал снег, и БАТ прошел, видимо, с поднятым ножом. А комбриг испугался, когда вместо расчищенной дороги перед ним оказалась голая степь. Герман вспомнил этот участок, который перед тем проезжал дважды, и, немного успокоившись, сел в кабину, чтобы вести дальше уже подтянувшуюся колонну...
  
  

Глава восьмая
   ЗАЩИТА ДИПЛОМА

  
  
   Скучать в полесской глубинке Герману Курилову, как ни странно, приходилось довольно редко. Заканчивались одни учения - начиналась подготовка к другим, а возникавшие промежутки заполняли учебные сборы, различные служебные командировки да сессии во львовском институте. Через год с небольшим в их городке был построен новый пятиэтажный дом и Герман с семьей получили в нем трехкомнатную квартиру на четвертом этаже. Поначалу он отказывался, поскольку в очереди стоял на двухкомнатную, но его шеф настаивал: либо занимай целиком нынешнюю, либо иди в новую.
   Оставаться на первом этаже в доме, где подвал кишел крысами, они с Томочкой категорически не желали и довелось соглашаться на четвертый этаж новостройки. А нехватку мебели на все комнаты им со временем удалось восполнить, зато теперь у них все было, как у людей - гостиная, детская, спальня. Было куда и его маму в гости позвать, а главное - отдельная квартира, где ни с кем не нужно тесниться на кухне или в прихожей.
   Переселились Куриловы в новую квартиру весной, а уже во второй половине лета их подстерегла там беда. Тамара занялась заготовками, благо огурцы на базаре были, как говорят, дешевле грибов. Гарик гулял на улице, а Мишка тут же вертелся у мамы под ногами, похрустывая, как зайчик, морковкой. Лишь на одну минуту вышла Томочка из кухни, а тот шустрик успел потянуть со стола лимонадную бутылку. Он, как и его старший брат, очень любил этот напиток и не мог упустить случай глотнуть из горлышка. Но, на беду, именно в той бутылке у хозяйки оказался не лимонад, а ...уксусная эссенция.
   Шок! Крик! Плач! Паника...
   Герман занимался в своем кабинете подготовкой карт к предстоящему учению, когда дверь резко распахнулась и его шеф Кревский с тревожными нотками в голосе произнес:
   - Курилов, там у тебя дома что-то с малым случилось. Давай, беги быстрей домой! Врача я уже отправил. Если тебе машина понадобится - бери мою.
   Но тогда его легковушка не понадобилась, поскольку состояние ребенка было очень тяжелым и осмотревший его начмед Ягнятинский уже распорядился подогнать к подъезду "санитарку", чтобы везти малыша на обследование в районную больницу. К вечеру весь их жилой городок на все лады обсуждал событие дня у Куриловых: кто виноват? и что делать?
   А Герман наутро отправился в больницу, сдавать кровь для плазмы младшему своему сыну. На обратном пути он зашел еще в ресторан, где по выданному в больнице талону "за сдачу крови" получил пакет шоколадных конфет, которые занес старшему сыну, оставленному под присмотром соседки Кати со второго этажа.
   Сам же он поспешил в штаб, где завершалась подготовка к ночному выходу на бригадное учение. Подполковник Кревский был полностью в курсе всех его дел и сразу же предложил своему помощнику оставаться дома, чтобы решать возникшие проблемы с сыном. Но как сможет бригада обойтись на учении без своего начальника разведки? И капитан Курилов твердо заявил шефу:
   - Нет, остаться я не могу. Кто без меня поведет РГ? Я бы только хотел попросить разрешения...
   Явно обрадованный таким решением своего помощника, начальник штаба тут же поставил задачу остававшемуся за старшего в городке начфину - обеспечить все необходимое для лечения сына капитана Курилова. Начфином бригады был вернувшийся год назад из Чехословакии Паша Дембицкий, муж той самой Кати, у которой Гера оставил старшего сына. Получив квартиры в одном подъезде, Тома и Катя вскоре стали лучшими подругами, а оттуда пошла и так называемая "дружба домами".
   - Ну ты, Гера, даешь, - с нотками обиды сказал Паша, когда они вышли от Кревского, - будто я и без приказа начальника штаба не сделал бы все, что только возможно, для спасения Михася.
   - Ты извини, Паша, так вышло. Я ведь знаю, что лучших друзей, чем Дембицкие, у нас тут нет.
   Ночью бригада была поднята по тревоге и вышла в запасный район. Утром Кревский дал Герману свою машину - "смотаться" в Емильчино, проведать в больнице жену и сына. Состояние ребенка было все еще тяжелым, хотя и стабильным. Решался вопрос о его переводе в Житомир, в областную больницу. А почти сразу же по возвращении на КП бригады Герман приступил к сбору и подготовке разведгруппы.
  
   ...Шли четвертые сутки учений. Бригада Шорохова занимала позиционный район под Бродами и готовилась к участию в "массированном ядерном ударе" фронта. Связь с пунктом постоянной дислокации поддерживалась непрерывпостоянно, и Герман знал, что на следующий после их ухода день Дембицкий сам отвез на "санитарке" Тамару с Мишаней в Житомир, где их положили в третье отделение областной больницы. Но за последние два дня никаких новостей оттуда не поступало и Герман начал волноваться. Неожиданно предложил ему свою помощь начальник связи бригады майор Бульба.
   - Гера, хочешь видеть, как работает связь? Через пять минут ты будешь говорить со своей женой.
   Пять не пять, но минут через десять он действительно установил - из леса на Львовщине! - прямой канал с третьим отделением Житомирской областной больницы. Попросив позвать к телефону Курилову, он торжественно передал гарнитуру Герману и вскоре тот услышал взволнованный голос своей жены.
   - Что случилось, Ерочка, ты где сейчас? - спрашивала она, не ожидавшая этого звонка.
   - У меня все нормально. Я из лесу звоню. Как у вас дела, как Минька себя чувствует?
   - Его детально обследовали. В пищевод уксус не попал, обожжены лишь рот и гортань. Так что понемножку поим его молочком, чаем. А кормим пока через трубочку. Операцию делать не будут, все и так должно понемногу восстановиться, естественным путем...
   Герман облегченно вздохнул и, закончив разговор с женой, стал горячо благодарить связистов за такую немыслимую, как он думал, услугу. А майор Бульба "скромно" так отозвался: "Мы еще не такое умеем".
  
   * * *
  
   Сразу по возвращении с учений Герман поехал проведать жену с сыном. Выздоровление Мишани шло нормально и уже вскоре его выписали. А Гера взял часть от полагавшегося ему преддипломного отпуска, чтобы закончить свой проект. На серьезные инженерные изыски у него не было ни времени, ни нужных материалов. И потому он решил ограничиться несложным, по своей сути, проектом специальной геодезической сети.
   Именно такую сеть он лишь недавно создал со своими подчиненными вокруг райцентра, включая и сам военный городок. Сборные металлические пятиметровые пирамиды он сумел выписать в окружном топоотряде в Шепетовке, с которым постоянно контактировал, прежде всего - на учениях, там же удалось разжиться и чугунными марками для центров тригопунктов. А цемента в бригаде было предостаточно.
   Топовзвода всех трех дивизонов месяц трудились, не покладая рук, создавая сеть. На указанных капитаном Куриловым местах будущих пирамид солдаты закладывали центры, заливая их раствором, делали просеки, обеспечивавшие видимость, выполняли другие вспомогательные работы. С непривычки пришлось Герману повозиться и самому, пока наловчились точно над центром устанавливать наружные знаки - сборные металлические пирамиды. А уже к триангуляции - измерению углов созданной сети - он привлек только лишь офицеров. Несколько раз Курилов выезжал к Тристану либо к Махову на пункты - на контроль, но не мог удержаться, чтобы и самому не поработать с теодолитом.
   В сентябре Гарик Курилов пошел в первый класс русской школы, находившейся почти рядом с КПП их городка. А его отец, закончив дипломный проект, собирался во Львов, к своему руководителю диплома доценту Мирошникову, который уже выражал недовольство длительным отсутствием дипломника. Тут, к счастью, подвернулась возможность съездить на машине, что позволяло хоть на дорогу не тратиться.
   Начальник автослужбы выбил в округе кое-какие дефицитные запчасти и думал, кого послать в Дубляны за ними на своем пикапе. Герман предложил свои услуги и все, в итоге, оказались довольны. Два дня спустя вся полученная на окружном складе "мелочевка" была в бригаде, а сам капитан Курилов, размышлявший, чем бы ему получше угостить своего руководителя диплома, "откупился" во Львове всего лишь транспортными услугами.
   Доцент Мирошников, узнав, что его дипломник "при машине", попросил тут же свозить его на дачу, откуда он никак не мог вывезти все выращенное за лето. И от предложенного ему затем угощения отказался, резонно заметив, что им ведь еще домой ехать. А у Германа благодаря этому осталось немного времени, чтобы заехать к Валере Рубинштейну и обсудить с ним важнейший вопрос выпускного банкета. Без них это "мероприятие" наверняка бы никто не организовал!
   После трех первых курсов в их двух группах произошли весьма существенные перемены - одни ушли на другие факультеты, среди них и Толик Гиренко, ставший электриком. А кое-кто, наоборот, к ним примкнул - из этого или других ВУЗов, в том числе - "амбал" Серега Куренков, отметивший не так давно десятилетие учебы во Львовской политехнике.
   Собирался перейти куда-нибудь - поближе к пищевой промышленности - и Валера Рубинштейн, еще до армии окончивший техникум виноделия и работавший по специальности. Но под влиянием Геры, с которым они к тому времени сдружились, он решил сделать определенный "зигзаг" в своей биографии, перейдя на работу в проектный институт и оставшись до конца на геодезическом факультете.
  
   В армии Валера служил в танковых войсках, был командиром танка, старшим сержантом, а по запасу получил звание младшего лейтенанта. Во Львове его "приписали" к так называемой "Семерке" - стоявшему на Стрыйском шоссе 7-му мотострелковому полку. И в августе 1968-го, когда полк в составе 24-й Железной дивизии форсированным маршем отправился в Чехословакию, он в качестве замполита танковой роты оказался на улицах взбудораженной Праги. Но об этом даже его ближайшие друзья узнали лишь незадолго до выпуска, когда события той "бархатной" революции стали забываться, а сама братская Чехословакия продолжила "путь строительства социализма".
   Вначале Валера проговорился как-то, что побывал в Праге ...на танке, а позднее уже рассказал за бутылкой рома "Негро", какие унижения им довелось там вынести. Днем они не успевали отгонять от своего танка молодежь, так и норовившую написать на нем мелом какую-либо похабщину или нарисовать свастику, а то и просто помочиться на траки. Ночью было еще сложнее, и почти неделю, пока они стояли в столице, приходилось постоянно кому-нибудь дежурить, сидя на башне. А как-то не досмотрели и на трансмиссии их боевой машины взорвалась брошенная кем-то бутылка с зажигательной смесью. Пожар, к счастью, быстро погасили, но без ремонта не обошлось.
   - Представляете, каково нам было там? - возбужденно говорил Валера. - А я, как замполит роты, еще должен был успокаивать солдат, чтобы не вздумали стрелять в ответ.
   - Да-а, ситуевина, - раздумчиво произнес Гера. - Кажется, совсем недавно та же Прага в слезах и соплях звала на помощь русских. Помните? - "Руда Армада, на помиц братам!" А теперь они свастики нам рисуют. Воистину, братья, пути господни неисповедимы... Так выпьем же за нас, интернационалистов-геодезистов!
  
   О своей причастности к вводу войск в Чехословакию Гера рассказывать друзьям не стал, но зато вспомнил эпизод в Кап-Яре летом 69-го, когда он был там на курсах. Три раза в неделю в клубе площадки демонстрировался кинофильм для всех желающих. Но в летнюю пору все советские части располагались лагерем далеко в степи и кино смотрели в своих "кинозалах" под открытым небом.
   Так что в настоящем здании клуба, архитектура которого напоминала кабину пусковой установки, большинство составляли, как правило, "демократы" - прибывшие на боевые пуски ракетчики из стран народной демократии. В тот раз на 71-й площадке располагалась чешская ракетная бригада и перед началом киносеанса множество ее солдат и офицеров толпились перед ступенями входа. А небольшая группа офицеров из емильчинской бригады - слушателей курсов курили в сторонке, не смешиваясь с чехами. И тут один молодой чешский офицер, подойдя к ним сзади, отчетливо произнес:
   - Оккупант!
   Секунду-две постояв, он возвратился к своим. Многие даже не заметили этот эпизод, но стоявший с краю Володя Чабан, к которому и обращался тот чешский лейтенант, в недоумении не знал, что делать или говорить. А к нему уже приближался быстрым шагом другой чех, постарше, с погонами капитана.
   - Что он вам сказал, товарищ? - спросил он Володю.
   - Оккупант, сказал, - с недоумением ответил тот. И добавил, - А кого это я оккупировал?..
   Но капитан уже поспешно шел обратно. Подойдя к агрессивному лейтенанту, он наотмашь ударил его по лицу открытой ладонью. Тот рухнул, как подкошенный, а капитан, приказав двум другим молодым лейтенантам поднять его и отвести в свой штаб, сам отправившисьлся в том же направлении.
   - Мы впоследствии пытались выяснить, что сделали с тем лейтенантом, - закруглил тему Гера, - но толком никто ничего не ответил. А мы пришли к выводу, что его посадили под домашний арест до возвращения на родину, где, скорее всего, потом уволили из армии. Его место теперь, видимо, в буфете...
  
  
   * * *
  
   Защита дипломов на геодезическом факультете традиционно проходила в канун Нового года. Но у Германа этому предшествовало еще одно немаловажное событие - день рождения Мишани, который уже полностью поправился и начал забывать тот "глоток лимонада", едва не приведший к трагедии.
   Потому и приехал Гера во Львов последним, когда все его однокурсники были в сборе. Номер в "Народной" он не заказывал, как на сессиях, поскольку приехал всего на пару дней, а свободных там не оказалось. И тогда Валера, у которого день рождения, как оказалось, совпадал с Мишаниным, позвал Геру к себе домой:
   - Давай, поехали к нам - отметим мою некруглую дату. А потом и заночуешь у нас.
   Герман не раз бывал у них на Пушкинской, где Валера жил с родителями в просторной старой квартире. Властвовала там мама - представительная и еще привлекательная дама, тогда как валерин папа, работавший "по снабжению", почти всегда отсутствовал. А в тех редких случаях, когда он оказывался дома, этот - малого ростика и мягкого характера - мужичок нередко был сильно выпивши. "Такая работа", - оправдывал отца, испытывая неловкость, его сын. Старшая сестра Валеры была замужем в Москве, и ее Гера ни разу не видел.
   А как-то весной, когда и родители были в отъезде, он несколько дней, по приглашению друга, прожил у него, получив "краткий курс" хороших манер. Валера, видимо, с младенчества был мамой воспитан в строгости и не пропускал ни одной оплошности Германа, бесцеремонно делая ему замечания. Гера понимал, что этикет он знает плохо и не спорил с другом, запоминая все его уроки. Но при первом удобном случае он все же ушел в гостиницу, где можно было не менять своих привычек.
  
   Сама защита диплома Герману запомнилась лишь тем, что он был вынужден, как всегда, идти первым, да еще - благородным поступком его руководителя Мирошникова. На сессии Курилов всегда приезжал в повседневной форме - так делали большинство заочников-военных, но на защиту диплома он прибыл, как на праздник, надев парадный китель с золотыми погонами. Большинство однокурсников и однокурсниц его буквально тряслись от страха перед комиссией. Не слишком уверенно чувствовал себя и Герман, впервые защищая публично, перед авторитетной комиссией, свой проект. И все же он пошел на защиту первым, хотя доцент Мирошников, являвшийсякоторый был ответственным секретарем той дипломной комиссии, не очень не советовал ему делать это.
   Схемы, которые Курилов развесил перед защитой на стойках, были вычерчены безукоризненно - их помогали ему готовить всем оперативным отделением штаба - но тут, в огромной аудитории, они показались ему мелкими и чуть ли не убогими. Однако пути к отступлению не было, а с передних рядов ему ободряюще кивали и подмигивали почти все однокурсники. И Герман начал свой доклад. Уверенно оперируя цифровым материалом и действуя, как шпагой, привезенной с собой эффектной эбонитовой указкой, он рассказал членам комиссии практически все, что только знал по теме диплома. А в душе он надеялся, что после такэтого доклада профессора и доценты не слишком уж станбудут "валить" его своими вопросами.
   Первым подал голос Мирошников, но на все его вопросы у Германа были заранее подготовлены ответы. Потом о каких-то мелочах расспрашивал старик-астроном, и Гера уже ждал, что его отпустят с миром. Но тут "завелся" вдруг профессор Бугай, автор учебника, по которому они учились, и блестящий дипломник почувствовал, что начинает тонуть. Но вновь на выручку ему пришел руководитель диплома, принявший удар на себя, сказав, что вопросы уравнивания из курса высшей геодезии в данном проекте - специальной геодезической сети - не рассматривались, поскольку это ведь не ГГС...
   К концу дня весь их немногочисленный курс успешно защитился и, вскоре после торжественного вручения дипломов и нагрудных знаков, выпускники собрались в одной из аудиторий факультета, чтобы попрощаться друг с другом. Из трех десятков дипломников большинство были иногородними, так что на банкет оставаться пожелали не все. А Валера, защищавшийся сразу после Геры, успел уже смотаться в ресторан и подтвердить свой заказ.
   Поскольку народу набиралось, даже вместе с приглашенными, не так уж много, решили ограничиться малым залом, известным под названием "Медвежий уголок", но зато - в одном из лучших ресторанов Львова. После этой информации Валера стал собирать взносы с участников банкета, сказав, что аванс он уже уплатил. Куренков и Финта помогали ему, а Телеховский вдруг тихонько поднялся и пошел к выходу.
   - Эй, доктор, - окликнул его Гера, - ты куда это направился? Слинять решил от друзей, от подруг?
   - Тс-с, мне нужно, - недовольный тем, что его застукали, ответил Юра, к которому прилипла, с легкой руки Толика Гиренко, кличка "доктор".
   Но Гера не мог и мысли допустить, что кто-то из их "споенного" коллектива не будет на банкете. Валера попытался объяснить ему, что у Юры на руках повестка из военкомата, и уже завтра он должен быть в топоотряде в его родных Черновцах. Но Герман отказывался понимать, что по такой вот причине можно покинуть своих друзей в столь важный и торжественный день.
   Бывалый офицер авторитетно доказывал ему и завтрашнему солдату, что один день ничего для службы не значит, тогда как для их совместной учебы он очень важен. Юра Телеховский упорно стоял на своем: есть определенные обстоятельства, из-за которых он не может ни на день опоздать с началом службы. И Курилов всердцах заявил своему юному коллеге:
   - Если тебя не будет на банкете, считай, что мы с тобой не знакомы. И можешь забыть мое имя!
  
   На банкете "доктор" не появился. Ближайшим поездом убыл он в Черновцы, где уже на следующий день егоон переоделися в солдатское обмундирование. А его друзья-однокурсники широко, по-гусарски погуляли в "Медвежьем уголке", обмывая свои инженерные дипломы. Билет до Яблонца на поезд, отправлявшийся где-то вскоре после полуночи, Герман купил себе еще накануне и положил поближе - в нагрудный карман парадной шинели.
   Но ко времени, когда ему нужно было отправляться на вокзал, он не помнил уже ни о поезде, ни о билете, ни даже о том, где его новая парадная шинель. Напряжение последних шести лет, когда Герман буквально рвал себе жилы на службе, в институте, в семье, разом спало после защиты диплома, и теперь он гулял вовсю, позабыв о тормозах.
   Но вс? помнили, вс? держали под контролем его друзья Валера и Толик. В половине двенадцатого они вывели Геру в гардероб, помогли надеть шинель и, велев их дожидаться, выбежали ловить такси. Но к их возвращению капитан в расстегнутом кителе уже выплясывал в большом зале, а его шинель валяласьлежала на подоконнике.
   Не удалась и вторая попытка друзей отвезти Геру на вокзал. Тогда Толик решил прямо под "Медвежий уголок" подогнать такси, а Валера с Зенеком и Серегой загрузили - прямо через окно! - своего не на шутку разгулявшегося "гусара". Окружающие с юмором и пониманием отнеслись к такому способу транспортировки, а их веселая компания с песнями понеслась к вокзалу. Лишь Валера продолжал беспокоиться, поглядывая на часы и вновь ощупывая карманы шинели и кителя друга - все ли на месте.
   На вокзале все прощались и целовались с отъезжающим, а проводнику показывали, где у капитана билет, а где "рупбль" за постель. И строжайше велели ему не только вовремя разбудить, но и непременно высадить "вырубленного в ноль" капитана на его станции Яблонец. "Запомни, шеф: Яб-ло-нец?" - повторял Толик.
   Что было дальше, Гера не помнил. Но, как вспышка молнии, запечатлелась у него в глазах лишь вывеска с тем названием. Пройдя "на автопилоте" от вагона до зала ожидания, Гера рухнул в кресло и вновь вырубился. Проснулся же он оттого, что кто-то все настойчивее тряс за плечо, повторяя его имя и фамилию. То, что это был его начальник Кревский, Герман осознал, но чего он хочет от него - никак не мог понять. И все же пошел, спотыкаясь, вслед за полковником, как оказалось, к машине. В очередной раз он проснулся уже возле бригадного КПП и, выбравшись из машины, отправился к себе домой. Светало...
   Все прояснилось лишь на следующий день, когда полковник Кревский в оперативном отделении в цветах и красках расписал, под хохот офицеров, это приключение их коллеги. Возвращаясь под утро на своем УАЗике из Винницы, где он гостил у родственников, Кревский решил завернуть на станцию, зная, что там обычно кто-нибудь из офицеров с ночного поезда ждет первый автобус на Емильчино. К своему величайшему изумлению, он обнаружил - в нетранспортабельном виде - собственного помощника. Ругать или даже журить Германа он тогда не стал, зная, что такое поведение не характерно для него и связано лишь с выдающимся событием - окончанием ВУЗа.
   - Ну ты удивил меня, Курилов, - все повторял он, - и как же ты добрался со Львова в таком виде?
   - Друзья посадили, а дальше - на автопилоте, - отвечал немного пришедший в себя капитан.
   И все не мог он понять, откуда взялся у полковника Кревского его институтский значок, который тот публично вручил ему в оперативном отделении. Лишь позднее рассказал начальник, как он с трудом, еще на вокзале, вынул значок у него из руки, чтобы капитан, не дай бог, не потерял его во сне...
  
  
   * * *
  
   Постепенно отвыкал Герман от своего рабочего стола, за которым проведено было столько трудных дней и бессонных ночей. Теперь все эти - горькие и одновременно сладкие! - годы заочной учебы были позади, а диплом о высшем образовании нашел свое место в верхнем ящике стола. "И все-таки я сделал это!" - мысленно раз за разом повторял Герман, испытывая чувство гордости. А свой письменный стол он передал в полное ведение старшего сына Гарика, который, как бы приняв от отца эстафету, лишь начинал учиться в школе.
   Но, освободившись от академической нагрузки, капитан Курилов уже вскоре получил новую - дополнительную - по службе. Его шеф не мог смотрвидетnbsp;ь, какчто начальник разведки порой не находит себе дела. И родил он идею переоборудования учебных классов управления бригады, под которые изначально была отведена половина модуля штаба третьего дивизиона. Самый большой из них Кревский отдал Герману под класс разведывательной подготовки. Делать его секретным Герман не стал, чтобы не усложнять себе самому процесс его вскрытия - закрытия.
   Но, помимо стендов со служебной информацией по вероятному противнику и по собственным средствам разведки, в классе был оборудован пункт приема разведданных с борта самолета-разведчика. Округ регулярно проводил тренировки со всеми армиями и отдельными соединениями, и Герману каждый раз на другом месте доводилось развертывать радиоприемник, антенну, расстилать чуть ли не на полу огромную склейку карты-двухсотки.
   Собственно, секретной из всего была лишь та карта да таблицы к ней. Их он постоянно держал в секретной части и брал лишь на тренировки, зато остальное оборудование было теперь всегда в полной готовности к работе. Но сколь же наивен он был, когда, не жалея своего и своих помощников труда и времени, делал тот "образцово-показательный" класс разведки!
   К маю обновленный учебный корпус был торжественно открыт, и вскоре Курилов провел в нем первое занятие с офицерами по иностранным армиям, а затем - и очередной прием данных с борта. Но к летнему периоду обучения его класс разведки попал в поле зрения начальника политотдела бригады подполковника Девяткина, который вознамерился разместить в нем для политзанятий группу "сверчков" управления.
   Курилов доложил об этом своему шефу, и Кревский согласился, что нельзя в класс для приема разведданных и занятий офицерского состава впускать кого попало - поваров, кладовщиков, музыкантов, ремонтников. Но для начальника политотдела это не было серьезным доводом - ему просто требовался класс большой вместимости и все, точка. Так возник конфликт, весьма печально закончившийся для Курилова. На первое же занятие капитан не разрешил пустить в свой класс группу сверхсрочников, и ее руководитель - помощник начальника политотдела по комсомольской работе Витя Лапин - побежал жаловаться своему шефу.
   Девяткин передал через него приказ Курилову: открыть класс! Но тот отказался его выполнить, сославшись на приказ начальника штаба, что в спецклассе не могут заниматься далекие от разведки люди. И к месту событий явились, один за другим, оба шефа. Брызжущий слюной начальник ПО бригады приказывал немедленно открыть спецкласс, а ПНШ по разведке отказывался это сделать. И вот тогда начальник штаба Кревский почему-то решил уступить "политрабочим", приказав Курилову отпереть дверь.
   Отдав Лапину все ключи от учебного корпуса, Герман, кипя негодованием, ушел в штаб. Но на этом конфликт не закончился: перед самым обедом Курилова вызвали к начальнику штаба, и Кревский, пряча глаза, вручил своему помощнику "Записку об арестовании" за подписью подполковника Девяткина.
   - А что ж сами-то товарищ начПО не вручили мне эту "грамоту" за наилучший класс бригады? - с едкой иронией спросил Герман, предчувствовавший, что этим закончится. - Или они побоялись чего?..
   - Ладно, Курилов, не выпендривайся. Ему я сам скажу, что нужно. А командир бригады приказал тебе завтра с утра убыть в Новоград-Волынский на гарнизонную гауптвахту.
   - Извините, товарищ полковник, - парировал капитан, - здесь поставлена сегодняшняя дата, так что сегодня я и поеду. Вот только торбу себе соберу. А классом разведки теперь пусть Лапин занимается.
   Поскольку в Емильчино офицерской гауптвахты не было, "штрафников" этой категории всегда отправляли в Новоград. Бывало это, правда, нечасто, а чтобы капитан, да из управления бригады - такого вообще никто не мог припомнить. Дома Гера сказал, что срочно убывает в командировку на три дня, и попросил Томочку сделать ему в дорогу пару бутербродов.
   На гауптвахте его встретили с недоумением, и комендант даже предложил найти в городе "хату", а через три дня забрать свою "Записку" с отметками. Но упрямый капитан отправился отдыхать в камеру, куда ему вскоре принесли постель, а затем и ужин. На следующий день, утомившись читать привезенную с собой книжку, Герман вышел прогуляться в окрестностях комендатуры. Но вблизи ничего интересного не было, а идти в центр города он поленился.
   Зато днем позже случай свел арестованного капитана с уже достаточно известным певцом и композитором Владимиром Ивасюком. В расположенном рядом лазарете дивизии проходила стажировку группа студентов-медиков из Черновиц, в числе которых был и Володя. И сразу после ужина ребята в курсантских погонах позвали уже знакомого им капитана расписать "пулечку".
   А утром, в день выхода на свободу, Курилова посетил в его камере какой-то полковник из местной танковой дивизии.
   - За что арестованы, товарищ капитан? - спросил он, присаживаясь на кушетку напротив. - А то в записке формулировка какая-то непонятная: за непочтение старших, что-ли.
   - С начальником политотдела друг друга не поняли, - с неохотой ответил Герман незнакомому офицеру-танкисту. И неожиданно для себя самого продолжил: - Но он, думаю, этого не переживет...
  
   Что он при этом имел в виду, Герман потом и сам не смог бы объяснить. Просто так поерничал, а оказалось - напророчил. Чуть более, чем через год начальника политотдела 122-й ракетной бригады Девяткина, так и не дождавшегося производства в полковники, в том же Новограде зарезали военные "коновалы".
   Банальная операция аппендицита оказалась непосильной для хирургов местного госпитали, и от развившегося перитонита подполковник в три (!) дня скончался. Капитана Курилова последнее особо повергло в шок: даже срок был таким же! Да еще и похороны начальника политотдела бригады организовывать довелось именно ему...
   Случай с арестом начальника разведки в бригаде не обсуждал разве что немой или глухой. И ко времени возвращения капитана Курилова в "родные пенаты" все были на его стороне, а с Девяткиным даже равные по должности теперь старались не особенно общаться. Кревский, не дослушав доклад своего помощника о прибытии, с жаром приветствовал его и тут же дал установку:
   - На это все ты, Гера, плюнь, разотри и забудь. Слушай теперь новую задачу...
   А новой задачей, которую начальник штаба придумал для своего неугомонного помощника, оказалась должность внештатного коменданта емильчинского гарнизона. Гера сразу встал на дыбы: не буду! Но у Кревского были свои аргументы: ты посмотрел на гарнизонную службу изнутри, теперь сделай у нас еще лучше, чем в Новограде.
   - Тут тебя считают несправедливо наказанным, значит, все твои требования будут восприниматься как должное. И, наконец, ты же непьющий (обмывание диплома не в счет!). А какой из нашего начхима Скачкова комендант, если он по выходным "не просыхает"?
   Герман попросил неделю на раздумья, и Кревский легко ее дал. Он, видимо, ожидал куда более упорного сопротивления Курилова, а назначать его на эту должность в принудительном порядке не хотел.
  
   * * *
  
   Впрочем, начальником гарнизона числился не Кревский, а Шорохов. А с командиром бригады у Германа отношения были не столь тесными, как с непосредственным его начальником. Почти два года подполковник Шорохов, "не слишком обезображенный интеллектом", как выразился по случаю доктор Распертов, вообще путал офицеров управления, особенно тех, чьи фамилии были в чем-то схожи.
   Герман не сдержался однажды, когда комбриг, столкнувшись с ним нос к носу на крыльце штаба, начал ставить ему какую-то задачу, называя при этом чужую фамилию.
   - Товарищ подполковник, - дослушав до конца, произнес Герман, - моя фамилия не Карпов, а Курилов. Прошу это запомнить. - И, приложив руку к козырьку, спросил: - Разрешите быть свободным?
   Ошарашенный таким ответом комбриг не нашелся, что сказать, но в дальнейшем он фамилию начальника разведки больше не путал с вооруженцем либо вещевиком. Видимо, урок ему пошел впрок и, став вскоре полковником, Шорохов пытался не отдалиться еще больше от офицеров бригады. Хотя в нелепые ситуации он нередко попадал, причем - по собственной инициативе.
   Как-то около полудня на одной из аллей военного городка ему повстречался старший лейтенант Подоляк - однокурсник Геры, успевший, по его собственному выражению, пройти путь от лейтенанта до капитана и обратно. За его бесшабашность, выпивки и семейные скандалы он был дважды снижен в воинском звании, а в Емильчино прибыл на должность КВУ и с двумя звездочками на погоне. В новом коллективе у него дела пошли лучше и, не без поддержки Геры, он через год приколол третью звезду. Хотя балаболом Мишка Подоляк был от природы, и тут изменить его никто не смог бы.
   - Товарищ старший лейтенант, - остановил его комбриг, - вы почему это в "пьяных" брюках с утра? Вы что-, вы что, не знаете мой приказ: до обеда всем ходить в сапогах?
   - Так точно, товарищ полковник, никак нет, - затараторил Мишка, - извините, но я уже пообедал.
   Махнув рукой, Шорохов пошагал дальше своей неестественно деревянной походкой, а Подоляк продолжил путь в штаб дивизиона, где постоянно использовали его умение рисовать и писать шрифтом.
   Эту беседу с комбригом многие тогда наблюдали через окна и потом полюбопытствовали о ее содержании. Миша не стал делать из нее секрета, и вскоре вся бригада хохотала над тем его, истинно швейковским, ответом.
  
   А Курилову, прежде, чем он был назначен комендантом, довелось дважды встречаться с комбригом, как с начальником гарнизона. В первый раз, когда полковник Шорохов повел с ним разговор в эдакой фривольной манере - на ты, да с матерками, капитан Курилов демонстративно поднялся из-за стола.
   - Извините, но "шестеркой" в роли коменданта я у вас не буду. Разрешите идти, товарищ полковник?
   Недели через полторы, видимо, под давлением все того же Кревского, поставившего себе целью заменить Скачкова на Курилова, комбриг снова вызвал Германа на беседу. На этот раз он не предложил капитану сесть, но и сам не занял обычное место за столом, а угрюмо расхаживал вдоль окон своего кабинета.
   - Ну, так что, капитан Курилов, будем вместе заниматься гарнизонной службой, или не хотите?
   - Я, товарищ полковник, от службы отказываться не привык. Но - лишь в уставных рамках.
   - Так-так, - приговаривая себе под нос, продолжал мерять шагами кабинет полковник. А потом, не найдя, видимо, других доводов, спросил капитана: - Вы кто, аристократ, что так себя ведете, Курилов?
   - Так точно, - не задумываясь ответил Герман, - из графьев мы. Граф Курилов, честь имею.
   - Идите, граф, - махнул рукой командир бригады, поняв, что общего языка они не найдут.
   Но приказ начальника гарнизона о назначении капитана Курилова внештатным комендантом, уже лежавший у него на столе, он подписал в тот же вечер. Правда, отдавая потом его Кревскому, командир бригады якобы сказал: "Будешь сам искать подходы к этому графу". На следующее утро полковник Кревский на общем разводе бригады зачитал приказ и предупредил всех, что действия нового коменданта гарнизона санкционированы, так чтобы никто не смел его ослушаться. Геру же он потом в своем кабинете спросил:
   - Ты что, Курилов, и вправду граф? Что это ты там сказал Шорохову?..
   - Василий Владимирович, - улыбаясь, ответил Гера, - да кто ж у нас Шорохову когда правду говорит?
   - Смотри, комендант, дошуткуешься у меня, - тоже со смехом закрыл тему Кревский.
   Конечно, знать о своем происхождении Герман тогда не мог, и комбригу он просто "ляпнул", чтобы тот отвязался со своими дурацкими расспросами. Но где-то в глубине души, на каком-то генетическом уровне шевелилось все же в нем это дворянское достоинство. Он понимал, что возврата к прежнему не будет, но все же верил, что настанут дни, когда слова "русский офицер" будут вновь звучать не только в кино. И куда достойнее, чем нынешнее обезличенное "советский офицер"...
  
  

Глава девятая
   ШТАБ ОКРУГА

  
  
   За прошедшие три года на новом месте и в новом качестве Герман Курилов не только создал с нуля службу разведки и топогеодезического обеспечения, но сделал ее образцовой в округе. Методика выверки гирокомпасов и навигационной аппаратуры, разработанная им, была распространена по всем ракетным бригадам. А для офицеров своего соединения Герман разработал Пособие по работе с картами, которое затем размножил на ТПА - единственном тогда в бригаде множительном аппарате. И все равно у него, после завершения учебы в институте, стала оставаться масса свободного времени.
   Тогда он решил организовать цикл ночных занятий на топогородке для своих лейтенантов - по астрономическому ориентированию. Явка не была обязательной, приходили те, для кого наблюдение светил с помощью приборов было действительно интересным. На первое занятие прибыли практически все, на второе - чуть больше половины, а дальше уже с Куриловым остались лишь трое лучших - Таланов, Тристан и Сулейманов. Но вскоре на организатора ночных занятий пожаловались начальству некоторые из офицерских жен, дескать, мужья и ночью дома не бывают, да еще и возвращаются крепко "под шафе".
   И выяснилось, что кое-кто из взводных, прикрываясь занятиями, уходили из дому по совсем иным надобностям. Особенно старался Боря Махов, костеря дома "этого капитана Курилова" и "эти его ночные занятия", но якобы вынужденно уходил на них чуть не ежедневно. Хотя Герман собирал офицеров лишь по вторникам, да и в эти дни Борю давно никто на занятиях не видел. Но для убедительности он приносил домой пустой футляр от теодолита и с ним потом тащился с собутыльниками в какую-нибудь кафешку. Разоблачив эту аферу, Герман публично заявил на бригадном совещании о прекращении своих занятий, чтобы никто не вздумал валить свои "залеты" на него и на небесные светила.
   Когда же Кревский устроил "по-свойски" капитана Курилова комендантом гарнизона, свободного времени у него больше не оставалось - ни в рабочие дни, ни в выходные. Для начала он оборудовал на КПП комнату коменданта, где по субботам и воскресеньям инструктировал патрульных перед отправкой на маршруты и принимал затем их доклады. График выделения патрулей регулярно доводился до частей и подразделений, и попробовал бы кто-нибудь его не выполнить!
   Разобравшись в своем городке, Герман решил установить деловой контакт с райотделом милиции. Правда, здесь у него вышла осечка, поскольку "менты" не привыкли сотрудничать с "вояками" и не горели желанием заниматься этим впредь. "Як буде треба - ми вас знайдемо", - сказал ему милицейский капитан, опухший то ли ото сна, то ли от пьянки. И капитан Курилов туда больше ходить не стал. Но и в "ментовке" теперь узнали, что в их гарнизоне новый, принципиальный - и непьющий! - комендант.
   Серьезным испытанием для него стали похороны начальника политотдела бригады Девяткина. За свою жизнь Герман на похоронах бывал лишь в качестве "лабуха", и это называлось у них "тянуть жмура" - теперь же ему досталась роль организатора, и не просто похорон, а погребения воинского начальника. В Уставе гарнизонной и караульной службы этой церемонии уделено достаточно внимания, и Герман все статьи соответствующего приложения старательно изучил. Но теория все же оставалась теорией, а нужно было в реальных условиях решать массу проблем.
   В штабе новоградской дивизии капитан Курилов договорился насчет артиллерийского лафета, на котором повезут гроб с телом, и бронетранспортера для боевого знамени. Правда, в бригаде знамени не было - они имелись лишь в дивизионах, как в отдельных частях - и пришлось договариваться по этому поводу с Сапожниковым. Полных два дня крутился, как белка в колесе, малоопытный комендант, но в итоге все было сделано в лучшем виде.
   Когда невиданная в той полесской глухомани похоронная процессия вышла на улицу под звуки оркестра, по сторонам орудийного лафета с гробом церемониальным шагом шли четверо офицеров в парадной форме. Еще шестеро несли впереди подушечки с орденами и медалями покойного, а над всеми возвышался - с боевым знаменем части - Виктор Чарушин, стоявший в башне БТРа, увитого траурной лентой. Прощальные речи на кладбище, салют из автоматов, масса цветов и все - ушел человек из жизни.
   Лишь спустя несколько дней Герман осознал, что умер, возможно, злейший из его недругов. А он провожал его со всеми надлежащими почестями, не позволив себе ни словом, ни каким-либо поступком выразить свое подлинное отношение к умершему. На собственном опыте познал тогда капитан Курилов: о мертвых говорят либо только хорошее, либо - ничего...
  
   А жизнь в емильчинском гарнизоне продолжалась в соответствии с заведенными порядками и правилами. На очереди были снова бригадные учения - главнейший экзамен года. И бригада вновь успешно выполнила все поставленные перед ней учебно-боевые задачи. Совершали длительные ночные марши, развертывались в неподготовленных позиционных районах, наносили групповые ядерные удары.
   Вскоре после этого - в конце лета 1972 года - в управление РВ и А округа поступил запрос из Львовского политехнического института относительно назначения капитана Курилова преподавателем военной кафедры данного ВУЗа. Герман давно знал, что его старый сослуживец и друг подполковник Вороной "пробивает" этот вопрос у себя в институте.
   О том же, что генерал Холоденко не только отказал в переводе подчиненного ему офицера, но и дал начальнику военной кафедры крайне отрицательный отзыв о нем, Герман узнал позднее. В учебных заведениях давно уже начался учебный год, а ожидавшегося приказа о переводе во Львов все не было. И расстроенный до глубины души капитан Курилов продолжал тянуть изрядно надоевшую ему армейскую лямку. Лишь перед самой зимой выпала ему командировка на Яворовский полигон, и он, будучи при этом во Львове, не мог не заглянуть к Вороному. А тот как будто и рад был старому сослуживцу, но все же смотрел как-то странно - виновато, что ли. И Герман напрямую решил спросить подполковника:
   - Так что, Евгений Васильевич, мне уже не ждать перевода к вам?
   - А ты что, ничего не знаешь? - искренне удивился Вороной. - Так был ведь на тебя официальный запрос, еще летом. Но ваш Холоденко позвонил начальнику кафедры и такого ему про тебя наговорил. И что дерзкий (но это я и без него знаю!), и неуживчивый в коллективе, в общем - полное г... Начальник мой сразу дал задний ход, да еще и мне холку намылил: "Кого это ты мне порекомендовал?" И вакансию, что я для тебя держал, заполнили майором из топоотряда, которому скоро на пенсию. А я вот мучаюсь теперь с ним, поскольку специфики ракетных войск и артиллерии он совершенно не знает. Такие вот дела...
  
   Спустя несколько месяцев группа окружников во главе с самим командующим РВ и А проводила в Емильчино очередную проверку боевой подготовки. А в конце ее, как водится, был организован личный прием генералом Холоденко военнослужащих и членов их семей. Герман еще раздумывал, стоит ли и ему записаться на прием к высокому начальству, так низко оценившему его деловые и личные качества. Как вдруг в кабинет к нему ворвался прибежавший из клуба, где вел прием генерал, его друг майор Елисеев, уже год с лишком возглавлявший отделение кадров бригады.
   - Ты чего сидишь тут? - едва переводя дух, набросился он на Курилова. - Холоденко тебя срочно вызывает на беседу. Я вот за твоим личным делом прискакал. Давай, Ерка, рысью к начальству!..
   Бежать Герман, конечно, не стал - это было бы ниже его достоинства, но быстрым шагом пошел он в направлении бригадного клуба, стараясь на ходу придумать для генерала что-нибудь эдакое. Но не на того он, как говорят, напал. Холоденко с порога ошарашил его смесью грубости и откровенной лести.
   - Ну, и сколько может генерал ждать тут капитана? И что это за разговоры такие, что я отказал в вашем переводе в институт? Да я два часа уговаривал начальника кафедры: забери Курилова, забери. А он, мерзавец, еще и на меня все сваливает. Ну, я ему покажу! Вы знаете, с кем разговариваете, капитан?
   - Так точно, с командующим ракетными войсками и артиллерией округа, товарищ генерал.
   - Плохо, капитан, двойка! Начальство нужно знать в лицо. Перед вами не кто-либо, а член военного совета округа, кандидат военных наук, командующий РВ и А округа, генерал-лейтенант артиллерии. Вот так вот!..
   Герман уже начал забывать, с чем он шел на прием к командующему, когда тот, полистав личное дело, принесенное Витей Елисеевым, перешел к основной теме. И вскоре Курилов понял, что конкретной должности для него у генерала еще нет, что он присматривается к нему с разных сторон, прикидывает, где его использовать у себя в управлении - в оперативном отделе, в боевой подготовке или все же в разведотделе. В конце-концов остановился он на разведке, сказав ему на прощание: ждите приказа.
  
   * * *
  
   Прошла зима - приказа не было. Во время весенней проверки капитана Курилова привлекли в состав окружной комиссии, и ему довелось побывать в бывшей своей бригаде, в Нестерове. Но подобные командировки случались у Германа и прежде, теперь же он ждал большего, тем паче, что к осени у него и срок выходил на получение очередного звания.
   А в начале лета комбриг полковник Шорохов придумал для него нечто новое - сопровождение группы офицеров из Москвы. Очевидно, готовилось какое-то крупное учение в Киевском военном округе и, чтобы не раскрыть раньше времени свои планы, маршал артиллерии Передельский распорядился обеспечить своих "рекогносцировщиков" транспортом за счет ближайшей бригады соседнего округа.
   Комбриг "заценил" уже своего разведчика и знал о беседе с ним генерала Холоденко, которая не имела, однако, пока реального результата. Вот и решил он помочь Курилову перейти на другой уровень. Ставя ему задачу по встрече и сопровождению трех полковников из "Ссухопутки", Шорохов несколько раз дал понять, что "эти ребята" реально могут помочь вырваться из Емильчино. Но Герман, не привыкший к таким способам продвижения, не очень-то верил, что какие-то "чужие дяди" будут о нем заботиться.
   Для себя он считал главным своевременную встречу гостей на вокзале в Житомире, да чтобы карта его была подготовлена и ящик с продуктами загружен в командирский УАЗик. Но не придал он серьезного значения тому, что начальник тыла лишь частично выполнил приказ Шорохова, не положив в тот ящик ни одной бутылки. "Водку они себе сами пусть покупают," - отмахнулся полковник Погорелов от заметившего ему о той недостаче Курилова.
   Аукнулось Герману это скупердяйство тыловика, у которого по "первому виду" было много чего, лишь под конец полевой поездки. Сразу с вокзала он повез трех бывалых артиллерийских полковников в Фастов, где они хотели побывать в армейском артполку. То, что ни капитан, ни водитель там ни разу не бывали и не знали дорогу, очень удивило их. Пришлось втолковывать столичным "инопланетянам", что Фастов в Киевском округе, а они служат в Прикарпатском и к соседям никакого отношения не имеют. Но все же интуиция топографа не подвела Германа, и полк на окраине города он нашел быстро. Правда, в его городок они въехали через хозяйственные, а не парадные ворота, так что застали врасплох командование полка. И выбежавший из штаба командир не успевал отвечать на язвительные замечания москвичей.
   Под вымышленным предлогом получив от него необходимую информацию о запасных районах, они поехали дальше, не оставшись даже на обед, срочно организованный для них в полковой столовой. До вечера у них было еще немало дел, прежде всего - изучение местности и дорог. Герман понял, что цель поездки москвичей засекречена и не стал задавать никаких вопросов, а лишь старательно выполнял их распоряжения. В Белой Церкви они побывали в штабе дивизии, но там Герман оставался в машине.
   А во второй половине дня старший группы распорядился выбрать подходящую поляну в лесу и накрыть на нейтам "стол". Тушенка, яйца, сало, колбаса и хлеб, извлеченные водителем из картонного ящика, гостей вполне удовлетворили, но отсутствие того, что "булькает", их удивило. Думая, что капитан просто позабыл их вынуть из другого тайника, один из полковников спросил Германа об этом, а получив отрицательный ответ, с нескрываемым удивлением переспросил:
   - И что, Погорелов не дал вам ничего с собой?..
   Герман лишь развел руками, не зная, что и говорить. А москвичи, посовещавшись между собой и сбросившись по пятерке, послали его в ближайший магазин за парой бутылок водки. В том сельском магазине выбор оказался достаточно большим, и Герман, поразмышляв, купил две бутылки коньяка, из своего кармана восполнив разницу. Обернулся он быстро, да и вернулся не с водкой, как было сказано, а с коньяком, что вызвало некоторое недоверие одного из полковников.
   Но другой, заждавшийся, видимо, живительной влаги, стал разливать ее по стаканам, на которые Погорелов все же не поскупился. После второго тоста разговор пошел о Курилове, которому, по словам москвичей, место у них в управлении, а не у Холоденко или на военной кафедре. Герман был удивлен их осведомленностью, а они, раздобрев от выпитого, наперебой обещали в ближайшее время устроить капитана чуть не на полковничью должность.
   Посадив столичных гостей в Киеве на вечерний поезд, Герман возвратился к себе домой. Утром он подробно доложил комбригу о выполнении поставленной задачи, не скрыв от него удивление гостей, что им пожалели водки. Отпустив затем капитана, Шорохов вызвал своего зампотылу и на высоких тонах долго с ним объяснялся. А под вечер комбриг позвонил в Москву, старшему той группы, и принес, вместе с Кревским, участвовавшим в разговоре, свои извинения за тот "прокол".
   Что же касается Германа, то ни о каком повышении больше никто с ним не заводил разговор. До самой осени, когда он был официально вызван во Львов, на беседу к генералу Холоденко. Ждал Гера в приемной часа два, потом его позвал к себе в кабинет начальник разведки полковник Левченко, который и приоткрыл секрет. А сам прием у генерала длился всего каких-то десять минут, и речь шла о том, что Герман уже знал, - о должности офицера разведотдела штаба РВ и А округа.
   Причем генерал-лейтенант Холоденко, помнивший их предыдущий разговор, свалил всю вину за задержку на своего начальника штаба. "Я вас давно хотел взять к себе, но мне все Костров не позволял," - ерничая, сказал он на прощание. Выбирать капитану Курилову, собственно, было не из чего, и он дал свое согласие, хотя и не испытывал при этом особого энтузиазма.
  
  
   * * *
  
   Прошло еще больше месяца, прежде чем назначение Курилова в управление округа, о котором судачили по всей бригаде, стало реальностью. А до этого он вновь был вызван на итоговую проверку, на этот раз - в 51-ю мотострелковую дивизию, стоявшую во Владимире-Волынском. Два дня он мыкался на огневых позициях артиллерийского полка, проверяя ориентирование орудий 1-й батареи и удивляясь,что все остальные были представлены лишь их командирами. Герман служил только в развернутых частях, и для него было непонятно, как могут существовать батареи без личного состава.
   На контрольном занятии по управлению огнем лишь первая батарея реально вела огонь, да и то всего одним орудием, остальные же просто подыгрывали голосом. Каждому из тех командиров батарей была придана девушка-радистка с переносной радиостанцией и, разойдясь парочками по старым окопам, они занимались там не столько управлением огнем, сколько "шалостями", о чем свидетельствовал доносившийся до КП смех.
   Затем Германа переключили на проверку отдельного ракетного дивизиона "Луна", и почти двое суток он вынужден был осуществлять в лесу контроль топопривязки, не имея для этого никаких средств. Кроме того, руководитель учения требовал от него еще и контроля наведения ракет, и даже определения поправок на ветер, с чем он и вовсе никогда не сталкивался, но довольно быстро разобрался.
   Лишь потом, уже проходя службу в окружном штабе, понял Герман, что тогда, во Владимире-Волынском, не столько он проверял подразделения, сколько cам проверялся офицерами штаба. Именно результатом той проверки и стал подписанный через пару недель приказ о его переводе во Львов, в окружное управление.
   Трех дней, полагавшихся на сдачу дел и должности, Герману хватило с избытком, поскольку все топокарты - как текущего запаса, так и НЗ - содержались в идеальном порядке и на проверку ушло всего лишь пол-дня. Не зря возился он с Колей Демиденко, сделав из бывшего ефрейтора-танкиста толкового начальника склада топокарт. Еще день ушел на ознакомление его преемника с документацией службы, с сотрудниками штаба. Герман предложил на свое место Витю Тристана, который с самого начала считался одним из лучших среди взводных, а недавно стал замначштаба 1-го дивизиона.
   Другого фаворита - Валю Таланова, выпустившегося двумя годами позже Тристана и компании, но давно не только сравнявшегося со старшими, а и сумевшего обойти многих по уровню знаний, он предложил назначить вместо Тристана. Третий день ушел у Геры на "отвальную" для сослуживцев по бригадному штабу. У одних он много чему научился, став за четыре с половиной года уже достаточно опытным штабистом, других и сам кое-чему сумел научить. Так что расстались сослуживцы друзьями, хотя и сознавали, что теперь они - по разные стороны...
  
   В штабе РВ и А округа капитан Курилов сразу попал в невероятную кутерьму, что было, как ему пояснил дежурный офицер, обычным состоянием для этого учреждения. А дежурным тем оказался, к удивлению и радости Германа, бывший его нестеровский комбат майор Тулупов. Он и ввел новичка хоть немного в курс дела, поскольку и начальник разведки, и старший офицер отдела майор Шешин были на выезде.
   Представление начальнику штаба полковнику Кострову, который почти непрерывно отвечал на телефонные звонки либо звонил сам, длилось более получаса. В итоге понял Герман лишь то, что сегодня он должен получить постоянный пропуск в штаб и устроиться с жильем в гостинице "Варшавская", а все остальное для него начнется завтра.
   Майор Тулупов, как оказалось, числился теперь в городке Турка, командиром артдивизиона кадра. Но служил он там лишь один день, когда оформлялся, а остальное время был "на подхвате" у Кострова. Жил Тулупов по-прежнему в Нестерове и переезжать в "богом забытую" Турку не собирался. Таких, как он, ради очередного звания согласившихся послужить "в кадрах", было немало - генерал пополнял ими не только контрольные группы при проверках войск, но и отделы собственного штаба, особенно - на время учений.
   Некоторые вынуждены были и семьи перевезти в Турку - жилья в том горном гарнизоне было достаточно - другие устраивались, как Тулупов. Дежуря по нескольку дней в штабе, он и ночевал там, на раскладушке в кабинете, а когда выпадали свободные денек-другой, уезжал к семье, в Нестеров.
   Устроившись жить в "Варшавской" - не слишком уютной, но и не очень дорогой гарнизонной гостинице, Герман в ней переночевал лишь пару ночей, пока осваивался в новой должности и знакомился с офицерами управления. В разведотделе он двоих уже знал - начальника и старшего офицера, а третьим был майор Вильгельм, с которым его познакомил Тулупов. Это вместо него и прибыл в штаб Курилов, а тот убывал для дальнейшего прохождения службы ... в Емильчино.
   В том же городке, где стояла ракетная бригада, началось формирование артбригады большой мощности, и Холоденко устраивал "засиженных" майоров на подполковничьи должности. Вильгельма он пару лет назад вытащил из Кап-Яра, где тот был специалистом по проверке метеорологов, рассчитывая с его помощью поднять уровень своих "метеоров". Но из этой его затеи мало что вышло, и полковник Костров подсказал генералу поменять в разведотделе метеоролога на топогеодезиста. И это он придумал ту хитрую комбинацию с обменом квартирами между Вильгельмом и Куриловым...
  
  
   * * *
  
   В штабах такого масштаба, как округ, никому нет дела до забот и тревог отдельных офицеров, а интересует начальников лишь одно: чтобы их подчиненные были загружены, как говорится, под завязку. К вечеру второго дня службы во Львове Герман получил задачу в семь утра стоять у входа в гостиницу, в готовности убыть на полигон. Заехал за ним сам полковник Костров, а заднее сиденье УАЗа, на которое с трудом втиснулся новый разведчик, занимали два матерых "боевика" - подполковники из отдела боевой подготовки штаба РВиА.
   Лишь в пути удалось Герману уяснить куда и зачем они едут. Оказалось, что в зимний лагерь на Львовском учебном центре выведена артиллерия 38-й общевойсковой армии, а они все едут для контроля организации и проведения полевых занятий и боевых стрельб. Такое внимание со стороны округа было вызвано тем, что армия эта лишь начинала возрождаться после фактического ввода ее в Чехословакию.
   Большинство ее соединений и частей остались там, а для управления ими был создан штаб Центральной группы войск. И тогда оказавшиеся ненужными отделы 38-й армии, вместе со знаменами и печатями, возвратились в Ивано-Франковск, где и начинали теперь "обрастать мясом". Частично развернутые из "кадра" дивизии и полки новой-старой армии впервые проводили боевые артиллерийские стрельбы, и генерал Холоденко, стремясь предотвратить неприятности, бросил туда "на усиление" своих офицеров.
   Герман оказался в качестве контролера при артполку 70-й мотострелковой дивизии, а куда убыли остальные его коллеги - он понятия не имел. Командир полка распорядился устроить для него жилье в полигонном бараке за пол-километра от палаточного лагеря. Впервые оказавшись в подобной роли, капитан Курилов не сразу и согласился на такой комфорт, а лишь когда он встретился со своим однокурсником по училищу Вадимом Волковым.
   Они учились вместе еще в Одессе, так что встреча была радостной для обоих, хотя неожиданной - лишь для Германа, поскольку Вадим знал уже о его назначении в округ. А когда услышал в штабе полка фамилию прибывшего окружного контролера, сразу же заявил о дружеских с ним отношениях. Командир полка мгновенно среагировал, как можно "нейтрализовать" проверяющего, и прикрепил к нему Волкова. Вадик не стал темнить и сразу повел старого товарища устраиваться с жильем.
   "Если тебе нужно будет доложить о выявленных недостатках, - сказал он, - я тебе в момент продиктую пару десятков. Так что и нечего ходить по лагерю, зря ноги бить". Герман, понимая, что от него здесь ничего не зависит и что ним просто "заткнули дырку", не стал спорить с другом. Просмотрев кое-какую документацию и экипировку штаба полка, они отправились на обед.
   Вечер в декабре наступает рано и, чтобы не блудить потом в темноте по лесу, прямо из полковой столовой друзья направились в свое жилище. Хозяйствовавший там сверхсрочник уже кочегарил печку, а на ночь, когда она остынет, выдал офицерам по электронагревателю, чтобы не замерзли. Вскоре гонец из штаба полка доставил для них "закусь" на ужин, а выпивку, как оказалось, Вадим принес с собой.
   Много пить они не стали - едва "уговорили" одну поллитровку, зато поговорили вдоволь, вспомнив всех, с кем десять лет не встречались. Волков попал служить на тактические ракеты, где дослужился до комбата в отдельном ракетном дивизионе ивано-франковской дивизии. Лишь недавно он был назначен начальником штаба дивизиона в артполку и пока ничего еще не освоил. Как, впрочем, и сам Герман в своем "верхнем" штабе, где прослужил всего три дня.
   Среди ночи Герман проснулся и не сразу понял, где он и что происходит. Но, уяснив, что комната наполнена дымом, он вскочил с постели и с криком: - "Пожар! Горим!" - кинулся распахивать двери и окна. А затем выдернул из-под Вадима, продолжавшего спать, искрящийся и дымящийся матрас. Вместе они гасили затем всю подгоревшую постель Волкова на снегу и долго проветривали комнату.
   Оказалось, что Вадим затащил масляный радиатор к себе под матрас, надеясь на его пожаробезопасность. Но тот в горизонтальном положении все же раскалился, а от него начала тлеть вата. У Германа такой же точно радиатор стоял на полу, лишь накрытый краем одеяла, и никакой беды не наделал. Обсудив все аспекты происшествия, друзья вновь устроились спать, но не стали выключать свет. И вскоре им все пришлось повторять снова. Вадим недостаточно проверил свой матрас, и оставшиеся внутри искры продолжали тлеть. "Ну, Вадик, ты даешь, - не сдержался на этот раз Гера, - я ж тебе говорил: выбрось тот матрас"...
  
   В штаб Герман вернулся через неделю и сразу же был поставлен дежурить. Так что в гостинице его стали числить выбывшим и на то место давно поселили другого офицера. С трудом отыскав свои вещи, он переночевал в какой-то проходной комнате и на следующий день снова убыл на полигон. В гостиницу Гера больше не возвращался, почти до самого Нового года мотаясь по командировкам либо дежуря по управлению. Вильгельм к тому времени уже убыл в Емильчино, туда же съездила и его жена - посмотреть квартиру. И, по словам полковника Кострова, который держал под контролем свой вариант обмена, можно было договариваться о его реализации.
   На новогодние праздники Курилов съездил домой, где его совсем было уж потеряли, и обсудил с Вильгельмом "встречные перевозки" вещей, где-то ближе к концу школьных каникул. Бортовой "Урал" давал командир артбригады, Герман загружал свои вещи и вез их во Львов. А Слава принимал в Емильчино их трехкомнатную квартиру, затем ехал на поезде, грузил все свое хозяйство в тот же УРАЛ и вез его во встречном направлении, к новому месту службы. Лишь после такой "рокировки" Герман получал в свое распоряжение двухкомнатный "трамвайчик" в пятиэтажке на Левандовке, с видом на лес и поле.
   Все получилось, как было задумано, и свой день рождения Томочка встретила во Львове, куда она с сыновьями приехала поездом. В Яблонец их отвез на штабном УАЗе Паша Дембицкий, а во Львове, где Гера был занят разгрузкой вещей, встретил и привез на такси семью друга Валера Рубинштейн. Супруга Славы Вильгельма была в шоке, когда Герман позвонил в дверь и предложил ей освободить жилплощадь.
   Кострову она сказала о своем согласии, но не ожидала, что все так и произойдет, да еще и точно в срок. Часа два она все раздумывала и колебалась, а Герман все ждал возле машины с вещами. Лишь когда ее супруг привез из львовского артполка солдат для погрузки вещей, деваться ей было некуда и процесс, как говорится, пошел.
   Хотя какая нормальная семья въехала бы в чужую квартиру, не сделав в ней хотя бы санитарный ремонт? А вот семье офицера штаба округа выбор просто не был предоставлен - один выезжает из квартиры, другой тут же в нее въезжает, поскольку уже на следующий день ему предстоит новая командировка в войска.
   Герман знал, что за последние пять лет на его должности сменилиось трое - никто не мог выдержать того невероятного темпа, с которым Холоденко эксплуатировал свой штаб. До Вильгельма должность офицера разведотдела занимал Павловский, с которым Герман был хорошо знаком еще по Нестерову. Когда они встретились в лагере 38-й армии, куда ушел в "кадры" Павловский, тот с содроганием вспоминал свою службу в штабе округа - "те кошмарные пятнадцать месяцев". Немногим дольше продержался Вильгельм. И все же Гера пошел в эту "мясорубку" - ради семьи, чтобы вырвать ее из лесного гарнизона, обосноваться в городе...
  
   Лишь собираясь переходить в штаб округа, Герман пообещал своим сыновьям и жене, что сразу после переезда купит им новый, цветной телевизор. Их черно-белая "Верховина" и сразу показывала не так, чтобы очень, а спустя десять лет и вовсе ничего почти не было видно. Но прошел целый месяц, прежде чем у отца семейства появился свободный день, когда можно было отправиться за покупкой.
   Для верности Гера позвал с собой Валеру - все-таки местный житель, да и вообще умеет правильно выбирать. Цветной "Электрон" они купили в фирменном магазине завода и, доставив на такси, под громкие крики детворы торжественно внесли его в уже почти обжитую квартиру. Теперь это "почти" можно было убрать - в меблировке их нового жилья была поставлена весомая точка.
   Правда, с документальным переоформлением квартиры дело затянулось на несколько лет. Никак не соглашался с решением полковника Кострова местный управдом Лимонов, а самому начальнику штаба РВ и А все недосуг было решить вопрос в КЭУ округа - дом ведь был ведомственный, военный. А Герман не очень-то и стремился закрепить эту квартиру за собой, надеясь со временем получить в другом районе трехкомнатную.
   Не однажды возникали затем на горизонте весьма привлекательные для него варианты, но ближе к реализации все они почему-то срывались. И оформил ту свою квартиру майор Курилов лишь на четвертом году проживания, когда в КЭУ все было решено и никаких взяток управдому давать не нужно было.
   А за майорскую звезду Герману довелось добрых полгода "пахать" на полигонах, пока генерал Холоденко не раздобрился. Хотя срок у него вышел еще до прихода в штаб, но пришлось подсуетиться его шефу Ивану Васильевичу, которому было просто неловко перед подчиненным, без всякой причины перехаживавшим в звании. Полковник Левченко трижды напоминал об этом генералу и добился-таки отправки представления на Курилова в Москву. Лишь к майским праздникам были вручены Герману долгожданные погоны с двумя просветами. И теперь он увереннее стал ощущать себя в войсках, где приходилось проводить большую часть времени, обучая и контролируя топогеодезистов ракетных частей.
  
   * * *
  
   Еще в бригаде Курилов получил классную квалификацию "мастер", и очень скоро в штабе округа убедились в ее реальности. В основном его таскали по ракетным бригадам, а их в округе было пять, и то одна, то другая готовилась к выезду на Госполигон. А без хорошо подготовленных топогеодезистов, как убедился не только генерал-лейтенант артиллерии Холоденко, но и недавно назначенный командующим Прикарпатским округом генерал-полковник Варенников, в капярских степях делать нечего.
   Узнали и оценили майора из штаба РВ и А также в окружных и армейских дивизиях, чьи ракетные дивизионы тоже стали время от времени вызываться на боевые пуски в Кап-Яр. Им еще больше нужен был этот непревзойденный знаток степных просторов Госполигона. Летом 1974 года туда отправлялся дивизион из Свалявы, входивший в состав Мукачевской 128-й мсд, а ее командиром с недавних пор стал 33-летний полковник Соколов, сын генерала армии, занимавшего тогда пост заместителя министра обороны.
   Сам Валера, как называли его между собой окружники, не боялся никаких проверок - то ли в силу папиного авторитета, то ли просто по молодости и неопытности. Но в штабе РВ и А не могли пустить все на самотек, и усиленная контрольная группа несколько раз выезжала в Сваляву для проверки и оказания помощи ракетчикам. А затем генерал Холоденко отправил самолетом в Волгоград свою "могучую кучку" - подполковника Сидоркина, майоров Курилова и Сибгатуллина - с задачей обеспечить "породистому" комдиву не ниже "четверки".
   На 71-й площадке окружники появились тремя днями позднее полковника Соколова и были очень удивлены переменам в поведении юного комдива. Куда подевалась его самоуверенность после первых встреч с капярскими контролерами! Не привыкшие тянуться перед приезжими начальниками, те ребята не только растолковали пехотному полковнику основы управления ракетными ударами дивизии, но и предупредили, что зачеты на допук обязаны сдавать не только ракетчики, но и весь его штаб, и он сам - как руководитель учения. А сын генерала армии не хотел в этой ситуации выглядеть полным профаном.
   Окружники приложили максимум усилий, чтобы все прошло наилучшим образом, подстраховав все слабые места, и твердый "хорек" дивизиону был обеспечен. Но возникла одна серьезная неувязка: в хранилище на "Четверке новой" не оказалось ракеты, готовой к пуску, и учения закончились "всухую". Эшелон на обратную дорогу был заказан, но уезжать, не сделав боевого пуска, никто не хотел. Ждать же поступления ракет из арсенала пришлось бы не менее недели, а у молодого комдива на это просто не было времени - в Москве его дожидалась мама, готовившая какой-то серьезный прием. И Валера без стеснения поделился своими проблемами с окружниками, надеясь найти какой-то выход.
   После недолгого обсуждения решили на машине комдива послать на "Тридцатку" Сибгатуллина, у которого там был друг, сокурсник по академии. А уже тот свел его с главным инженером "Четверки", который пожелал встретиться лично с Соколовым. Оказалось, что нерешаемых проблем не бывает! Для сына замминистра тут же нашли нужные узлы и недопущенная к пуску ракета наутро была в исправности и полной готовности. А чтобы не возить всех в субботу (!) далеко в степь, пуск ее разрешили провести с позиции, расположенной в пределах самой 4-й площадки.
   За контрольной группой на "Десятку" Соколов отправил свою машину, и точно в назначенное время ракета благополучно стартовала с пусковой установки, прибывшей утром из лагеря. Правда, контроль точности удара никто не осуществлял - у всех служб полигона был выходной. А Валерий Сергеевич дал небольшой, но праздничный обед в специально поставленной позади СП палатке - по случаю успешного окончания первого в его жизни учения с боевым пуском ракеты. И прямо оттуда помчался в Волгоградский аэропорт, забрав с собой в машину окружников, к которым он стал испытывать чувства уважения и благодарности. Билет на Москву для комдива был куплен заранее его адъютантом, а группа Сидоркина, проводив столичный рейс, стала дожидаться свой - на Львов.
   Таких командировок у Германа ежегодно бывало по 4 - 5, хотя далеко не всегда высокие оценки подразделений добывались столь же легко. С тактическими дивизионами ему было проще в том плане, что их далеко не гоняли и сравнительно небольшой участок полигона проще было показать и нарисовать подопечным. Да и точность наведения ракет зависела, в основном, от правильности выверки буссолей. А вот с бригадами оперативно-тактических ракет и марши были значительно протяженнее, да и точность определения дирекционных углов требовалась намного выше. Особенно врезалось Герману в память учение кременецкой бригады, самый дальний район которой был в Казахстане, под Новой Казанкой.
  
   Окончательно поверив в специалистов своего штаба, генерал Холоденко не пускал на Госполигон без их сопровождения ни один ракетный дивизион округа, независимо от его подчиненности. Пользуясь абсолютным доверием командующего, который ввел его в состав Военного совета округа, он диктовал свою волю общевойсковым командирам. Но и со своих подчиненных он три шкуры спускал, если что-то получалось не так, либо сделано было без его ведома. Особенно запомнился всем случай, когда публично, на совещании офицеров управления, Холоденко "выпорол" своего заместителя, генерала Буцевицкого.
   Для Германа Курилова это имя было свято. Под началом генерала Буцевицкого начинал он свою офицерскую службу в нестеровской бригаде и считал его эталоном, подлинным отцом-командиром. Для него было радостной неожиданностью, что примерно в одно с ним время Буц, как за глаза многие звали генерала, прибыл во Львов, отслужив семь лет на Дальнем Востоке. Вместе с Тулуповым, Тарасовым и Гладышко, также служившими под знаменами Буцевицкого, а ныне трудившимися в штабе округа, Гера не раз вспоминал слова и дела своего генерала.
   У него с войны еще была вставная челюсть и поэтому говорил он пришепетывая, отчего шутки и прибаутки получали какую-то особую окраску. Старый фронтовик гордился наградами и почетными званиями своего соединения и воспитывал такое же чувство у подчиненных. На общем разводе бригады, который проводился по понедельникам, он обычно здоровался по высшему разряду:
   - Ждраштуйте, гвардейчцыы! - Но, если ответ получался недостаточно дружным, повторял еще.
   - Ждраштуйте, берлинчцы! - Ежели ответ снова не удовлетворял комбрига, он шел ва-банк.
   - Ждраштуйте, жашранчцы! - И тогда уж точно получал дружный и громкий ответ строя...
   Буцевицкий мог порой вспылить и даже обругать подчиненного, что-то нарушившего либо не выполнившего. Но у него хватало и мужества признать свою ошибку, если таковая случалась. Однажды у Германа, тогда еще старшего лейтенанта, в ходе учений попал в аварию пикап топоотделения. Люди, к счастью, не пострадали, но машина была серьезно повреждена.
   Однако сам Герман в то время находился далеко от места аварии - в разведгруппе, на своем неизменном топопривязчике. Пикап же ему пришлось отдать на время вычислителям, у которых сломался их пункт управления, и старшим ехал замкомвзвода сержант Мыколайчук. Комбригу эти детали, видимо, не были известны и, встретив Курилова в автопарке на следующий день после возвращения с учений, он с ходу "наехал" на взводного:
   - Ты што там натворил ш машиной? Мудак шраный! Шпать вждумал на марше!..
   - Разрешите доложить, товарищ генерал, - попробовал объяснить Герман. - Я ремонтом сейчас...
   - Какой тебе ремонт? - перебил его генерал. - На губвахте твое мешто, жашранечц!
   - Есть, убыть на гауптвахту, - подчеркнуто произнес Герман. И направился в свой штаб.
   Командир дивизиона, которому он доложил об аресте его комбригом, знал историю с аварией во всех деталях, поскольку лично вел ту колонну. Он приказал взводному продолжать работу в парке, а сам, видимо, дозвонился к генералу и доложил все, как было. Где-то перед самым обедом посыльный вызвал Курилова в штаб дивизиона, где ему сообщили, что к 16.00 он должен прибыть в кабинет Буцевицкого.
   Обед Герману после всех переживаний не лез в глотку, а от новой встречи с комбригом, которого теперь мысленно костерил последними словами, он не ожидал ничего хорошего. В приемной никого не было и, постучав в дверь, взводный вошел в кабинет генерала. Тот говорил по телефону и махнул старшему лейтенанту рукой, дескать, заходи. Положив трубку, он широким шагом подошел к остановившемуся у двери Герману и, протянув ему руку, пристально посмотрел прямо в глаза.
   - Курилов, я был не прав. Прошти... - И пошел обратно к столу, махнув Герману рукой: - иди.
   Такой поступок генерала не только снял все обиды молодого офицера, но и заставил уважать его еще больше. Позднее Герман, обдумывая тот инцидент, нашел существенный изъян: оскорбления-то ему были нанесены публично, а вот извинение - один на один. Но все же, пришел он к выводу, для генерала это был поступок, на который вряд ли решился бы кто-то из начальников и рангом пониже.
   Так что Буц для него навсегда остался тем, кем был прежде. К сожалению, с Холоденко он не сработался и вскоре подал рапорт на увольнение - выслуги у него, фронтовика, было более, чем достаточно. А квартиру во Львове ему предоставили еще перед отъездом на Дальний Восток. Так что никаких нерешенных проблем у генерала Буцевицкого не было и он тихо-мирно ушел на пенсию.
  
  
  

Глава десятая
   КАПЯРСКИЙ СКИТАЛЕЦ

  
  
   Большая часть Государственного полигона "Капустин Яр" расположена на стыке Астраханской и Волгоградской областей, но восточная его часть занимала и степи Казахстана. В Шунгае и Сайхине - на приграничных казахских станциях - Курилову доводилось бывать не раз. И на рекогносцировки возил он в те места разные группы офицеров, и на учениях приходилось водить колонны через железнодорожные переезды. Но дальше поселка Урда - некогда столицы ханства, ныне полузанесенной песками, - он, как правило, не ездил. Поэтому на том учении, с ракетной бригадой из Кременца, многое Герману пришлось делать, как говорят музыканты, с листа.
   Начать хотя бы с того, что почти все КВУ в той бригаде полковника Разумова были неопытными - сразу после окончания Саратовского училища. Они не знали не только Госполигон, но и врученную им технику, да и подчиненных своих не успели изучить толком. Этот недостаток майор Курилов попытался устранить еще в Кременце, где они с контрольной группой Аркадия Макарова две недели "натаскивали" подразделения, готовившиеся к выезду в Кап-Яр. В дальнейшем их обучение, как и надлежит, проводил начальник разведки бригады капитан Комаров, но, как оказалось, сделано было явно недостаточно.
   И уже непосредственно на Госполигоне Герману пришлось дорабатывать все самому. Первые два этапа бригадного учения - до казахской границы и после - прошли нормально. Как и боевой пуск одного из дивизионов. Зато другому задача на пуск выпала куда сложнее, поскольку боевая ракета ему досталась экспериментальная и пускать ее нужно было в тот же район целей, но - в противоположном направлении. Назначенный ему позиционный район располагался более чем в двухстах километрах к юго-востоку от "железки", среди дюн и лиманов неподалеку от поселка Новая Казанка.
   Дивизион по "вновь утвержденному плану" должен был самостоятельно совершить ночной марш и к утру быть готовым к пуску с точки, указанной контрольной группой. Срочно были получены карты столь отдаленного района, а Герману удалось добыть и данные по нескольким пунктам геодезической сети. В тот приезд на Госполигон его ожидал приятный сюрприз: в контрольной группе, проверявшей их бригаду, был один из его томских питомцев Леша Бабич, недавно окончивший академию. Хотя геодезия не была его профилем, в тот дальний рейд начальство отправило для контроля точности привязки именно Бабича. Вопреки всем канонам, не высылалась в тот раз и разведгруппа дивизиона, а все топогеодезисты перемещались в составе своих батарей.
   Вести же колонну дивизиона должен был его командир, недавний выпускник академии. Но всем было понятно, что в назначенный район он ее не приведет ни при каких условиях. И после первого же выполненного им "вольта" в голову колонны вырвался "окружник" - майор Курилов. Он еще в Кременце назначил в свое распоряжение топопривязчик УАЗ-452Т из дивизиона, который не выезжал на полигон. И все учение прошел с тем расчетом, возглавляемым юным лейтенантом Бондаренко, которого много чему успел научить за это время.
   Возглавив колонну, в которой помимо дивизиона двигались и машины управления бригады во главе с Разумовым, и часть контрольной группы полигона, Герман возложил на себя огромную ответственность. И хотя формально он не имел на это права, никто не стал возражать - пусть окружной майор ведет, если так уверен в себе. А в случае неудачи будет на кого кивать...
   Уже в густых сумерках выскочил его топопривязчик на недавно, видимо, проложенный грейдер. На картах десятилетней давности его, естественно, не было и Герман заволновался: туда ли ведет эта роскошная, как по меркам полигона, дорога. Оглянувшись - не растянулась ли колонна, он решил ехать дальше и ориентировку уточнять на ходу. К счастью, небо было звездным и вскоре "колонновожатый" убедился в правильности выбранного направления. А показания спидометра, которые Герман время от времени снимал, позволили ему точно определить свое местонахождение. Когда же один за другим узнал он редкие ориентиры, хорошо видимые при свете луны, и вовсе успокоился.
   Теперь было важным не пропустить поворот направо, поскольку развернуть на грейдере колонну, если бы он его проскочил, было весьма непросто. А проскочить можно было по той простой причине, что все они не спали уже третью ночь и глаза буквально слипались. Герман то и дело окликал сидевшего за аппаратурой лейтенанта, также с картой в руке, и поглядывал на водителя, опасаясь, что тот уснет.
   Съезд в степь он предсказал с точностью до километра и остановил колонну метрах в двадцати перед ним. Но поворачивать с ходу он не стал - мало ли какая ошибка могла случиться. По его расчетам через километр должна быть Новая Казанка, и Герман решил проехать до нее на топопривязчике, чтобы там запустить навигационную аппаратуру во избежание "блуда" в неведомой глухой степи.
   Разбудив командира дивизиона, сладко спавшего в кабине "эмтэшки", остановившейся позади его топопривязчика, Герман попытался втолковать, где они и почему стоят. Но майор никак не мог выйти из "коматозного" состояния, то и дело откидываясь на спинку сиденья.
   - В общем, так, - разозлившись, крикнул ему Герман, - стойте тут до моего возвращения, спите.
   Когда в свете фар Герман различил на табличке ожидаемую надпись "Новая Казанка", он тут же приказал водителю развернуть машину в обратном направлении и остановиться, а расчету - запускать аппаратуру. Сам же он определил по карте координаты точки стояния и величину поправки буссоли. Спустя двадцать минут разведчики возвратились к колонне, стоявшей в полной темноте - все поголовно спали. Съехав с грейдера, Герман поставил топопривязчик на степной дороге так, чтобы светом фар указать направление дальнейшего движения. Но еще четверть часа ушло у него на то, чтобы разбудить командира дивизиона, а потом с ним вместе - старших машин и водителей.
   Мало-помалу вытянули они колонну в степь и повели ее в абсолютной темноте - луна зашла - в неизвестность, доверяясь лишь навигационной аппаратуре. Как оказалось, лейтенант Бондаренко не умел правильно установить карту на планшет, сам же майор Курилов не мог пересесть на его место, поскольку нужно было видеть дорогу. Поэтому пришлось ему самому работать за курсопрокладчик, отмечая пройденный маршрут по текущим координатам, которые время от времени вслух считывал лейтенант со счетчиков. Оглядываться и следить за колонной у Германа теперь просто не было возможности, но он надеялся, что не так уж далеко осталось до места назначения и отставшие смогут потом найти своих.
   Так и получилось - около шести часов утра, когда почти что рассвело, он вывел колонну к месту стартовой позиции и приказал расчету выключить аппаратуру. Выйдя из кабины, Герман осмотрелся на новой и совершенно незнакомой для него местности, имевшей к тому же минусовые отметки высоты. Монолит на точке пуска он отыскал довольно быстро, а затем подошедший Бабич, весь марш проспавший в своей машине, подтвердил: "Точно, она и есть". Командира дивизиона, который, на удивление, больше не спал, майор Курилов подвел к позиции, показал точку пуска, направление заезда пусковой установки и сориентировал по времени и действиям.
   - Пуск назначен на 10.20, - сказал Герман, - а "вертушка" с руководством прилетит где-то за час до того. Так что дайте людям два часа поспать прямо там, где стоят, а к тому времени подтянутся отставшие. Вот тогда и развернете дивизион в боевой порядок, начнете привязку стартовых позиций.
   И тут, как джин из бутылки, на позиции появился комбриг Разумов, весь марш скрывавшийся на своей легковушке где-то по тылам. Оспаривать вполне разумное решение майора Курилова полковник не стал, добавив лишь, что сам он, вместе с командиром дивизиона, отправится сейчас для изучения района. И позвал Германа с собой.
   - Нет, спасибо, товарищ полковник, - уклонился тот, намереваясь часок поспать, - я еще успею.
   Дальше все прошло нормально, хотя с привязкой СП и были затруднения, поскольку гирокомпасы в новом районе не выверялись, как и буссоли. И вновь пришлось майору Курилову брать ответственность на себя, экстраполировав по собственным таблицам изменения поправок для всех приборов. Координаты тоже определялись при его личном участии, поскольку капитан Комаров на контрольном топопривязчике застрял между двумя барханами на пути к тригопункту.
   В итоге все было сделано вовремя и в пределах норм точности. Начальство с прилетом также не опоздало, и ракета с удлиненной боевой частью успешно стартовала в положенное время. Так что у Германа были все основания на обратном пути поспать.
   Но не тут-то было! Вновь появился рядом полковник Разумов, пригласивший майора Курилова в свою машину. На этот раз Герман отказаться не сумел и, отправив свой топопривязчик в колонну, занял место на заднем сиденье, надеясь хоть там подремать. А комбриг, отдав подчиненным указания, чтобы не мешкали и успели вырваться на грейдер до темноты, занял в УАЗе водительское место.
   - Герман Иванович, - окликнул он окружника, - занимайте место рядом, будете за штурмана.
   И пришлось измотанному до предела майору составить компанию вырвавшемуся в одиночный "полет" командиру бригады. По степи он ехал не очень быстро, но на грейдере дал полный газ. Германа укачало и он стал дремать, умудряясь все же "держать строй". Полковник Разумов все время разговаривал с сидевшими на заднем сиденье водителем и политработником, а Германа периодически будил одним и тем же вопросом:
   - Штурман, где мы находимся?
   Герман, у которого не осталось даже карты, взглянув из-под полуприкрытых век, тут же отвечал:
   - В двух километрах от телефонной станции Шандыколь. - Или, в другой раз:
   - Полтора километра южнее колодца Букуйхан. - И продолжал дремать, привалившись к дверке.
   Редкие в степи ориентиры прочно врезались в его память, а беглый взгляд на спидометр позволял опытному разведчику мысленно перемещаться вдоль маршрута. Лишь когда неловкий маневр "пилота" едва не опрокинул их в кювет, Разумов угомонился и уступил место водителю. А Герман пересел назад и хоть немного сумел поспать. На 71-ю площадку они приехали к полуночи, далеко оторвавшись от войск. Возвращались они не через Шунгай, как ехали накануне, а южнее - через Сайхин - и колонна рассыпалась по степным дорогам. Собирали ее всей бригадой чуть не сутки. Но окружники, выполнившие свою задачу и успевшие привести в порядок собственный внешний вид, к тому времени были уже в Волгограде.
  
  
   * * *
  
   Пока Герман "воевал" в степях Казахстана, его семья решила побывать в гостях у Томочкиной сестры в Коломые. Лида была старшей в семье - к началу войны ей исполнилось 15 лет, а в 1943-м она, приписав возраст, сбежала на фронт. Незадолго до победы Лида стала женой офицера разведывательного авиаполка, в котором служила синоптиком. А после войны полк перебазировался в Прикарпатье, и город Коломыя стал родным для них на всю оставшуюся жизнь. Там у них родились дочь Лариса и сын Виктор, позднее появились и внуки. Последний раз сестры виделись на похоронах матери, в Томске, куда Лида прилетала со своим Павлом.
   С тех пор минуло более полутора десятков лет и Томочка из десятиклассницы превратилась в замужнюю женщину, мать двух чудесных мальчишек. Переписку сестры вели давно, а вот встретиться им все никак не удавалось. Теперь же выдался удобный случай. Ориентировочно дату своего возвращения из Кап-Яра Гера назвал жене еще перед отъездом. И потому из Коломыи Томочка с сыновьями выехали именно в тот день, рассчитывая опередить своего папу. К поезду их дружно провожали всем семейством Кириенко, жившим почти рядом с вокзалом.
   А у Геры и его коллег по командировке возник неожиданный "доворот" - львовский аэропорт закрылся на реконструкцию и его рейсы стал принимать Ивано-Франковск. Сразу же после приземления Аркаша Макаров побежал брать билет на "кукурузник" до Львова - он что-то очень торопился домой, а Гера Курилов с Фаридом Сибгатуллиным отправились на вокзал. Фарид взял себе билет на ближайший пассажирский поезд, а Гера решил дожидаться варшавский экспресс - он не слишком спешил, поскольку семья его могла еще гостить у родственников в Коломые.
  
   Каково же было изумление Германа, когда, войдя в вагон поезда Бухарест- Варшава, первыми он увидел своих "птенчиков" и их маму, таращившихся на него с недоумением.
   - Ерочка, откуда ты? - первой пришла в себя Томочка.
   - Из Кап-Яра, вестимо, - обнимая сразу обоих сыновей, - отозвался Гера.
   Добрых полчаса длились взаимные расспросы и объяснения: как могло все так совпасть, что они домой едут в одном купе, хотя гостили совершенно в различных местах. А когда Герман вышел в тамбур покурить, соседи набросились на Томочку со своими вопросами - им никак не верилось, что не было у нее с мужем договоренности о встрече в Ивано-Франковске. "Бог снова свел нас", - смеялся после Гера.
  
   А в следующем году семья Куриловых встретилась в Коломые, где снова гостили Томочка и сыновья, а Герман возвращался из очередной командировки. На этот раз они лишь вдвоем с подполковником Сидоркиным проверяли в Черновцах ракетный дивизион 66-й учебной дивизии. И как раз на тот период пришлось редчайшее для Украины явление - землетрясение.
   Поужинав в солдатской столовой, где для них накрывался столик в комнате поваров, окружники прилегли отдохнуть после нелегкого трудового дня в гостинице артполка. Гера читал книгу, когда почувствовал, что его кровать подрагивает. Взглянув на Ивана Васильевича - с чего это вздумал толкаться? - он увидел, что подполковник столь же удивленно смотрит на него. И тут они оба перевели взгляд на плафон, плавно раскачивавшийся под потолком.
   - Землетрясение, - догадался Герман. - Надо сказать дежурному, чтобы солдат вывели на улицу.
   - Давай быстрее выходим из помещения, - испуганно прохрипел Иван Васильевич.
   Натянув сапоги и накинув кителя, офицеры выскочили на крыльцо. А из соседнего подъезда, где располагались подразделения учебного полка, уже выбегали солдаты, сверкая белыми подштанниками - в войсках наступило время сна. Дежурный правильно сориентировался и подал команду "Тревога! Всем покинуть помещения". Постояв на холоде минут пятнадцать, все стали возвращаться в теплые казармы, поскольку новых толчков не наблюдалось.
   Утром по радио сообщили, что эпицентр землетрясения находился в Румынии, а толчки дошли до многих районов Западной Украины, но никаких разрушений они не причинили. К концу недели Герман заехал, по пути домой, в Коломыю, где вновь гостила его семья, и познакомился, наконец-то, с родственниками жены. Конечно же, одной из основных тем разговоров было напугавшее всех землетрясение. А в воскресенье дружная семейка отправилась к себе домой, во Львов...
  
   Кроме полетов на Госполигон, майору Курилову доводилось изрядно потоптать и все полигоны на территории округа. Стоило ему возвратиться из Кап-Яра, как уже на второй день он оказывался в роли дежурного по управлению, то есть с восьми утра до семи вечера "на цырлах" в приемной, куда выходили двери трех кабинетов - командующего РВ и А, его заместителя и начальника штаба.
   Хотя бы один из них, как правило, был на месте, и отлучиться дежурному даже на пару минут было нелегко. А уж если "дома" был сам Холоденко, а в придачу и Костров, - "вахтенный" буквально вертелся юлой. Но и такая "малина" выпадала Герману не часто. То подходило время лагерного сбора артиллерии, то боевые стрельбы, а то - его любимые сборы артразведчиков округа.
   Начальником их обычно назначался начальник разведки, а то и сам начальник штаба РВ и А, но больше суток никто из них в лагере не бывал - получив новую задачу, полковники уезжали, возложив все обязанности по руководству сборами на майора Курилова. А бывало и так, что он их сам начинал, сам же и заканчивал. И лишь для проведения смотра приезжал в лагерь на пару часов полковник Костров. И ни разу за все годы не получил Герман ни одного упрека за проведение тех сборов. Хотя многие соединения и части имели сокращенный состав, все же на Магеровском полигоне, где каждый год летом проводили сбор подразделения артиллерийской разведки, собиралось до 300 - 400 человек.
   Ровенская общевойсковая армия обычно выводила оба своих разведдивизиона - армейский и из 13-го артполка, Ивано-франковская - свой разведдивизион и офицеров кадра разведполка, Житомирская танковая армия выводила лишь подразделения разведки овручской дивизии. Но наибольшую численность артразведчиков имели две дивизии окружного подчинения - 26-я артиллерийская из Тернополя и 24-я Железная мотострелковая из Львова. Отладить нормальный быт и боевую учебу столь разношерстного воинства майору Курилову было не так уж просто, тем более, что ему доводилось быть одному в двух ипостасях - и в качестве начальника штаба сбора, на котором вся документация и служба войск, и в роли исполняющего обязанности начальника сбора.
   Но с самого начала сумел он наладить хорошие деловые отношения с коллегами - начальниками разведки армий и дивизий, с командирами разведдивизионов. Герман попросил всех подполковников и майоров не расслабляться самим и поддерживать порядок и дисциплину в подчиненных подразделениях. А от себя пообещал он все проблемы решать самостоятельно, не выводя на старших начальников. И ни разу никто из них не нарушил той договоренности. Больше того, когда сбор подходил к концу, начальник разведки Тернопольской артдивизии получал от Германа "добро" на ночной выезд на охоту, а командиры трех разведдивизионов обеспечивали "горючее" для прощального "коллоквиума", как назвал его сам Курилов.
   Организованно сняв палаточный лагерь и отправив к местам дислокации колонны, руководящий состав артиллерийской разведки округа собирался к месту уже снятой палатки майора Курилова. Под жареную зайчатинку, приготовленную умелым прапорщиком из артдивизии, да с водочкой они накоротке подводили итоги лагерного сбора и договаривались о встрече в следующем году. А затем разъезжались вдогонку за своими подразделениями, довольные друг другом и проведенным мероприятием.
  
   Выходные дни выпадали у Германа далеко не всякую неделю, но тем ценней был каждый из них. Склонный к афоризмам Костров как-то изрек: "Я еще могу понять офицера штаба, если он в воскресенье не приходит на службу, но если в субботу - значит, это интеллигент". И по субботам Герман с Томочкой отправлялись в театр Прикво, где была прекрасная труппа, а спектакли шли на русском языке. Изредка отправлялись в цирк со своими мальчишками, для которых это был настоящий праздник. А в знаменитом Львовском оперном бывали раз или два, как и в театре Заньковецкой, - на больше их просто не хватило.
   По воскресеньям же они ходили гулять всей семьей - в зависимости от погоды. Зимой катались на лыжах, благо, прямо перед домом у них было футбольное поле, а дальше - до самого леса - простирался пустырь. Летом отправлялись в парки, музеи, либо просто гуляли на просторах своей Левандовки. Когда женился наконец-то Валера, институтский друг Геры, они стали дружить уже семьями. Особенно когда, разменяв шикарную родительскую квартиру на Пушкинской, Валера с Валей перебрались в малосемейку на той же львовской окраине.
   Но от летних поездок в Скадовск, к морю, Томочка с мальчишками не собирались отказываться и ежегодно проводили там один - два месяца, в зависимости от графика загруженности и отпуска Германа. Это было настоящим счастьем для всех, когда им удавалось побывать на море всем вместе. И тогда Гера непременно устраивал "вылазку" на остров Джарылгач, куда регулярно ходили прогулочные катера. А в остальные дни дружная семейка до самого обеда поджаривалась на городском пляже, до которого было рукой подать. Так что основной "формой одежды" для мальчишек и их папы были одни лишь плавки, и к концу лета они возвращались во Львов загорелыми до черноты. А Томочка окончательно забыла о болях в суставах, донимавших ее прежде в Сибири. Море и солнце были их лучшими друзьями!
   В одном из летних отпусков Гера повстречался с Володей Никишенко, с которым вместе поступал в пехотное училище. Тот продержался, в отличие от многих, до конца, и служба в войсках у него пошла неплохо. К моменту встречи Володя уже заканчивал академию имени Фрунзе в Москве и рассчитывал через год получить хорошее распределение. О некоторых общих знакомых он рассказал, что родственные связи вытянули их на высокие посты, двое и вовсе уже дивизиями командовали. "Пехота - есть пехота", - глубокомысленно изрек Герман, а где-то внутри у него шевельнулась легкая зависть. Тянуть его, как того же Песчанко, было некому, так что до дивизии он еще не дорос бы, а вот мотострелковым полком в свои 34 вполне мог бы уже командовать...
   Года через три друзья юности вновь повстречались в Скадовске. Оказалось, что Володя расстался со своей Наташей, с которой дружил еще со школы, и женился в Москве на другой. Папа его новой жены был начальником факультета в академии и, само собой разумеется, пристроил зятя на кафедре, где он уже стал подполковником. У Геры перемен никаких не было - он по-прежнему был майором, служил все в той же должности во Львове. Разве что командующим у них в РВ и А вместо генерал-лейтенанта Холоденко стал полковник Кляпин. Но это было несколько позднее, а пока майору Курилову предстояло еще не один раз получать "на орехи" от высокомерного и жестокого "кандидата наук и члена военного совета"...
  
  
   * * *
  
   Начало 1975 года ознаменовалось для штаба ПрикВО подготовкой к стратегическому учению под кодовым названием "Весна-75", важнейшим элементом которого должна была стать переброска войск и штабов на территорию Белоруссии. Но неожиданое зимнее половодье в Полесье поставило ряд проблем. Генерал Варенников был достаточно осведомлен о разливе Припяти и ее притоков, и очень хотел, чтобы Москва изменила план учения, перенеся его на полигоны Западной Украины. Но выступить с подобной инициативой он не рискнул, опасаясь, что в Генштабе сочтут его трусом и паникером. А это было бы для него - потомственного военного аристократа - хуже любого взыскания.
   Отец его Отечественную войну закончил в звании генерал-полковника артиллерии, да и сам он начинал артиллеристом. В мае 1945-го капитан Варенников, будучи в 21 год начальником артиллерии стрелкового полка, был удостоен чести возглавить караул по доставке Знамени Победы из поверженного Берлина в Москву. Такую славу никак нельзя было портить...
   В конце концов за обоснование переноса времени и места учений взялся не кто иной, как генерал Холоденко. Если точнее, такую задачу поставил ему командующий округом, наделив соответствующими полномочиями. В срочно созданную им группу для обследования районов переправ через Припять был включен целиком разведотдел штаба РВ и А, а также - начальник аэрофотослужбы Львовской воздушной армии и старший офицер топослужбы округа. Полковник Левченко с майором Шешиным отправились на машинах обследовать состояние дорог и мостов на маршрутах, прихватив с собой по одному офицеру из инженерного управления и топографического отдела.
   А Герман вдвоем с авиатором должны были разведать с воздуха ряд районов на Припяти, между Пинском и Петриковым, и на ее притоках - Стыри и Горыни. С этой целью группе выделялись вертолет и самолет со специальным фотооборудованием. И сразу же после первого их полета (а в связи с погодными условиями вылет несколько раз откладывался) порученец командующего войсками округа позвонил в штаб РВ и А с требованием "положить на стол аэрофотоснимки".
   Но их еще просто не было - материалы съемки лишь обрабатывались в фотолаборатории, там же находился и авиационный подполковник. И вот тогда Холоденко отправил "на заклание" майора Курилова, предварительно сняв с него "допрос" о полете и отдав указания, как вешать тому полковнику "лапшу" на уши.
   - Так и доложишь порученцу командующего, что почти вся разведанная вами территория залита водой, а люди передвигаются в селах на лодках или спасаются на крышах домов. Когда будут готовы аэрофотоснимки - начальник службы воздушной армии сразу же доставит их командующему. Понял?
   Герман и сам понимал, что докладывать пока нечего, но надеялся от полковника-порученца все же отговориться. Сквозь блистеры Ми-8 он мало что сумел рассмотреть, тем более, что вдоль Припяти летал разведсамолет, а они на "вертушке" с АФА обследовали лишь два района на ее притоках, не выходя за пределы своего округа. Разливы там не были слишком большими, а уж сплошных затоплений точно нет. В приемной командующего Германа с нетерпением дожидался порученец, которого Варенников уже, видимо, затерзал своими вопросами о результатах воздушной разведки.
   - Ну где ты там заблудился, разведчик? - возмутился полковник. - Заходи, командующий ждет.
   Не ожидавший такой "подставы" Герман попятился назад, но было поздно - из кабинета вышел сам командующий, провожавший какого-то "туза" в штатском. Увидев затем майора в сапогах и с картой в руках, он спросил порученца:
   - Это разведка Холоденко? - И, услышав его утвердительный ответ, кивнул Герману головой. - Заходите, товарищ майор. - А потом в кабинете продолжил: - Ну, докладывайте, что вы там разведали.
   То, что докладывал Курилов, генерал Варенников наверняка знал и раньше, он лишь хотел еще из одного источника получить информацию. И потому, задав Герману два - три вопроса, отпустил его. Через час были доставлены из Черлян аэрофотоснимки, и это были уже документальные подтверждения доклада артиллерийского разведчика. Но генерал Холоденко на следующий день поднял Германа на совещании в своем кабинете и выдрал его при всех:. "Я что вам говорил докладывать командующему? А он, видите ли, не ви-и-дел нигде разливов!" Оправдываться не имело смысла, и Герман решил просто промолчать...
   Учение состоялось, хотя сроки его и были несколько сдвинуты, а численность привлекаемых войск существенно уменьшена. Штаб Юго-западного фронта, в роли которого выступал штаб ПрикВО, размещался под Бобруйском, а боевые действия разыгрывались на Стародорожском полигоне. Герман по боевому расписанию все это время находился на запасном КП и лишь на завершающем этапе его вызвали в штаб, чтобы заменил Юру Шешина, срочно убывшего с командующим на полигон, где шли стрельбы.
  
   Другой случай произошел годом позже, когда проходило окружное командно-штабное учение с привлечением войск. Герман работал в составе группы планирования на своем ЦБУ, планируя разведку огневых средств "противника". И вдруг, словно смерч, налетел на собственный штаб генерал Холоденко, возвратившийся с совещания у командующего. Раздав всем, начиная с Кострова, "пенделей", он объявил, что собирается поехать в ракетный дивизион Железной дивизии, позиционный район которого находился также на Львовском УЦ. Видимо, сам командующий округом в какой-то связи упомянул эту часть.
   - Василий Трофимович, - обратился генерал к только что "выпоротому" им начальнику штаба, - кто поедет со мной из офицеров? - И, не дожидаясь ответа полковника, сам определил. - А поедет наш главный топограф, майор Курилов.
   - Есть! - откликнулся Герман и, вытащив из папки карту полигона, стал переносить на нее КП и стартовые позиции ракетчиков с планшета, который продолжал разрисовывать подполковник Гладышко.
   Дорога на Немиров, по которой они неслись, была недавно заасфальтирована и Герман не успел с заднего сиденья распознать нужный им съезд в лесок перед 2-й директриссой. Довелось ему выслушать первое "неудовольствие" генерала, когда пришлось остановиться, а потом сдать пару десятков метров назад. Лесная дорога вскоре раздваивалась и майор доложил начальнику, что КП дивизиона и 1-я батарея должны находиться слева, а 2-я батарея и ТРВ - справа. Куда вначале ехать?
   - Так должны находиться или находятся? - зарычал рассерженный генерал.
   - Товарищ генерал, я здесь сам не был, а на карте в штабе они именно так обозначены.
   - Давай налево, - сердито скомандовал Холоденко водителю, - заедем для начала на КП.
   У Германа вскоре появилось ощущение, что КП в той стороне нет - слишком мало следов машин ведет в ту сторону. Когда же они достигли места, где на карте стоял треугольный флажок, он доложил:
   - Товарищ генерал, КП на указанном месте нет, нужно развернуться в другую сторону.
   Можно себе представить, как только ние честил Холоденко майора, когда они вынуждены были повернуть обратно. Герман долго терпел, даже когда генерал заявил, что он "говно, а не топограф", лишь пытаясь объяснить, что дивизион, возможно, разместился на сокращенных расстояниях, а в штаб округа доложил боевой порядок в соответствии с уставом.
   Но когда генерал, раскалясь чуть не до бела, заявил ему: "Пешком пойдешь!", Курилов распахнул дверцу УАЗа и на ходу выскочил на обочину. Скорость была небольшой, и он устоял на ногах, а потом пошел по накатанной в песке колее. Но Холоденко далеко не уехал - он ведь и вовсе на полигоне ничего не знал. И вскоре Герман поравнялся с медленно едущей легковушкой, продолжая идти параллельным курсом. Генерал приоткрыл дверцу и сердито приказал:
   - Садитесь в машину.
   - Спасибо, я пешком дойду, - буркнул в ответ без вины виноватый майор.
   Некоторое время УАЗик то обгонял Германа, то снова дожидался его. И лишь когда Холоденко вторично, уже примирительным тоном, позвал его в машину, он на ходу запрыгнул на заднее сиденье. Пару минут они ехали молча, а затем генерал, видимо, решил все же подвести черту под тем конфликтом.
   - Ишь ты, горячий какой, - обернувшись к Герману, он пристально так посмотрел на него.
   Вскоре за перекрестком они обнаружили тот пропавший дивизион. Стартовые батареи стояли за двести метров одна от другой, а где-то посередине между ними разместились КП и техническая позиция.
   - Ну вот, я ж говорил, что они всем скопом на одну позицию встали, - со вздохом произнес Гера.
  
  
   * * *
  
   И не один лишь генерал Холоденко в те годы "попил кровушки" у майора Курилова. Досталось ему и от одного из двоюродных братьев. Старший сын его дяди Фимы, вопреки строгости родителей, был отпетым разгильдяем. После окончания школы в Скадовске Вовик поступил - благодаря прежде всего отцу - в Одесский мединститут, однако долго там не продержался. За очередную проделку его отчислили с 3-го курса, и очень скоро он "загремел под фанфары".
   Служить Вовка попал в краснодарскую бригаду, где на первых порах зарекомендовал себя положительно и стал вычислителем в ОПД одного из ракетных дивизионов. О том, что их бригада летом 1974 года будет на Госполигоне, Герман узнал из письма дяди, с которым он изредка переписывался. Когда же и сам Гера внезапно получил командировку в Кап-Яр, то сразу наметил повидаться там с братом, поддержать его в трудную минуту.
   Командира краснодарской бригады Герман немного знал - годом ранее он еще был замкомбрига в Кременце. Поэтому и не стал искать брата по всему лагерю, а отправился сразу к комбригу, подъехав к его МШ на топопривязчике, возвращаясь с занятий. Полковник, узнав окружного майора, подумал, что ему требуется техническая помощь и был очень удивлен, услышав о брате-солдате. Герман же попросил разрешения взять рядового Лось до утра к себе в номер, на площадку.
   Комбриг вызвал начальника штаба дивизиона, в котором служил Вовка, и отдал соответствующее распоряжение. А по пути к расположению тот майор сообщил Курилову шокирующую новость: рядовой Лось переведен из ОПД в хозвзвод. Что это означает - Герману рассказывать не нужно было. "А о причинах этого пусть он вам сам расскажет. Вон он сидит", - показал майор на группу солдат, чистивших картошку рядом с полевой кухней.
   С детства испортивший зрение чтением книг Вовка долго щурился, не узнавая брата. Очки он, как оказалось, разбил. Наскоро обнявшись, братья направились к машине, и по пути Герман объяснил, что был у комбрига и получил разрешение увезти его до утра на площадку. Дежурная гостиницы "Восход" знала майора Курилова, не первый раз жившего у них, и не стала возражать, что он на ночь поселит в своем двухместном номере брата-солдата. А тот, отвыкший в степном лагере от цивилизации, все никак не мог прийти в себя от свалившихся на него неожиданностей. Лишь приняв душ, побрившись и натянув спорткостюм старшего брата, Вовка обрел способность говорить.
   - Гера, ты прости меня, пожалуйста, - начал он, - что я так опозорил тебя. Я ведь понимаю, что ты - майор из штаба округа, а я - всего лишь разжалованный ефрейтор, разгильдяй и пьяница.
   - Так, стоп, - прервал его самобичевание Гера, - вот с этого места поподробнее. Твой начальник штаба мне сообщил лишь, что тебя из ОПД перевели в хозвзвод. А остальное ты должен мне рассказать сам.
   - Нет-нет, не думай, братик, что я слезу вышибаю. Просто я подумал, что майор наш не упустит такой случай вылить на меня побольше грязи. Однако, подобного благородства я от него не ожидал...
   И Вовка рассказал, что после шока, полученного в институте, когда его отчислили за остроту в адрес декана, он язычок свой прикусил надолго. А в армии, где все начиналось так хорошо, - он заслужил авторитет и у товарищей и у начальства, став классным вычислителем, - произошел совсем иной срыв. Он был фактически хозяином в подвижном пункте управления дивизиона, ему начальник штаба все доверял, даже ключи от своего сейфа. И на одном из полевых выездов Вовка, поддавшись уговорам друзей, стянул оттуда фляжку со спиртом. Да если бы просто стащил! Но они выпили его там же, здорово "окосели" и все оказались к утру на гауптвахте. Никто не стал с ними разбираться, просто наказали "на всю катушку"...
   Проговорили братья почти до полуночи и, казалось, нашли полное взаимопонимание. А рано утром за Германом вновь пришел из лагеря своей бригады топопривязчик и он по пути забросил Вовку на его пищеблок. В надежде, что братец сумеет поправить свое служебное положение. И Вова, действительно, вскоре был прощен командованием дивизиона и возвращен в состав отделения подготовки данных. По крайней мере, так написал младший брат старшему, выражая благодарность за поддержку и понимание. Было ли так в действительности, Герман вскоре засомневался, посетив Краснодар.
   Ранней весной майор Курилов снова побывал на Госполигоне, обучая уму-разуму еще какой-то дивизион. А на обратном пути решил он сделать небольшой крюк, полетев из Волгограда на Львов через Краснодар. В Ростове, где Як-40 сделал промежуточную посадку, было почти так же прохладно, как и в Волгограде. Зато Краснодар встретил по-настоящему южным теплом и распустившимися тюльпанами.
   Не зная, как сложится его встреча с братом, Герман взял такси, чтобы успеть, если потребуется, на львовский рейс. Бригада располагалась почти на окраине, и он не стал отпускать машину. Войдя внутрь КПП, майор попросил дежурного вызвать рядового Лось из третьего дивизиона. И через минуту-другую прапорщик доложил, что солдата в части нет, он уехал... на похороны отца. Услышав это, Гера и сам чуть не рухнул.
  
   Возвратившись в аэропорт, он первым делом взял билет до Львова, а потом пошел искать почту. В голове у Геры не укладывалось, что его дядя, которому не было еще и пятидесяти, вдруг умер. Неделю с небольшим был он в командировке, а перед самым отлетом разговаривал со Скадовском - там все было нормально. Заказав квартирный телефон дяди, он с нетерпением ожидал соединения. А когда услышал в трубке знакомый голос, у него как гора с плеч свалилась. Хотя он и подозревал, что Вовка обманул своих начальников, подсунув им липовую телеграмму, но в этом еще нужно было удостовериться. Отец был в шоке, узнав, что сын поехал на его похороны. "Ну, я все понял, - помолчав, сказал он, - Вова в Херсоне, у нас дома его нет"...
  
   * * *
  
   Но самый кошмарный для Германа случай произошел на учении с боевой стрельбой мукачевской 128-й мотострелковой дивизии, все на том же Львовском учебном центре. Командовавший ею Соколов, только что получивший первое генеральское звание, носился по полигону, наводя порядок в полках. Это учение должно было открыть для него путь к следующей ступеньке армейской иерархии и потому нельзя было допустить ни единого просчета. Чуть не весь штаб РВ и А округа двое суток не вылезал с боевых порядков дивизии, проверяя готовность к стрельбе ее артиллерии.
   Майор Курилов сутки провел в ракетном дивизионе, где его хорошо помнили по Кап-Яру, лично убедившись в точности топопривязки стартовых позиций. Там он и встретился с молодым комдивом, на котором полевой китель с генеральскими погонами топорщился, как с чужого плеча. С улыбкой протянул Валера руку знакомому окружнику, а Гера тепло поздравил его с получением высокого звания.
   Наутро окружной майор с какой-то оказией перебрался на позиции артиллерийского полка, где до него уже все проверили огневые посредники. Кое-что по требованию Курилова командиру полка подполковнику Кузьмину пришлось приказать переделать, но в целом и там все было в порядке.
   К началу артиллерийской подготовки Герман находился на КП дивизии в районе Тартака, где в его функции входило визуальное наблюдение за разрывами снарядов перед своим передним краем. Но на третьей минуте второго огневого налета внезапно прозвучала команда "Стой! Прекратить огонь!" И уже вскоре из левофлангового полка поступил доклад: разрыв мины на КП батальона.
   Варенников буквально рвал и метал - на учении присутствовали наблюдатели из "Cухопутки" и скрыть от них это происшествие было невозможно. А Холоденко уже сбегал с вышки НП, требуя, чтобы Костров отправил с ним офицеров для расследования. В число названных вошел и Курилов. Ему генерал еще в машине поставил задачу определить координаты разрыва мины, чтобы выявить виновных в происшествии. И сразу же высказал свою догадку, что это "пехота не там посадила" батальонный КП.
   Убитых и раненых завершали эвакуировать на "санитарках", когда прибыл командующий РВ и А со своими офицерами. Не отошедший от испуга командир батальона лепетал об ошибке минометчиков, докладывая генералу, но тот уже имел свою версию и не стал дальше слушать майора. Приказав своему "доверенному лицу" подполковнику Животову собрать со всех свидетелей объяснительные, он другого огневика отправил проверять минометы, акты их пригодности и, главное, пересчитать оставшиеся пучки. А Герман ломал голову, как приемами глазомерной съемки, имея лишь карту - сводный лист полигона, осуществить контроль привязки, которая наверняка выполнялась с помощью приборов. Да еще в такой ситуации, когда его результаты могут стать решающим аргументом в определении виновных.
   Но выполнять полученный приказ нужно и майор, определив глазомерно координаты разрыва, сравнил их с положением цели, по которой вели огонь минометчики. Расхождение было незначительным, что снимало вину со стрелявшего расчета. Но докладывать Герман не стал, намереваясь проверить еще раз с помощью приборов. Прибывший вскоре топопривязчик из артдивизиона полка оказался знакомым ему - несколько лет назад он в числе других был передан из нестеровской бригады, получавшей новые, в мукачевскую дивизию.
   Передан был в исправном состоянии, но в пехотном полку на нем, видимо, только катались и о запуске аппаратуры не могло быть и речи. Хорошо, что буссоль была на месте, хотя и не выверявшаяся со времени передачи. Пришлось воспользоваться старой поправкой, и повторная засечка дала результат, еще более подтверждающий невиновность минометчиков.
   Генерал Холоденко результатами контроля остался доволен, но приказал Курилову оформить их письменным рапортом, что Герман тут же и выполнил. Тем временем на уровне генералов развернулась настоящая борьба: пехота утверждала, что ей подсунули "несвежие" мины, вооруженцы доказывали, что виноваты минометчики, недовесившие на мину пучок заряда, и лишь Холоденко несколько успокоился, получив от своего майора подтверждение точности ведения огня. Виноваты другие - не его подчиненные!
   Учение было прекращено, и все подразделения, за исключением того злосчастного батальона, выводились за пределы полигона. А к месту происшествия подъехали следователи военной прокуратуры, особисты и даже эксперты по боеприпасам из арсенала. Германа стали терзать сомнения, когда он узнал, что вскоре на полигон прибудет группа контроля из окружной топочасти. И он сумел все-таки отыскать истинную причину ошибки, приведшей к трагедии, тщательно обследовав местность в районе между КП батальона и огневой позицией минометчиков.
   И на карте, и реально на местности КП находился на опушке леса, а впереди простиралась свежая вырубка, по которой проходил передний край "противника". На сводном листе полигона вырубка тоже была показана, однако, в границах на год съемки. Реально же она, спустя пять лет, оказалась на полтора километра дальше. Пехота разместилась, как ей было указано, на опушке реального леса, а минометчики считывали с карты координаты нарисованной пять лет назад опушки. Поэтому и попали точно по своим.
   К этому времени на полигон прибыли топографы, которые тот сводный лист делали, и Курилов понял, что их с Холоденко версия вот-вот будет отвергнута. Набравшись решимости, он подошел к вновь появившемуся на позиции генералу и сообщдоложил, что его доклад оказался неверным, а ошибка возникла и у него, и у минометчиков из-за устаревших карт полигона. Ярости генерала не было границ!
   - Да ты понимаешь, что это значит, майор? - орал он, не обращая внимания на стоявших вокруг солдат и офицеров. - Ты в какое положение своего начальника ставишь? Я не верю ни одному твоему слову...
   - Товарищ генерал, - попытался Герман угомонить генерала, вполголоса говоря ему, - я видел у топографов сводный лист этого года, там совсем иначе выглядит вырубка. И они вот-вот понесут данные своей привязки прокурору округа. Нам лучше отступить сейчас...
   Холоденко, скорее всего, уже понял правоту майора, но признать ошибочность своей версии он не мог и продолжал костерить его, не слишком выбирая прилагательные. Герману обидно было все это слушать, но в душе он был рад, что его миссия в той неприятной и кровавой истории завершена. Да и Холоденко, не будь он столь высокомерным и честолюбивым, мог бы не поднимать столько шума. Ведь прямой вины его или подчиненных ему артиллеристов в происшествии не было, а за ошибку минометчиков батальона есть с кого спросить пониже.
  
   Но так думал майор, а чины повыше имели другое мнение, чего и опасался командующий РВ и А округа. В приказе М министра обороны, изданном по результатам расследования, было "отвешено" всем, начиная с начарта и командира мотострелкового полка, а также начальника РВ и А дивизии, отстраненных от занимаемых должностей, и заканчивая Костровым и Холоденко, получившими по "строгачу".
   Не упоминалась в нем лишь фамилия комаnbsp; То, что докладывал Курилов, генерал Варенников наверняка знал и раньше, он лишь хотел еще из одного источника получить информацию. И потому, задав Герману два - три вопроса, отпустил его. Через час были доставлены из Черлян аэрофотоснимки, и это были уже документальные подтверждения доклада артиллерийского разведчика. Но генерал Холоденко на следующий день поднял Германа на совещании в своем кабинете и выдрал его при всех:. "Я что вам говорил докладывать командующему? А он, видите ли, не ви-и-дел нигде разливов!" Оправдываться не имело смысла, и Герман решил просто промолчать...
ндира дивизии, в которой случилось то несчастье. И командиром корпуса в Закавказье, в Кутаиси, генерал-майор Соколов, несмотря ни на что, стал, как и планировалось Москвой ранее, лишь с некоторой задержкой. А еще через год Валера уехал учиться в академию Генштаба - "ейный" папаша стал уже первым заместителем Министра обороны СССР и торопился, пока у него есть возможность, повыше подтянуть своего старшего сына...
  
  
  
  
  
  

Глава одиннадцатая
   ОТ БАЛХАША ДО ПРАГИ

  
  
   В начале осени на Госполигон должна была отправляться хыровская ракетная бригада, недавно передислоцированная в округ с Дальнего Востока. Запущенность там была невероятная, и Холоденко не давал спуску своему штабу, отправляя в Хыров "для контроля и помощи" то одного, то другого офицера, а то и целую группу. В Москве наверняка знали о низком уровне этой бригады - ведь с Дальнего Востока никого в Кап-Яр не посылали и боевые пуски ракет они проводили на своих окружных полигонах.
   Так что при первой же возможности эту бригаду, которая для многих в ПрикВО стала "головной болью", решили вместо Кап-Яра отправить на Балхаш, куда прежде никто из "сухопутчиков" не ездил. В глубинах Казахстана, на территории учебного центра войск ПВО страны, проводилось исследование возможности применения зенитных ракет для уничтожения ракет класса "земля - земля". И задачей для прикарпатских ракетчиков было, на фоне бригадного тактического учения, запускать свои баллистические снаряды просто- в качестве мишеней для расчетов стационарных зенитных установок полигона.
   Руководителем учения являлся не один из заместителей командующего округом, как обычно, а генерал Холоденко. Но и он собирался прилететь на Балхаш, со всем штабом руководства, позднее, а пока отправил туда поездом "передовую группу". Правда, назначенный ее начальником полковник Пермитин получил у генерала разрешение залететь вначале по личным делам в Москву, и лишь потом взять курс на Приозерск. Так что, после доклада о прибытии бригады на Балхаш, из Львова отправились поездом лишь два майора - Курилов и Сибгатуллин. В Харькове у них планировалась пересадка на Караганду и Герман рассчитывал повидать отца, с которым не виделся 13 лет.
  
   Вялая их переписка прекратилась после того, как отец посоветовал сыну вернуть написание их фамилии к прежнему виду. "Перемени, - писал он, - чтоб как у меня, основателя рода, было. И чтобы не пришлось тебе потом пожалеть". На что Герман ответил весьма дерзко: "Основателем рода по-настоящему являюсь я, а не ты, так что все мои потомки будут писаться Куриловы. И жалеть о том ни мне, ни им не придется". Со временем, однако, он осознал, что чересчур категорично ответил отцу, но не было случая объясниться с ним. И вот теперь военная судьба подбрасывала ему такую возможность.
   Разрыв между поездами был около трех часов, и Гера, попросив Фарида закомпостировать и его билет, отправился к отцу, напрямик от вокзала. Пройдя по пешеходному мосту над железнодорожными путями, он для верности справился у встречных и зашагал в гору, к памятной с детства улице Юмашева. Отец был дома и увидел в окно, как по двору прошел армейский майор. Он решил, что это кто-то из его бывших сослуживцев - через три десятка лет! - и поспешил к двери. Однако, открыв ее, он не сразу узнал гостя и Герману пришлось помочь отцу. Выглядел он совсем стариком и даже будто стал ниже ростом.
   Усадив сына, как и в прошлый раз, на диван напротив окна, Иван Григорьевич стал распрашивать его о семье, прежде всего - о своих внуках, которых он никогда не видел. Гера предусмотрительно взял с собой пару лучших снимков сыновей и протянул их отцу. Тот стал рассматривать фотографии и вдруг, прижав их к лицу, заплакал: "Дорогие мои, родненькие Игоречек, Мишенька". У Геры защемило в груди от острой жалости к такому одинокому отцу.
   А что живет Иван Григорьевич теперь один - было видно по холостяцкому беспорядку в квартире. Но расспрашивать отца Герман об этом не стал - захочет, расскажет сам. Немного успокоившись и еще поговорив о внуках, отец сказал, что жена его тяжело больна и второй месяц уже не выходит из госпиталя ветеранов войны. По интонациям отца и временами срывающемуся голосу Герман понял, что надежды на ее выздоровление практически нет.
   Затем Иван Григорьевич спохватился, что сын-то с дороги и принялся заваривать на кухне чай по своему рецепту. Пили не слишком ароматный, но крепкий чай с пряниками и абрикосовым вареньем. А между делом отец несколько раз затрагивал тему фамилии. И Герман извинился за не совсем тактичный ответ в письме, но менять написание он не собирался. Отец порывался что-то ему сказать, но всякий раз останавливался на полуслове.
   Знал бы тогда сын, что это их последняя в жизни встреча, непременно выведал бы у отца все о прошлом рода Куриловых. Но Германа значительно больше беспокоило, что на вокзале его дожидается Фарид Сибгатуллин и ему пора прощаться с отцом. Одно лишь вынес сын из того сумбурного разговора: фамилию родовую он все же пишет правильно. А чего опасается сам отец - он не попытался выяснить.
  
   Фарид закомпостировал им билеты в прямой алма-атинский вагон в карагандинском поезде и они были избавлены от еще одной пересадки - придется лишь подождать, пока их вагон прицепят к другому составу. Но в Караганде учился в медицинском институте младший из братьев Томошевских - Борис и Геру вполне устраивало, чтобы та "перецепка" длилась подольше. По этому маршруту - через Саратов, Куйбышев, Оренбург, Карталы и Целиноград - ему ездить раньше не доводилось, и в пути он с интересом разглядывал незнакомые места. Тогда как его спутник в основном спал - дома малые дети не давали ему выспаться - да читал взятую с собой книгу.
   В Караганду поезд прибыл на рассвете, но подниматься они не стали, дожидаясь пока переставят их вагон к другому перрону. Однако же и залеживаться Гера не стал - он ведь собирался искать брата на занятиях, а в чужом городе нужно вначале найти сам институт. Но там ему повезло: в институтском коридоре, где висели расписания занятий, он стал расспрашивать толпившихся вокругтам студентов. Вначале толком узнать ничего не удавалось - одни говорили так, другие иначе.
   И тут в разговор вмешался какой-то парень, который, судя по всему, действительно был знаком с Борисом. Отведя Германа в сторонку, этот улыбчивый казах вполголоса сообщил, что на первые две пары Боря и его жена Инна не придут, так что он вполне может застать их дома. И назвал домашний адрес - а это была уже настоящая удача!
   После окончания медицинского училища в Херсоне Боря сразу же был призван в армию. Служил он по специальности - фельдшером - в железнодорожных войсках, вначале в Харькове, а затем в Щелково под Москвой. Профессию медика Боря выбрал еще с детства и не без влияния своей тети Раи, которой не удалось увлечь на эту стезю собственного сына Германа. После демобилизации он собирался поступать в мединститут, но на Украине это стоило бы слишком дорого. И на семейном совете решили, что поедет он в далекую Караганду, где у его отца, к тому же, были родственники, осевшие там после эвакуации.
   А во время сдачи вступительных экзаменов в медин Боря познакомился с симпатичной девушкой, оказавшейся еще и землячкой, из Николаева. Та юная, жизнерадостная пышечка Полина оказалась его судьбой навсегда. До третьего курса они дружили, а потом решили пожениться и летом, как положено, спросили разрешения у бориных родителей. Но те, неведомо зачем, поставили вопрос на семейный совет, который вынес вердикт: отложить свадьбу на год.
   Молодые влюбленные выдержали и это испытание. Ко времени визита Германа они учились на последнем курсе, второй год были женаты и жили на съемной квартире. Забравшись в казахстанскую даль, Боря с Инной никак не могли рассчитывать на встречу там с кем-либо из своей родни. Поэтому их немая сцена длилась не меньше, чем у Гоголя. Молодые хозяева не могли от неожиданности даже слова вымолвить и первым нарушил тишину их нежданный гость.
   - Ну, здравствуйте, прогульщики! - изрек Гера и добавил, - разыскал я вас, как вы ни прятались.
   Придя в себя, Боря кинулся обнимать брата, расспрашивая его: откуда, куда и зачем. Инна, как водится в приличных домах, пошла на кухню что-то приготовить для гостя. А спустя какое-то время они все вместе отправились в институт. Инна пошла на лекции, а Боря, вызвав из аудитории старосту группы, объяснил, что сегодня на занятиях не будет - у него дорогой гость из Европы. Но оказалось - уже чуть не весь курс знает, что к Боре Томошевскому в гости приехал брат: "то ли настоящий полковник, то ли полный генерал". К отходу поезда братья прибыли вовремя и даже почти трезвые. А на перроне Германа ожидал Фарид, переживая за товарища и от волнения прикуривая одну сигарету от другой.
  
   * * *
  
   До станции назначения Сары-Шаган было чуть больше четырехсот километров - для Казахстана, как и для Сибири, это не расстояние! - и на рассвете два майора вышли из ставшего им домом вагона. До Приозерска, как стала недавно называться Десятая площадка Балхашского полигона, они доехали вместе с другими попутчиками на военном автобусе. Иного сообщения, как поняли приезжие офицеры, там с внешним миром не было.
   А уже в самом военном городке, похожем на свой аналог в Кап-Яре, им подсказали, как пройти к гостинице с претензионным названием "Приморская". Первым, кого Герман с Фаридом встретили в коридоре гостиницы, был полковник Пермитин, прилетевший накануне вечером из Москвы спецрейсом, который, как оказалось, выполняется регулярно, два раза в неделю, до местного военного аэродрома под кодовым названием "Алмаз".
   Две недели занимались трое окружников подготовкой бригады к учению. Посетили и баштан в непосредственной близости от городка, где агроном совхоза разрешил приезжей части собирать остатки дынь. План у него был давно выполнен и потому он разрешил делать это исполу: машину себе, машину совхозу. А полковник Пермитин, в чьем распоряжении был УАЗик из окружного гаража, набрал вместе со своими майорами полный его багажник. Так что у каждого из них под гостиничной кроватью завелся собственный небольшой "баштанчик".
   В бригаде окружники бывали не каждый день, занимаясь больше вопросами организации учений, поскольку командование полигона не разрешало чужим ракетчикам выезжать за пределы лагеря. Главной удачей Курилова было то, что они с бригадным разведчиком сумели получить в штабе учебного центра пару экземпляров специальных карт. На них была впечатана вся инфраструктура полигона - площадки, дороги, вышки, что являлось особенно важным для приезжих, совсем незнакомых с той местностью. Они имели гриф "Сов.секретно" и предназначались лишь для узкого круга. Герман понимал это и предвидел, что вскоре местные "особисты" узнают о промашке секретчика, поэтому перенес всю необходимую ему информацию на свою обычную карту. То же самое посоветовал сделать и бригадному разведчику.
   Не менее важным являлось и установление деловых связей с "заказчиком" - представителями НИИ ПВО из Москвы. В окружении маститых полковников и подполковников диссонансом выглядел старший лейтенант по имени Женя. Но оказалось, что он-то как раз самый важный - применение зенитных ракет в качестве антиракет было темой его кандидатской дисертации, а учение хыровской бригады составляло лишь первый этап этого исследования.
   Отпущенные под "научную тему" средства просто ошеломляли: только для их бригады выделено было 12 боевых ракет со специальной головной частью. И это - не считая зенитных, которых положено в пропорции 2 к 1. Да еще выписали бригаде чуть не полвагона красной люминисцентной краски и особого растворителя - для перекрашивания ракет, которые пускать нужно было только в лучах восходящего либо заходящего солнца. И спирта почти пол-куба - для обезжиривания их поверхности перед покраской.
   Но как раз последнее обстоятельство дало возможность бригадному начальству не тратиться хотя бы на выпивку - и для себя, и для начальства. Да и тех военных ученых, с Женей во главе, тоже угощали в счет идущей полным ходом перекраски ракет. Небывалая та щедрость министерства обороны стала понятной, когда один из местных "пэвэошников" проговорился по пьянке, что папаша младшего научного сотрудника Жени занимает в Москве чуть ли не маршальскую должность. "Ну, тогда с этим все понятно", - закрывая тему, заметил Герман.
   На рекогносцировку района боевых пусков полигонное начальство ехать не разрешило, и тогда Пермитин с Куриловым и замкомбрига со своим разведчиком предприняли в воскресенье негласную вылазку лишь на треть маршрута, пока не закончилась бетонка. Следующие сто километров представляли из себя грейдер, а заключительная треть шла просто по степи. Герману много раз доводилось видеть в степях Кап-Яра отдельные группы и даже целые стада сайгаков, но прибалхашская степь его поразила: там эти степные антилопы ходили просто тучами, порой застилая чуть не весь горизонт.
   Местные военные постоянно охотились на них с вертолетов или из машин, истребляя сайгаков сотнями. А за их миграцией вели наблюдение с самолетов, совершавших облеты полигона, отмечая на специальном планшете. И заядлый охотник Пермитин перед рекогносцировкой справился у оперативного дежурного штаба, куда движутся стада сайгаков. Замкомбрига - тоже бывалый, видать, браконьер - взял с собой пару "калашниковых" и несколько магазинов с патронами. Но в тот раз охоты у них не получилось, поскольку выезд был полулегальным и от бетонки они не должны были удаляться.
   Масштабы зенитного полигона впечатляли, как и его оснащение - помимо основных, профильных сооружений и подразделений, там было множество других. В подчинении начальника учебного центра находился большой аэродром, на котором базировался смешанный авиаполк; охрану периметра полигона несли два отдельных батальона, а для прикрытия побережья имелся свой отряд торпедных катеров.
   Город Приозерск вполне соответствовал названию - одна из его окраин выходила прямо к берегу озера Балхаш. Обрывистые берега и темная окраска воды создавали иллюзию морского побережья. Осень уже вступила в свои права и купаться никто из приезжих не рискнул, а вот на рыбалку по утрам ходили. Было даже намерение сходить на торпедном катере к противоположному берегу, где на островке в устье реки Или у начальника полигона была "заимка", на которой постоянно дежурили прапорщик с солдатом. Все уже был договорено с местными "чинами", как неожиданно из Москвы прилетели на "уикенд" гости в генеральских погонах, и Пермитину оставалось лишь пощелкать зубами.
  
   Генерал Холоденко прилетел за два дня до учений, но успел раздать "всем сестрам по серьгам". Так, на всякий случай. Всем было ясно, что для исследователей важно лишь, чтобы ракеты взлетали в установленное время и с тех СП, которые указаны, а остальное их не касалось. Да и контрольная группа из Кап-Яра прибыла больше для проформы, чем для реальной проверки готовности бригады. Для этих ребят важным было лишь отсутствие аварийных ошибок при подготовке и пуске ракет - тактика отходила на второй, если не на третий план. И потому основная забота Германа заключалась лишь в том, чтобы никто не заблудился во время перемещений. Сами же пуски ракет производились с подготовленных позиций, координаты которых были давно определены с высокой точностью.
   В отличие от учений в своем округе, где все перемещения ракетчики осуществляют под покровом темноты, на Балхаше марш бригады проходил днем. Первые сто километров по бетонке прошли быстро и без задержек, а когда начался грейдер, скорость колонны снизилась наполовину и тогда ринулись в степь, поднимая тучи мельчайшей пыли, охотники. А таковых, кроме самого Пермитина и двух окружников, прилетевших с генералом, оказалось еще четверо - вся капярская группа.
   Герман, отвечавший за правильность маршрута, ехал старшим на второй машине, но в охоте он участвовать отказался. Когда увидели первое стадо сайгаков, УАЗик Пермитина понесся ему наперерез, поднимая тучи пыли, а Герман велел водителю принять правее, против ветра, как бы выстраивая веер. Ровная, как стол, степь позволяла развить скорость и вскоре машины настигли стадо. Капярские ребята, которым не впервой, видимо, было охотиться на сайгаков, палили очередями с обоих бортов, больше раня, чем убивая загнанную дичь. А Пермитин поразил Геру, выскочив из машины с ножом и кинувшись резать горло подранку.
   На полевой ПХД бригады, развернутый на месте привала, охотники приехали с богатой добычей - из багажников каждого УАЗа бойцы вытащили почти по десятку тушек. Но не зря говорят, что парное мясо дичи нельзя сразу варить - многие, кто проявил жадность и съел слишком много, потом маялись животами. Сам Холоденко, давший Пермитину разрешение на ту вылазку, ел лишь печеночный паштет, специально для него приготовленный поваром-прапорщиком.
   В районе 18-й площадки, за триста километров от Приозерска, бригада заняла позиционный район и готовилась к главному этапу учений - боевым пускам ракет. Свободное время, появившееся у офицеров из округа и Кап-Яра, они решили использовать для поездки на место гибели космического экипажа. Об этом они узнали от офицеров площадки, живших в отрыве от мира, как папуасы, и очень обрадовавшихся приезду такого большого количества людей, с которыми и поговорить можно, и "стрельнуть" закурить, а то и выпить. На столь дальние объекты нельзя было попасть даже на вертолете и лишь раз в месяц к ним прилетал самолет, доставлявший продовольствие, запчасти и, главное, начфина с очередной получкой.
  
   Километрах в пятидесяти от площадки, не доезжая почти столько же до поселка Джамбул, Герман с товарищами с трудом, но сумели все же отыскать каменную глыбу - памятник, поставленный кем-то на месте приземления спускаемого аппарата корабля "Союз-11". Почтили офицеры память трех космонавтов - Виктора Пацаева, Георгия Добровольского и Владислава Волкова, погибших при возвращении на землю с орбитальной станции "Салют", выпитой чаркой спирта и салютом из автоматов.
  
  
   * * *
  
   Лишь в самом конце года выдалась у Германа прекрасная возможность перевести дух - съездить на двухмесячные курсы при Ленинградской академии. Эту услугу оказал ему полковник Левченко перед самым своим уходом на пенсию. Из собственного разведотдела генерал Холоденко никого не выдвинул на открывшуюся вакансию и по рекомендации Кострова начальником разведки РВ и А округа назначили подполковника Звягина из тернопольской дивизии. Прежде он служил там начальником разведки, а в последнее время занимал должность командира запасного полка, в котором, кроме него, не было никого, одни лишь бумаги. Достаточно грамотный, с академическим образованием, новый начальник старался установить контакт с подчиненными. Да и с начальством он всегда был вежлив и предупредителен - из тех людей, что и вашим и нашим. Шешин принял это назначение с обидой, а Курилов - с сожалением.
   В Ленинграде Герман до Нового года успел не только познакомиться с множеством разведчиков, прибывших на ВАК из различных округов и групп войск, но и повидаться со своими старыми друзьями. На командном факультете академии учился Саня Пожар, а Миша Ненов, уже закончивший инженерный факультет, был оставлен там же начальником лаборатории. Занятия на ВАКе бывали обычно до обеда, а предлог "сачконуть" от самоподготовки всегда можно при желании найти. Так что побывал Гера в гостях у обоих своих сокурсников и сослуживцев по нестеровской бригаде, а с Пожаром еще и договорился, что поживет в его квартире, когда приедет Тома.
   Шла вторая неделя учебы, когда Курилова отыскал в аудитории Гена Луценко, с которым у них дружба завязалась годом ранее. Два майора - младшие научные сотрудники Ленинградского НИИ-28 - тогда проходили у них в отделе так называемую войсковую стажировку. Расставаясь, Гена и его товарищ очень благодарили Геру за внимание и поддержку, и пригласили к себе в гости, когда придется быть в Питере. Герман помнил об этом, но все медлил с визитом к ним в НИИ, не желая выглядеть навязчивым. А Гена, знавший о его прибытии на ВАК, решил сам отыскать львовского друга и привести к себе в гости. Через несколько дней, перед самым Новым годом Гера зашел к ним в институт, а затем уже втроем они поехали на квартиру к Луценко.
   Оказалось, что дома у него был только огромный пятнистый дог по кличке Лорд, а жена с детьми уехала на праздники к родителям. Холостяцкая вечеринка затянулась допозна и хозяин оставлял гостей ночевать, но его коллега сказал, что не может остаться - жена дома ждет. Решил возвращаться в "общагу" и Гера, после чего хозяин позвонил по телефону и вызвал для них такси. А уже в машине тот коллега стал уговаривать Геру переночевать у него. Он был сильно пьян и боялся в одиночку показаться дома жене.
   И Герман согласился ради товарища, о чем после очень сожалел. Действительно, появление в доме чужого человека удержало жену от скандала. Зато устроил его сам хозяин дома, которого окончательно развезло. Он выгнал свою супругу из спальни, заявив, что на их кровати будут спать он и гость, а она может себе искать другое место. Остатки хмеля улетучились у Германа, когда он понял, в какую историю вляпался.
   Схватив шинель и шапку, майор выскочил на улицу и пошел, куда глаза глядят. Отойдя подальше от того дома, он стал высматривать какой нибудь транспорт. Но время было за полночь и не у кого было даже спросить, где он находится, - район был явно "спальный". Изрядно промерзший и уже отчаявшийся выбраться оттуда, он увидел вдали огонек проезжавшего такси и кинулся наперерез. К счастью, водитель увидел его и остановился, а где-то через пол-часа подвез загулявшего майора к общежитию на Литейном.
   На следующий день оба "мнс" разыскали Геру, чтобы убедиться, что он жив-здоров и принести ему свои извинения за неудачный финал того "мальчишника". А у него теперь были свои заботы: поездка на такси нанесла ущерб его скудному бюджету и пришлось на время прекратить посещения театров.
   Еще собираясь ехать на курсы, Герман мечтал побывать в питерских музеях и театрах. А Томочка, заранее завидуя мужу, напросилась приехать к нему на несколько дней. Детей они решили оставить с его мамой, которая собиралась погостить у них во Львове. И на третий день нового года Гера встречал свою любимую на Варшавском вокзале, имея в кармане ключи от санькиной квартиры. В академии начались зимние каникулы, и Пожары всей семьей отправились погостить на родину. Так что впервые за много лет Гера и Тома получили возможность побыть наедине, пусть и в чужой, "задрыпаной" квартире.
   Днем, пока Гера был на занятиях, Томочка знакомилась с Питером, а потом, вместе пообедав, они шли в Эрмитаж или в Русский музей, откуда вечером отправлялись в театр. В Мариинке они слушали оперу "Евгений Онегин" со Штоколовым в роли Гремина, в театре Ленсовета наслаждались игрой Алисы Фрейндлих, а в Ленкоме глазели на Романа Громадского. Лишь в БДТ не посчастливилось им достать билеты.
   А вскоре возвратились хозяева квартиры, у которых что-то не сложилось в гостях, и Куриловым довелось уходить в гостиницу. Неплохо зная уже район площади Мужества, Гера и гостиницу выбрал там же. К счастью, места в "Спутнике" были, и последние четверо суток они провели в двухместном номере, как молодожены. День рождения Томочки они скромно отметили в ресторане "Невский", пригласив лишь Саню с супругой, - на большее число гостей у них просто не было средств.
   Санька все порывался заказать еще графинчик водки - ему явно недоставало того, что было на столе, но Гера удержал его, памятуя, чем заканчиваются слишком обильные возлияния. И все оказались довольны, неплохо повеселившись и потанцевав под оркестр, что после никому никого не пришлось тащить до метро. Еще через день Томочка уехала домой, а Гера принялся наверстывать упущенное на своих академических курсах артиллерийских разведчиков. Денег на театры у него не осталось, так что пришлось ограничиться музеями.
  
   В феврале Гера возвратился домой, исхудавший от постоянного недоедания, но зато с дипломом об окончании ВАК по специальности "Начальник разведки РВ и А округа, армии, корпуса". Это давало ему перспективу в дальнейшем служебном росте. Вскоре ушел старшим преподавателем Хмельницкого артучилища Юра Шешин, получивший перед тем подполковника, и Курилов надеялся занять его место в том же кабинете, где они сидели вдвоем. Но генерал Холоденко решил по иному, переведя Животова из отдела боевой подготовки в разведотдел. А Герману он предложил подполковничью должность в кадрах, с тем, чтобы он продолжал "пахать" у него в штабе. К тому времени Тулупов, получивший якобы в Турке подполковника, был переведен оттуда в оперативный отдел штаба, но на майорскую должность.
   - Нет уж, спасибо, товарищ генерал, - ответил Курилов на сделанное предложение. Ему звание в ближайшие два года не "светило", так что рваться не было смысла. И он с некоторой обидой произнес:
   - Если я в штабе больше не нужен, отправьте меня командиром дивизиона. Но развернутого, а не кадра. Возить там песок и щебень в качестве старшего машины у меня нет никакого желания.
   - Ну-ну, как знаешь, - усмехнулся генерал, видимо, другого от него и не ждавший. - Служи дальше.
   И больше ему никаких предложений в штабе не было. Хотя от командующих РВ и А Ровенской и Ивано-Франковской армий были не только намеки, но и конкретные приглашения - такой специалист был нужен всем. Герман же надеялся на лучшую квартиру во Львове и более высокую должность, а потому не соблазнился ни одним из предложений.
  
   В конце весны они с подполковником Макаровым, который после ухода на пенсию Сидоркина переключился с оперативных ракет на тактические, вновь улетели в Кап-Яр, чтобы "вытягивать за уши" очередной ракетный дивизион, на этот раз - 17-й мотострелковой дивизии. Ее командир генерал-майор Леонид Генералов в ракетном деле не разбирался абсолютно, но каким-то шестым чувством распознал, что некогда славный дивизион после смены его командира резко пошел вниз.
   Единственное свое спасение - а в те годы оценка ракетного дивизиона была определяющей и для всей дивизии - генерал видел в тех двух окружниках, которые, по слухам, уже не одного комдива подняли или, по крайней мере, спасли от снятия с должности. Когда же все закончилось благополучно и дивизион получил "хорька", Леонид Евстафьевич как с тормозов сорвался. По пути в аэропорт они заехали двумя УАЗиками к ресторану, недавно открытому на 10-й площадке, и загрузили в багажник пару ящиков пива. Покинув режимную зону, взбодренный успехом пехотный генерал пожелал подъехать к Ахтубе, и на ее высоком берегу "Жигулевскому" очень быстро пришел конец - на полигоне по пиву соскучились все.
   Но аппетит, как известно, приходит во время еды (или питья)! И генерал, в ожидании борта на Львов повел двух окружников в ресторан аэропорта - обмыть успешный боевой пуск. Но отмечать это выдающееся для пехотного комдива событие пришлось как никогда долго, поскольку рейс из-за погоды раз за разом откладывался. Вначале они пропили все наличные генерала, затем - двух сопровождавших его офицеров, а затем пришлось раскошелиться и Гере с Аркашей.
   Когда объявили о задержке уже всех рейсов до утра, они решили устраиваться на ночлег. Но в аэропортовской гостинице желающих поспать было в избытке, и Гере с трудом удалось выбить хоть один номер для их генерала, который к тому времени был "в коме". Так и промаялись они все в том номере, вокруг беззаботно храпевшего комдива, который наутро ничего не смог вспомнить. Проснувшись, он все спрашивал: "Где это мы?", пока не объявили регистрацию их рейса.
  
  
   * * *
  
   Когда настало лето, Герман почти не вылезал из уже призабытого им Нестерова, где бригадный штаб к тому времени возглавил майор Чистяков. Откомандовав пару лет батареей в Емильчино, он был какое-то время начальником штаба в том же дивизионе, а затем сменил Сапожникова, который был с дивизиона назначен на бригаду в Хыров. Все очередные звания Саша Чистяков получал, как и надлежит генеральскому сыну, досрочно и потому, догнав по этому параметру Германа, он без особого напряжения занял в 35-й гвардейской бригаде полковничью должность.
   А командовал бригадой полковник Гаврилов - также потомственный артиллерийский аристократ. Правда, его отец погиб в 41-м при обороне Киева, будучи начальником штаба артиллерии фронта. Но все связи в Москве уцелели и помогли затем сыну не потеряться в армейской массе. Став комбригом, он уже видел себя генералом и никого из окружников не признавал, кроме самого Холоденко да еще Кострова. И группу подполковника Вахненко, на протяжении двух недель работавшую по оказанию помощи бригаде, он сразу сориентировал на своего начальника штаба.
   Почти каждый день офицеры управления округа вынуждены были с 16.00 ожидать Чистякова, чтобы довести до него все вновь выявленные ими недостатки. А майор "голубых кровей" издавна имел обыкновение поспать после сытного обеда и, видимо, не очень охотно просыпался. Во всяком случае, он лишь раз или два вовремя прибыл в свой кабинет после обеденного перерыва. Да и то - после звонка по якобы срочному делу Володи Вахненко, который сменил Макарова, будучи переведен в штаб округа из Кап-Яра, где возглавлял одну из контрольных групп оперативно-тактических ракет.
   Герман делал свое дело, проводя смотры техники и контрольные занятия с топогеодезистами, а все его замечания добросовестно записывал капитан Тристан. Из-за возникших семейных обстоятельств Витя попросил перевести его из Емильчино, где вместо него стал работать Валя Таланов. И в список для Вахненко "мелочевку" Герман не включал, а лишь то, что требовало привлечения бригадных служб либо пополнения со складов. Что-то устранялось сразу, другое - со временем, но были и серьезные упущения, на которые командование бригады не отреагировало должным образом.
   И когда заехавший в бригаду к концу недели генерал Холоденко потребовал от подчиненных офицеров доклады о проделанной работе, Герман не стал прикрывать ту бездеятельность. Доложил и Володя Вахненко об имеющихся недостатках, после чего генерал направился в кабинет к комбригу для получения объяснений. А вскоре туда же был вызван и майор Курилов, которого командующий РВ и А заставил повторить в присутствии полковника Гаврилова ранее им сказанное о недостатках в состоянии топопривязчиков.
   - Вы говорите неправду, товарищ майор, - возмутился командир бригады, услышав, что половина топопривязчиков в бригаде небоеготовы из-за спецаккумуляторов, выработавших свой срок. - Я со своей комиссией проверял их недавно и все неисправные аккумуляторы были заменены новыми.
   - Заменены, товарищ полковник, да только не новыми, а из ремонта, - парировал майор. - Это как замена белья в банный день: первая батарея меняется со второй, а третья - с четвертой.
   - Ты слышишь, Гаврилов, - коротко хохотнул генерал, - что майор из управления округа говорит. Или, думаешь, я их зря у себя в штабе держу? Давай, разберись со всеми и сделай, как полагается.
   - Есть, принять меры, - с обиженным видом сказал комбриг, затаивший на Курилова обиду.
   Подобный случай произошел у Германа и на итоговой проверке в Тернополе, где он не только оза неисправныхе топопривязчикахи доложил Кострову, возглавлявшему комиссию, но и выставил чуть не по всем предметам "двойки" начальнику топослужбы дивизии. Майор Кудрявцев не был специалистом ни в чем, зато у командира 26-й артдивизии полковника Тартышева он, видимо, был незаменимым человеком - насчет достать, добыть, поляну накрыть.
   Когда не удалось ни с какой стороны повлиять на слишком уж принципиального проверяющего, командир дивизии лично обратился к председателю комиссии с просьбой повторно принять зачеты у Кудрявцева. Но Герман в присутствии Тартышева заявил Кострову, который совсем недавно получил наконец-то генеральские погоны, что "начальник топослужбы дивизии не соответствует занимаемой должности и его снимать нужно, а не перепроверять". Чем нажил себе еще одного врага - Тартышева. Но действовал майор Курилов принципиально, в интересах службы, не задумываясь о собственном будущем.
  
   Стратегическое командно-штабное учение "Запад - 77" было главным мероприятием года для окружного управления. И в первом квартале длительных командировок в войска, тем более - в Кап-Яр у майора Курилова, как и других офицеров штаба, не было. Хотя, возможно, именно это зависело еще и от смены командующего РВ и А округа. Генерал-лейтенанта Холоденко сменил полковник Кляпин, до того служивший на аналогичной должности в Бакинской армии.
   По внешнему виду и повадкам это был рубаха-парень, любитель выпить, расписать "пулечку", а при случае - не прочь и позабавиться с женщинами. Правда, нельзя ему было отказать и в хорошем знании артиллерии - в стрельбе с ним nbsp;в управлении мало кто мог тягаться. Значительно слабее Кляпин чувствовал себя в ракетном деле, а с него ведь спрос был прежде всего как раз за три окружные ракетные бригады, стоявшие в Емильчино, Нестерове и Хырове.
   И, понимая это, новый командующий свой первый визит нанес именно в Емильчинский гарнизон, в котором, кроме ракетчиков, стояла еще и недавно сформированная артиллерийская бригада большой мощности. Чтобы обернуться побыстрее и на следующий день быть во Львове, Кляпин заказал вертолет. Для его сопровождения Костров, целиком поглощенный подготовкой к СКШУ, выделил всего лишь трех офицеров - полковника Кревского, подполковника Макарова и майора Курилова.
   Назначенный минувшей зимой замначальника отдела боевой подготовки Кревский сменил на той должности Пермитина, который был назначен начопером вместо ушедшего на пенсию ветерана - полковника Рубцова. За неполный день Кляпин сумел вникнуть во множество проблем гарнизона, а некоторые из них и успешно решил на месте.
   Обратно ехать было спланировано поездом, который около полуночи прибывал в Яблонец. Новый комбриг Павлов, пришедший из Хырова и умевший принимать начальство, предложил вечером, вместо ужина, попариться в недавно реконструированной баньке. Кревский, у которого семья жила в Емильчино, ушел вечером домой, а Кляпин, Макаров и Курилов с удовольствием побаловались парком. Естественно, в предбаннике для них, вместе с комбригом, был накрыт хороший стол. Так что, засидевшись за ужином, они вышли на свежий воздух, когда уже время было ехать на вокзал.
   Демократичное поведение Кляпина его подчиненным пришлось по нраву и они старались, в свою очередь, продемонстрировать ему приязнь и понимание. А он, как вскоре стало ясно, стремился окружить себя людьми, которых хорошо знает по службе и которым может доверять. Первым его выдвиженцем стал Борис Кураев, шустрый подполковник из оперативного отдела.
   После академии он весьма успешно командовал дивизионом тактических ракет в Овруче, и Холоденко вскоре выдвинул его - командиром самоходного артиллерийского полка в Коростене. Однако там Кураев не справился и, чтобы не снимать его за это, генерал предложил написать рапорт о переводе на должность "с меньшим объемом работы".
   А после этого взял его к себе в штаб старшим офицером, что было обычным в практике генерала Холоденко. Но засиживаться в штабе округа Боря не хотел - он мечтал еще стать генералом, и отправка на пенсию прежнего начальника реально открыла перед ним такую перспективу. Как оказалось, он был в юности курсантом во взводе старшего лейтенанта Кляпина. А как не порадеть родному человечку? Так и стал Борис первым кандидатом на выдвижение.
   Будучи вскоре назначенным на полковничью должность в артучилище, чего он давно добивался, Кураев в Хмельницком пробыл ровным счетом три дня и снова вернулся во Львов. Он делал удивленное лицо: дескать, сам не понимаю, почему отменен приказ о моем назначении. Но Гере Тулупов, давно уже ведавший в управлении кадровыми вопросами, сказал по секрету, что Борю Кураева отозвал Кляпин, пообещав летом сделать его начальником оперативного либо разведывательного отдела.
  
   На первом этапе СКШУ "Запад - 77" все командные пункты округа, узлы связи и тыловые базы были развернуты в лесах Прикарпатья и отрабатывали документы по отмобилизованию и приведению в боевую готовность соединений и частей. Приказ на создание на базе округа Центрального фронта и его выдвижение на территорию сопредельных государств был получен из Москвы в 0.10 31 мая, и в штабах вновь закипела работа. Теперь уже применялись другие наименования, радиопозывные, использовались иные бланки, кодовые таблицы, все документы военного времени. Конечно - в учебном их варианте.
   А к вечеру началось выдвижение колонн в исходные районы. На их маршрутах были развернуты пункты массовой заправки машин - для отдельных батальонов подвоза горючего это были уникальные учения по реальной транспортировке и заправке тысяч тонн бензина и дизтоплива. То была грандиозная картина, когда на развернутых параллельно пяти линиях одновременно заправлялись несколько десятков автомашин. Горючее лилось рекой!
   Герман ехал старшим на УРАЛ-375 с КУНГом и спальным прицепом в составе колонны ЗКП. Кроме него, в постоянном составе запасного КП от РВ и А по расписанию числились и замкомандующего генерал-майор Васильев, и замначштаба полковник Николко, и еще два офицера от отделов. Реально же ехали на двух машинах с прицепами майор Курилов и еще секретчик, а Николко сновал туда-сюда на УАЗике. И в Чехию он прилетел на самолете лишь за пару часов до прибытия на запасный КП основного оперативного состава во главе с командующим фронтом. А до этого Герман практически в одиночку вел через границы оба своих МШ и готовил их потом к работе штаба РВ и А фронта, вплоть до установления контактов с чехословацкой стороной.
  
  
   * * *
  
   Исходный район для колонны ЗКП находился на Львовском учебном центре, а пунктом перехода границы с Польшей был назначен Немиров, где постоянного сообщения не было. С советской стороны к пограничному мостику через речушку вела совершенно не наезженная полевая дорога, хотя на другом берегу явственно просматривалась совсем иная картина. Более сотни автомашин почти час простояли в ожидании, пока бдительные советские пограничники проверяли загранпаспорта офицеров, прапорщиков и служащих, заблаговременно собранные начальником ЗКП, сверяли со списками количество и номера машин, выборочно проверяя то кузова, то кабины - не везут ли чего недозволенного.
   На польской стороне начавшую движение колонну приветствовали двое откормленных хорунжих, вполне доверившихся проверке своих советских коллег. И застоявшаяся колонна сразу же стала набирать ход.С аккуратного деревянного мостика, тщательно выкрашенного в яркие цвета, и начинающейся затем неширокой, но ровной булыжной дороги началась для прикарпатцев Польша. В цветущем и ухоженном селе их тепло встречали местные жители, в основном - дети и женщины с мисками, полными только что собранной клубники. Было лишь 1 июня и жившие во Львове воины удивлялись столь ранней спелости, поскольку там ягоду можно было ожидать на рынках лишь через полторы - две недели.
   Ближе к центру села дорога становилась шире, а вскоре за сельской околицей колонна выехала на асфальтированное шоссе, по обе стороны которого раскинулись поля. Бросалось в глаза, что все они были поделены на участки, что резко отличалось от бескрайних полей в СССР. И чем дальше уходила колонна от советской границы, тем качественнее становились дороги, а уже вблизи Освенцима советские солдаты и офицеры, никогда не бывавшие за границей, увидели и настоящий авотобан.
   - Да-а, не ожидал я такого увидеть в Польше, - сказал Курилов, обращаясь к водителю. - Другое дело - Чехословакия, она давно славится дорогами. Но Польша!..
   На первом переходе Герман предлагал "дембелю" Володе сменить его за рулем, но тот отказался. Когда же, после ночевки в лесу под Рыбником, колонна продолжила путь, водитель уже не проявлял той прыти. Видимо, в солдатской среде кто-то запустил слух, что это не просто учения, и домой они вернутся не скоро. А после привала и сытного обеда Володю и вовсе развезло. Ведь после пересечения границы их кормить стали совсем по другой норме - солдаты не всегда могли все съесть. А офицеров и прапорщиков, которые в передвижной столовой Военторга питались за свой счет, теперь стали бесплатно кормить "до отвала" в ней же. Война есть война! Даже сигареты можно было получить бесплатно, либо сахар взамен.
   Лишь начались сумерки, как "дембельский" водила, не стремившийся ехать далеко от дома, стал "клевать носом". Герман несколько раз толкал его в плечо, видя, как машина начинает уходить в сторону. Но, когда Володя чуть не врезался во впереди идущий УРАЛ, слегка притормозивший на вираже, майор силой отобрал у него руль, на ходу поменявшись местами. И после, до самой чешской границы, к которой они подошли почти за час до полуночи, Герман вел машину, осваиваясь с незнакомым управлением.
   Когда их колонна остановилась в каком-то неплохо освещенном городке, майор решил пройти вперед, чтоб узнать причину затянувшейся стоянки. Вскоре он увидел ярко горящие фонари на столбах, полосатый шлагбаум и понял: это пункт пропуска через польско-чехословацкую границу. Чехословацкие пограничники оказались еще принципиальнее советских и не пропускали их колонну, пока не наступила полночь - в документах днем пересечения границы значилось 3 июня. А Володя продолжал спать и когда колонна продолжила движение, не отреагировав даже на призыв майора хоть взглянуть на Чехословакию, границу которой они в это время пересекали.
   Маршрут их лежал через горный проход под названием Моравские ворота и Герману пришлось в ту ночь нелегко. Ехали на максимально возможной скорости, наверстывая потерянный час, и ему, не привыкшему к вождению тяжелой машины, да с прицепом, во тьме и на горных серпантинах, довелось приложить максимум усилий, чтоб не отстать или не вылететь под откос. Крепко сжимая обеими руками огромный руль, Гера был поглощен той задачей.
   Лишь после Опавы дорога стала полегче, и он смог хотя бы вытереть вспотевшие ладони. А затем их колонну остановил полковник из чешского Генштаба, который должен был провести ее на ночевку в лесной массив. Герман пустил за руль Володю, а сам с интересом разглядывал окружающую местность. Больше всего удивил его чешский лес, который был чище , чем в Союзе парки, а основные дороги в нем были аккуратно вымощены брусчаткой.
   Наутро эскорт из мотоциклистов военной полиции провел колонну вглубь страны и, когда уже появились дорожные указатели на Прагу, они повернули снова в лес, как оказалось, на полигон. Это и был их конечный пункт. Почти двое суток простояли на ЗКП в надежде, что основные действия пройдут не у них. Но, когда к ним прибыли представители основных управлений чешского Генштаба, стало ясно, что как раз здесь-то и будут все главные события.
   Получивший перед майскими праздниками генеральское звание Кляпин, лишь только войдя на подготовленный к работе ЦБУ, сразу потребовал от Николко и Курилова связать его с генерал-майором Устюговым. А Гера подумал: не тот ли это капитан Устюгов, который был взводным в их второй батарее в одесском училище. То еще дерьмо! - вспомнилось бывшему курсанту, а теперь майору.
   По плану учений Центральная группа войск, стоявшая в Чехословакии, была реорганизована в армию и поступала в подчинение вновь прибывающего фронта. Связь на ЗКП была со всеми устойчивой и Николко вскоре уже говорил по телефону ЗАС с начальником штаба РВ и А группы. Но Кляпин хотел говорить не с ним, а с командующим, с Устюговым. А тот, как выяснилось позднее, не желал признавать своего подчиненного положения по отношению к Кляпину, вчерашнему полковнику. И в конечном счете пришлось генералу Кляпину удовлетвориться заслушиванием прибывшего на ЗКП начальника штаба.
   Установление взаимодействия фронта с ЦГВ и чехословацким командованием продолжалось еще два дня, сутки длился розыгрыш сражения, а затем еще целый день был дан гостям для "отоваривания" в местных магазинах. Суточные им были выплачены в чехословацкой валюте - по 126 крон, но еще перед отъездом из Львова в управлении прошла команда, что желающие могут сдать до двухсот рублей для централизованного обмена на кроны.
   У Геры в "заначке" была лишь сотенная, а ехать домой ему было и некогда, да и вряд ли из "хозяйственных" денег удалось бы что выкроить. Той суммой он и ограничился, тем более, что съездить в Прагу, от которой они стояли совсем недалеко, ему не удалось. И все подарки он купил в военном магазине советского гарнизона, куда офицеров и служащих подвозили специально выделенным автобусом, да еще - в приезжавшей к ним в лес автолавке.
   На обратном пути водитель Володя ни разу не пустил за руль майора, на протяжении всех трех переходов отговариваясь от предложений подменить его одной и той же восторженной фразой: "Я домой, на дембель еду, товарищ майор!" Когда колонна остановилась снова перед чешской границей в ожидании смены суток, мужики из придорожного села стали подходить к русским. Большинство их интересовались машинами: какую скорость развивает УРАЛ, на каком бензине работает да сколько литров потребляет. А затем подошел парень лет двадцати пяти и попросил у сидевшего в кабине Германа сигарету. Закурив, он не отошел, а попытался завязать с майором разговор.
   - То ви так и ездыте: Польско - Ческословенско? - спросил он, попыхивая дымком.
   - Да, так и ездим, - подтвердил с улыбкой Герман.
   - И много вас? - продолжал интересоваться любопытный чех.
   - Много, - подтвердил советский майор и глубокомысленно добавил, - Руда Армада.
   Чех поперхнулся дымом, поняв скрытый смысл фразы. Ведь именно так в мае 1945-го пылающая огнем Прага на всех радиочастотах призывала: "Руда Армада! На помоц братам!" А ныне, после августа 68-го, многие в Чехословакии, особенно - зеленая молодежь, стали настороженно, а то и враждебно относиться к той же Красной Армии, да и вообще к русским, как именовали всех советских. И парень решил сменить тему.
   - Пойдем на пиво, - пригласил он Германа, показывая рукой в сторону сельской "пивицы".
   - Крон нема, - сделал майор попытку ответить по-чешски.
   - Я мам, - похлопал себя по карманам говорливый чех.
   Чтобы как-то отговориться от него, Герман показал на циферблат часов - мол, некогда нам. Почти тут же начали движение впереди стоящие машины и Курилов, захлопнув дверцу, прощально взмахнул рукой.
  
   Сразу же после возвращения из Чехословакии полковник Звягин стал готовиться к отъезду в ГДР, поскольку был подписан приказ о его назначении начальником разведки РВ и А ГСВГ. Это была первая кадровая комбинация Кляпина, пользовавшегося расположением самого маршала Передельского, некогда служившего в Баку.
   Еще в первые дни на новом месте Кляпин внимательно присматривался к офицерам разведотдела, не раз вспоминая своего бакинского начальника разведки, по его рассказам - ухаря и ловчилу. Звягин, с его мягкотелостью и отсутствием боевого задора, новому командующему явно не подходил, и он вскоре "пробил" для него Германию. Но замены оттуда не было - человек ушел сразу на пенсию, и генерал Кляпин стал подбирать начальника разведотдела среди своих офицеров.
   Подполковника Животова он отверг сразу: без высшего образования, да и занимается он больше вопросами капстроительства в частях. Майор Курилов ему как будто приглянулся, и он дважды обговаривал с Тулуповым его кандидатуру. Но сорвалась вторая кадровая комбинация - с переводом Пермитина, а его должность начопера генерал освобождал для своего любимца Бори Кураева, возвратившегося из ХВАКУ.
   И тогда Кляпин определил Борю начальником разведотдела, лишь бы дать ему полковничью должность. Герман и не питал особых надежд на свое утверждение, но исполняющим обязанности он все же пробыл полтора месяца, так что приход в отдел "гонористого" Бори Кураева стал для него настоящим шоком.
   Разведкой новый начальник отдела почти не занимался, все больше ездил с генералом Кляпиным в роли "походного начштаба". А весь груз повседневной работы разведотдела лег на плечи Курилова. Он теперь ждал, что Животов уйдет куда-нибудь, и ему дадут хотя бы должность старшего офицера. Срок на получение очередного звания у Геры выходил следующей весной и нужно было что-то делать.
   Но первым "намылился" уходить именно тот, кто пришел последним. Получив вскоре папаху, в которой он не стал казаться выше ростом, полковник Кураев стремительно пошел вверх - теперь генерал Кляпин двинул бывшего своего курсанта в Ровно, на место увольнявшегося в запас начальника штаба РВ и А армии.
   А его должность начальника разведотдела на этот раз "застолбила" Москва - для родственника какого-то штатского "туза", который после окончания академии недавно прибыл в Житомир, начальником разведки РВ и А 8-й танковой армии. "Четвертого начальника отдела я просто не вынесу, - сказал Герман своему старому другу Тулупову, - так что давай, Николай Григорьевич, подскажи Кляпину: пусть меня назначает вместо Ратникова в танковую армию..."
   Еще одним фактором, подтолкнувшим майора Курилова к смене места службы, стал близившийся уход из округа самого генерала Кляпина. Не было большим секретом, что создаются так называемые Главкоматы операционных направлений. И высокая должность генерал-полковника в Улан-Удэ была предложена именно их командующему РВ и А.
   Вскоре вопрос назначения был решен для Германа положительно, оставалось лишь дождаться приказа из Москвы. И тут появилась новая перспектива: замениться уже следующим летом из Житомира в ГСВГ, в Дрезден, где начальником разведки РВ и А танковой армии служил бывший житомирянин подполковник Леонтьев. На такую удачу Гера и не надеялся!
   А вскоре ему, в кабинет начальника разведки, обязанности которого он снова исполнял, позвонил по ЗАС Гена Леонтьев и сказал, что он уже подготовил "почву". И в штабе стали завистливо поглядывать на Геру коллеги: вишь, и должность ему дают, и замену в ГСВГ готовят...
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Часть вторая
   НА ЧУЖОЙ ЗЕМЛЕ

  
  
   О доблестях, о подвигах, о славе
   Я забывал на горестной земле,
   Когда твое лицо в простой оправе
   Передо мной стояло на столе.
  
   А.Блок
  
  
   Кто был в Афганистане - пусть гордится,
   Кто не бывал - об этом не жалей...
  
   В.Куценко
  
  
  

Глава первая.
   НАЧАЛЬНИК РАЗВЕДКИ

  
  
   Со времени отстранения от власти в СССР Никиты Хрущева прошло почти 14 лет, прежде чем политика вновь стала интересовать Германа Курилова. Конечно, и на протяжении того периода он читал газеты и журналы, смотрел телепередачи и слушал радио. Но, целиком захваченный учебой на заочном отделении института, семьей, в которой подрастали двое сыновей, а главное - военной службой, почти не оставляющей времени на личную жизнь, тем более - раздумья, он все больше адаптировался в армейской среде, среди себе подобных.
   Команда, которая после Хрущева пришла к власти с Леонидом Брежневым, демонстрировала не то ленинский, не то сталинский стиль руководства. А, в конечном итоге, люди поняли, что в их стране Советов можно жить, не обращая внимания на власть. И все больше они стали думать и заботиться лишь о себе.
   Чтобы легко и быстро поднять свой авторитет в массах, Брежнев сразу же предложил повысить зарплату целому ряду категорий трудящихся. И зарплату подняли, но ее ведь нужно было еще и чем-то отоварить. А товаров народного потребления и услуг в нужном объеме не дали, пришлось излишки той зарплаты покрывать увеличением продажи водки и вина. Леня Брежнев стал для многих "своим парнем", а вскоре и превратился в персонаж бесчисленного множества анекдотов.
   Вот эту сторону власти Герман, как и многие его коллеги по штабу округа, воспринимали в качестве негатива. Когда их военторговский магазин начал в середине 70-х продавать по спискам управлений не только товары повышенного спроса, но и обычные продукты питания, кое-кто из них принципиально перестал туда ходить. Но нужда вскоре заставила, точнее - их жены, которым все труднее было купить в городе мясо, колбасу, другие продукты.
   При том, что Леонид Брежнев не обладал качествами выдающегося государственного деятеля, он был хорошим выучеником сложившейся в СССР системы и вскоре сумел, пользуясь ее методами, лишить Политбюро его решающей роли. Вместо коллективного управления страной он понемногу внедрял свой стиль авторитарного руководства, опираясь на секретариат ЦК. И мало-помалу в стране вырастал новый культ, точнее - культик личности.
   Брежнев оказался падким на лесть, а прихлебателей и льстецов в его окружении всегда было в избытке. Центральное телевидение получило указание о показе Л.И. Брежнева и других руководителей страны в соотношении 3:1, причем - преимущественно крупным планом. На грудь и плечи Леонида Ильича все гуще стал сеяться "звездный дождь" - он стал Маршалом Советского Союза, многократным Героем и лауреатом. А в застойном "болоте" страны все больше росло число недовольных.
  
   К противникам власти Герман себя никогда не причислял - так уж был воспитан, но брежневские порядки вызывали и у него немало возмущений. Причем, не только при стоянии в очередях в штабном магазине, либо при обсуждении того или иного "назначенца из своих". Наиболее шокирующим для него оказалось крупнейшее командно-штабное учение "Центр-78".
   Почти две недели просидели в подземных бункерах оперативные группы управлений и отделов округа, участвуя в самом масштабном со времен окончания Второй мировой войны розыгрыше боевых действий. Формально руководителем мероприятия был сам Верховный главнокомандующий, хотя все понимали, что "вожжи" держит в руках не Брежнев, а новый Министр обороны Устинов или, еще точнее, начальник Генерального штаба Огарков.
   Но разыграть, пусть лишь на картах, Третью мировую, с массированным применением ядерного оружия, а затем и выходом войск к Бискайскому заливу, без ведома Политбюро и лично Брежнева, эти два недавно "испеченных" маршала наверняка бы не рискнули. И в этом офицеры окружного масштаба придерживались единого мнения. В те редкие моменты, когда возникала пауза в учениях и штабисты выбирались из бункера на поверхность, чтобы подышать свежим воздухом, всегда возникали обсуждения очередного этапа "войны", а кто-либо непременно затрагивал и политические аспекты этого небывалого КШУ.
   "Что-то, ребята, в воздухе стало пахнуть порохом", - сказал как-то полковник Карпов, последний из фронтовиков в штабе РВ и А. Будучи старшим офицером оперативного отдела, он получил это звание не по должности, а к юбилею Победы, однако и для него уже заканчивался предельный срок военной службы. Может, именно потому он и стал высказываться немного откровеннее, а Курилов "мотал на ус" все те рассуждения ветерана войны.
   Все ближе становилось назначение Курилова начальником разведки в Житомир, а вслед за тем - и его замены в Дрезден. Именно в Германии пролегал передовой рубеж обороны Советской Армии, линия соприкосновения с вероятным противником. И Герман не мог не задумываться над ближайшим будущим - своим и своей страны. Разыгрывая на картах сражения Мировой войны, он пытался представить реально то, что вскоре, быть может, придется пережить.
   Пока, по планам Москвы, все проходило успешно, и, вскоре после обмена ядерными ударами, советские войска "вступили" на территории Италии и Франции. "Пылали пожарами" Лондон и Брюссель, Москва и Харьков, а Португалия заявила о выходе из войны, надеясь, что в этом случае по ее территории не станут наносить ядерные удары. Близился день окончательной победы Ообъединенных сил Варшавского договора...
  
  
   * * *
  
   Но ни одному человеку во всем Советском Союзе в ту пору и в голову не могло прийти, что война очень скоро разразится совсем в другой стороне - в горах и долинах феодального Афганистана. Хотя там еще весной 1978 года произошел военный переворот, получивший затем название Саурской (Апрельской) революции. Его совершила группа офицеров армии - членов Народно-демократической партии Афганистана и Объединенного фронта коммунистов, позднее слившегося с НДПА.
   От Москвы эти силы, работавшие в условиях подполья, все свои намерения скрыли, будучи уверенными, что свержение президента М.Дауда там не поддержат. И потому для Брежнева и его соратников Саурская революция была как гром среди ясного неба. Неожиданной она оказалась и для американского руководства, которое было обеспокоено нарастанием угрозы его интересам в другой стране региона - Иране.
   После антимонархического переворота 17 июля 1973 года президентом Республики Афганистан стал генерал Мохаммед Дауд, принц и двоюродный брат свергнутого им короля Захир Шаха. Но вскоре в набиравшей силу реакционной организации "Мусульманская молодежь" произошел раскол - сторонники инженера Гюльбеддина Хекматиара выступали за немедленное восстание против даудовского режима и создание теократического государства. А вскоре они начали повстанческие действия в Панджшере и ряде других регионов страны.
   Но крестьянские массы не спешили верить, что правительство Дауда "сплошь коммунистическое", и не пошли за фундаменталистами. Правительственные войска легко расправились с этим оппозиционным выступлением - руководители его были казнены либо посажены в тюрьмы, другие бежали в Пакистан. И уже там, с одобрения президента Зия-уль-Хака, приступили к созданию военных баз и лагерей, сотрудничая с местными спецслужбами.
   В то же время усиление деятельности левых группировок в Афганистане вызвало тревогу в кругах руководства страны и они усилили давление на президента Дауда. В качестве повода для решительных его действий было организовано убийство Хайбера - одного из видных деятелей НДПА. А его похороны превратились в грандиозную манифестацию протеста. И тогда напуганная власть перешла к репрессиям - за решеткой оказались генсек НДПА Тараки и ряд членов ЦК партии. Но ее структуры на местах, прежде всего - в армии, были готовы к такому повороту событий, а избежавшие ареста члены ЦК получили от Тараки указание готовить вооруженное восстание.
   В 6 часов утра 27 апреля 1978 года на явке в районе Кабульского зоопарка состоялось заседание штаба восстания, а спустя два часа его участники-офицеры привели в полную готовность верные им части гарнизона. Переворот начался бомбардировкой двумя самолетами президентского дворца, а затем вперед двинулись танки 1-го батальона 4-й танковой бригады, в каждом из которых находился офицер - член штаба восстания. После первых залпов президенту было предложено капитулировать, на что он ответил отказом, а в завязавшейся затем перестрелке М.Дауд был смертельно ранен и вскоре скончался.
   Спустя три дня была провозглашена Демократическая Республика Афганистан, главой которой стал Нур Мухаммед Тараки, известный пуштунский писатель и генеральный секретарь НДПА. Он же возглавил и сформированное им правительство, а его заместителями стали - в партии Бабрак Кармаль, в правительстве - Хафизулла Амин. Целью афганской революции был объявлен социализм, а советское руководство решило не замечать перехлестов романтиков революции и 30 апреля заявило о признании нового правительства. Несколько позднее о признании ДРА объявили и Соединенные Штаты Америки, возглавлявшиеся тогда президентом Дж.Картером.
   Объяснить успех военного переворота в Кабуле можно лишь слабостью режима М.Дауда, но не наличием в стране революционной ситуации. Афганистан того времени являлся одним из самых отсталых государств мира - он будто замер на стадии феодализма с глубокими пережитками родоплеменных устоев и патриархально-общинного уклада жизни народа. Почти 90% населения страны проживало в сельской местности, находясь в полной зависимости от баев, мулл и племенных вождей. Там почти отсутствовал рабочий класс, крайне малочисленной была интеллигенция, а подавляющее большинство населения не умело даже читать. В духовной жизни народа властвовали наиболее консервативные формы ислама.
   Но главное все же заключалось в отсутствии единой нации, что приводило к междоусобицам и распрям. Чуть более половины населения Афганистана - около 10 млн. человек - составляли пуштуны, треть которых кочевники либо полукочевники. Основными их соперниками являлись таджики - свыше 3 млн. - значительно более цивилизованный, оседлый и сплоченный народ. Кроме них, в стране проживали еще более 20 народностей - узбеки, туркмены, хазарейцы, нуристанцы, белуджи, вардаки, гильзаи и др. Общая численность населения страны, по данным на 1976 год, составляла около 20 млн. человек.
   А в составе НДПА, созданной в 1963 году, к моменту взятия власти едва насчитывалось 18 тысяч членов, треть из которых находились на военной службе. Раскол партии на два крыла - Хальк (Народ) и Парчам (Знамя), впоследствии формально преодоленный, сместил акценты политической борьбы. Слабая в идейном и организационном отношениях НДПА не могла выполнить роль авангарда масс, поскольку в своей деятельности не опиралась на какой-то определенный класс, являясь по сути мелкобуржуазной и городской.
   ВА вдобавок ее постоянно расшатывали изнутри фракционные, а извне - межнациональные и классовые противоречия. Руководствуясь лучшими побуждениями, афганские революционеры повели страну по неосуществимому максималистскому курсу, выдвинув задачу радикальных социалистических преобразований. Однако для их осуществления в ДРА еще не было никаких объективных условий - ни социальной, ни экономической базы, ни широкой поддержки народа.
  
  
   * * *
  
   К концу года полковник Кураев убыл к новому месту службы -, начальником штаба РВ и А 13-й армии, в Ровно, а на его место во Львов прибыл подполковник Ратников. С Германом Куриловым он был немного знаком и, конечно, знал, что тот является его преемником в танковой армии. Правда, генерал Костров не очень торопился отправлять майора в Житомир - помимо того, что кроме него некому было ввести в курс дел Ратникова, в те дни, как и обычно в декабре, проводились сборы руководящего состава соединений округа, где были и занятия, за подготовку которых отвечал майор Курилов.
   Генерал Кляпин убыл - пока для ознакомления - в Улан-Удэ, переложив все дела и обязанности на Кострова, так что у того были и права, и формальные основания попридержать своего разведчика. А там и Новый год уже был на подходе. Будущий начальник Курилова полковник Губанов сам позвонил ему и после обмена поздравлениями сообщил, что он может не торопиться с выездом к новому месту службы. Договорились о встрече в Житомире третьего января.
   К этому же сроку должен был прибыть во Львов и менявший Германа капитан Таланов. Три года возглавлял он в емильчинской бригаде службу разведки и топогеодезии, став достойным продолжателем дел, начатых еще Куриловым. На него успел положить глаз Юра Шешин, укоренившийся в Хмельницком артучилище и попросивший перевести к ним на преподавательскую работу Таланова. Но Герман ответил, что для Валентина он подберет другую должность, а в преподаватели предложил Витю Тристана.
   На том и сошлись, а Валю Таланова он, когда подошло время, предложил Кострову взять вместо себя. Генерал вызвал того на беседу и без раздумий одобрил кандидатуру куриловского воспитанника. А место Таланова в бригаде занял бывший его однокурсник по саратовскому училищу Володя Максимов. Они начинали вместе взводными, но Володю бог не наделил такими способностями, как Валентина, и он довольно долго числился в отстающих. Но со временем освоил все необходимое благодаря недюжинному терпению и трудолюбию. Куриловская "школа" продолжала давать свои ростки...
  
   Восьмая танковая армия располагалась дальше всех от управления округа - почти полностью на территории Житомирской области, граничащей с Киевской. И было время, когда она входила в состав Киевского округа, но потом ее переподчинили Прикарпатскому - в качестве второго эшелона фронта. В послевоенные годы в самом Житомире дислоцировалось немало артиллерии, почему и полигон вблизи города был артиллерийским.
   Но к тому времени, когда майор Курилов стал начальником разведки РВ и А армии, в ней было не так много артиллерии, и вся она входила в состав 23-й овручской и 30-й новоград-волынской танковых дивизий, а в самом Житомире осталась лишь одна пушка, да и та - на постаменте. Только 177 ракетная бригада, также стоявшая в Новограде-Волынском, была в непосредственном подчинении командующего РВ и А армии. И еще в стадии передачи в армию находилась обеспечивавшая ее ядерными боеприпасами Владимир-Волынская пртб.
   Конечно же, при таком количестве войск и объем работы у начальника разведки оказался намного меньше, чем в штабе округа. В первое время у Германа бывали дни, когда он просто не знал, чем заняться и понуро сидел в полумраке своей кельи, именуемой кабинетом. Полевое управление 8 ТА располагалось в бывшем монастырском подворье, при этом танкисты заняли лучшие помещения, а отделы родов войск - артиллерию, ПВО, авиацию, саперов - загнали на третий этаж, под самую крышу.
   Мрачная та обстановка поначалу привела Геру в уныние, но вскоре он пообвыкся и стал втягиваться в работу. Способствовало этому и его переселение из полуподвала гарнизонной гостиницы в двухкомнатную квартиру на улице Домбровского, где жили еще трое таких же, как и он, бесквартирных офицеров. А это уже было почти что нормальное жилище. Тем более для Курилова, не собиравшегося оседать в Житомире.
   Встреча с командующим РВ и А полковником Губановым получилась не слишком официальной - тот был доволен, что к нему в отдел перешел офицер из штаба округа, да еще - с репутацией отменного специалиста, и постарался сам произвести на него благоприятное впечатление. Правда, старожилы штаба, служившие еще под началом генерала Емельянова - авторитетнейшего фронтовика, на Шурика, как они за глаза именовали малорослого Губанова, смотрели свысока. А непомерные амбиции будущего генерала, зачастую присущие карликам, и в глазах Курилова не сделали его примером для подражания.
   Вряд ли мог стать таковым и начальник штаба полковник Бобровский, за пристрастие к "зеленому змию" недавно переведенный с командира ракетной бригады из Германии в Союз, но не с понижением, а - благодаря связям в столице - на более высокую должность. Мужик он был компанейский, с юмором и вовсе неглупый, так что Герман вначале оценил его положительно. Пока не довелось выпить в компании с ним в Новограде - вот тогда Евгений Иванович, что называется, пошел вразнос.
   А настоящим "мотором" в отделе был подполковник Мосейчук, заместитель начальника штаба и главный специалист по части артиллерии. В ракетном деле "дока" был Бобровский, с которым Герману и довелось в первые командировки ездить в новоградскую бригаду. А у его зама он понемногу набирался штабного опыта, в чем Виталий Сергеевич был также силен. Из всего отдела Герман раньше знаком был лишь с двумя офицерами. С подполковником Канзбургом доводилось как-то встречаться на Львовском полигоне, и взаимные их впечатления были весьма благоприятными, а ракетчик майор Редько и вовсе встретил прибытие Курилова к ним с нескрываемой радостью.
   - О, Герман, приветствую тебя в нашем штабе. Очень рад был, когда узнал, что ты идешь к нам.
   Володя еще недавно служил командиром стартовой батареи в Новограде и запомнил майора Курилова во время состязаний ракетных дивизионов, которые ежегодно проводились округом. А методику проверки топогеодезистов для них разработал Герман и разослал по частям в форме директивы, подписанной еще генералом Холоденко. В штабе Редько занимался графическими документами и помогал направленцу на свою бригаду подполковнику Субботину, надеясь вскоре заменить его.
   Еще один майор - Володя Вершковский был помощником начальника разведки в вопросах топогеодезии, но с приходом Германа он понемногу стал возвращаться к артиллерии. С остальными Курилов не успел еще как следует познакомиться, когда подошло время ехать ему на всеармейские сборы начальников разведки РВ и А округов и армий.
  
   * * *
  
   Маршала артиллерии Г.Передельского, которого минувшей осенью "ушли" на пенсию, в кресле командующего РВ и А Сухопутных войск сменил генерал-майор В.Михалкин, еще не так давно возглавлявший 26- ю артиллерийскую дивизию в Тернополе. Герман несколько раз встречался с ним, но запомнился ему этот генерал лишь одним эпизодом на сборах командиров соединений.
   Занятие по иностранным армиям проводил начальник штаба РВ и А округа полковник Костров, а готовил все графические и текстуальные материалы для него и выполнял роль ассистента майор Курилов. Участники сборов - командиры бригад и дивизий со своими заместителями, полковники и подполковники - внимательно слушали руководителя и делали заметки в своих рабочих тетрадях.
   Лишь Михалкин, единственный среди слушателей генерал-майор, вальяжно так рассевшись за первым столом, демонстрировал свою "особенность", время от времени подпуская "шпильки" Кострову. Когда же Василий Трофимович, также не лишенный амбициозности, попробовал слегка осадить комдива, по положению стоявшего ниже его, тот произнес, ехидно улыбаясь:
   - Вася, ну что ты выпендриваешься? - А затем, решив, что этого недостаточно, чтобы поставить на место зарвавшегося полковника, добавил, показывая пальцем на свою генеральскую фуражку, увитую золотистым шнуром. - Видишь вот это? Тебе такого никогда не носить.
   Кострова то генеральское чванство, повидимому, не слишком смутило и он продолжал лекцию. А вот Герман чуть не провалился от стыда за прямо-таки детскую выходку генерала, которого он готов был перед тем уважать. Судя по всему, неловко почувствовали себя и многие из слушателей, а сам Михалкин довольно улыбался - ведь для него, военного аристократа, сына генерал-полковника артиллерии, были открыты все дороги. Не то, что для крестьянского сына Васи Кострова, всю жизнь пахавшего армейскую "ниву" ради того золотистого шнура на фуражке и дубовых листьев на петлицах.
  
   Все это вспомнилось майору Курилову на сборах в Московском округе, где в тот раз проводились сборы разведчиков. Михалкин приехал к их открытию еще в своем первичном генеральском звании, но все понимали, что это временно, и через несколько лет он, без сомнений, станет маршалом. Пока же все старались именовать его только по должности - "товарищ командующий", чтобы выделить среди прочих генералов. Тогда как его предшественника, наоборот, всегда величали лишь по званию - "товарищ маршал".
   В гарнизоне Красная Горка, где стоял учебный разведполк, Герман встретил немало знакомых офицеров. Помимо прикарпатцев - Ратникова из Львова, Павловского из Ивано-Франковска, Гудкова из Ровно - там были и многие из сокурсников по питерскому ВАКу. А прибывший с шестью "германцами" полковник Звягин познакомил с Геной Леонтьевым, которого ему предстояло летом менять в Дрездене. И дал совет бывшему и будущему подчиненному: "Только ты обязательно должен получить к тому времени подполковника, а то заездят там тебя танкисты". На что Герман ответил, что представление на звание уже отправлено и вскоре он надеется "обмыть" вторую звезду.
   Непосредственное руководство сборами осуществлял начальник разведки РВ и А Сухопутных войск полковник Холохоленко. Когда-то Ленор Александрович служил во Львове начальником разведки РВ и А Железной дивизии, так что к прикарпатцам у него было особое отношение. Как, впрочем, и к закавказцам, где он служил позднее. Неделя пролетела незаметно, и наполненные новыми впечатлениями и знаниями разведчики стали собираться в обратную дорогу. Как вдруг Холохоленко объявил, что у одного из разведчиков, а именно - из бакинской армии, пропали деньги, так что нужно сброситься ему на билет.
   Никто не стал возражать и сбросились в шапку, кто сколько может. А уже в канун отъезда стало известно, что деньги никуда не пропадали и это был просто розыгрыш того "кляпинского любимца". Раздавать обратно ту сумму признали неэтичным и решили ее... пропить. Прощальный банкет устраивал командир разведполка, но водки он мог выставить мизер, вот и решили таким образом выйти из затруднительного положения. А самой плохой новостью оказалось решение нового командующего: больше не проводить сборы разведчиков. "Нечего устраивать за государственный счет ежегодные встречи старых друзей", - заявил генерал Михалкин, покончив еще с одной традицией времен маршала Передельского.
   Хотя вряд ли это была его личная инициатива, просто у всей страны наступали сложные времена и требовалось максимально сокращать расходы. Так бездарное брежневское руководство, делая страну все более нищей, добралось и до Вооруженных сил. Но тенденция экономии бюджетных средств все же мало коснулась как высших руководителей Союза, так и столичного генералитета, который продолжал строить себе дачи и летать на персональных самолетах. Зато офицерам в войсках даже командировочные платить стали зачастую в половинном размере, по нормам "полевых"...
  
  
   * * *
  
   Вернулся Герман со сборов незадолго до начала армейского КШУ на местности. В отделе не было почти никого - все в разгоне, зато в своем письменном столе он обнаружил сюрприз - пару новеньких подполковничьих погон. А вскоре позвонил из Новограда полковник Бобровский и поздравил Германа с присвоением звания. Лишь к концу недели вернулся из войск полковник Губанов, и тогда Герман отпросился у него домой на выходные.
   Он давно уже не навещал семью, да и дни рождения приближались - его и Гарика. Командующий поздравил его с присвоением звания и с днем рождения, разрешив вернуться не позже понедельника - нужно готовиться к командно-штабному учению. Искренне поблагодарив "босса", Герман помчался на вокзал, чтобы ближайшим поездом уехать во Львов.
   А дома его с нетерпением ожидали, хотя он и не позвонил, желая сделать Томочке и сыновьям сюрприз. Оказалось, что Тулупов повстречал ее в штабном магазине, куда у Томочки еще был пропуск, и раскрыл все его секреты. А он-то думал: что это они такие невнимательные, не замечают вторую звезду у него на погонах? Но им, оказывается, все известно и волна эйфории уже сошла. Тем не менее, праздник в семье удался, и вместе с соседями отметили Куриловы и новое звание, и оба дня рождения - отца и старшего сына.
  
   Едва успев "поднять" противника на подготовленной Вершковским для него карте, Герман убыл вместе с Губановым в составе ППУ на Тучинский полигон. На головном БТРе ехал командарм генерал Мокрополов, за ним шли БТРы операторов и разведчиков, а на четвертом размещались, как и полагается, артиллеристы. Поскольку для командующего лишь создаваемой армейской авиации отдельной КШМ еще не было, Губанов пригласил коллегу Супруна к себе.
   Посадив старшим машины подполковника Жидовца, командующий РВ и А предложил Супруну и Курилову расписать "пулечку". Герман опрометчиво дал согласие, хотя совсем не знал силы партнеров, да, к тому же, сам давно не брал карты в руки. И два хитрована-полковника, посадив его в середину на заднем сиденье КШМ, за ночь "раздели догола". Помараковав с подсчетом вистов, Супрун объявил им общий итог: Герман должен был обоим. А карточный долг всегда считался превыше всего в офицерской среде. И, расплатившись с хищными полковниками, Герман думал уже не столько о начавшемся учении, сколько - как после его окончания дотянуть до очередной получки.
   Выход отыскался сам по себе, поскольку на следующей неделе Курилов отправился в лагерь на Игнатпольский полигон, где они с Жидовцом "натаскивали" ракетный дивизион овручской дивизии, - ему вскоре предстоял выезд в Кап-Яр. Командовал дивизионом старый знакомый Володя Процюк. Он после окончания академии в 72-м в чине капитана прибыл к ним в емильчинскую бригаду начопером вместо Матасова, увольнявшегося в запас. А старшим помощником в оперативном отделении был Кирилыч - майор Саламатов, на семь лет старше его, да и остальные офицеры штаба оказались старше своего нового начальника.
   И вообще бригадный масштаб для Процюка был великоват, поскольку в академию он поступал с должности командира батареи. Пришлось взять его в качестве "сына полка" и сообща подтягивать хотя бы до майора. Весной 79-го он был уже подполковником и второй год командовал отдельным дивизионом. Но в Кап-Яре в этом качестве он еще не бывал, и вновь довелось Герману брать Процюка под свою опеку.
   В начале лета дивизион погрузился в эшелон, и армейцы готовились лететь за ним вдогонку. Но все статьи расходов в новом году были урезаны и командарм не дал разрешения группе Бобровского не только на самолет, но и на поезд, приказав всем ехать с дивизионом в эшелоне. Едва успев к отправлению состава, офицеры заняли места в оставленных для них отсеках классного вагона. Пришедшему из округа Курилову такой способ транспортировки штаба руководства показался странным, но скоро он свыкся и даже нашел в нем немало преимуществ.
   Потеряв в скорости и свободе передвижения, они оказались в привилегированном положении: пищу им солдаты доставляли прямо в купе, и тратиться на нее не нужно; дорожных забот - никаких, лежи себе на полке, спи да книжки читай до самой площадки. А Бобровскому и вовсе "лафа": пей, сколько влезет. А сколько "официального" спирта дивизион получил - он знал точно, да и насчет "неофициальной" водки, закупленной по "первому виду", выяснил у зампотылу дивизиона.
   На полигоне Герман, как обычно, занялся выверкой приборов и аппаратуры, рекогносцировкой районов и маршрутов. И в гостинице "Восход", где они все поселились, он лишь ночевал, с утра уезжая в лагерь к Процюку и возвращаясь к вечеру. Но как-то, ближе к началу учения, Герман приехал после обеда и перед гостиницей увидел живописную картину. Пьяный вдрызг полковник Бобровский возлегал на садовой скамейке перед входом, а подполковник Жидовец пытался уговорить его подняться и пойти к себе в номер. Курилов решил применить другую тактику - он просто поднял Евгения Ивановича на ноги и вдвоем с Иваном Павловичем отвели они своего ослабевшего шефа поспать.
   В тот же день прибыл и руководитель учения полковник Губанов, который получил разрешение лететь самолетом. Узнав о состоянии своего начальника штаба, он зашел к нему в номер и попытался объясниться. Очевидно, разговор у них вышел нескладный и вечером, собрав офицеров на совещание, Губанов объявил, что полковник Бобровский по состоянию здоровья временно не может выполнять свои функции, так что и обязанности начальника штаба руководства будет выполнять подполковник Жидовец. Иван Павлович не слишком обрадовался такому решению, но деваться было некуда: он-то лучше всех знал, что их шеф окончательно ушел в запой.
   А ночью Германа удивил уже сам командующий РВ и А. Съездив на ужин в лагерь, где Процюк его хорошо угостил, полковник Губанов стал искать в гостинице компанию, чтобы еще "побухать", но не среди своих. Нашел он лишь одного полковника, с которым когда-то встречались на сборах, и засели они в его номере. Водки, как известно, никогда много не бывает, а вот мало оказалось тем полковникам пары бутылок, прихваченных из лагеря. И тогда решили они перекинуться в преферанс, но тут потребовался третий партнер, и Губанов вспомнил о Курилове.
   - Так у меня же тут начальник разведки есть. Классный парень, и в преферанс неплохо играет...
   Когда он растолкал Германа и, с трудом ворочая языком, позвал его "расписать партейку", тот не сразу сообразил, где он и куда его зовут. А потом, взглянув на ручные часы, вновь отвернулся к стенке.
   Губанов же, решив, что дело сделано, отправился к себе в номер. Но ни через пять, ни через десять минут Курилов не пришел, и начальник вновь заявился, чтобы добыть все же себе партнера.
   - Ну ты что это, Герман Иванович, не идешь. Мы тебя за...задж...заждались там...
   Только начавший вновь засыпать Герман подорвался, и сев на кровати, сердито заявил своему боссу:
   - Да вы на часы посмотрите: два часа! Какая вам, на хрен, партейка? Кого вы там заждались?..
   Как будто сразу протрезвевший полковник развернулся к выходу и обиженным тоном произнес:
   - Да-а, Курилов, я был о вас другого, лучшего мнения!
   - Ну и хрен с тобой, с твоим мнением, - проворчал Герман, снова укладываясь спать. - Мне ведь скоро в Германию уезжать, - думал он, - так что нечего и ублажать тут пьяных полковников...
  
  

Глава вторая
   ПОСЛЕДНЕЕ СВИДАНИЕ

  
  
   Вскоре после возвращения с Госполигона пришел приказ об откомандировании подполковника Курилова по замене в ГСВГ. А когда был готов и его заграничный паспорт, Герман стал оформляться в очередной отпуск, который полагалось использовать до замены. Переполненный радостью приехал он во Львов, где пока что в неизвестности мыкались его жена и сыновья.
   - Все решено, - провозгласил он с порога, - после отпуска отправляюсь в Лимонию, дорогие вы мои! Вот закордонный паспорт - моя краснокожая книжица...
   - Ур-а-а! - хором закричали мальчишки, кинувшись обнимать отца.
   Ехать в Скадовск Герману не хотелось, и он решил дней на десять слетать в Сочи. На Кавказе он не был ни разу и давно мечтал побродить по тамошним горам и морским пляжам. Томочка согласилась, что ему перед отъездом за границу следует отдохнуть, а она с сыновьями уже после, в августе, съездят к маме в Скадовск. На удивление легко взяв билет на сочинский рейс, Герман стал готовиться к отлету. Прежде всего он проверил исправность своего ФЭДа, купленного еще в лейтенантские годы, - ему очень хотелось запечатлеть все кавказские красоты. Да и вообще он в последнее время что-то подзабросил фотографию.
  
   Прилететь в Сочи оказалось значительно легче, чем устроиться там с жильем. Герман хотел ни от кого не зависеть и потому намеревался устроиться в гостинице. Но всюду был один ответ: "Мест нет". И к вечеру он вынужден был согласиться на койку в частной квартире. Да ему и нужно-то было лишь место для ночлега - все дни Гера намеревался проводить в походах и поездках.
   От центра города однокомнатная квартира была далеко, да и от моря не так близко, и ее единственным плюсом было соседство с военным санаторием Ворошилова, где по словам хозяйки, можно в клубе вечером кино посмотреть, или концерт какой-либо. Воспользовался Курилов этим лишь однажды, ибо в остальные дни он поздно возвращался домой и почти всегда сразу укладывался спать. Затем его хозяйка, которая сама ночевала в лоджии на лежанке, подселила в комнату еще одного парня, но Герман на это не обратил особого внимания.
   Зато почти все Сочинское побережье - от Хосты до Лазаревской - Герман исходил пешком, лишь иногда подъезжая на попутках. Искупавшись в море и позагорав немного на одном пляже, он шел вперед. Лишь с приближением вечера находил Гера ближайшую автобусную остановку и возвращался в город. На четвертый день пляжи ему изрядно надоели и туристическим автобусом он отправился на озеро Рица. А там у них сложилась довольно веселая компания, так что само озеро им и рассмотреть толком не удалось. В одном из кафе они взяли шашлычок под "Алазанскую долину", которая всем очень понравилась, потом решили повторить, затем еще. Так и просидели, беседуя, пока экскурсовод не позвал их в автобус.
   Затем Германа снова потянуло к одиночеству, и он надумал съездить в Пицунду. На сухумском автобусе доехал до перекрестка перед Гудаутой, а оттуда направился к морю пешком. Однако подходы к пляжам были все ограждены и пришлось ему вдоль рощи пицундской сосны топать до самого поселка. А там единственная мощеная улица упиралась в шлагбаум, с будкой охранников. Поняв, что без пропуска он на этом правительственном курорте вряд ли искупается, Гера заблаговременно сделал "морду ящиком" и, размахивая сумкой на шнурке, пошел напрямик, небрежно кивнув охраннику, как свой.
   После золотых россыпей Пицунды каменистые сочинские пляжи его больше не прельщали и на следующий день Гера отправился в дальний путь - в Сухуми. Он уже знал, как грузинские милиционеры разыгрывают русских туристов, требуя предъявлять паспорта при пересечении границы. И с интересом ожидал, удастся ли это с их автобусом. Граница пролегала между русским селом Веселое и грузинским поселком Леселидзе, а определить ее можно было по милицейскому посту и шлагбауму, днем постоянно поднятому. Автобус тормознул у поста и улыбающийся милиционер-грузин заглянул в переднюю дверь.
   - Гамарджоба, уважаемые! Ви пересекаете граныцу Грузии - прошу предявыть паспорта.
   Кое-кто стал доставать из карманов свои документы, но большинство туристов переполошились.
   - Как это паспорта? Нас же никто не предупреждал, что нужно иметь с собой!
   - Вай, нэхарашо, - улыбнулся грузин, - слэдущий раз обязателно возмитэ. А пока - до свидания.
   В Сухуми Герман почти сразу оторвался от своей группы, отправившись знакомиться с городом и его достопримечательностями. Знаменитый обезьяний питомник не очень впечатлил его, зато дендропарк понравился. Да и сама абхазская столица Герману приглянулась, но все же больше всего запомнились ему сухумские девушки - стройные и улыбчивые брюнетки. А на обратном пути Герман в основном дремал - кавказские пейзажи утомили его. Да и весь отдых вдали от семьи был уже ему в тягость. Едва дождался он дня отлета, с нетерпением мечтая о встрече со своими любимыми Томочкой и сыновьями. Да и скорый отъезд в Германию заставлял сильнее биться сердце подполковника...
  
   Но в Житомире, куда он приехал из Львова налегке, в брюках навыпуск и с одним кейсом, Германа ожидала оглушительная новость. Сообщил ее встретившийся первым Жидовец, как всегда все знающий. И очень удивился, что Герман до сих пор в неведении, как его "кинул" собственный начальник.
   - Ты что, Герман Иванович, действительно не знаешь, что твою замену отставили?
   - Как это отставили? - буквально остолбенел Герман. - У меня ведь загранпаспорт на руках...
   - Ну, паспорт - ерунда, сдашь в оргмоботдел и все. А замену твою Шурик перечеркнул: ты же в Кап-Яре не захотел его уважить. Вот и он норов показал. Убедил командарма позвонить Варенникову, и попросить, чтобы снял с армии твою замену.
   - Но почему, чем он мотивировал? - не унимался вконец расстроенный Курилов.
   - Да очень просто: у меня, говорит, каждый год меняется начальник разведки - сколько можно?
   В канцелярии, куда Герман зашел сдать отпускной билет, все подтвердилось - он никуда не едет. А вернее - приехал! В Житомир! Если бы тогда Губанов был на месте, неизвестно, чем бы закончилось их рандеву. Но он был в ракетной бригаде, с группой офицеров проводил контрольные занятия. Встретились они через два дня, когда Герман немного пришел в себя, перезвонив по телефону Тулупову.
   Оказалось, что ровенский коллега Губанова давно пытается "сбагрить" куда-нибудь своего начальника разведки - безынициативного Володю Гудкова. Герман знал его еще по 2-й батарее одесского училища - Володя был старше его на два курса, да и в последние годы, служа в штабе округа, он не раз встречался с ним. Так что мотивы ему были понятны, как ясно и то, что обратно раскрутить ничего не удастся - "поезд ушел".
   - Как же вы могли так поступить? - нНаехал Герман на начальника, войдя к нему в кабинет. - Я же в ПрикВО шестнадцать лет безвылазно "долблю", а вы мне единственную возможность уехать "зарубили"!
   - А что ж мне делать было, Герман Иванович? - запротестовал Губанов. - Мне тут порассказали о Леонтьеве, какой он лентяй и бездельник, да и служить-то ему осталось до пенсии всего лишь год.
   - Да вы не расстраивайтесь так, - продолжал утешать он своего разведчика, - не поехали сейчас, так в следующий раз поедете. Коль вы в списки на замену попали - теперь уж точно поедете.
   - Поехать-то, может, и поеду, - закруглил разговор Герман, - да только в другую сторону.
   Сказал он, сам не думая, насколько пророческими окажутся для него собственные те слова...
  
  
   * * *
  
   Позвонив Томочке, как заранее договорились, на их левандовское отделение связи, Герман не рискнул, однако, сразу сообщить ей неприятную новость.
   - Ты стоишь? - спросил он. И, услышав подтверждение, продолжил, - Тогда лучше присядь.
   Лишь после такой подготовки он сказал жене о снятии замены и о том, что придется перебираться в Житомир. Томочка на удивление спокойно восприняла эту новость, сказав мужу: "Ну, что ж, не едем - значит не едем". А пока Герман велел ей ехать отдыхать с пацанами в Скадовск, но, если хочет, - с заездом вначале к нему. Маму он тоже известил об изменении планов и сказал, что будет перевозить свою семью в Житомир, как только там найдется свободная квартира. От нее же Герман узнал и вовсе оглушительную новость: в Харькове скончался его отец. Вот уж, воистину, беда никогда не ходит одна!
   Оказалось, что умер Иван Григорьевич еще прошлой осенью, но никто там не счел необходимым сообщить об этом его единственному сыну. Позднее Герман выяснил, что свою любимую жену Марго отец похоронил еще в конце 76-го, а затем, чтобы не жить одному, сошелся с вдовой своего товарища по садоводству. Вот она-то и опасалась, что сын помешает ее планам наследования квартиры и садового участка Ивана Григорьевича. Только когда истек установленный законом шестимесячный срок подачи заявлений, она сообщила о его смерти знакомым, которые и написали об этом Раисе Борисовне. И лишь теперь - через нее - печальная весть дошла до Германа.
   Как ни тяжело ему было узнать эту новость, но жизнь продолжалась, и следовало подумать о новой квартире для своей семьи - оставлять ее на зиму во Львове Герман Иванович не собирался. Хотя он и рассчитывал на Германию, но все же в Житомире сразу по прибытии встал на квартирный учет. Они с Томочкой не раз обсуждали этот вопрос - на случай, если не "выгорит" с заменой - и пришли к выводу, что лучше все же перебраться в Житомир.
   Город этот он выбрал сам для того, чтобы "бросить якорь" в конце службы - все же за плечами у него было восемнадцать лет выслуги. А замена в ГСВГ возникла для них внезапно, что-то вроде премии за многолетнюю службу. И потому Гера довольно скоро успокоился: ну, не вышло, и ладно, зато звание и должность он получил, а теперь еще бы и квартиру хорошую выбить...
   Получить трехкомнатную во Львове они уже не надеялись, да не очень-то и хотели. А в 8-й танковой положение с жильем для офицеров считалось более благополучным, и теперь Курилов начал тормошить свое начальство. Где-то поближе к осени появилась у него реальная перспектива получить договорную квартиру, освобождаемую семьей подполковника-вооруженца, который "пробил" себе новую в центре.
   Герман Иванович пригласил Томочку по пути в Скадовск заехать с сыновьями к нему - познакомиться с городом, да и с микрорайоном на Богунии, где им теперь предстояло жить. В гарнизонной гостинице он снял для семьи номер, где они прожили два дня, получив довольно-таки благоприятное впечатление от всего здесь увиденного. Герман стремился внушить Томочке и сыновьям свой собственный взгляд на Житомир, как на "лучший город земли".
   Правда, сыновья никак не могли смириться с мыслью, что вместо Дрездена они будут теперь жить в Житомире. Особенно старший - Игорь, закончивший восьмой класс и с сожалением расстававшийся со своими одноклассниками, среди которых он пользовался авторитетом. Рослый, с волнистым чубом, он был кумиром девочек всей их левандовской школы.
   В нем прекрасно соединились достоинства отца и матери. Занимаясь в группе подготовки футбольной команды СКА (Львов), Игорек находил время еще и тренировать "мелкоту" возле своего дома. А кроме того, он хорошо рисовал, хотя изостудия при Дворце пионеров Львова и не успела дать ему серьезную подготовку по причине распада их группы.
   Своего младшего брата Игорь несколько раз пытался ставить на игру в ворота, но Мишка почти всегда убегал в нападение. Судя по всему, он обещал превзойти Игоря по многим показателям - в школе у Миши были исключительно пятерки, в футболе он был лучшим, да и вообще рос заводилой. На уроках он был самым примерным учеником, внимательно слушая учительницу, зато уж на переменах как угорелый носился по коридорам и школьному двору. Во Львове Мишка закончил два класса и оба - с похвальной грамотой. Герману Ивановичу лишь однажды довелось побывать у него на родительском собрании, где он услышал массу комплиментов в адрес Миши и его родителей. А когда учительница предложила ему поделиться опытом воспитания сына, он ответил кратко: "Да это он скорее нас воспитывает, а не мы его".
  
   Приближался сентябрь, а квартира никак не освобождалась - вооруженец все обустраивал новое свое жилище и не спешил перевозить вещи. Курилов донимал его ежедневно, пока тот не сдался, назвав точную дату освобождения "договоренки". И тогда Герман Иванович, получив перевозочные документы, отправился во Львов. А перед тем он предложил своему преемнику в штабе округа Валентину Таланову занять его квартиру, которой он вовсе и не дорожил. Семья Таланова продолжала жить в Емильчино и он несказанно обрадовался предложенному варианту, поскольку настраивался года два жить во Львове один.
   А Курилов - впервые за всю свою службу - решил отправить домашние вещи по железной дороге. В артполку на Стрыйской он попросил машину для перевозки контейнера и солдат - для погрузки вещей. Сдав загруженный контейнер на станцию, Герман Иванович заехал в штаб, где отдал Таланову ключи и документы на квартиру, а потом отправился попрощаться со своим другом Валерой. Переезд Куриловых в Житомир тот воспринял чуть ли не как измену - ведь ради дружбы Валера и переквалифицировался из виноделов в геодезисты, и даже переселился на Левандовку. Гера не мог понять обиды друга и прощание у них вышло довольно прохладным. К тому же он спешил уехать домой - встречать контейнер с вещами.
   В Житомире, как оказалось, Краснослободцев квартиру еще не освободил и Курилову пришлось снова давить на него. "Так у тебя же еще вещи не пришли", - отбивался тот от Германа. И лишь когда со станции позвонили о прибытии контейнера, он вынудил вооруженца выбраться. Первым делом позвонил Гера в Скадовск своей Томочке, чтобы собирались в дорогу и, пока они ехали, он, бросив все, занимался квартирой. Хозяин ее проходил службу в Германии и одну комнату из трех держал под замком, а в двух остальных прежние жильцы навели относительный порядок.
   Но и для Германа работы хватило - чуть не до утра он отмывал все и отчищал, прежде чем заселиться. А с утра, взяв в парке грузовик, отправился за контейнером. Для разгрузки вещей и переноски их в квартиру на третий этаж ему выделили солдат из полка связи. Так что к приезду семьи он почти успел все расставить и разложить по местам.
   До начала учебного года оставался всего один день, когда Герман понес сдавать документы своих сыновей. Школу он выбрал, по совету старожилов штаба, на площади Короленко, ссылаясь на свой адрес квартиры-общежития на Домбровского. Так что с этой стороны у директора считавшейся элитной школы возражений не могло быть. И похвальная грамота Миши произвела на него должное впечатление. Но ему не понравился табель Игоря, где пятерок почти не было, зато четверки перемежались тройками. Однако его предложение принять только младшего из сыновей отклонил отец. Распрощавшись с тем директором, который настаивал на своем варианте, Герман отправился на Богунию, сдавать документы в 26-ю школу, как он и планировал изначально, поскольку она находилась почти рядом с их домом.
  
  
   * * *
  
   Правда, Игорь в той школе проучился всего лишь три дня. Первого сентября Герман Иванович созвонился с директором специализированной футбольной школы и договорился о зачислении Игоря, как имевшего подготовку львовского СКА. А на следующий день он привел сына на стадион "Спартак" и лично познакомился с директором СДЮШОР Сюсюрой Николаем Петровичем. От него они узнали, что стоящая рядом со стадионом 17-я школа имеет спортивные спецклассы. И на третий день отец, поговорив с сыном и его новым тренером, отправился забирать документы Игоря и переводить его в эту школу. Так впервые разошлись жизненные пути двух юных продолжателей рода Куриловых.
   Игорь быстро вошел в новый коллектив, проводя с одноклассниками ежедневно по 8-10 часов на занятиях, тренировках и в календарных играх. В команде он занял ответственную позицию центрального защитника и уже вскоре стал играть в основе. Все же школа львовского СКА в Житомире ценилась и ее авторитет оказал Игорю на первых порах немалую услугу. А дальше все зависело только от него самого, что он прекрасно понимал и тренировался с большим старанием. Правда, со школьными предметами у него не все ладилось, поскольку времени на домашние уроки не хватало. Соседом Игоря по парте стал Андрей Желтоносов, которого учеба и вовсе не интересовала. Да и много ли знаменитых футболистов смогли бы похвастать школьными пятерками?..
   А вот у Мишки и в новой школе, в другом городе все шло только на "отлично". Но он ведь через каких-то пять минут после звонка оказывался дома, под маминым контролем. Да и сам он не хотел терять львовскую "марку", старательно осваивая школьную программу. Работавшая в последние годы во Львове Тамара не стала пока искать новое место - ей хватало забот о сыновьях и муже. Командировок у Германа Ивановича стало теперь меньше, чем в штабе округа, да и те, что случались, все были в пределах области - Овруч да Коростень, либо Игнатпольский полигон, а чаще всего - Новоград-Волынский.
   Когда переживания из-за несостоявшейся замены в Германию поутихли, подполковник Курилов всерьез взялся наводить порядок в топогеодезическом обеспечении РВ и А, в чем он был действительно силен. Разведывательных частей в непосредственном подчинении, как в общевойсковых армиях, он не имел. Не было тогда в 8ТА и армейской артиллерии, так что вся артразведка была сосредоточена только в танковых дивизиях. Причем лишь 23-ья овручская была развернутой, а 30-я имела сокращенный состав, так что там зачастую все сводилось к командирской подготовке. Конечно, кроме развертываний на сборы.
   И очередное развертывание новоград-волынской дивизии проводилось как раз осенью 1979 года. Герман Иванович, служивший до штабов лишь в полностью развернутых ракетных частях, столкнулся с мобилизационными проблемами по-настоящему впервые. Да еще и армию к тому времени принял новый командующий - генерал-майор Шуралев, которого за непоследовательность называли "Шура с Левой": до обеда он говорил одно, а во второй половине дня - совсем иное.
   В тот год вообще руководящий состав танковой армии обновился чуть не полностью: в разгар лета пришли выпускники Академии Генштаба, полковники Шаповалов и Сурайкин, один - начальником штаба, другой - - первым замкомандующего. Чуть раньше их был назначен начальником политотдела - членом военного совета армии полковник Степанюк.
   Давно известно, что новая метла по-новому метет, а если их еще и несколько, да метут вразнобой - тут уж подчиненным приходится несладко и доводится вертеться юлой, чтобы предугадать намерения начальства. Будучи назначенным для контроля доукомплектования и развертывания артиллерийского полка 30-й дивизии, Курилов вначале занял "выжидательную позицию" возле КПП военного городка, где он подключился к первичному отбору прибывающих с повестками резервистов. Кое-кто, не вызывавший доверия, был им отправлен в другие части, а то - и к представителю облвоенкомата.
   Затем, когда поток "партизан" стал гуще, Герман Иванович перебазировался к казарме артполка, где начальник штаба со своим "мобистом" принимали людей и распределяли их по подразделениям. Там он просто наблюдал за этим процессом и вмешивался лишь тогда, когда усматривал серьезную ошибку в действиях офицеров полка. И уж с особым тщанием отбирал он специалистов в "подшефные" полковую и дивизионную батареи разведки - БУАР и БУНАД.
   И уже там, возле казармы, некоторые из будущших разведчиков прониклись к нему доверием, а кое-кто даже подходил с просьбой "переписать" их в разведподразделения. Затем, в период слаживания подразделений, у Курилова были задания иного рода, так что с "буаровцами" он повстречался лишь на полигоне, во время боевых стрельб. И с удовольствием наблюдал, как принявшие воинский облик парни и мужики умело и старательно развертывают оборудование звуковой разведки, ведут засечку реперов и целей. Это были настоящие бойцы, в отличие от многих солдат срочной службы - совсем еще мальчишек.
   Немало изменений было и в самом отделе РВ и А, начиная со смены начальника разведки. Когда Герман возвратился из отпуска, направленцем на ракетную бригаду оказался уже подполковник Царев, который прибыл к ним из Кап-Яра. Прослужив после академии несколько лет на Госполигоне, Виктор Константинович стал там начальником контрольной группы оперативно-тактических ракет. Так что у Губанова, который и организовал этот перевод, были надежды, что вскоре уровень новоградской бригады будет поднят. В бердичевскую учебную танковую дивизию ушел Вершковский - на должность начальника штаба РВ и А, и на его место был назначен выпускник академии майор Романенко, с которым Курилову пришлось немало повозиться, обучая тонкостям топогеодезии.
   Виталий Сергеевич Мосейчук осенью стал полковником, а его ровесник подполковник Канзбург уволился в запас. Юрий Зиновьевич был весьма незаурядным художником, но жизнь сложилось так, что 25 лет пришлось ему отдать армейской службе, прежде чем заняться любимым делом профессионально. Когда в середине 50-х в "Роман-газете" был опубликован роман Константина Симонова "Живые и мертвые", первым его иллюстратором стал Юрий Канзбург из Житомира.
   Его рисунки получили высокую оценку специалистов, и некоторые из работ юного художника были опубликованы в журнале "Огонек". Но все же иллюстрировать типографское издание романа доверили значительно более именитому мастеру. А когда Канзбург, чувствуя свое призвание в батальной живописи, попытался поступить в студию Грекова, ему там на полном серьезе дали ответ, что в нее принимают только военнослужащих. И Юра, поверив, стал курсантом Одесского артиллерийского училища...
  
   * * *
  
   К концу года из Москвы просочились сведения, что в январе Главная инспекция МО нагрянет в ПрикВО, и чуть ли не основным объектом инспектирования станет Восьмая танковая армия. Командарм слетал в Первопрестольную на разведку - связей у него там было предостаточно - и получил подтверждение.
   - Ну, мужики, держитесь, - изрек Евгений Иванович, придя с совещания у командарма, - Главная инспекция сразу после Нового года будет нас трясти. И Заболотный наверняка загремит в Кап-Яр...
   Полковник Бобровский временно исполнял обязанности командующего РВ и А, пока Губанов еще не вернулся из отпуска. А что такое Главная инспекция - он не так давно испытал на собственной шкуре в Германии, когда его бригаду буквально вывернули наизнанку. И после чего поменяли комбрига...
   На следующий день все ракетчики во главе с Бобровским убыли в новоградскую бригаду, с ними отправился и КуриловГерман - готовить топогеодезистов. А в коростенский самоходный артполк Мосейчук забрал почти всех артиллеристов, оставив в отделе одного лишь Жору Романенко.
   Вскоре отозванный из отпуска полковник Губанов произвел некоторую перегруппировку сил, и начальник разведки стал работать с ним в артполку новоградской дивизии, которую предположительно могли развернуть и вывести на учения. Так что с семьей Герману Ивановичу увидеться удавалось разве что по воскресеньям, когда командарм, лично возглавивший поготовку 30-й танковой дивизии, разрешал офицерам съездить домой "на помывку".
  
   Да и то в один из выходных генерал Шуралев устроил для офицеров полевого управления что-то вроде воскресника. От территории военного городка на Богунии, занимаемого зенитчиками, отрезался большой участок под жилую застройку, и командарм на совещании управления выдал очередную идею:
   - Я на Богунии жить не собираюсь. А вот вы, которые ко мне ходят - квартиры просят, именно там можете их получить. Строительство первого дома начнется на следующей неделе и нужно в срочном порядке перенести ограду военного городка внутрь, на новое место. Так что предлагаю всем, кто желает получить в нем квартиру, в воскресенье прибыть к 10.00 на КПП Кулиша. Все ясно?
   Бесквартирных в управлении было немало, хотя не все горели желанием обзаводиться квартирой на окраине города. Но Герман на то время жил еще дальше - на три остановки троллейбуса, так что для него это было бы шагом вперед. И он прибыл на воскресник, как и еще десятка три офицеров, но работа была организована плохо и, вскоре после перенесения щитов забора на новую линию, они понемногу стали разбредаться.
   Кто сразу домой поехал, а кто решил прогуляться по берегу речки Каменки. Герман вполне реально рассчитывал получить квартиру уже в первой из серии запланированных девятиэтажек чешского проекта. Сдача еще едва заложенного дома планировалась ближайшей весной, и он мысленно обживался на новом месте, с удовольствием разглядывая прибрежные пейзажи.
   А потом выпал снег и Куриловы вспомнили свою традицию бегать на лыжах. К старым двум парам Герман прикупил еще две, да со специальными ботинками, чего у них никогда раньше не водилось. Лес начинался буквально в двух десятках шагов от их дома, и лыжники прямо от подъезда уходили на лыжню. Несмотря на приближающуюся инспекторскую проверку, время для семьи все же удавалось Герману выкраивать еженедельно, если, конечно, не попадал на выходные оперативным дежурным армии.
   А такое порой случалось, поскольку из штаба артиллерии к этому ответственному делу, кроме него, привлекались лишь два офицера - Мосейчук и Жидовец. По степени ответственности оно, конечно, не шло ни в какое сравнение с таким же дежурством в управлении округа, но все же требовало и опыта, и распорядительности. Вначале Герман ходил дежурным по штабу, затем - помощником оперативного, но когда стал подполковником, его повысили в оперативные дежурные. И как раз на его дежурство выпал подъем москвичами армии по боевой тревоге. Впрочем, подъем тот был вполне прогнозируемым и вряд ли начальник штаба армии Шаповалов, получивший недавно генерала, не выбирал тогда оперативного сам лично.
  
   Весть о вводе "ограниченного контингента советских войск" в Афганистан застала подполковника Курилова в очередной командировке в Новограде. На этот раз сам Губанов поехал в бригаду Заболотного проводить котрольно-комплексные занятия, чем был крайне недоволен Бобровский, привыкший, что это его вотчина. И действительно, не разбиравшийся в ракетном деле "Шурик" начинал с обхода солдатских казарм в поисках пыли да окурков. Ну да и бог с ним - пусть бы занимался своим любимым делом! Но он ведь таскал повсюду за собой свиту из своих и бригадных офицеров, отрывая от более полезных занятий. А потом, выехав в лес под Чижовкой, доводилось ускоренно прогонять ККЗ, чтобы уложиться в график.
   Германа весть из Афганистана вначале шокировала - как можно было на такое решиться!? Затем он, проанализировав ситуацию, пришел даже в восторг от решимости брежневского руководства. "Ай да Леня, - сказал он в кругу сослуживцев, с которыми проживал в бригадной гостинице, - на что решился. "Кузькину мать" захотел Картеру показать!" Не подумал Курилов лишь об одном - что та акция "кремлевских старцев" очень скоро сможет приобрести всеармейский характер и "достать" лично его.
   Но советская пресса, радио и телевидение этот вопрос старались не муссировать, ограничившись лишь краткими сообщениями. А для прослушивания "голосов из-за бугра", чтобы выработать затем собственное мнение, у него по причине командировок тогда просто не было возможности. И спустя два-три дня ракетчики об Афганистане несколько призабыли. Как, впрочем, и большинство населения Советской державы...
  
   Новый, 1980-й год Куриловы встречали впервые всей семьей, включая и маму, Раису Борисовну, приехавшую в гости - в новую квартиру, в новый город. Ее, как и во Львове, где она также не раз гостила, поместили в одной комнате с мальчишками, а Гера с Томой располагались в другой, служившей также и гостиной. "Хоть в тесноте, да не в обиде", - приговаривала бабушка, обнимая своих внуков. Единственно просторным в том их временном жилище был балкон - хоть на велосипеде по нему катайся! Но у них еще велосипеда не было, поэтому там держали лыжи да старый письменный стол отца с его инструментами.
   А вскоре Герман Иванович заступил оперативным дежурным, чтобы перед рассветом поднять 8-ю танковую армию по тревоге. За действиями оперативного дежурного пристально наблюдал заместитель Главного инспектора МО генерал армии Гареев, известный своей строгостью. Но ни единого замечания Курилову он не сделал, а с прибытием в штаб командарма поднялся к нему в кабинет. Сразу же после сдачи дежурства, как положено при подъеме по тревоге, Герман Иванович убыл в 30-ю танковую дивизию, где по плану Москвы начиналось отмобилизование и развертывание частей.
   Когда же доукомплектованные до штатов военного времени полки убыли на Ровенский полигон для проведения боевого слаживания, командующий РВ и А полковник Губанов испросил у командарма разрешение ему и его начальнику разведки остаться в ракетной бригаде, получившей от инспекции боевую задачу. Ей было приказано совершить труднейший марш протяженностью полторы тысячи километров, причем - комбинированным способом. Первую часть маршрута - почти до Харькова - ракетчики должны были идти своим ходом, а дальше, загрузив поданые уже туда боевые ракеты, продолжить марш до Кап-Яра в эшелонах, по железной дороге. Подобных учений ранее не проводилось ни с одной бригадой округа.
   Штаб руководства был разделен на несколько групп, чтобы охватить все этапы, а руководителем учения стал первый замкомандующего армией генерал-майор Сурайкин. Одни из армейцев должны были идти с бригадой весь марш, другие - присоединиться к ней на станции погрузки. А Курилов, и с ним еще два офицера, отправлялись поездом в качестве оперативной группы, для обеспечения беспрепятственного пропуска на Госполигон 177-й бригады, не числившейся в его планах, - по особому распоряжению Главной инспекции. Из Житомира группа убыла, когда ракетная бригада готовилась к началу марша. Пересадка на волгоградский поезд была у Курилова с товарищами в Харькове, и Герман решил использовать эту паузу для того, чтобы посетить могилу отца.
  
   * * *
  
   Хорошо знакомой дорожкой отправился Герман с Южного вокзала на улицу Юмашева. Правда, зимой ему там ходить не приходилось и на заснеженных пригорках, да в хромовых сапогах, он с трудом карабкался вверх. Но наибольшим препятствием для него оказались все же не те скользкие тропинки, а поселившаяся в отцовской квартире женщина.
   Мужчину в армейской шинели она увидела, наверно, еще в окно и тотчас догадалась, что это - сын покойного Ивана Григорьевича. А значит, главный ее конкурент, которого она уже второй год ожидала и боялась. На звонок в дверь она почти сразу же откликнулась ...из кухонного окна. И, не задавая Герману вопросов, стала объяснять ему, что ее дочь ушла и унесла ключ, и что она теперь не может открыть дверь и впустить его в квартиру.
   - Да не нужно мне от вас ничего, - с досадой произнес законный наследник, - я здесь проездом и хотел лишь побывать на могиле отца. Не претендую я ни на какое его имущество...
   - Та яке ж там имущество? - запричитала осмелевшая баба. - Я потратила все на лекарства, колы вин так страшно болив. Ой, як я из ным намучилась!...
   Герман понял, что добраться до отцовского архива, если таковой существовал, ему не удастся. А время шло и предстояли еще поиски кладбища. Выпытал он у той неприятной женщины, отправившей в могилу его отца, лишь название кладбища, да как туда проехать. Выбравшись затем на знакомую улицу Свердлова, Герман пешком пошел в сторону Холодной Горы, пока не достиг стоянки автобусов, а там и отыскал рейсовый ПАЗик до Высокого. Сойдя возле ворот Первого городского кладбища, он отправился разыскивать там местное начальство, чтобы выяснить, где покоится его отец.
   Кладбище было новое, всего три года как открыто, так что "последний адрес" Ивана Григорьевича заведующий отыскал довольно быстро. Правда, Германа несколько удивило, что в толстой книге учета захоронений его не оказалось и, пошептавшись с помощниками, он нашел нужную запись в замызганной тетрадке, извлеченной из ящика стола. Но особого значения Гера этому эпизоду не придал, поскольку день клонился к вечеру и ему нужно было успеть на последний автобус в город - иначе можно опоздать и на поезд.
   Запомнив номер участка, Герман направился к выходу, но на крыльце здания его настиг один из рабочих и сказал, что проводит, дескать, сам он может и не отыскать. Что за всем этим крылось, Герман понял лишь спустя много лет, когда собрался наконец-то установить на могиле отца памятник.
   А тогда он думал лишь о предстоящей встрече с отцом, пробираясь по заснеженным аллеям кладбища. Рабочий довел его до начала участка и поспешил обратно. Могилы на участке почти все были с оградами, на каждой стоял памятник из камня либо металла, но такой знакомой фамилии Герман никак не мог отыскать. Он собрался уже идти для уточнения в контору, как взгляд его зацепился за фанерную табличку, едва видневшуюся из-под снега.
   И ему стало теперь понятно, почему стоит отдельно боковинка могильной ограды, на которую он сразу обратил внимание. Пробравшись через сугробы к той табличке, Герман поднял ее и, смахнув рукой снег, прочитал надпись: Курило Иван Григорьевич. А ниже стояли две даты, 1906 и 1978 - сомнений больше не оставалось.
   - Здравствуй, отец, - вполголоса произнес сын. Горло его перехватил спазм, а из глаз неожиданно полились слезы. Справившись с ними, Герман стал руками сгребать снег с небольшого холмика, который был последним пристанищем его отца. Затем установил на место фанерную табличку и отступил чуток.
   - Ну вот и все, что я могу сейчас для тебя сделать, папа, - сказал Гера. И, еще раз оглядев убогую ту могилку, с упреком добавил, - как жил ты без семьи, на обочине, так и упокоился - сбоку припеку...
   И снова слезы жалости к своему покойному безалаберному отцу сжали ему горло. Стоя у ограды, Герман думал, что вот супругу свою Марго отец похоронил достойно - под раскидистым деревом и под мраморным обелиском, а для него самого не нашлось ничего. Видимо, не желая платить за отдельный участок, та его "наследница" договорилась с могильщиками за бутылку-другую водки, чтобы они вот так, под оградкой прикопали оказавшегося безродным старика. "Вот вернусь из Кап-Яра, - подумал Герман, возвращаясь с кладбища в город, - обязательно займусь надгробьем для отца. Непременно займусь!.."
   Но как же трудно бывает выполнить собственные решения - нередко жизненные обстоятельства оказываются значительно сильнее человека, а то и просто непреодолимыми...
  
   В январе на Государственном полигоне приезжих частей почти никогда не бывает, да и свои-то стараются далеко от казарм не отходить. Начальник штаба "Десятки", к которому пробился подполковник Курилов, был уже проинформирован, что на подходе к Волге находится ракетная бригада из ПрикВО, проверяемая Главной инспекцией. Без проволочек генерал распорядился оформить ей общий пропуск, а подполковнику персональный - на все КПП по основной трассе.
   Помощников своих Герман отправил на мотовозе на "Четверку старую" еще утром - предупредить о предстоящей разгрузке эшелонов, а затем и решить вопросы размещения бригады в казармах на 71-й площадке. Сам же он остался на "Десятке" - дожидаться прибытия первого состава, который был где-то на подходе к станции Капустин Яр. С ним он и добрался на следующий день к месту назначения.
   По мере прибытия и разгрузки подразделений бригады начиналась их подготовка к учению. Всего по планам москвичей на это отводилось около недели, а рекогносцировку маршрутов и районов начали, не дожидаясь сбора всех. Бригадную разведгруппу Герман дважды выводил в занесенную снегом степь, но в первый день далеко пробиться не удалось - даже ГАЗ-66 с включенным передним мостом застревал, едва отъехав от площадки на 10-15 километров. Пришлось посылать на расчистку основных дорог БАТы, и на следующее утро РГ резво помчалась вперед. Обследовали два района, и тут началась метель, так что на обратном пути с трудом находили лишь накануне прочищенную дорогу.
  
   А в жилом бараке, где разместился их штаб руководства, еще не отряхнувшегося от снега Германа Ивановича ждала оглушительная новость: его отзывают с учений в Житомир. И сообщил ее первым, как уж повелось у них в отделе, Иван Павлович Жидовец.
   - Да, ты что, не знаешь? - удивился он. - Еще утром пришла телеграмма из штаба армии, чтобы тебя и Покровского немедленно откомандировали для последующего назначения на новое место службы.
   - Что-то удивительное творится в нашей армии, - задумчиво произнес Герман. Он уже понял все.
   - Там не написано, - все же добавил Жидовец, - но все говорят, что это - Афганистан.
   - Да-а. Вот и замена поспела, как и обещал мне Губанов. Где этот Шурик? - зарычал взъяренный Курилов.
   Полковнику Губанову успели донести, что Курилов возвратился с рекогносцировки и что он уже осведомлен об утренней телеграмме. Когда. Когда Герман вместе с Виталием Покровским пришлии к нему с вопросом: о времени, когда им их убытияь к новому месту службы, командующий РВ и А изрек категорически заявил::
   - Только после учений. Герман Иванович, т, ты же понимаешь, что без тебя им тут хана. Они тут и летом блудили, как овцы, а зимой так и вовсе пропадут. Покровский мне не нужен, если Сурайкин отпускает вас, - обратился он к Виталию, - можете ехать хоть завтра, товарищ майор. А подполковник Курилов нужен на учениях.
   - Ну, нет, товарищ полковник, - повысил голос Курилов, - это ваши учения, а нас теперь ждут на войне. Так что прошу разрешения обратиться к первому заместителю командующего армией.
   Выйдя из комнаты, офицеры увидели в коридоре целую толпу армейцев, прислушивавшихся к их разговору с Губановым. А к Герману подскочил его преемник по штабу округау Валя Таланов, лишь накануне прилетевший с коллегами из Львова. Молодой майор все слышал и сразу понял, чем ему грозит отъезд с полигона Германа Ивановича - функции следопыта будут переложены на его неокрепшие плечи. Но для Курилова танковая армия, где его так "кинули" прошлым летом, не была хоть чем-то дорога. И потому он твердо отстаивал свое решение, а Виталий Покровский во всем поддерживал старшего товарища.
   Лишь полгода назад этот белобрысый майор прибыл после окончания Бронетанковой академии на должность начальника 3-го отделения оперативного отдела армии. В ракетах он не разбирался, в Кап-Яре был впервые, и без Германа он просто не выбрался бы из этих дебрей. После ужина он и Курилов пошли к руководителю учения, чтобы получить "добро" на отъезд. Покровскому генерал Сурайкин сразу позволил убыть, а начальника артразведки долго уговаривал потерпеть до конца учений. Говорил,что вскоре и он сам может оказаться в Афганистане, так что вновь будут вместе служить.
   - Не приведи господь, - непроизвольно вырвалось у взвинченного до крайности подполковника.
   - Вы что, не хотели бы служить со мной? - удивленно спросил генерал. Он был из тех, новых советских аристократов, которым все шло в руки. Рослый и стройный мордвин сумел в Москве выгодно жениться, и теперь влиятельный тесть заботился о его служебной карьере. Какой уж там Афганистан?..
   - Нет, не хотел бы, - резко ответил Герман Иванович, вспомнивший об этом обстоятельстве.
   - Жаль, очень жаль, - покивал головой Сурайкин, - а я бы с удовольствием и дальше служил с вами. Ну что ж, доложите полковнику Губанову, что я разрешил вам обоим завтра убыть в пункт постоянной дислокации.
  
  
  
  

Глава третья
   АФГАНИСТАН

  
  
   В жизни человека всегда есть место неожиданностям. А в жизни человека военного они зачастую просто неизбежны. Не попав летом в благословенную страну "Лимонию", Герман Курилов уже зимой оказался среди тех, кому довелось первыми прибыть из европейской части Союза в древний Афганистан. 24 января он и Виталий Покровский возвратились с Госполигона в Житомир, но никого из руководства в штабе не застали - все были в войсках, на инспекции.
   Однако для них уже были заготовлены документы, которые вручил им подполковник из отдела кадров. Он же сообщил, что для рассчета им дается два дня, а затем они втроем должны убыть в управление кадров округа - для инструктажа и дальнейшей отправки в Ташкент. Третьим в их компании оказался начальник физподготовки армии Витя Добровольский. За пару часов управившись в основном с "бегунками", офицеры заявились к начфину за деньгами. Но тот вручил им лишь денежные аттестаты для семей, да оплатил - в половинном размере! - командировку в Кап-Яр.
   - Вы же январскую получку еще до инспекции получили, так что ничего вам больше не положено, - заявил седенький, прилизаный майор. - Теперь вы уже в Кабуле будете получать, в валюте...
   Спорить с ним было бесполезно, и Герман отправился к себе в кабинет - искать по всем телефонам командарма. Но тот постоянно был с Главным инспектором и позвать его к телефону никто не решался. Решив продолжить поиски начальства утром, Герман, как и его коллеги, отправился домой. А там все его домашние были пока еще в неведении - куда, когда и, главное - зачем так срочно отправляют среди зимы их дорогого папочку. Пришлось разыгрывать роль весельчака, барахтаясь с сыновьями на диване.
   Когда Герман внезапно вернулся с полигона, его встретили радостно. А мама даже высказалась, мол, чувствовала, что сын скоро вернется, вот и задержалась, не уехала домой. Когда же он охладил их эмоции, сказав, что убывает к новому месту службы, не сразу смогли в это поверить. Но потом, когда он принес Томочке денежный аттестат и показал предписание во Львов, всем стало ясно, что это всерьез и надолго.
   Сам-то он также знал не много, хотя прослышал в штабе, да и в поезде тоже, что в Афганистане начались бои с отрядами сопротивления. Но родным он об этом, конечно, рассказывать не стал, стараясь не напугать преждевременно. Что по-настоящему волновало Германа, так это получение квартиры для своей семьи. Ведь из "договоренки" ее могут очень легко и скоро выселить вернувшиеся хозяева.
   И на следующий день "поймать" командарма на связи все так же не удалось. Но телефонистки постарались связать подполковника с Членом военного совета армии, и Курилов именно этот вопрос задал генералу Степанюку. А начался их разговор с уставного его доклада.
   - Товарищ генерал, докладывает начальник разведки РВ и А подполковник Курилов. Я получил приказ убыть для дальнейшего прохождения службы в Афганистан.
   - Ну что ж, убывайте, раз получили приказ, - сухо ответил генерал. И, помолчав, добавил уже немного теплее: - Желаю вам удачи, товарищ Курилов.
   - Спасибо, товарищ генерал. Но как же мне убывать, если моя семья не имеет своей квартиры?
   Главный политработник армии понял, что от Курилова так просто не отвяжешься и принялся ему рассказывать, что свободного жилфонда в армии сейчас нет, а вот в мае, когда будет сдаваться новый дом на Богунии, его семья непременно получит в нем отдельную квартиру.
   - Это вы мне сейчас говорите, - настаивал Герман, - а к кому моей супруге потом обращаться?
   - Вы с кем сейчас разговариваете, товарищ Курилов? - строго одернул его генерал.
   - С Членом военного совета армии, - спокойно ответил убывающий на войну подполковник.
   - Вот ко мне пусть ваша супруга и обращается, если возникнет необходимость.
   - Спасибо, товарищ генерал, я вам верю. И надеюсь, что все так и будет. - И Герман, положив трубку, отправился домой - собираться в дальнюю дорогу.
  
   Во Львове их ждали в управлении кадров, где комплектовалась первая группа для Ограниченного контингента советских войск. Всего набралось шестнадцать старших офицеров, предназначенных для Пполевого управления армии. Но первоначально они направлялись в Ташкент, в штаб ТуркВО, а уже там должны были получать предписания в Кабул.
   Для инструктажа отобранных офицеров из Москвы прибыл полковник-кадровик, который битый час пересказывал им, похоже, газетные сообщения о стабилизации обстановки в Афганистане. И несколько раз напомнил: "Не забудьте взять с собой в чемодан парадную форму, чтобы начальству представляться на новом месте". Что некоторые легковерные и сделали.
   Но большинство все же свободное пространство в чемоданах заполнили... бутылками с водкой. Герман сделал это еще дома, чтобы потом, на чужой земле, вспоминать Житомир, где осталась его семья. А во Львове те, кто прибыл чуть раньше, успели отведать недавно появившейся в магазинах "Кубанской" и рекомендовали остальным запасаться ею в дорогу, дескать, недорогая, но вполне приличная. А о чем еще могли так заботиться мужики, отправляющиеся воевать? Оружие, полевое обмундирование, смену белья они рассчитывали получить на месте, так что из дому отправлялись налегке, с одним чемоданом.
  
   Самолет на Ташкент вылетал поздно вечером, так что времени было предостаточно - и чтобы в запас набрать, да и самим "набраться". Герман прогулялся по знакомым улицам Львова, но ни к кому иnbsp;
&з старых друзей заходить не стал. Было у него какое-то суеверие, что вот этого перед отлетом на войну не стоит делать. По тем же соображениям не взял он с собой и фотоаппарат. Ко времени начала регистрации в аэропорт большинство прибыли "под мухой" и лишь один химик из ивано-франковской армии набрался "как зюзя". Единственный полковник в их группе, он был определен старшим, но в самолет его пришлось чуть ли не вносить на руках. Чувствовал видно мужик, что живым ему не суждено вернуться ...
   Салон в ИЛ-62 довольно просторный, и офицерам пришлось замаскировать своего "старшого" в среднем из трех сидений в правом ряду. Но зоркая стюардесса-блондинка все же пристала: "Не положено лететь в нетрезвом виде". Сидевший с краю Герман попытался шутить с ней, поясняя, что человек просто немного не рассчитал своих сил, но та настаивала, чтобы "пьяный мужчина покинул борт авиалайнера".
   -
   Кто это пьяный? Полковник? - стал ерничать Гера. - Да это мы все здесь пьяные, потому что на войну летим. А он просто спит, тихо-мирно. Потому как "старшой" он у нас и может это себе позволить...
   Виталик выбрался из кресла и попытался угомонить девушку другим способом, но не тут-то было.
   - Я вызову сейчас командира, - оттолкнув его шаловливые руки, пригрозила она офицерам.
   - Давай, подруга, зови сюда командира, - ответил Гера, - давно пора с ним познакомиться.
   Поправив в кресле спящего полковника и продолжая поддерживать его, чтобы не сползал, Герман с Виталием дружески приветствовали подошедшего пилота и буквально в нескольких словах обрисовали ситуацию. Рассудительный мужчина все сразу понял и попросил только, чтобы они присматривали за своим "ослабевшим товарищем".
   Что они добросовестно и выполняли. По крайней мере, во время взлета и набора высоты. А когда из динамиков прозвучало разрешение отстегнуть привязные ремни, Виталик тут же вырвался на свободу, отправившись знакомиться с остальными стюардессами - а их было пять.
   Время от времени он возвращался, чтобы распить с друзьями очередную бутылочку "Кубанской", и снова уходил, прихватив "пузырь", к девушкам, которые, похоже, принимали его весьма гостеприимно. По его словам, троих Виталик успел до посадки "оприходовать", еще с одной договорился о встрече в Ташкенте, а той вредной блондинке шепнул на ушко: "А тебя, зараза, я назло - не бу-ду..."
  
  
   * * *
  
   С учетом разницы во времени - летели-то они навстречу солнцу - в столицу Узбекистана прибыли как раз к началу рабочего дня. А, увидев над зданием аэропорта надпись "Тошкент", почти совсем уже протрезвевшие офицеры-прикарпатцы на все лады обсуждали ее, удивляясь, что "эти чурки" даже название столицы не научились правильно по-русски писать. "Ну, ничего, - говорили они, - мы их всех скоро научим!"
   В штабе округа, куда их привез встречавший у аэровокзала автобус, офицерам приказали сдать в "кадры" свои предписания, а в бюро пропусков получить направления в гарнизонную гостиницу. Других задач им поставлено не было, и вся группа на том же автобусе повезла свои чемоданы - через площадь - в гостиницу. Немного отдохнув, почти все офицеры разбрелись по городу. У кого-то оказались в эдакой дали родственники либо знакомые, но большинство просто глазели на почти что летний Ташкент. О снеге там и не слыхали пока, да и большинство деревьев не сбросили листву.
   Южный климат сказывался и на гостиничных удобствах - в комнатах не только были абсолютно холодные батареи, но и балконные двери не прилегали на место. Кое-кто пытался их подремонтировать, но закончилась эта попытка со звоном разбитого стекла. И все же, несмотря на такую вентиляцию, спать прибывшим было не холодно, особенно - после бессонной ночи в самолете. Впрочем, и ночевали не все.
   На следующее утро прикарпатцы собрались, как им было приказано, возле бюро пропусков штаба округа, но через пару часов ожидания к ним вышел уже знакомый подполковник-кадровик и сказал, что нужных начальников сегодня не будет - они полетели в Кабул, так что встреча переносится.
   Лишь через трое суток, когда группу пополнили офицеры, прибывшие из других округов, с ними встретился какой-то генерал из ТуркВО. Он спросил, есть ли у кого вопросы, а затем "толкнул" краткую напутственную речь. А кадровик давно был готов выдать им новые предписания - в Кабул. Вовремя появившийся вооруженец предложил всем пройти в казарму батальона охраны для получения личного оружия.
   Улетали всей группой, выросшей до полусотни офицеров, в тот же день с военного аэродрома, примыкавшего к летному полю ташкентского аэропорта. Автобусы подвезли их почти к самому Ту-134, стоявшему в ожидании неподалеку от высотки КП. Оглядевшись вокруг и не увидев ни таможенников, ни пограничников, офицеры стали заносить в самолет свои "сундуки". Кое-кто остался в салоне, выбрав себе места по вкусу, другие вышли еще покурить на дорожку.
   Минут через двадцать прибыл экипаж "Тушки" и, поздоровавшись с офицерами, один из пилотов пригласил их на борт. Вот так, буднично и без каких-либо речей и провожающих, отправились на войну, в чужую страну, советские офицеры. Вырулив на старт, командир погонял немного двигатели в ожидании разрешения на взлет, а затем, чуть не с места, ринулся в небеса.
   Большая часть полета проходила над облаками и в иллюминаторы ничего не было видно. Курилов решил вздремнуть - неизвестно еще, где ночевать придется - и раскрыл глаза, когда почувствовал, что лайнер начал снижение. "Все, Гиндукуш перевалили, - подумал Герман, - значит, скоро и Кабул будет". Но еще довольно долго сквозь разрывы облаков можно было различить лишь заснеженные вершины гор.
   А в голове у него одна за другой рождались красочные картины Востока - настолько отчетливые и яркие, будто он уже бывал там. "Возможно, в прежней жизни я был афганцем, - мелькали мысли, - и вот теперь возвращаюсь в родные края?" Герман помотал головой, отгоняя видения. "Чушь какая. Чужая это земля, а не края родные," - пробормотал он, пристегивая ремень и готовясь к посадке.
  
   Кабульский аэропорт встретил прибывших серыми красками бетонки, зданий, самолетов. Их борт зарулил на дальнюю стоянку - литерную - и настала тишина. Вместо привычного трапа им подали узкую и хлипкую стремянку, по которой и налегке спуститься не просто, а уж с чемоданами и подавно. Наконец все сумели благополучно выбраться и тогда подошедший к ним сержант - запасник с автоматом на ремне позвал офицеров к стоявшим возле здания аэропорта автобусам. Подойдя поближе, Герман рассмотрел на тех двух ЛАЗах гражданские ташкентские номера и уже не сомневался, что они прибыли за ними.
   Загрузив чемоданы и рассевшись по местам, офицеры переключили свое внимание на охранников, хмурых и небритых "партизан" - узбекских запасников, с автоматами наизготовку занявших позиции на передней и задней площадках. Напичканые информацией о стабилизации обстановки в Афганистане, они с иронией поглядывали на своих воинственных телохранителей в шинелях времен Отечественной войны. Но все же, когда их автобусы, миновав глинобитный КПП с прижавшимся к нему бэтээром, вырулили на шоссе, многие как бы невзначай передвинули на ремне поудобнее кобуру пистолета.
   Когда в Ташкенте они получали эти старенькие ПМ, многие острили, дескать, из такого оружия и застрелиться толком нельзя. И в самом деле, пистолетам Макарова, привезенным из пехотного училища, лет было побольше, чем иным подполковникам, их получавшим. Но тут, на чужой и враждебной земле, они вновь стали тем оружием, которое способно защитить в трудную минуту своих владельцев. Немного свыкшись с новыми ощущениями, прибывшие с любопытством поглядывали в окна автобусов, которые тем временем въехали во главе небольшой колонны, замыкаемой бэтээром, в афганскую столицу.
   На улицах предместья людей почти не было видно, зато на каждом перекрестке стояли "древние" танки Т-34 и бэтээры с открытым верхом - в Союзе такую"технику" можно было увидеть разве что на постаментах. В глубоких немецких касках и с русскими ППШ в руках чумазые афганские солдаты - в тех "брониках". А мимо них босоногий мальчишка, надрываясь, катит плоскую тачку на огромных колесах.
   Понемногу глинобитные строения сменяются каменными, появляются открытые лавки - дуканы, уличные торговцы наперебой предлагают идущим и едущим свои товары. В самом центре Кабула видны витрины с надписями на английском языке и арабской вязью. Полицейские в белых фуражках пытаются управлять потоком машин, преимущественно - бело-желтых такси самых разных марок.
   Далее дорога вывела новоявленных "экскурсантов" на набережную реки Кабул, которая в ту пору года представляла собой жалкий ручеек на дне довольно глубокого русла с заснеженными берегами. У реки - ребятишки и женщины, что-то стирающие в мутной воде. Прохожих на набережной сравнительно много, в основном мужчины в светлых бесформенных брюках, едва доходящих до щиколоток, в галошах на босу ногу и огромных платках, закрывающих голову и плечи. Лишь изредка мелькнет тенью хрупкая женская фигурка в черном одеянии, как правило, с закрытым лицом. Обогнув большую мечеть и сделав еще несколько маневров, автобусы выехали на широкую и прямую магистраль.
   - Даруламан, - многозначительно произносит один из узбекских "партизан", взявший на себя роль гида. Но внимание всех уже приковано к алому знамени, развевающемуся над белокаменным зданием за внушительной оградой - по левую сторону проспекта с только что узнанным названием Дар-уль-аман.
   - Савэтскае пасолство, - поясняет словоохотливый "экскурсовод".
   Вскоре постройки начинают редеть, зато гуще становятся деревья вдоль дороги - колонна снова оказалась на окраине. Перед внушительным зданием министерства обороны, густо испещренным пулями, автобусы притормозили, а затем круто повернули с магистрали направо. Миновав несколько особняков с высокими заборами, они вскоре остановились перед полосатым шлагбаумом, позади которого притаились в снегу танк Т-62 и БТР-60. А в окошко водителя заглядывает часовой с такой родной славянской рожей.
   - Наши, - с каким-то облегчением прошелестело по рядам. - Приехали наконец-то...
   Переговорив с шофером-запасником, русский "срочник" поднял шлагбаум и уже по ухабистой, немощеной дороге автобусы въехали в расположение Полевого управления 40-й общевойсковой армии. Слева все заметили возвышающееся на холме величественное здание с колоннами. "Аминовский дворец", - без подсказки определили приезжие.
  
   Еще через пару сотен метров показались два явно недостроенных каменных здания, а перед ними - огороженные масксетями группы машин, похожие на ЦБУ, которые в ПрикВО всегда развертываются на учениях. Автобусы остановились на небольшой площадке и раскрыли двери. Все понятно без объяснений - разобрав чемоданы, офицеры отправились искать свои отделы.
  
  
   * * *
  
   После Саурской революции 1978 года на протяжении почти двух лет НДПА пыталась провести в стране социально-экономические преобразования. Но в ее практической работе имели место серьезные ошибки и перегибы, которые оказали негативное влияние на весь последующий ход событий. Н.Тараки и его окружение все больше занимались политической трескотней, уподобляя свою Саурскую революцию - Великой Октябрьской в России.
   Среди страстных революционеров не нашлось достаточного количества опытных политиков, экономистов, управленцев. Одно дело - критиковать правящий режим, протестовать и митинговать на майданах, но совсем иное - управлять страной, в действительности делая жизнь своего народа лучше. Именно некомпетентность руководителей ДРА привела их к фатальным ошибкам.
   Да и советскими дипломатами, государственными и военными советниками, слетевшимися тогда в Кабул, на этом этапе были допущены серьезные просчеты. Как в оценке характера революции, так и в конкретных вопросах оказания помощи Афганистану. Огромный советнический аппарат, создававшийся в спешке, не был в достаточной мере подобран и подготовлен надлежащим образом. Не имевшие понятия об исламском мире, советники пользовались привычными методами, подталкивая афганских партийцев к слепому копированию опыта КПСС, все более тиражируя советские ошибки и просчеты.
   Все чаще в их работе проявлялись привычные для брежневского "застоя" очковтирательство, стремление докладывать начальству лишь то, что ему хотелось слышать. Из-за отсутствия опыта советнической работы советские специалисты зачастую подменяли своих "подсоветных", что формировало у афганцев иждивенчество и подталкивало их к самоустранению от решения возникающих проблем.
   Огромный вред нанесли неправдивые донесения в Москву некоторых "чинов" дипломатических и советнических структур, бравших на себя не свойственные им функции оценки военно-политической ситуации в Афганистане. Хорошо знавший обстановку в стране Главком Сухопутных войск генерал армии И.Павловский до последней возможности противился вводу советских частей. Поддерживал его и начальник Генерального штаба маршал Советского Союза Н.Огарков. Но значительно большее влияние на Брежнева имели члены Политбюро Суслов, Андропов и Устинов, являвшийся министром обороны.
   В августе 1979 года в Москве состоялось заседание специальной комиссии Политбюро ЦК, на которое вызвали из Кабула все "верхи" советнического аппарата. Доводы главного военного советника генерал-лейтенанта Л.Горелова о нецелесообразности ввода в Афганистан советских войск признаны были недостаточными. Противоположной позиции придерживался советник от КГБ генерал-лейтенант Б.Иванов, и большинство членов комиссии высказались за начало подготовки советского вторжения.
   Возвращаясь из столицы Кубы Гаваны, где в начале сентября состоялась конференция неприсоединившихся стран, президент ДРА Н.Тараки посетил Москву, где был принят как глава дружественного государства. А он не преминул в очередной раз напомнить свою просьбу: направить советских солдат для защиты афганской революции.
   Остававшийся же во время его отсутствия главным в Кабуле Х.Амин стал проводить политику, отличную от той, которую проводил Тараки. Правда, в кабульском аэропорту глава правительства был среди встречавших президента, даже обнялся с ним, и в одной машине они отправились на пленум ЦК. Но это была лишь видимость согласия.
   Очередная размолвка произошла, когда Амин стал требовать от президента увольнения четырех министров и заявил, что уйдет в отставку, если появится новый министр обороны. По указанию из Москвы советский посол А.Пузанов и генерал армии И.Павловский приняли меры, чтобы примирить Амина и Тараки. Но в ночь на 14 сентября произошло вооруженное столкновение во дворце между президентской охраной и окружением премьера, по мнению Амина, спровоцированное Тараки.
  
   Ситуация в Афганистане все более ухудшалась и не реагировать на это Москва просто не могла. Тем более, что в соседнем Иране произошла исламская революция, свергнувшая монархию. Американцев изгоняли оттуда, причем с самыми разрушительными последствиями. Чем все это грозило Афганистану - можно было лишь догадываться. Множество ошибок и перегибов руководства ДРА, нередко умышленно подталкиваемогоых склонным к авантюризму Амином, ставшим уже не только премьером, но и министром обороны, привели к тому, что все большая часть народных масс отворачивалась от новой власти. И этим не преминули воспользоваться лидеры всех оппозиционных группировок.
   Наибольшая угроза исходила от двух крупнейших, возглавляемых Б.Раббани и Г. Хекматиаром, пропагандистская деятельность которых была умело дифференцирована к различным слоям и группам населения (первый из них был по национальности таджик, а второй - пуштун). Еще в конце 1978 года началась обратная засылка на территорию Афганистана отрядов боевиков, подготовленных в лагерях беженцев в Иране и Пакистане.
   А уже в январе следующего года развернулось серьезное вооруженное сопротивление власти в Хазараджате - центральных регионах страны, где влияние Кабула традиционно было весьма слабым. Выступили против режима пуштуна Тараки и таджики Нуристана, где развернулся набор в отряды, прибывшие из Пакистана. Начались диверсии на дорогах и линиях связи, нарастал террор против лояльных правительству граждан.
   Сильнейшим образом дестабилизировало обстановку в стране похищение в марте американского посла А.Дабса. Переговоры о его освобождении с захватчиками из маоистской группы "Национальный гнет", требовавшими взамен выпустить из тюрьмы трех своих активистов, не принесли успеха. И тогда, под давлением Х.Амина, служба безопасности начала штурм гостиницы, где удерживался посол, в ходе которого он был смертельно ранен. Это происшествие явилось поводом для резкого изменения курса США в отношении кабульского режима:: помощь ДРА была практически прекращена, а большая часть американцев отозвана из страны.
   Вслед за тем вспыхнул мятеж в Герате, ядром которого стали части местного гарнизона, а при ликвидации его погибли двое советских советников. Подобный заговор был разоблачен и в Джелалабаде, где органами безопасности (ХАД) были арестованы свыше 230 офицеров и солдат. А когда советский народ отмечал светлый День Победы, в ДРА вспыхнули массовые вооруженные антиправительственные выступления в провинциях Пактика, Газни, Пактия, Кунар, Нангархар, Балх и Кабул. Войсками, верными режиму Тараки, эти выступления были подавлены, но их очаги не ликвидированы.
   В таких условиях вполне оправданно со стороны афганского руководства стали чаще поступать просьбы к советским руководителям о военной помощи. Они шли через советского посла в Афганистане А.Пузанова, представителя КГБ СССР Б.Иванова, главного военного советника Л.Горелова. Лишь за период с апреля по август 1979 года было одиннадцать официальных обращений и мотивировались они необходимостью высвободить части кабульского гарнизона для их отправки на борьбу с мятежниками в ряде провинций. Но на все Москвой накладывались отрицательные резолюции. До тех пор, пока, после того августовского совещания, не было принято решение об отправке спецбатальонов в Кабул и Баграм, а также - о выделении транспортных вертолетов с советскими экипажами. Первый шаг был сделан!
  
   А затем второй человек в стране - Хафизулла Амин - пожелал стать первым. Вначале он добился от президента Тараки ареста бывших танкистов - героев революции Ватанджара, Гулябзоя, Маздурьяра и Сарвари, занимавших к тому времени ключевые посты в правительстве. Лишь резкий протест Кремля дал возможность спасти их от смертной казни, замененной тюремным заключением. Президент попытался уладить конфликт, но Амин решил идти до конца, и вскоре сам Тараки оказался под домашним арестом.
   У многих членов советского руководства сложилось ошибочное суждение, что деятельный и куда более молодой Амин окажется в состоянии наладить развалившуюся при Тараки экономику страны, а также сможет укротить мятежные группировки. 14 сентября в Кабуле было объявлено о смещении Н.Тараки со всех постов и назначении вместо него Х.Амина, что несколькими днями позже завизировали в Кремле.
   10 октября кабульские газеты опубликовали сообщение о смерти Тараки "от непродолжительной и тяжелой болезни". Тогда же скончалась и его жена - такое вот "совпадение". Но уже вскоре всему миру стало известно, что Тараки задушили, двумя днями ранее, по приказу Амина гвардейские офицеры Рузи и Акбаль. И в ДРА началось тотальное уничтожение всех, кто когда-либо выступал против Амина, либо пользовался авторитетом в партии и мог составить ему конкуренцию.
   Манипулируя социалистическими лозунгами и прикрываясь псевдореволюционной фразеологией, Амин повел дело к установлению в ДРА авторитарного, диктаторского режима. Кто сумел бежать из страны - оказались в эмиграции, остальные были брошены в тюрьмы, а 11 тысяч расстреляны как "враги народа". Антиаминовское выступление 7-й пехотной дивизии было жестоко подавлено под руководством начальника генерального штаба Н.Якуба. А всю ответственность за творившееся тогда в Афганистане беззаконие Х.Амин стремился переложить на советскую сторону, заявляя, что эти шаги предпринимаются по ее рекомендациям.
   При этом он все больше заботился о своей личной безопасности, продолжая "бомбить" советское руководство просьбами о выделении спецподразделения для охраны его загородной резиденции. Одно из последних обращений Амина - от 12 декабря - содержало уже прямое требование разместить на севере Афганистана советские гарнизоны и взять под охрану магистральные дороги.
   Когда в середине ноября генерал-лейтенанта Л.Горелова на должности главного военного советника сменил генерал-полковник С.Магометов, все требования Амина стали передаваться в Москву с комментариями в их поддержку. И Кремль не устоял, отправив на авиабазу Баграм батальон под командованием подполковника А.Ломакина из 345-го парашютно-десантного полка, стоявшего в Фергане. А несколько позднее в Кабул, для охраны дворца Тапайи-Таджбек, прибыл батальон СПЕЦНАЗ, ставший позднее широко известным под названием "исламского".
  
   * * *
  
   После прихода к власти Амина и убийства Тараки перед Брежневым и его окружением встала проблема - как быть дальше? С учетом долгосрочных интересов СССР было решено не порывать резко отношения с афганским руководством, а действовать, сообразуясь с ситуацией в той стране. Случившееся в Кабуле Л.Брежнев принял на свой личный счет - он говорил своим приближенным, что Амин нанес ему пощечину, на которую он должен ответить. Вызывали беспокойство и начавшие поступать сведения о том, что Х.Амин изучает возможность переориентации своей политики в большей мере на США и Китай.
   Все больше тревоги за судьбу афганской революции высказывали изгнанные Амином из страны "парчамисты" - Б.Кармаль, Н.Кавьяни, А.Сарвари и другие. Они обращали внимание Кремля на угрозу массовой резни в Афганистане, на то, что безрассудные действия Х.Амина могут привести к полному физическому истреблению прогрессивных и национально-патриотических сил страны.
   Осенью 1979 года в ДРА были созданы подпольные структуры, приступившие к планированию выступления против группировки Амина. Находившиеся в эмиграции лидеры фракции "Парчам" стали нелегально возвращать свои кадры в Афганистан - для подготовки вооруженного восстания, нередко - на советских военно-транспортных самолетах.
   В кругах руководства Советского Союза вызывали озабоченность также и заявления исламских фундаменталистов о том, что в случае их прихода к власти в Афганистане они намерены перенести свою борьбу "под зеленым знаменем джихада" во все советские среднеазиатские республики, возродив на их территориях басмачество, ликвидированное в 20-е годы. Все это свидетельствовало о том, что к концу осени 1979 года в ДРА сложилась драматическая военно-политическая обстановка. Резко уменьшалась социальная база Саурской революции, повсеместно свирепствовал террор, фактически в стране начиналась гражданская война.
  
   Кроме того, на руководство Союза оказывала влияние сложившаяся в конце 70-х международная обстановка. Именно в это время затормозилось развитие процесса разрядки в отношениях СССР и США. Правительство Дж.Картера в одностороннем порядке приняло решение заморозить на неопределенный срок ратификацию Договора ОСВ-2, что было расценено как показатель резкого изменения общего курса американцев.
   НАТО рассмотрело вопрос о ежегодном увеличении его членами своих военных бюджетов, были созданы силы быстрого реагирования, являющиеся инструментом военного вмешательства. США продолжали разыгрывать в своих интересах "китайскую карту", осуществляя дальнейшее сближение с КНР на антисоветской основе. Усилилось американское военное присутствие в Персидском заливе и в других регионах - в непосредственной близости от Афганистана и южных границ Советского Союза.
   После потери шахского Ирана и вывода оттуда оружия, нацеленного на СССР, стали реальными намерения правительства США замены Ирана Пакистаном и, по возможности, Афганистаном. И вскоре Пакистан действительно стал военно-политическим союзником США, стремясь свергнуть правительство Афганистана. Вот это и явилось важнейшим фактором, повлиявшим на решение советского руководства о вводе своих войск в ДРА. А вторым обстоятельством стало наглое устранение от власти Тараки, который хоть и не был большим другом Леонида Ильича, все же пользовался его поддержкой.
   И постепенно родилась идея создать условия для замены Амина иным, более лояльным деятелем. В Москву прибыл Бабрак Кармаль, живший с августа 1978 года на правах эмигранта в Праге. С учетом его авторитета в партии и популярности в народе - а он был сыном уважаемого губернатора провинции - Кремль согласился поддержать кандидатуру Кармаля в качестве главы прогрессивных сил Афганистана. Но полагаться только на силы оппозиции в военном выступлении против Амина советское руководство не стало, и тогда появилось предложение о вводе "ограниченного контингента" на афганскую территорию.
   Министр обороны Д.Ф. Устинов еще в начале декабря сообщил о возможном принятии такого решения узкому кругу военных, при этом все возражения начальника Генерального штаба Н.В. Огаркова и двух его первых заместителей - С.Ф. Ахромеева и В.И. Варенникова - были отвергнуты. И 12 декабря, по предложению комиссии Политбюро ЦК КПСС по Афганистану, Л.И. Брежнев принял решение об оказании ДРА военной помощи "путем ввода на ее территорию контингента войск". При этом была грубейшим образом попрана Конституция, поскольку никакого указа Президиума Верховного Совета СССР или правительственного постановления по этому поводу так никогда издано и не было.
   А на совещании руководящего состава Министерства обороны 24 декабря Маршал Советского Союза Устинов неожиданно для большинства объявил о решении удовлетворить просьбу правительства Афганистана. В тот же день была издана директива, в которой советским войскам определялись конкретные задачи на ввод и размещение на афганской. территории
   В соответствии с этой директивой МО в 15.00 по московскому времени 25 декабря начался ввод советских войск в Афганистан. Общее руководство операцией было возложено на первого заместителя М министра обороны Маршала Советского Союза С.Л.Соколова и первого замначальника Генерального штаба генерала армии С.Ф.Ахромееева. А командующим 40-й общевойсковой армией, развернутой из соединений и частей двух округов - ТуркВО и САВО, был назначен генерал-лейтенант Ю.В.Тухаринов - первый замкомандующего войсками Туркестанского военного округа.
   В первом эшелоне входили: через Термез - части 108-й мсд, 56-я дшбр и 186-й омсп, через Кушку - части 5-й гвардейской мсд, а из Хорога чуть позднее пробивался через горы 860-й омсп. На аэродромах в Кабуле и Баграме началась высадка посадочным способом десанта - 103-й Бобруйской вдд и 345-го Ферганского пдп. Части и подразделения армейской авиации из ТуркВО передислоцировались на важные аэродромы Афганистана по мере их "освоения". Второй эшелон составила 201-я мсд из Душанбе и части армейской артиллерии - 497-я аабр и 28-й ареап, развернутые в Самарканде, - они вошли в ДРА весной.
  
   Еще 20 декабря на главную авиабазу Баграм, с июля находившуюся под контролем десантников из Ферганы, прибыли из Москвы два офицера ГРУ, назначенные руководить штурмом президентского дворца. Тем же рейсом прилетели и двое "кагэбэшников" - полковник Дроздов и капитан 2-го ранга Козлов, якобы для проверки деятельности группы "Зенит", базировавшейся при посольстве СССР и недавно получившей значительное усиление.
   Имевший огромный опыт работы в разведке, еще с Отечественной войны, Юрий Иванович Дроздов последние 14 лет был резидентом КГБ в Нью-Йорке, так что ситуацией в Афганистане он владел лишь приблизительно и по этой причине взял с собой направленца на тот регион Э. Козлова. Главное, однако, заключалось в том, что задачу полковнику Дроздову ставил лично председатель КГБ Ю.В.Андропов, пообещав ему генеральское звание по возвращении из ДРА.
   Спустя два дня после прибытия в Кабул Ю.Дроздов был введен в состав штаба руководства готовящегося переворота и сыграл в нем далеко не последнюю роль. Штурм загородной резиденции президента Амина был назначен на 22.00 27 декабря, хотя генерал Магометов и его приближенные надеялись, что он и не понадобится. Еще в середине дня во дворце начался торжественный обед для афганской верхушки и членов семей, а в состав обслуги были внедрены агенты КГБ, которые должны были подсыпать яд в изысканные яства, подаваемые только избранным. Древний византийский способ устранения правителей!
   Формальным поводом собрать всех министров и членов политбюро было возвращение из Москвы секретаря ЦК НДПА Пандшери, который заверил Амина, что советское руководство удовлетворено изложенной им версией кончины экс-президента Тараки и обещает поддержку новому руководству. А также, доложил он, Афганистану обещана широкая военная помощь. Вслед за тем уже сам Амин сообщил присутствующим, что "советские дивизии на пути сюда", и предложил тост за их успех, за процветание афгано-советской дружбы.
   Чрезмерная засекреченность акции КГБ привела к ее срыву: когда Хафизулла Амин и его друзья почувствовали себя плохо, начальник политуправления армии Экбаль Вазири обратился к сидевшему рядом своему советнику генерал-майору С.Татушкину с просьбой вызвать из центрального госпиталя советских специалистов.
   И "политрук", ничего не зная о стараниях "гэбистов", добросовестно выполнил эту просьбу. Очень скоро в загородный дворец прибыла бригада советских медиков - главный терапевт полковник В.Кузнеченков, главный хирург полковник А.Алексеев и фельдшер прапорщик М.Бальчос.
   Они приложили максимум старания для спасения жизни президента Афганистана и это им вполне удалось. Однако само происшествие на банкете встревожило афганское руководство и были приняты экстренные меры по усилению охраны резиденции президента, ряда других правительственных зданий столицы. Еще немного - и ко дворцу были бы подтянуты подразделения 14-й танковой бригады...
   Напуганный такой перспективой генерал-полковник Магометов стал вносить одно за другим уточнения в план штурма. Вначале время "Ч" было перенесено на 21.00, затем, когда стало ясно, что отравление Амина не состоялось, он перенес на 19.30. Когда же поступило первое сообщение о прибытии в район дворца дополнительных афганских подразделений, генерал позвонил в "исламский" батальон и приказал начинать штурм немедленно. Аналогичную команду от полковника Дроздова получила и группа "Зенит", базировавшаяся при посольстве под видом его охраны. Она должна была начинать первой, и все ее "пары" и "тройки" тут же выехали к заранее изученным важнейшим объектам столицы.
  
   * * *
  
   Охрану дворца несла бригада президентской гвардии - как внутри, так и на боевых позициях. Но когда прибыл, по просьбе Амина, батальон СПЕЦНАЗ из-под Ташкента, ему были назначены рубежи между дворцом и позициями гвардейцев. Командовал ним узбек майор Х.Халбаев, да и весь батальон состоял из бойцов и командиров азиатских национальностей, почему и называли его "исламским".
   Заняв позиции, батальон стал завязывать дружеские отношения с гвардейцами, но вместе с тем и потихоньку отрабатывал варианты штурма дворца. На одном из холмов расположились четыре ЗСУ-23-4 "Шилка" - якобы для защиты от воздушного противника, а на ближнем его склоне "исламцы" выложили белыми камешками огромную стрелу - для указания своей авиации направления удара по дворцу.
   Еще в Баграме, где первоначально базировался батальон, в его состав под видом технических специалистов была включена группа "зенитовцев", прибывшая из школы КГБ в Балашихе. Составлявшие ее офицеры были одеты, как и весь "исламский" батальон, в грубошерстное афганское обмундирование, а на погонах у них были сержантские лычки, по которым лишь они могли определить истинное звание друг друга. Непосредственные руководители штурма, прибывшие из Москвы 20 декабря, были включены в состав руководства батальона под видом майора Колесникова и капитана Швецова ( а в штатах ГРУ они значились как полковник В.Колесник и подполковник С.Швец).
   Когда была названа дата штурма, роты стали понемногу, чтобы не встревожить "союзников", менять свои позиции, разворачивая их фронтом к гвардейцам. Из четырех рот батальона три были развернуты против двух пехотных и одного танкового батальонов, еще одному пехотному батальону противостояла приданная из Баграма рота десантников старшего лейтенанта Востротина. В их задачу входило заблокировать любые действия афганцев во время штурма дворца.
   А непосредственно на штурм пошла рота "исламцев" старшего лейтенанта Шарипова на четырех БТР-60 и четырех БМП-1, настолько изношенных, что были сомнения - одолеют ли они дворцовые серпантины. Вместе с солдатами роты на них пошли в бой и две группы спецназовцев КГБ - 25 "зенитовцев" nbsp;под началом майора Я.Семенова и 25 бывших спортсменов из группы "Гром" под командованием майора М.Романова.
   Сигналом к штурму должен был стать взрыв главного колодца связи неподалеку от дворца, но у прибывших из посольства "зенитовцев" вышла заминка - их засекли охранники - и пришлось взрывать раньше времени. Вслед за взрывом колодца в действие должна была вступить группа замкомандира батальона капитана Саттарова. На Газ-66 он выехал с 15 бойцами для захвата двух танков, вкопанных у подножия холма, на котором стоит дворец. Но возле расположения пехотного батальона их обстреляли и дальше медлить было нельзя.
   Полковник Колесник вынужден был отдать сразу две команды:: "Огонь" и "Вперед". По второй двинулась рота Шарипова, а первая относилась прежде всего к "Шилкам" капитана Паутова, которые открыли шквальный огонь по дворцу из всех 16-ти стволов. Взвод АГС-17 "Пламя" дал несколько залпов по расположению танкового батальона, чтобы не допустить экипажи к танкам.
   Малоопытные водители-"исламцы" с трудом вели боевые машины по узкой дорожке, вьющейся вокруг холма - ночью, без света да еще с опущенными щитками. И первый же бэтээр, появившийся перед дворцом, был подбит выстрелом из РПГ, застопорив движение остальных. Возникшую заминку взялся устранить полковник Г.Бояринов - начальник школы в Балашихе, опекавший в Кабуле привезенных им своих воспитанников. Не мог он оставить их без присмотра в настоящем бою, по собственой инициативе отправившись на штурм. Передав по радио команду "К машинам", полковник одним из первых покинул спасительную броню и под все нарастающим градом пуль со стороны гвардейцев вступил в огневой бой.
   Перебежками и ползком солдаты и офицеры двух спецназов - ГРУ и КГБ - преодолели, неся серьезные потери, последние 50-100 метров и ворвались во дворец. Для опознавания своих - на всех же одинаковая форма, афганская! - участникам штурма было приказано иметь на правом рукаве белую повязку. Более опытные офицеры повязали их на оба рукава, не пожалев простыней, на которых спать больше не собирались. Но в темноте и запале боя и этого оказалось недостаточно. Тогда "зенитовцы" стали окликать друг друга по имени, чтобы не попасть под огонь своих. И вскоре на всех пролетах и этажах президентского дворца раздавалось: - "Яша! Миша!" -, имена командиров групп, в сочетании со всем набором "ненормативной лексики".
   А затем возобновили огонь по дворцу мощные "Шилки", которые на время притихли, пока шел бой у дворца. Все были предупреждены об этом, но далеко не каждый помнил, чтобы из окон и дверей не высовываться. И значительная доля потерь в штурмовых группах была от огня своих. Да еще оснастка у "исламцев" и "зенитовцев" была весьма примитивная, в отличие от элитного "Грома", экипированного касками и бронежилетами бельгийского производства. Хотя от ранений и они не всегда защищали.
  
   Спасшие Амину жизнь советские медики вначале посчитали поднявшуюся пальбу нападением моджахедов и поняли, что в действительности происходит, лишь услышав зычные раскаты русского мата. Из президентских покоев в это время вышел Амин - в белых трусах и майке, с торчащими из рук иглами и держащий перед собой флаконы с растворами. Полковник Алексеев вынул у него иглы из вен и прижал их пальцами, чтобы остановить кровь, а затем довел его до стойки бара в холле. А из боковой комнаты появился плачущий пятилетний сынишка Амина, и отец присел у стены, прижав к себе головку ребенка. Позвав адъютанта, президент приказал немедленно позвонить советским советникам и сообщить им о нападении. Но тот ответил, что дворец штурмуют шурави - советские. Амин швырнул в него пепельницу:
   - Ты врешь, собака! Этого не может быть!
   Затем он сам попытался дозвониться в 14-ю танковую бригаду, но связи уже не было ни с кем.
   - Все верно, - тихо произнес Амин, - я давно об этом догадывался ...
   И тут на президентский этаж ворвался первый из "зенитовских" бойцов - три лычки на погонах его верблюжьей куртки означали звание "капитан". Одной очередью из автомата скосил он и Амина, и его малолетнего сына, тем самым перевернув страницу афганской истории. Ведь организаторы штурма собирались получить Амина живым, чтобы он по радио выступил с благодарностью к Советскому Союзу за оказанную помощь. Специально присланная для этого из Москвы группа "геологов глубокого бурения" опоздала ввиду переноса времени штурма и лишь освидетельствовала бездыханное тело президента.
   Врач Алексеев успел укрыться в одной из комнат, а вот его коллегу Кузьменкова достали осколки гранаты, брошенной кем-то из штурмующих. Опьяненные огнем и кровью, бойцы для "профилактики" палили из автоматов и швыряли гранаты в любую попавшуюся дверь. Вскоре сопротивление гвардейцев было сломлено и настало время подсчитывать потери. Но подошли высадившиеся в аэропорту витебские десантники и повели прицельный огонь по каждому, кто появлялся в окнах или дверях дворца в форме афганской армии. Им ведь никто не сообщил, что дворец уже взят!
   К концу штурма из спецназовцев КГБ в строю оставалось всего 14 человек. Многие получили по несколько ранений, а среди убитых был и полковник Бояринов. Такое множество силовых структур, задействованных в перевороте, внесло сумбур и неразбериху, следствием чего оказались неоправданно большие потери с советской стороны. Даже подразделения КГБ действовали зачастую вне связи друг с другом, а спецназовцы ГРУ не подчинялись командованию армии, как и десантники, имевшие своего командующего.
   КА координация же действий всех этих структур кем-то "очень умным" была возложена на генерала Попутина - заместителя министра внутренних дел СССР, на тот момент старшего по должности среди всего советского генералитета в Кабуле. Но его и сделали потом "козлом отпущения", вызвав в Москву на "ковер". Однако из самолета он не вышел - коллеги вынесли его бездыханное тело ...
   10 января 1980 года состоялся пленум ЦК НДПА, объявивший состав руководящих органов ДРА. Новое правительство возглавил Б.Кармаль, который стал также Генеральным секретарем ЦК НДПА и председателем Революционного совета. По существу, власть в стране и партии перешла от одного крыла НДПА ("Хальк") к другому ("Парчам"). Халькисты, многие из которых делали революцию, оттеснялись с государственных и партийных постов, а то и отправлялись за решетку - на места в тюрьме Пули-Чархи, которые раньше занимали видные парчамисты. События 27 декабря 1979 года - свержение аминовского режима и приход к власти сторонников Кармаля - получили название второго этапа Саурской революции.
   Первые шаги обновленного руководства давали надежду, что стоящие перед страной проблемы будут решаться конструктивно. Из тюрем было освобождено 15 тысяч человек, возвращено имущество тем, кто утратил его в результате незаконной конфискации. Дехканам предоставили семена и удобрения, выделили дополнительные кредиты на приобретение сельхозтехники и инвентаря. Укреплялись связи с предпринимательством, которому возвратили торговлю многими потребительскими товарами. Снижены были таможенные тарифы, поощрялись частные инвестиции в промышленное производство. Подтвержден был курс на ликвидацию полуфеодальных пережитков в деревне, на проведение земельной реформы.
   Однако всем этим положительным делам препятствовали вновь обострившиеся внутрипартийные разногласия. Парчамисты поставили перед собой задачу изгнать из партгосаппарата страны не только сторонников Амина, но всех халькистов, добиться абсолютного превосходства во всех звеньях власти. При этом они стали решительно отмежевываться от событий первого этапа революции - период до 27 декабря 1979 года был назван "черным этапом ошибок и извращений", что бросало тень на всю партию. Приход к власти Б.Кармаля привел к значительным перемещениям кадров на всех уровнях, а решением Чрезвычайного революционного суда некоторые министры и ответственные работники НДПА - ярые сторонники Амина - были казнены, другие приговорены к длительным срокам заключения.
   Не снизился накал вооруженного сопротивления опозиции правящему режиму и в связи с вводом в страну советских войск, как рассчитывали Л.Брежнев и его соратники. Московским "умникам" не дано было понять - в сознании каждого афганца давно и прочно утвердилось представление, что иностранные войска, вошедшие в страну, пускай даже с самыми благими намерениями, - это иноземные оккупанты, с которыми надлежит сражаться. Для этого традиционно все племена имели четкую военную организацию на принципах родоплеменной самообороны. Ополченцы - лашкара - образовывали отряды численностью от десятка до нескольких тысяч человек.
   Создавались также межплеменные формирования - из числа самых опытных, сильных и смелых воинов, которые нередко действовали как наемники. Вот эти отряды племен и стали ядром бандформирований вооруженной оппозиции в борьбе с регулярными частями афганских и советских войск. Деятельность душманов всех "сортов и марок" щедро оплачивалась их покровителями из зарубежья - прежде всего США, КитаяКитая и стран исламского мира.
   Известно, что в связи с экстренным доукомплектованием советских частей и соединений за счет приписного состава республик Средней Азии первоначально был очень велик процент военнослужащих - узбеков, таджиков, туркменов. По мнению военно-политического руководства СССР именно эти воины должны были найти большее понимание у родственных народностей Афганистана. Однако на деле это имело как раз противоположный эффект. Пуштунские племена, ставшие основой мятежного движения, исторически враждовали с национальными меньшинствами севера в собственной стране. Появление же в Афганистане иностранных представителей этих народов стало дополнительным поводом возбуждения их шовинизма.
   С вводом советских войск в ДРА главным объединяющим лозунгом всех антиправительственных сил стал призыв к священной войне - джихаду - против неверных. И этот призыв нашел понимание у большей части афганского населения, чему способствовала деятельность международных исламских авторитетов, направленная на придание этому лозунгу патриотического, религиозного и социального звучания.
  
  

Глава четвертая
   САЛАНГ

  
  
   - Вы в какой отдел прибыли, товарищ подполковник? - белобрысый майор без шапки окликнул Германа Курилова, шедшего с чемоданом в руке от автобуса к недостроенному двухэтажному зданию.
   - В штаб РВ и А. Начальник разведки подполковник Курилов, - представился Герман. - А вы кто?
   - Офицер отдела майор Ларионов, - ответил тот. - Идемте, я провожу вас к генералу Лебедеву.
   В тесном помещении спального прицепа кроме командующего РВ и А армии находились еще два офицера, и вновь прибывшему пришлось представляться с переходной площадки, заглядывая в дверь. На его доклад о прибытии генерал ответил со смехом целой байкой, а потом, отправив полковника и майора в рабочий салон, пригласил Курилова войти к нему. Крепко пожав руку новому начальнику разведки, он пригласил Германа присесть напротив себя, на застеленный солдатским одеялом диван.
   Расспросив кто он и откуда прибыл, генерал Лебедев затем кратко обрисовал обстановку в Афганистане, кардинально отличающуюся от полученной в Союзе информации. А после, пошутив еще раз - уже по поводу совсем не фронтового внешнего вида подполковника - отправил Курилова устраиваться с жильем в казарме.
   Возле машины его дожидалась группа офицеров из Ташкента, одного из которых и предстояло заменить Герману. Рослый полковник оказался начальником разведки РВ и А округа, и готов он был улететь в Ташкент сей же час, сдав Курилову должность в армейском штабе. А подполковники - преподаватели с военных кафедр ВУЗов, были приписаны на военное время к штабу, и тоже с тоской ожидали замену. Для них афганская "эпопея" заканчивалась, а для Германа и всей их группы в тот день, 3 февраля, она только лишь начиналась.
   Со временем большинство окружников - штатных и приписанных - убыли к своим прежним местам службы, дождавшись замены из европейских округов. Оставлены были лишь начальник штаба полковник Шеремет и два майора - Новиков и Осипенко, недавно закончившие Артиллерийскую академию. ТуркВО из третьеразрядного становился перворазрядным, и Шеремета, не прошедшего армейское звено, решили не возвращать на ставшую генеральской должность. Но Михалкин лично пообещал ему не позже весны подыскать "тепленькое" местечко в Европе.
   Вернувшийся на преподавательскую должность в Ашхабад майор Ларионов подал рапорт о его назначении снова в Афганистан, и вскоре сменил майора Осипенко, который с радостью возвратился в Ташкент. А открывший счет замене туркестанцев Герман Курилов уже спустя три дня улетел на операцию. Экипировку - солдатский бушлат и кирзовые сапоги 44-го размера - оставил в наследство умчавшийся домой полковник, а "калашников" с патронами выдал ему майор Новиков, выполнявший в отделе и адъютантские и старшинские функции. Так что лишь три ночи Герман Иванович спал в недостроенной афганской казарме, кое-как приспособленной под офицерское общежитие.
  
   Лететь с генералом Лебедевым должен был полковник, очень этого не желавший, и которого так вовремя заменил Курилов. Готовилась довольно крупная по тем временам операция по освобождению уездного центра Бану, где в тюрьме содержались, по данным агентурной разведки, четверо заложников - советские офицеры. Это были советники из поднявшего в январе мятеж 4-го артиллерийского полка багланской дивизии.
   Руководителем операции являлся генерал-майор артиллерии Лебедев, что было весьма необычным. Возможно, причиной этого стало то, что одной из ее задач было недопущение вывоза за пределы провинции Баглан орудий мятежного артполка. В состав оперативной группы армии, кроме генерала и Германа, вошли еще четыре офицера - оператор, разведчик, сапер и связист. Вертолет за ними прилетел на площадку штаба армии, и через два часа лета они оказались уже в Пули-Хумри.
   Это место в так называемой Долине смерти памятно для большинства прошедших через пламя афганской войны. Там с самых первых дней размещался запасный КП армии, вокруг которого постепенно выросла промежуточная база советских войск. На ней отдыхали и заправлялись боевые и транспортные колонны на пути из Союза в Кабул либо в обратном направлении. Группа генерала Лебедева, прибыв на ЗКП для подготовки и проведения операции, расположилась в давно развернутом ЦБУ, где пока еще "правили бал" окружники из Ташкента.
   К участию в операции привлекались два советских и два афганских батальона, средства усиления - инженерные и зенитные, а также резерв - десантно-штурмовая рота, и средства авиационной поддержки. Поскольку артиллерия к проведению операции не привлекалась, если не считать нескольких минометов, прицепленных к БТРам, подполковнику Курилову довелось фактически выполнять обязанности начштаба при генерале Лебедеве. А дел становилось с каждым днем все больше - рвавшиеся домой окружники ни во что не желали вмешиваться, отправляя всех к генералу, т.е. фактически - к Курилову.
   На ЗКП из войск располагались лишь мотострелковый батальон капитана Левинтаса из 177-го мсп 108-й дивизии да еще десантно-штурмовой батальон капитана Хабарова из 56-й дшбр. Но десантники, только что сдавшие под охрану пехоте перевал Саланг, захваченный ими еще под Новый год, приводили себя в порядок и к готовящейся операции отношения не имели. А главной ее "ударной силой" являлся батальон Левинтаса, с которым должен был взаимодействовать пехотный батальон кабульской дивизии, стоявший в двух километрах от ЗКП, по другую сторону шоссе.
   Еще два батальона - мотострелковый из 186 омсп и пехотный из багланской дивизии - находились в городе Нахрин, именно там, где взбунтовался 4-й артполк. Потому и операция, спланированная самим Генштабом, заключалась в нанесении двух ударов на Бану, по сходящимся направлениям - от Чаугани и Нахрина. Предусматривалась - при подходе главных сил к границам уезда - высадка вертолетного десанта, - резервной роты старшего лейтенанта Владимира Козлова, находившейся на аэродроме в Кундузе.
   Герман с планом операции познакомился еще в Кабуле, и тогда особых вопросов у него не было. Но в Пули-Хумри он стал врастать в обстановку конкретного региона и многое увидел совсем в ином свете. Прежде всего нереальными выглядели сроки проведения той операции, определенные москвичами из Ставки, "окопавшейся" в фешенебельной кабульской гостинице "Чихиль-Сутун". Но попробовали бы они преодолеть на технике за семь часов 30 с лишним километров горных дорог в условиях минирования, обстрелов, а главное - весенней распутицы. Генштабисты отводили всего сутки на выполнение главной задачи - взятие Бану, и еще трое суток - на "зачистку" окрестных ущелий и освобождение заложников.
   Выглядело все это совершенно нереальным, но со Ставкой не поспоришь, тем более - по радио. Пришлось подполковнику Курилову, вместе с остальными офицерами оперативной группы, убеждать генерала, что детальное планирование им следует провести не в соответствии с утвержденным маршалом Соколовым планом. Точнее, сделать это в двух вариантах: отчетном, для Ставки - на карте и реальным, для себя - в уме. А текущую обстановку отражать на рабочей карте простым карандашом.
   От местных партийцев, зачастивших на ЗКП, да и от своих разведчиков было известно, что дорога от Чаугани до Бану имеет много разрушений, в первую очередь - промоин, искусно устроенных подводом речных и талых вод. И потому всю имевшуюся инженерную технику решено было отдать именно на это направление. Для нахринского же батальона ее не выделяли вообще, так как его маршрут проходил через горы, отчасти - по узкому карнизу, где, по оценкам саперов, и БМП пройдет с трудом.
   С этим батальоном Герман держал связь по радио, а для непосредственного руководства и организации взаимодействия был отправлен на вертолете в Нахрин подполковник Орлов из оперативного отдела. Он был из числа тех, кто ждал возвращения в Ташкент, но там, судя по всему, его не очень хотели снова увидеть. Да и Лебедеву он больше мешал, чем помогал, и генерал решил таким способом от него отвязаться, отправив "в На-хрен"...
   Накануне выхода на операцию возвратился из Кабула холеный командир афганского батальона. Этот аристократ, недавно окончивший академию в Москве, видимо, не желал идти в бой под началом советских командиров и самовольно убыл в свою дивизию. Генерал Лебедев чуть не растерзал его, когда он прибыл на ЗКП для получения задачи. Пообещав отдать своенравного афганца под трибунал, боевую задачу он все же поставил ему, поскольку в батальоне больше никто по-русски не разговаривал. Правда, истине в словах генерала соответствовало лишь время выступления.
   Все остальное комбату уточнил Курилов, на рассвете проскочивший к нему на УАЗике. Колонна, к его удивлению, уже была вытянута на шоссе, причем - в правильном направлении. "Видно, в Кабуле ему рассказали о нашей операции побольше, чем мы," - подумал Герман. Когда же он, возвратившись на ЦБУ, доложил генералу, что батальонная радиостанция лежит бездыханная в кювете, столкнувшись при построении колонны в тумане со своим же грузовиком, тот разразился очередной гневной тирадой в адрес "союзничков". Успокоившись, руководитель операции принял "соломоново" решение: пусть тот, оставшийся без связи батальон движется на указанном месте в колонне - все ж будет под контролем, а боевые задачи решать станет батальон Левинтаса.
  
  
   * * *
  
   Полученные от авиаразведки данные, что на перевале вблизи Нахрина устроен завал, заставили руководство накануне выхода на операцию провести разведку боем. Но едва назначенная для этого рота из нахринского батальона приблизилась к завалу, как по ней сверху ударил залп. Боевые машины пехоты, рассредоточившись, насколько позволяла узкая дорога, попытались огнем уничтожить засаду. Но ни пулемет, ни пушка "Гром", установленные на БМП-1, не смогли достать засевших на горе душманов.
   Тогда комбат по радио передал команду минометчикам: "Подавить опорный пункт противника". Однако, стоило расчетам выскочить из БМП, чтобы отцепить и развернуть свои "самовары", как сверху на них обрушилась лавина свинца. Теперь уже нужно было спасать минометчиков! И три БМП выдвинулись вперед, чтобы прикрыть расчеты, в панике бросившие минометы и убитых. Раненые кое-как добрались сами до спасительной брони.
   - В гробу я видал ваши эксперименты! - орал в микрофон замкомандира 186-го полка, бывший в Нахрине за старшего. - У меня уже убитых четверо и раненых тьма...
   - Спокойно, "Девятый", спокойно, - ответил ему Курилов, поддерживавший непрерывную связь по радио. - Отведите людей на безопасное расстояние и подумайте головой, как решить боевую задачу.
   - Понял вас, "Второй", понял все, - отозвался, взяв себя в руки, майор. - Отходим на исходное. Свой план доложу позднее...
   Но его попытка ударить в обход, подтянув главные силы батальона, не увенчалась успехом - и там их ждала засада. Разведка боем оборачивалась затяжным штурмом. Пришлось штабу руководства внести коррективы в первоначальный план и запрашивать поддержку авиации.
   На следующее утро, после налета звена бомбардировщиков из Союза и небольшой артподготовки собственными силами - минометами и доставшимися от мятежного полка горными пушками - батальон, обойдя пешком по горам засаду, ударил сверху и беспощадно уничтожил всю банду. "Пленных не брать, - приказал замкомандира полка, - самим жрать нечего!" И потому, когда запертые в пещере духи выбросили белый флаг, бойцы ответили сразу двумя выстрелами из гранатометов. Живых после того ада, конечно, там не осталось...
  
   А батальон Левинтаса, как и предполагалось, вышел к Сангбурану, в четырех километрах от Бану, лишь на третий день, да и то - во второй половине дня. Приуроченная планом к этому этапу операции высадка вертолетного десанта - роты Козлова - казалась Герману, державшему все управление в своих руках, просто безумием. На необозначенной площадке, без огневой поддержки да еще и почти в темноте! Но генерал Лебедев, получивший очередное "неудовольствие" из Ставки, настаивал на десанте и даже отдал в Кундуз соответствующий приказ.
   Лишь с третьей попытки удалось Курилову отговорить своего генерала от того "дуроломства", и он с радостью передал на аэродром сигнал "отбоя". Рота десантников Володи Козлова разгрузила "вертушки", получив право еще пожить. Ведь та высадка наверняка была бы последней для большинства из них - на своей территории "духи" искрошили бы их в "капусту".
   Штурм уездного центра Бану батальон Левинтаса начал лишь на рассвете, когда подтянулись все его подразделения, прежде всего огневая сила - минометная батарея и взвод "Шилок". Легко смяв заслон, пехотинцы овладели кишлаком, оставленным бандой. Отойдя в глубь долины, душманы увели с собой и пленных. Агентура доносила, что их содержат в пещерной тюрьме в одном из дальних ущелий, но трое суток прочесывания успеха не принесли.
   Одна из взводных групп, созданных комбатом, сумела отыскать пещеру, в которой содержались советские офицеры, но их самих так отыскать и не удалось. Хорошо хоть, что пушки не позволили банде утащить с собой - ведь то ущелье соединяется с Панджшерским, а оттуда - прямой выход к столице. Еще издревле считалось: кто владеет Панджшером, тот держит в руках Кабул.
   А выступивший с задержкой нахринский батальон вскоре и вовсе вынужден был остановиться, так как проходившая по горному карнизу дорога оказалась взорванной на протяжении чуть не ста метров. Но поставленную батальону боевую задачу никто не отменял, и к Бану он был обязан пробиться, как бы ни препятствовал этому противник. Эту задачу решено было поручить одной из рот батальона.
   Еще продолжал зачистку окрестных ущелий батальон Левинтаса, еще не вышла на соединение с ним рота из нахринского батальона, через горы пробивавшаяся в пешем порядке, а Генштаб уже требовал начинать следующую операцию. Причем в нее снова были включены застрявший на дальних подступах к Бану батальон 186-го полка и находившаяся в резерве десантно-штурмовая рота Козлова. Генерал-майор Лебедев отзывался в Кабул, а для руководства новой операцией из Ташкента прилетал генерал-лейтенант Пономаренко - замкомандующего округом по боевой подготовке. Подполковник Курилов оставался для завершения первой операции и одновременно подключался к подготовке второй.
  
   Но еще до отлета генерала Лебедева произошел трагический эпизод в транспортной колонне на Север, которую сопровождала рота на БМД из десантно-штурмовой бригады. Приехавший утром на ЗКП с очередной просьбой к генералу секретарь уездного комитета НДПА доставил попутно и двух солдат - мертвого водителя и нечаянно его застрелившего пулеметчика.
   Ни для кого не было секретом, что вдоль шоссе уже не осталось целых дорожных знаков - они все были расстреляны из проезжавших советских машин. Стреляли не только из БТР или БМД охранения - ведь почти из каждой кабины грузовика или наливняка торчали стволы автоматов, то и дело изрыгающие струи огня. Именовалось это безобразие "предупредительными мерами по охране колонны". Палили военные и штатские кто во что, и невозможно было порой даже понять, стреляют ли вообще душманы.
   А у того злополучного экипажа БМД была и своя игра, как рассказал незадачливый пулеметчик. Друг его водитель ехал, как правило, высунувшись из своего люка чуть не по пояс, а сам он торчал в башне за пулеметом. И время от времени давал короткую очередь по чему-то привлекшему его внимание, предварительно скомандовав водителю, чтобы он скрылся в люке.
   Но в тот раз, слишком увлекшись песней, которую они вдвоем орали под свист ветра и рокот моторов, водитель не успел среагировать на привычную команду "Сгинь". И огненная струя из пулемета врезалась ему в затылок, сорвав шлемофон и раскроив череп над правым ухом. Машину бросило влево и, клюнув носом, она застряла в кювете.
   Ошалелый от горя и отчаяния пулеметчик пытался привести в чувство своего друга, махал руками пролетавшим мимо машинам, но никто не рискнул остановиться. Тогда он взвалил на плечи умирающего водителя и потащил к кишлаку, который они недавно проехали с песнями. Добрался он туда, видимо, на последнем издыхании, но никакого медика там не нашел. Да его другу он уже и не был нужен...
   Подобравший их афганец тут же уехал, сказав, что по своим делам заглянет позднее. А генерал Лебедев, выслушав бесхитростный рассказ пулеметчика, клявшего себя последними словами, разразился яростным потоком брани в его адрес.
   - Сволочь ты, мерзавец, - кричал он, брызгая слюной, - под трибунал пойдешь, под расстрел!..
   Безучастно стоял у двери ЦБУ десантник, загубивший своего лучшего друга, и вряд ли слышал, о чем там говорят и чем грозят ему большие начальники. Ему было безразлично, что с ним сделают - он сам уже осудил себя строже любого суда. Герман понял это и понемногу угомонил разбушевавшегося генерала, принявшего с утра "стакашку". А злился начальник еще и потому, что не знал, как поступить.
   - Товарищ генерал, - обратился к Лебедеву нашедший выход его "полевой начштаба", - завтра на рассвете уходит в рейд батальон Хабарова, той же 56-й бригады. Пусть забирают его с собой. Уцелеет в бою - пусть молит бога, нет - значит, такова воля всевышнего"...
   Поворчав еще, больше для порядка, генерал вызвал "хабаровского" начальника штаба и приказал ему забрать штрафника, доложив о происшествии своему комбригу. Лишь позднее узнал Курилов, что тот пулеметчик не надолго пережил своего друга-механика. В бою за безымянный перевал душманский снайпер угодил ему прямо в сердце. Пока подобрались к нему товарищи, чтобы вытащить из-под огня, он уже не дышал.
  
   * * *
  
   Генерал Пономаренко, принявший "эстафету" от Лебедева, согласился с Куриловым, который и дальше держал в руках нити управления, что нахринский батальон к новой операции привлекать нельзя. А вот резервную роту из дшбр пришлось использовать очень даже скоро, поскольку перед ее началом от воздушной разведки стало известно, что мост через реку Кокча в районе кишлака Ходжагар усиленно охраняется душманами. Это подтверждалось и агентурной разведкой, которая сообщила о наличии возле моста БТР и даже танка. Решение родилось мгновенно: высадить в районе моста роту Козлова, чтобы не допустить его взрыва при подходе другого батальона 186-го полка, имевшего задачу выйти на Рустак.
   На рассвете батальон выступил из Талукана, марш проходил нормально, и около 10.00 с аэродрома Кундуз поднялись две группы вертолетов. Первая из них - четыре пары "полосатых", как прозвали в войсках Ми-24, - нанесла огневой удар по предмостью на обоих берегах реки. При этом командир группы доложил по радио, что никаких "коробочек" он там не обнаружил.
   Все шло своим чередом и подошедшая вторая группа - тоже четыре пары, но "зеленых", Ми-8 - приступила к высадке десанта. Внезапность была достигнута полнейшая - ни одного выстрела не прозвучало, пока высаживалась десантная рота. Но стоило последней паре "вертушек" улететь, как на едва успевших занять оборону бойцов старшего лейтенанта Козлова со всех сторон двинулись "духи".
   Земли в тех местах плодородные и мелкие кишлаки теснятся один возле другого. Мост же был не заминирован, как не было и никакого охранения. "Все это весьма похоже на провокацию - раздумывал Герман, - кто-то очень захотел возмутить окрестных дехкан-узбеков". И они, конечно же, возмутились, когда средь бела дня на их "села и нивы" без всякой причины посыпались градом снаряды и пули. А всю свою накопившуюся злость и ярость взявшие в руки оружие крестьяне обрушили на ощетинившуюся автоматами роту десантников. Немало их скосили прицельным огнем бойцы Козлова, но, как говорится, сила и солому ломит. А сил у наступающих все прибывало ...
   Батальон же, чей подход ожидался через 2-3 часа, неожиданно затормозил: все дорожное полотно на протяжении нескольких километров почти полностью оказалось разрушенным. Через каждые 10-20 метров зияли огромные воронки от фугасов, а вне дорог проезд в тех местах практически невозможен по причине крайне изрезанного рельефа. Пришлось где вручную, где с помощью единственного приданного БАТа засыпать воронки, обеспечивая проход техники. Темп марша резко упал и это уже была, как пел любимец всех "афганцев" Владимир Высоцкий, "не езда, а ерзанье". А бой возле ходжагарского моста тем временем все больше разгорался.
   Вот уже "духам" удалось потеснить третий взвод к самому мосту, и Козлов, укрывшись со своим радистом под настилом, яростно кроет по радио за это взводного. Герман Курилов отчетливо слышит его многоэтажные словосочетания: видимо, ротный перепутал гарнитуры или нажал не ту тангенту. Поймав паузу, Герман попытался успокоить Козлова и уточнить у него обстановку. А тот не сразу и сообразил, откуда у него в наушниках появился вдруг армейский начальник. Затем он сбивчиво доложил, что бой протекает нормально, вот только пленных ему девать некуда.
   - К вам пошла пара "зеленых" с харчами и "огурцами", заодно и огоньком поддержат, - сообщил ему Курилов. - А на обратном пути они смогут и пленных забрать".
   Вскоре, однако, настроение на ЗКП, где внимательно следили за ходом боя, резко испортилось, как, впрочем, и у самого ротного. "Вдохновленный" им взводный решил вернуть утраченную позицию, и, подавив, как он считал, пулемет противника, поднял своих орлов в контратаку. И тут вновь "заговорил" душманский пулемет: восемь человек были скошены первой очередью, поймал свою пулю и лейтенант. Ситуация складывалась драматическая: потери десанта растут, давление противника все усиливается, а подмоги со стороны батальона нет как нет. Становилось понятным, что до утра ее и не будет
   Пришлось Курилову дополнительно поднимать звено "полосатых", чтобы они разогнали "духов", пытавшихся атаковать уже в конном строю. К вечеру вывезли "зелеными" убитых и раненых, а затем и высадили подкрепление - еще один взвод десантников. Последним рейсом отправили ребятам теплое обмундирование - высаживались-то утром налегке! - и осветительные ракеты. Застрявшему у моста десанту предстояла нелегкая ночь в окопах.
   Но не привыкшие воевать по ночам дехкане отправились по домам - зализывать раны. За свою горячность они поплатились в тот день десятками убитых и раненых. А Козлову ночная тьма позволила получше разместить позиции взводов, укрепить их. Подошедший утром батальон прогромыхал колесами и гусеницами по настилу моста и, не останавливаясь, двинулся дальше, на Рустак.
   Десант же, оказавшись больше никому не нужным, еще двое суток дожидался, пока его снимут. То нет на базе "вертушек" - все в разгоне, то погода нелетная. Герман голос сорвал, добиваясь от авиаторов решения проблемы. Хотя ему самому пора уже было возвращаться в Кабул. Генерал Пономаренко попытался уговорить его и дальше с ним работать на ЗКП, но Герман чувствовазнал, что в штабе его ждет письмо от жены, и потому настоял на своем.
   Весна набирала силу, и от снега остались лишь воспоминания в виде луж и грязи. Да еще туманы, нависавшие с вечера, подолгу не рассеивались по утрам. Герману приспичило лететь в штаб, а попутных вертолетов все нет - ни на Кабул, ни даже на Кундуз, откуда можно было бы улететь самолетом.
   Он уже перестал даже "доставать" авиаторов, как вдруг с их КП позвонили, что пролетом на Кабул идет Ми-8 советников из Мазари-Шарифа. "Сажать его у нас, - спрашивал дежурный, - полетите с ними?" Герман без раздумий согласился. Собрав свои немудреные пожитки и попрощавшись с товарищами, помчался он на УАЗике к площадке, где уже садилась затрепанная вертушка с афганскими опознавательными знаками.
   Дверь открыл недовольно что-то ворчащий "бортач", не поставивший даже лесенку. И Курилову довелось перекатом взбираться в трясущийся от работающих винтов аппарат. Поздоровавшись с двумя советниками, сидевшими возле пилотской кабины, Герман едва устроился напротив них, как вертолет затрясся еще сильнее и как бы через силу оторвался от земли.
   Пассажиры были одеты в афганскую форму без знаков различия, но присмотревшись, разведчик определил, что немолодой мужчина с седеющими усами, угрюмо поглядывавший на него - советник командира пехотной дивизии, а сопровождавший его молодой парень - переводчик. К разговору с новым попутчиком они были явно не расположены, да и сам Герман ограничился лишь уточнением, на Кабул ли рейс. Экипаж вертолета полностью был советский, но числился за афганской армией и потому летал, как вскоре убедился Герман, без каких-либо ограничений.
   Основным методом у него было пилотирование на минимально возможной высоте и только вдоль основных дорог. Первое позволяло снизить вероятность быть сбитым - слишком поздно потенциальный стрелок обнаруживал пронесшийся над ним вертолет, а второе помогало не сбиться с курса. Вертолеты армейской авиации тогда еще не могли себе такого позволить и летали по строго прочерченным линиям трасс, придерживаясь средних высот и обходя горные вершины.
   Что эти лихие ребята пойдут напрямую на Саланг - у Германа и в мыслях не было, он приготовился к его затяжному облету по речной долине, как в первый раз. И понял это лишь тогда, когда почувствовал нехватку кислорода. Стряхнув остатки дремы, он повернулся к блистеру и стал всматриваться в еще заснеженные горные склоны под ними.
   - Так мы что, над Салангом пойдем? - не удержался он от вопроса.
   - Да, напрямую, - покивал головой переводчик, пытавшийся показать, что ему все нипочем.
   А его шеф, и ранее не проявлявший разговорчивости, теперь и вовсе сидел позеленевший и едва не теряющий сознание. Выглянувший из кабины пилот показал четыре растопыренных пальца и спросил пассажиров: "Как самочувствие?" Герман и переводчик кивнули: "Все в порядке", а пожилой советник лишь слегка шевельнул пальцами руки, лежавшей на сердце. Пилот успокаивающе показал рукой, что они начинают снижение. И действительно, вскоре под ними мелькнул южный портал туннеля, змейкой потекли вниз серпантины шоссе Саланг. Затем пришедший в себя советник обрел дар речи, да и сам Герман лишь задним числом осознал, насколько рискованным был тот полет над горами ...
  
   В штабе армии, куда так стремился вернуться подполковник Курилов, ничего хорошего он не нашел - писем от Томочки все не было, окружники уже убыли в Ташкент, а заменившие их офицеры еще лишь входили в курс дела. Попытался он сформировать свое разведотделение, но на месте оказался лишь майор Толстых, прибывший на должность офицера, а старший офицер подполковник Меняйленко двумя днями ранее отправился на операцию в составе опергруппы генерала Ткача, назначенного первым замкомандующего.
   Доложив генералу Лебедеву обо всем, что произошло в Пули-Хумри после его отлета, Герман Иванович надеялся на денек-другой отдыха. Особенно он мечтал о бане, которую, по рассказам, успели организовать штабные медики. Но не тут то было - оказывается, его приезда с нетерпением ожидал начальник штаба РВ и А "батька" Шеремет.
   Через день он должен был отправляться во главе группы для обследования маршрута от Кабула до Термеза и выработки своих предложений по усилению его охраны. Но, прослужив в ТуркВО 15 лет, "батька" не привык сам особенно напрягаться, и потому хотел взять с собой Курилова, которым не мог нахвалиться вернувшийся с операции генерал Лебедев. И сразу же из салона, где Герман Иванович отчитывался за прошлое, полковник Шеремет потащил его с собой на инструктаж к начальнику штаба армии. Только что прибывший из Союза генерал Панкратов еще не успел принять дела, и потому группу инструктировал полковник Гришин, с момента ввода войск в Афганистан исполнявший эту должность.
   Но он, как и все туркестанцы, рвался возвратиться в Ташкент, на прежнюю свою должность начальника оперативного управления округа, и отмахивался от всего остального. И только что вернувшийся в Кабул подполковник Курилов, не успевший вникнуть в эту ситуацию, нарвался на скандал. На его естественный вопрос, имеет ли право вернувшийся с операции офицер хотя бы помыться в бане, Герман Иванович выслушал от потерявшего в последние дни самообладание полковника столько о себе и о своей матери, что просто не мог не взорваться.
   Ответив краткой, но достаточно "сочной" фразой в адрес Гришина, он развернулся и ушел в казарму, искать свою койку. Отыскал он ее с трудом, поскольку висевшего ранее над ней десантного комбинезона - подарка предшественника - на месте не было, лихие ребята из разведотдела увели. Да и полежать ему особенно не удалось - спустя полчаса Германа отыскал майор Новиков и сообщил, что его вызывает полковник Шеремет.
   - Ну ты, Курилов, и даешь! - встретил "батька" своего начальника разведки. - Это же все-таки начальник штаба армии, - продолжил он, не вставая со своей лежанки.
   - А мне по барабану, товарищ полковник, - дерзко ответил Герман, - на каком он сидит кресле. И на оскорбления я любому чину отвечу в том же ритме.
   - Ладно, ладно, не горячись. Садись рядом и слушай сюда. Гришин сдал должность Панкратову и через час улетает в Ташкент. А нам с тобой рано утром предстоит выезд на Термез. Записывай...
  
   * * *
  
   Что там в Москве думали относительно политических аспектов ввода войск в ДРА, Курилову ничего известно не было, однако и по этому поводу он имел свои собственные, отрицательные, суждения. Но чисто военный аспект для него прояснялся с каждым днем и ничем другим, кроме как полнейшей авантюрой, по его мнению, не мог являться. Тем составом войск, который имела 40-я армия, вести серьезные боевые действия было просто невозможно.
   Ну как могли воевать в стране гор мотострелковые, артиллерийские, десантные части европейского типа, с тяжелой техникой и без надлежащей альпинистской подготовки, без специальной экипировки. Не говоря уже о том, что горы те для наших войск были чужими, тогда как для "духов" они - дом родной. Правильно поется в песне: "Ведь это наши горы, они помогут нам"! Но в данном случае все было как раз наоборот - горы помогали противнику.
   Еще меньше была приспособлена структура войск к выполнению той задачи, которую они были вынуждены выполнять с первого и до последнего дня в Афганистане - охраны коммуникаций и важных промышленных объектов страны. Со временем кое-какие изменения в штаты были внесены, но серьезных улушений и тогда не произошло, а в первые месяцы войны нередко приходилось "изобретать велосипед". Власти Кабула с радостью переложили эту заботу на "шурави" - советских, а те вынуждены были чуть не половину боевых подразделений держать на дорогах заставами.
   И все равно этого не хватало даже для основных магистралей. Целью экспедиции, возглавляемой полковником Шереметом, было выявить все слабые стороны в организации охраны магистрального шоссе Саланг и далее - до понтонной переправы через Аму-Дарью. Как уже вскоре понял Курилов, "за скобками" этой задачи просматривалось желание командования высвободить побольше пехоты, переложив охрану дорог, по возможности, на артиллерию.
   На двух бронетранспортерах группа в составе пяти офицеров - кроме Шеремета и Курилова в ее состав вошли замначальника отдела боевой подготовки, инженер из дивизии и начальник топослужбы армии - выехала рано утром, рассчитывая за день добраться к подножию хребта Гиндукуш, где недавно разместился знакомый Герману по операции в Бану 177-й мсп. То, что "батька" был большим любителем выпить, не было ни для кого секретом, об этом свидетельствовал и непомерный для его 44 лет живот.
   Но он оказался еще и отчаянным трусом: как нырнул в Кабуле под броню БТРа, так и вылез на поверхность лишь в расположении полка Дыбского. На место старшего он посадил майора из дивизии, сам скрывшись в глубине, а Герман, ехавший старшим на головной машине, должен был на каждой остановке бегать к "батьке" с докладом обстановки и получения "ценных указаний" ...через броню.
   Так что все обследование шоссе, мостов, застав и постов проводили Курилов и майор Овчинников - начальник топослужбы. Сапер помогал им по мере необходимости, а подсевший в последний момент подполковник - боевик участвовал в составлении схем огня. Места, вызывавшие опасения, Овчинников фотографировал широкофокусным "Зенитом", а сапер оценивал состояние мостов и прикидывал объем необходимых инженерных работ. Параллельно осматривали офицеры действующие заставы - схема их расположения была у "батьки", но особенно на этом не зацикливались.
   Лишь пару раз заехали поначалу в расположение застав, но продовольствия у них с собой было немного и делиться особенно было нечем, а смотреть в голодные глаза бойцов Герман просто не мог. Свой хлеб они отдали полностью - у ребят уже и мука заканчивалась, а печеного хлеба недели две не видели. Воду топили из снега, а ели рисовую да гречневую кашу из банок. Умереть при таком питании нельзя, но и жить долго просто невыносимо.
   К вечеру они, как и планировалиось, добрались до Джабаль-ус-Сираджа, куда перебазировался из Чаугани и Пули-Хумри 177-й полк. Охрана шоссе на его участке была организована значительно лучше, бойцы выглядели свежими и уж хлебца кусочек точно не просили у проверяющих офицеров.
   Приняли хозяева гостеприимно, накормив - за весь день! - горячей пищей до отвала, и уложили спать в штабной палатке. Правда, среди ночи армейцев разбудила близкая стрельба, но криков не было слышно, и они, проверив для верности свои автоматы под подушками, решили спать дальше. А поднявшись с рассветом, быстро собрались снова в путь - им предстоял крутой подъем в горы, на перевал Саланг.
   Чем выше уводили серпантины асфальта, тем становилось холоднее, особенно - на броне, где уже привычно ехал Герман Курилов. Вскоре на обочинах появился снег, а кое-где и наледи. Водители БТРов рулят с напряжением, особенно при разъезде со встречными машинами. Когда впереди показался темный зев южного портала, всем стало немного легче. А стоявший возле него лейтенант жестами показал, чтобы опустились под броню и задраили люки. Герман опустился, но закрывать люк не стал, выглядывая оттуда - интересно все же, как там, в туннеле.
   Любопытного оказалось не так много, зато воздух становился все больше загазованным, и тогда он все же счел необходимым задраить люк. Шоссе Саланг - дорога жизни для Афганистана, и за его состоянием постоянно следили так называемые трудармейцы. Безостановочно пройдя туннель, группа вскоре оказалась в Чаугани, также знакомом Герману - именно оттуда отправлял он уходил на Бану батальон Левинтаса. И именно там впервые испытал он "прелести" душманского обстрела.
  
   В сгущающихся сумерках экспедиция сделала привал на ЗКП, ставшем Герману почти родным. Всех окружников уже отозвали в Ташкент, и правили в Пули-Хумри армейцы, среди которых и те, с кем еще недавно проводили боевые операции. Обнявшись с ними, Курилов прошел на ЦБУ, размещавшийся в так называемой "бабочке" на шасси УРАЛа. Все как и прежде, за исключением нескольких пулевых отверстий в правом верхнем углу.
   - Что такое, - встревоженно спрашивает Герман, - неужели "духи" добрались?
   - Да нет, - смеются ребята, - это наш друг Орлов постарался...
   Оказалось, что в Нахрине подполковник Орлов немного свихнулся, видимо, на почве пьянства и допросов с пристрастием пленных. Вскоре после возвращения на ЗКП он решил поиграть в "войнушку". Во время послеобеденной беседы в кругу сослуживцев Орлов вдруг схватил лежавший на столе автомат и, передернув затвор, прохрипел с пеной на губах: "Прицел три, целься в грудь!.." Офицеры замерли, видя необычность его поведения, а он, медленно проведя стволом перед собой, чуть приподнял его и нажал на курок - очередь прошила угол кузова.
   Кто-то из офицеров бросился Орлову под ноги, сбив его, но тот ухитрился все же выкатиться в открытую дверь и уже снаружи выпустил в воздух еще пару очередей, продолжая что-то угрожающе хрипеть. Подоспевшие от соседних машин офицеры и солдаты сноровисто скрутили взбесившегося подполковника, отобрав у него автомат и пистолет, а затем старший на ЗКП - замначштаба армии приказал запереть его.
   Несколько дней Орлова, вроде бы пришедшего в себя, продержали под охраной в аппаратной машине, а затем отправили в Ташкент, для обследования в психиатрическом отделении госпиталя. Герман неплохо узнал этого офицера за время подготовки операции и потому сразу предположил, что то была заранее продуманная инсценировка. Очень уж не хотел он оставаться и дальше в Афганистане, а его шеф - все тот же полковник Гришин - не изъявлял желания снова видеть Орлова у себя в управлении. Еще до отлета в Нахрин подполковник заявлял, что останется в Афгане только, если какой-то там окружной генерал пришлет туда служить своего сына-лейтенанта, пристроенного им в Ташкенте. "Как же, пришлет, - сказал тогда Гера коллеге, - замучаешься ждать!" И все же Орлов своего добился, пусть и через госпиталь вернувшись к семье ...
  
  
   * * *
  
   Еще через сутки, пройдя без приключений последний участок, - от Пули-Хумри до Ташкургана - группа Шеремета финишировала в самом северном полку армии, именуемом "изваринским". Командир полка подполковник Изварин, среднего роста, коренастый, с уверенной походкой и снисходительной манерой говорить, имел в войсках неофициальный титул "шестого консула". Пятым именовали генерала Шаталина, командира шиндандской дивизии, а первые четыре были официально аккредитованными советскими дипломатами.
   В своем регионе Изварин обладал почти неограниченными полномочиями - достаточно сказать, что его корявая подпись на любом клочке бумаги служила пропуском через госграницу в районе Термеза. В том "цыганском таборе" - а именно такую ассоциацию вызывал у Германа лагерь 122-го полка - группа задержалась недолго, и сразу после обеда БТРы направились к пограничному переходу.
   Афганцев там не было - все советские заставы перенесены на афганский берег - и, бегло взглянув на предъявленный "пропуск" на половинке листа из школьной тетради, сержант-пограничник поднял полосатый шлагбаум. Прогромыхав на стыках наплавного моста, бронированные "кони" въехали на свою территорию. И тут мгновенно преобразился "батька" Шеремет, обретший свою обычную уверенность. Заехав в комендатуру, где они сдали на хранение оружие и попрощались с сапером, которому предстояло гнать БТРы в свою дивизию, отправились в гарнизонную гостиницу.
   Всего полтора месяца как на войне, думал Герман, шагая по улицам города, а какой непривычной уже кажется мирная обстановка и странно ощущать легкость плеча, на котором не висит автомат. Но первым делом, решил он, нужно найти почту и попытаться дозвониться до своих, сообщить им, что жив-здоров, хотя дома будет не скоро - война зовет.
   Однако дозвониться в Житомир Курилову не удалось - никак не получался переход с гражданских линий связи на военные. А телефон в его квартире был подключен к коммутатору полка связи. Так что пришлось ограничиться короткой припиской на денежном переводе, отправленном Томочке. Взятые из дому деньги он в пути тратил экономно, а в Афганистане они и вовсе не были нужны. Вначале вообще ничего и не за что было купить, а потом стали давать им чеки Внешпосылторга ( своего рода "боны") и появились хотя бы примитивные "военторги". Так что свою "заначку" в сотню рублей Герман отправил семье - кто его знает, не получилось ли там задержки с аттестатом, и на что сейчас Томочка кормит пацанов.
  
   На удивление, "батька" не загулял в хорошо знакомом ему Термезе, и вечером все четверо вновь встретились в гостинице. Оказалось, что место 108-й мсд, ушедшей в Афганистан, заняла прибывшая из Ворошиловграда дивизия, в которой полковника Шеремета никто не знал. И довелось удовлетвориться ему компанией трех своих спутников, которых ранее сторонился.
   Германа удивило, что на всех привалах - в Джабаль-ус-Сирадже, Пули-Хумри и Ташкургане - полковник не садился с ними за стол, уединяясь с командованием гарнизона. В Прикарпатском округе так могли себя вести лишь генералы. "Ну, да бог с ним, жирным боровом," - подумал тогда Герман. Теперь же, когда привычной "халявы" полковнику не предвиделось, а выпить хочется, "батька" предложил им "сброситься"...
   Поутру, однако, Шеремет был "как огурец, только красный", и сразу взялся за телефон. На военном аэродроме их уже дожидался борт на Кабул и, взяв в комендатуре УАЗик, группа помчалась туда. Ждать больше никого не стали, и командир Ан-26 запросил взлет. Ощущение у Германа было такое, будто они возвращаются к себе домой, побывав в командировке.
   Он сам удивился этому, но оказалось, что подобное почувствовали и его спутники. Кроме "батьки" Шеремета, который ощущение дома не менял уже более десяти лет, и это был Ашхабад, где жила его семья. Ни на Кушку, ни даже на Ташкент не захотел менять он туркменскую столицу, своими тенистыми улицами напоминавшую ему родную Украину.
   Но в полевом управлении армии родным домом по-прежнему и не пахло. Командование и дальше продолжало жить в своих спальных салонах, а большинство офицеров размещались в той же афганской недостроенной казарме. Полы без настила, лестницы без перил, в комнатах - "буржуйки" с выведенными через окна трубами. Умывальники оборудовали лишь с наступлением тепла, да и то - на улице, а зимой каждый с вечера старался запастись бутылкой воды, чтобы было чем утром глаза промыть.
   Питались офицеры в столовой, оборудованной в больших брезентовых палатках, где харч мало чем отличался от солдатского. И Герман не раз вспоминал учения на западе, когда после пересечения границы их стали кормить почти как в лучших львовских ресторанах. А на войне, решили очевидно в Москве, и овес сойдет за гречку...
   Заглянув после возвращения из Термеза к Виталику Покровскому, Герман выяснил, что тот через сутки дежурит на ЦБУ, а Добровольский стал комендантом "аминовского" дворца, где теперь и живет. На следующий вечер договорились сходить к нему в гости, прихватив - у кого что есть. Охрана об их визите была предупреждена, а внутри было тихо и пусто. Днем во дворце работали вольнонаемные военные строители, устраняя повреждения, причиненные штурмом, да кое-что переделывая под будущий штаб армии. А ночью, кроме Вити Добровольского и нескольких солдат из его команды, там никого не было. Не считая, конечно, личных гостей коменданта. Земляк на чужбине порой больше, чем родственник, и посидели тогда они до поздней ночи, пока не прикончили все принесенное, да не переговорили обо всем.
  
   Спустя несколько дней весь Афганистан потрясла трагедия на Саланге. Только еще входившая в ДРА зенитно-ракетная бригада где-то в туннеле встретилась с колонной танков и не смогла разъехаться. В создавшемся заторе поднялась стрельба и началась паника - люди стали задыхаться от выхлопных газов. Одного подполковника, попытавшегося растащить "пробку", задавили тягачом, несколько человек в отчаянии сами застрелились, но больше всего погибли от удушья. И после этого кошмара, унесшего свыше сотни жизней - наших и афганцев, встречать артиллерийскую бригаду было приказано лично командующему РВ и А.
   К тому времени генерал Лебедев убыл в Ташкент, сдав должность прибывшему из Свердловска полковнику Близнюкову. И, конечно же, своим ближайшим помощником он сразу сделал начальника разведки. Подполковник Курилов, успевший побывать на рекогносцировке в Чарикарской долине, должен был встретить голову колонны на выходе из южного портала и провести ее туда, указав место будущей дислокации.
   Еще два офицера отдела РВ и А с рациями расположились в галереях туннеля, а у северного портала бригаду встречал новый командующий. Колонна армейской бригады, с тяжелыми орудиями на прицепе у гусеничных и колесных тягачей, растянулась на добрую сотню километров - вместе с батальоном прикрытия это без малого шестьсот машин. Когда Герман принял ее голову и повел вниз, к месту расположения, хвост еще только покидал промежуточную базу в Пули-Хумри.
   А в горах еще нередки были снегопады, хотя внизу, в долинах уже цвели сады. И малоопытные водители на серпантинах нередко теряли самообладание. На доставшемся ему в наследство солдатском бушлате Герман нарисовал фломастерами просветы и звездочки, чтобы виден был его чин. Распоряжаясь там, перед южным порталом, он вскоре взял под свое начало всех - охрану, связистов и даже афганских трудармейцев, сгрудившихся у стенки в ожидании очередной задачи на расчистку. После катастрофы, устроенной зенитчиками, движение через туннель установлено только одностороннее: выйдет из южного портала колонна - запускается встречная, и наоборот. И первейшая задача Курилова - следить, чтобы не образовалась, не дай бог, пробка у входа.
   - Буру, буру! Буру, твою мать! - подгоняет он афганских водителей перед порталом.
   И тут вдруг какой-то "неумеха" на разукрашенной, с кистями "бурбухайке" резко притормозил, увидев у стенки бульдозер. А другой - видать, мастер! - сразу рванул на обгон, рискуя быть снесенным в пропасть. Лихач проскочил и, сверкнув зубами, нырнул в зев туннеля. Но тот "неумеха", испугавшись обгонщика, уже и вовсе затормозил, став понемногу сползать к обрыву.
   Колонна афганских машин плавно остановилась на подъеме и помощники водителей, ехавшие на подножках, тут же опустили горные тормоза - увесистые бревна, до поры болтавшиеся под кузовом на цепях. У того бестолкового водителя и помощник оказался такой же: бегая вокруг машины, он совал деревянные колодки то под передние колеса, то под задние, но все безуспешно. Машина медленно, но неуклонно сползала к обрыву, где колесоотбой был сбит кем-то раньше.
   Решительно взмахнув автоматом, Курилов бросился к гибнущей "бурбухайке" и уперся плечом в ее разукрашенный борт. Увидевшие это афганцы - водители, солдаты, трудармейцы - без слов поняли его и, подбежав, со всех сторон облепили пятитонный "Бэдфорд". Людских ли усилий хватило для того, чтоб предотвратить трагедию, или колеса с цепями нашли, наконец-то, за что зацепиться, но злополучная та "бурбухайка", дергаясь и рыча рассерженным дизелем, одолела подъем.
   Обрадованно газонув пару раз напоследок, она со своим водителем-неумехой скрылась в туннеле. Афганцы, оживленно обмениваясь впечатлениями от происшествия, расходились по местам. Проходя мимо подполковника, озабоченного чуть не образовавшейся пробкой, они приветливо улыбались и одобрительно приветствовали его.
   - Хуб, камандыр! Карашо!..
   Но Герману уже было не до них - с северного портала вот-вот двинется артбригада. И он, вытерев шапкой пот со лба, принялся вновь подгонять их выученным на Саланге, но таким действенным словом.
   - Буру, буру!
  
   В апреле Герман, несколько засидевшийся в штабе, был послан в Шинданд, прежде всего - в 5-ю гвардейскую дивизию. Но попутно он должен был также посмотреть, как обустраивается прибывший из Самарканда 28-й реактивный артиллерийский полк. Части дивизии до ввода в Афганистан располагались в Кушке и ближних поселках, имея не лучшую славу. Не случайно ведь родилась в войсках поговорка: меньше взвода не дадут, дальше Кушки не пошлют. Теперь, правда, можно было посылать нерадивых и подальше - в Герат, Шинданд. И даже в Кандагар, за 500 километров от Кушки, куда загнали 373-й полк дивизии, вскоре реорганизованный в 70-ю отдельную мотострелковую бригаду.
   Герману не раз довелось побывать в западном Афганистане, во всех советских гарнизонах, и он сделал вывод, что следовало бы и остальные мотострелковые полки сделать бригадами, а саму дивизию реорганизовать в корпус. Правда, генерал Шаталин и в должности командира дивизии на нехватку власти не жаловался, а вот командирам частей самостоятельности на том отдельном направлении зачастую не хватало. Зато содержать в дивизиях танковые полки было совершенно ненужным, лучше бы вместо них ввели горно-стрелковые. Но в столице до этого додуматься не могли - тем "чинам" следовало бы самим в Афгане побывать...
  
  

Глава пятая
   ПРИКЛЮЧЕНИЯ В ГЕРАТЕ

  
  
   Во время одной из поездок в Герат, где стоял 101-й мотострелковый полк, подполковник Курилов увидел, сколь большая ответственность возложена на его командира и насколько он при этом бесправен. Они сидели вечером в командирском салоне, расписывая "пульку", когда позвонил дежурный и доложил, что в городе появился отряд Ахмеда Варази.
   О том, что возглавляемое бывшим учителем формирование базируется вблизи Герата, было известно из донесений агентурной разведки. Но особой активности оно не проявляло, и советское командование не спешило с мерами против него. И вдруг Ахмед лично заявился в город, потребовав на переговоры старшего из "шурави". Выслушав доклад, полковник распорядился:
   - Готовьте группу сопровождения, сейчас буду.
  
   Когда УАЗик командира полка и сопровождавшие его БТРы подъехали к расположенной в центре города афганской комендатуре, свет фар вырвал из тьмы ошеломляющую картину. В скверике рядом с комендатурой зловеще сверкали глаза лошадей и их сбруя, с другой стороны просматривалась во тьме группа душманов с автоматами наизготовку, а на крыльце прибывших встречал молодой "курбаши", весь увешанный оружием. Из-за его спины выглядывали дежурный офицер-афганец и советский переводчик, видимо, срочно доставленный из советнического городка дивизии.
   - Салам алейкум, бридман сахиб! - приложив обе руки к груди, сердечно приветствовал полевой командир моджахедов советского офицера. И добавил традиционное. - Сэхатэ шомаа четоур аст?
   - Спасибо, дорогой, - с завидным самообладанием ответил полковник, без труда понявший смысл приветствия. И, протянув обе руки для рукопожатия, ответно поприветствовал гостя. - Алейкум ас-салам.
   Ахмед стал с волнением говорить, стоя на крыльце и обращаясь к полковнику, остановившемуся в двух шагах от него. Переводчик едва успевал за ним, старательно разъясняя смысл сказанного. А речь шла о том, что он, доктор Ахмед Варази, и его соратники никакие не враги советским солдатам, которые пришли помочь афганскому народу. Они разделяют прогрессивные, социалистические идеи кабульского руководства, но не согласны с некоторыми его практическими делами. Главное же, против чего борются эти молодые афганцы, не щадя своей жизни, - это засилье местных баев и саидов, произвол губернатора провинции и его полиции - царандоя.
   - Ведь вы пришли из страны рабочих и дехкан, так почему же вы позволяете, - со страданием в голосе продолжал бывший учитель, - такое всевластие богачей, почему не вступаетесь за бедных?
   А затем он предложил советскому командиру совместно выступить против преступной местной власти, немедленно провести аресты губернатора, начальника царандоя и других саидов, заменив их честными и порядочными людьми. Кандидатуры у него, дескать, уже подготовлены, а все выходы из города перекрыты его людьми, кроме южного направления, прикрытого советским полком.
   От советского командира Ахмед добивался не только согласия на перемены во власти, но и конкретных действий по блокированию афганского гарнизона Герата, чтобы тот не выступил на стороне губернатора. Пылкий защитник бедных не сомневался, что в Кабуле их действия поймут и поддержат. Он собирался утром послать телеграмму в столицу, на имя президента Бабрака Кармаля.
   - Я уверен, что уже завтра дивизия получит приказ поддержать наши справедливые действия. А мой отряд готов стать народной милицией, заменив весь продажный царандой Герата!
   Говорил Ахмед Варази убедительно, и слушавшие его афганцы согласно кивали головами. Может, в переводе на русский это и не было столь зажигательно, но смысл сказанного им советские офицеры и солдаты, плотным полукольцом обступившие своего командира, поняли достаточно хорошо. Отвечать, однако, должен был лишь сам полковник.
   А ему с первых минут стало понятно, что этот чернобородый молодой душман говорит вполне справедливые слова, но встать на его сторону нет никакой возможности. Конечно, обо всем услышанном и увиденном он безотлагательно доложит в Шинданд комдиву, но, вне сомнений, тут же получит категорический приказ: в местные "разборки" не вмешиваться.
   И как сейчас объяснить этому симпатичному своей отвагой парню, что нет у советского офицера прав на требуемые от него действия, и он не вправе выбирать себе врагов и друзей в этой чужой стране? В то же время, он не сможет сейчас арестовать этого смелого человека, так открыто, пусть и с оружием, пришедшего на переговоры. Любые неосторожные действия могут привести к вооруженному конфликту, к неоправданному кровопролитию.
   Пообещав Ахмеду полную безопасность, командир полка убедил его отвести свой отряд от города и дождаться, пока его предложения будут доложены старшим начальникам, а через них - руководству Афганистана. Разочарованный неудачей Ахмед бросил напоследок что-то вроде: "Эх вы, шурави!.." и, вскочив в седло, исчез вместе со своим отрядом в ночи.
   Доклад по радио генералу Шаталину, как и ожидалось, не имел никаких последствий. Более того, полковнику довелось еще выслушать, не перебивая, несколько язвительных замечаний комдива, вроде того, что он и в политике разбирается так же, как в дынях. Имелся в виду инцидент полуторагодичной давности на Кушке с неудавшимся "презентом" генералу и москвичам. Положив затем трубку на аппарат радиовыноса, раздосадованный внеплановой "оттяжкой" полковник произнес, обращаясь к своему гостю из армейского штаба:
   - Вот и отвечай потом за порядок и спокойствие в целой провинции, если никакими правами на самостоятельные действия не обладаешь!..
   - Да-а, ситуация, - раздумчиво произнес подполковник Курилов. - И теперь ведь с тем Ахмедом встретиться придется, скорее всего, уже на поле боя. - Помолчав немного, он продолжил: - А губернатор навnbsp; - Что такое, - встревоженно спрашивает Герман, - неужели "духи" добрались?
ерняка развернет новую волну репрессий. Ему ведь завтра донесут об этом ночном визите...
  
   С появлением на западе Афганистана армейского реактивного артиллерийского полка Курилову чаще довелось бывать в Шинданде. Тем более, что там же стоял и артиллерийский полк дивизии. Первым из них командовал вновь испеченный подполковник Кулешов - из столичной военной аристократии, тогда как вторым - выходец из украинской глубинки полковник Марчук. Городки их располагались почти что рядом, и Герману не составляло особо большого труда проверить в обоих порядок, либо процессход подготовки к боевому выходу.
   Впрочем, армейский артполк к операциям стал привлекаться значительно позднее, пока же он стремился обогнать в обустройстве городка соседей, прибывших туда несколькзначительно раньше. Пришлось Герману летать к реактивщикам и по делам неприятным - самострелу часового на посту. А пока он изучал обстоятельства дела, в кабинет вбежал начальник строевой части полка с выпученными от ужаса глазами.
   - Пришла беда - открывай ворота! Еще один покойник...
   Оказалось, что в оружейной палатке, при смене дежурных, один солдат, играя с пистолетом, убил нечаянно своего товарища. В другом полку такой "дуплет" наверняка привел бы к замене его командира, но на Кулешове это никак не отразилось, даже присвоение звания ему не "тормознули". Вся вина была возложена на начальника штаба, которому влепили "несоответствие", чем задержали и звание. Хотя весь полковой "воз" тянул на себе именно майор Ильин, а Кулешов барствовал, лишь проверяя исполнение.
   Что ж, как говорится, каждому свое! Всего лишь через год с небольшим того "племянника" назначили - по его собственному желанию! - в Ленинградский округ, заместителем командира артдивизии, а еще два года спустя он стал слушателем Академии Генштаба. И в генералы он со временем вышел, и ордена за Афган получал, так ни разу и не побывав на боевой операции...
  
  
   * * *
  
   А в гератский мотострелковый полк военная судьба занесла Курилова еще лишь однажды. С тем неприятным инцидентом, ради которого он и прилетел из Шинданада, Герман разобрался в течение дня и готов был возвращаться в Кабул. Сам по себе тот случай яйца выеденного не стоил - на войне случается и не такое на каждом шагу, но информация об артиллерийском обстреле кишлака попала в прессу. И нужно было придать тому рядовому эпизоду солидное звучание, сделать "оргвыводы", чтобы успокоить далекое начальство - в Ташкенте и Москве.
   Курилов вместе с начальником артиллерии и начальником разведки полка сумели все должным образом задокументировать, а попутно еще и укрепили дружеские отношения, завязавшиеся при первом его посещении полка. Оставалось ему только дождаться попутный борт, но на аэродроме Герата они случались нечасто, и ожидание его могло растянупродлиться на несколько дней.
   Переночевав, как и в свой первый приезд, в медицинской палатке, предназначенной для гостей, Герман на завтраке встретился с начальником разведки полка и поинтересовался, чем сегодня занят коллега.
   - Да вот, Герман Иванович, - подвигаясь вместе с табуретом, чтобы дать ему место рядом за столом, начал майор свой ответ с присказки, - не мала баба клопоту, так купила порося!
   - И что ж за поросенка приобрела ваша бабуся? - откликнулся ему в тон подполковник.
   Понизив голос, майор рассказал, что поздно вечером от агентуры поступили важные сведения: в один из ближайших к Герату кишлаков доставлена крупная партия контрабанды из Ирана, в основном - оружие и боеприпасы. А уже спозаранку его начальство приняло решение не откладывая приступить к "реализации разведданных".
   - Я пытался доказать командиру, - продолжал разведчик, - что информации из одного источника недостаточно, нужно получить подтверждение из других. Еле сдержался, чтобы не ляпнуть, дескать, вам засвербило к празднику орденок получить...
   - Ну-ну, и когда же выходите на реализацию?
   - Да прямо сегодня в ночь и пойдем. Там еще "довесочек" такой имеется: якобы среди 107-мм мин есть начиненные "химией". Поэтому приходится брать с собой еще и специалиста из химвзвода.
   - Ну какие там специалисты в вашем занюханом химвзводе? - с сомнением произнес Курилов, и неожиданно для себя самого предложил, - Слушай, Алексей, а давай-ка я с тобой пойду - это куда больше по моему профилю, чем службы химзащиты. Сегодня борта не будет, да и на завтра прогноз смутный...
   101-й полк в своей зоне ответственности периодически "шмонал" душманские склады в пещерах и подземельях, оставляя населенные пункты в ведении афганцев - местного царандоя и частей пехотной дивизии. Лишь один раз довелось мотострелкам поддерживать группу милицейского Спецназа из отряда "Кобальт", намеревавшуюся накрыть в уездном кишлаке Зиаратджан какое-то особо важное "толковище".
   Нарвавшиеся на засаду российские менты отделались малой кровью - на своих джипах "тойота" они успели "сделать ноги", оставив пехоте расхлебывать круто заваренную ими кашу. И вот теперь командир полка принял довольно авантюрное решение самостоятельно "зачистить" квартал - махаллу - в том уездном центре. Во избежание утечки информации, что уже не раз имело место, "союзников" решено было пока не ставить в известность о прибытии каравана из Мешхеда.
   Ровно в 4.30, когда лишь слегка посветлело весеннее небо, БТР-70 начальника разведки полка плавно затормозил возле штабного модуля, чтобы забрать армейского подполковника, переодевшегося в десантный комбинезон и с автоматом на ремне дожидавшегося на крыльце.
   - Доброе утро, Герман Иванович, - негромко приветствовал Курилова майор, восседавший над командирским люком. - Не передумали идти с нами? А то командир мне уже плешь проел: зачем сказал, зачем дал согласие...
   - Привет, Алексей, - откликнулся подполковник, неспешно взбираясь на броню, - не дрейфь, брат, прорвемся.
   Остальной состав группы - два БРДМ и ГАЗ-66 с будкой - ожидали их за полковым шлагбаумом и сразу же пристроились в кильватер за набиравшим ход "броником". Где-то через полчаса езды колонна остановилась возле одинокой чинары, хорошо видимой даже ночью. Из-за толстенного, в два обхвата, ствола выдвинулась фигура в чалме. Приблизившись к БТРу, проводник негромко поприветствовал всех сидевших на броне и сам стал неуклюже карабкаться к ним.
   - Салам алейкум, Мехмет, - протянул ему руку майор, помогая одолеть стальную кручу, - какие у тебя новости, хурости, четурости...
   - Все хуб, карашо, товарищ майор. Туда, - махнул он рукой вперед, указывая направление.
   За квартал до объекта проверки БТР слегка притормозил и проводник, на ходу спрыгнув с брони, тут же исчез в тени ближайшего дувала. У ворот указанной им напоследок махаллы колонна разведчиков остановилась и все стали прыгать с машин, стараясь поднимать как можно меньше шума. Без команд все бойцы разбежались, согласно заранее разработанной схеме, по всему периметру огромного двора. Майор с прапорщиком и двумя солдатами сразу же кинулись искать входную дверь подвала, где они надеялись найти склад. Подполковник Курилов последовал за ними.
   Широкая аппарель, заканчивавшаяся железной дверью, была обнаружена в дальнем конце двухэтажного кирпичного дома. Массивное здание составляло основу махаллы, занимая почти целиком ее северную сторону, и принадлежало богатею из Герата. Часть помещений, согласно полученной информации, в том числе подвал, арендовали трое предпринимателей, державшие на первом этаже свои офисы, а на втором - квартиры.
   Дверь подвала оказалась запертой изнутри, и майор приказал прапорщику готовить для вскрытия накладной заряд, а сам принялся искать с бойцами другие пути проникновения в подвал. Но никаких иных проемов - дверных или оконных - в цоколе здания не оказалось и, возвратившись, майор объявил.
   - Та-ак, вариант А не получился, значит, идем по варианту Б. Михалыч, готов? - И, получив от прапорщика подтверждение, кивнул ему. - Давай, рви!
   Умело наложенный заряд свою задачу выполнил, при этом не создав чрезмерного грохота. Едва рассеялся дымок, как майор распахнул железные створки и первым осторожно шагнул внутрь подвала. Группа последовала за ним, а на ее место в аппарели тут же подтянулась резервная группа, прятавшаяся до того за старым флигелем в глубине двора. Подвал оказался достаточно чистым и даже с действующим электроосвещением, а вдоль четырех его стен высились штабелями ящики различных размеров и окраски.
   - Вот, Алексей, - произнес Курилов, направляясь к торцевой стене, - кажется, интересующий нас товар находится в этом стеллаже.
   - А вот мы сейчас сверим маркировку этих ящиков с моим справочником по НАТО, - отозвался майор, расстегивая свой полевой планшет.
   - Времени у нас с тобой в обрез, Леша, так что давай сузим зону поиска. Это вот, - ткнул Герман Иванович пальцем в темно-зеленый ящик, - противотанковые гранаты для РПГ, это - реактивные снаряды, а мины - вон они, в самом углу. Давай-ка быстренько с ними раберемся: ху из ху...
   - Я что-то раньше не слышал от вас мата, Герман Иванович, - удивился пехотный майор.
   - А это, Леша, и не мат вовсе, это речь у них такая, инглиш, - списывая в блокнот текст, ответил Герман.
   - Ну и ну, - только и произнес не шибко развитой майор, продолжая листать свой справочник.
   Детальный осмотр ящиков с минами занял около четверти часа, и вердикт начальника артразведки армии гласил: химических боеприпасов среди них не обнаружено, а маркировка на двух ящиках chemical относилась к дымовым минам сигнального предназначения. На всякий случай оба эти ящика вытащили из штабеля и, поднеся поближе к двери, где тускло светила лампочка, вскрыли их. Рассмотрев маркировку на самих минах к американскому 106,7-мм миномету, подполковник свой вывод подтвердил еще раз.
   Достав из нагрудного кармана пачку "Боинга", как прозвали афганцы наши сигареты "Ту-134", Курилов вышел из подвала покурить. А на дворе, оказалось, уже занимался рассвет. Во всем доме, как доложил лейтенант, возглавлявший резервную группу, пока все тихо. Из подъездов никто не выходил и даже на подрыв двери никакой реакции не было.
   - Или никого вокруг нет, товарищ подполковник, или опытные они очень - ничем себя пока не выдают. - И поинтересовался у старшего начальника. - Будем "союзников" вызывать для конфискации склада?
   Ответить подполковник не успел: пока он прикуривал сигарету, стояла тишина, но сразу после первой затяжки громыхнули несколько взрывов гранат. Осколки со свистом и шварканьем долетели до подвала, к счастью, никого из разведчиков не зацепив.
   - К бою! - в два голоса закричали подполковник и лейтенант, одновременно занимая позиции по краям аппарели и снимая с предохранителя свои "калаши". Из подвала высунул голову майор.
   - Что происходит, лейтенант?
   - Нападение снаружи, взорваны четыре "эргедэшки". Нападающие пока не обнаружены.
   Посовещавшись, решили, что две первые группы остаются на местах, внутри и снаружи подвала, а майор с подполковником, взяв бойцов из третьей - группы прикрытия, прочешут территорию махаллы и подступы к ней. Сержант с тремя бойцами, назначенные в помощь Курилову, перебежками приблизились на расстояние визуального контакта, как вновь громыхнули два взрыва, но уже в противоположном конце махаллы. Курилов махнул рукой, чтобы сержант с группой следовали за ним, а сам на полусогнутых, от дерева к дереву, двинулся в сторону взрывов.
   Обойдя кирпичный флигель с какими-то бесформенными пристройками, он увидел грязно-белое двухэтажное здание, занимавшее весь дальний край махаллы, по дагонали от красного дома с подвалом. Вокруг никого не было видно и невозможно было даже угадать, где именно только что взорвались две гранаты. Зато с левой стороны, куда направился майор со своей группой, вдруг раздались выстрелы - вначале два одиночных, затем несколько коротких очередей.
   - Так, похоже, Алексей ввязался в бой, - пробормотал Герман.
   Но стрельба затихла, и он решил все же продолжить выполнение своей задачи.
   Достигнув короткими перебежками белого дома, разведчики по жесту Курилова разделились и пошли осматривать его с разных сторон. Подполковник с двумя бойцами, неслышно шагая по бетонной отмостке, продвигались вдоль фасада здания, спинамиой прижимаясь к его стене.
   Подойдя к углу, Герман осторожно выглянул и тут же отпрянул: за дувалом, метрах в двадцати от здания, трое "духов" в чалмах смотрели прямо на него. Укрывшись за углом, он сделал предостерегающий жест солдатам и в этот миг "зафуркали" полетевшие в их сторону гранаты.
   - Ложись! - скомандовал подполковник Курилов, и бойцы тотчас откатились в траву.
   Сам же он, еще плотнее вжавшись спиной в небольшое углубление фасада, попытался автоматом прикрыть свой наиболее уязвимый правый бок. Первая из гранат рванула сразу за углом и уши тут же заложило, как в самолете. Вторая улетела значительно правее и ее осколки достигли укрытия разведчиков, но выше, на уровне окон, отозвавшихся звоном разбитых стекол. И лишь третья легла почти что в цель, буквально против угла здания.
   Лежащим на земле бойцам веер осколков вреда не причинил, а вот весь правый бок Курилова оказался в зоне поражения. Голову, к счастью, лишь слегка задел осколок камня, а вот штанина и рукав шикарного комбинезона оказались изрядно посечены. Но рассматривать их было некогда, и Герман махнул уцелевшей левой рукой бойцам: вперед! Тем более, что с обратной стороны здания уже затрещали автоматные очереди - это, очевидно, завязали бой сержант со своим напарником...
  
   В полковом медпункте начальнику артразведки сделали настоящую санобработку множественных ранений голени и предплечья, наложив аккуратные повязки взамен кое-как намотанных еще в кишлаке бинтов. Страшно расстроенный происшествием командир полка с утра уже дважды посетил Курилова в палате, все приговаривая, что прямо не знает, как об этом докладывать в армию.
   - Да не переживайте вы так, Николай Андреевич, - успокаивал его Герман, - ничего страшного не произошло ведь, так и докладывать ничего не нужно. Я у вас тут денек-другой полежу, оклемаюсь, да и полечу себе в Кабул, там и будем врачевать эти царапины. - ИА после паузы добавил. - Жаль, конечно, что не все гладко прошло с тем складом. Ну да ничего - как-нибудь все образуется.
   А про себя Герман с горьким сарказмом подумал: вот никогда нельзя идти против собственных правил, тем более - нарушать табу. Бог непременно накажет! Ведь одним из своих главных жизненных принципов Курилов всегда считал: от службы не отказываются, но и на службу не напрашиваются...
  
  
   * * *
  
   С наступлением тепла кое-кто из офицеров штаба решил переселиться из той убогой казармы в палатку, недавно развернутую рядом с МШ и спальным прицепом. Вернувшийся из Герата Курилов тоже счел этот вариант более приемлемым, и вскоре в большой брезентовой палатке их было уже пятеро. А на оставшейся площади поставили раскладной стол и стулья из комплекта МШ - получилось два в одном: и отдел и общежитие. Позднее в кабульском артполку сварили из труб каркас, обтянули его простынью, а сверху пристроили зиловский бензобак, заполнив водой, - получился довольно- таки приличный душ, не раз потом спасавший их от несносной афганской жары.
   Воспользовавшись паузой, Герман стал приводить в порядок списки офицеров-артиллеристов, что входило в перечень его обязанностей. В штабе округа он отвечал лишь за учет разведчиков, топографов и метеорологов, подведомственных разведотделу, а в 8-й танковой ему довелось вести кадры всех частей и подразделений РВ и А армии. Туркестанцы до такого еще не доросли, и пришлось Курилову высказаться по этому поводу, после чего "батька" Шеремет и возложил на него это непростое дело. Он же предложил избрать Германа и секретарем парторганизации отдела.
   Так что на какое-то время от выездов на боевые операции он оказался освобожден, занимаясь все больше бумажной рутиной. Большинство офицеров отдела не имели опыта штабной работы, и Курилов стал для них кем-то вроде наставника. Хотя от регулярных поездок на день-два в стоявшую неподалеку армейскую артиллерийскую бригаду начальника разведки никто не мог освободить.
   Вскоре после прибытия бригады Курилов провел смотр ее разведдивизиона - наиболее крупного подразделения его "епархии". Недостатков тогда вскрылось множество, но было кому и работать над их устранением - такого количества офицеров-разведчиков в подчинении у Германа Ивановича еще никогда не было. Батареи оптической, звуковой, радиотехнической разведки, топобатарея - и все развернутые по штату военного времени! Было где по-=настоящему проявить себя начальнику артразведки армии, но ...
   Но никто из армейского начальства - как артиллерийского, так и общевойскового - не хотел себе лишней головной боли, и потому технические виды разведки тогда не применялись в Афганистане. Конечно, война там была специфической - с бандформированиями, а не с регулярной армией, но все таки, при должном старании и, конечно - при наличии желания, хотя бы часть технических средств артиллерийской разведки нашла бы свое применение.
   Первыми на позиции встали после проведенного Германом смотра станции радиотехнической разведки НРС-1. Их дальность действия вполне позволяла держать под контролем все устье Панджшера и при очередном визите в бригаду подполковника Курилова офицеры батареи доложили ему о засечке в горах работающей РЛС. Луч ее был направлен на авиабазу Баграм и станция явно была не советская.
   Но начальник разведки армии полковник Дунец, которому Герман доложил об этом, скептически отнесся к возможностям артиллерийских "спецов". Прослужив немало лет в ТуркВО, он привык полагаться только на агентуру да спецназ, поскольку все технические средства разведки в третьеразрядном округе были на консервации, а специалисты - в запасе. Но тот разведдивизион артбригады комплектовали не узбеками из кишлаков, а за счет специалистов других округов и даже ГСВГ, где люди действительно занимались боевой учебой.
  
   Другая поездка Курилова в бригаду имела целью примирить две враждующие группировки в ее управлении, и относилась к его положению как партсекретаря. А "трещина" та пошла из политотдела, во главе которого встал подполковник Григоришин, прибывший на развертывание из Ивано-Франковска и не воспринятый местными старожилами. Стоявший в Самарканде 55-й отдельный артиллерийский полк сокращенного состава развернулся сразу в две части - 28 ареап и 497 аабр.
   Прежнего командира того полка назначили начальником РВ и А 5-й гвардейской дивизии, а вновь развернутые части возглавили два бывших его зама - недавние выпускники Артакадемии майор Кулешов и майор Эргашев. Рассчитывал возглавить в бригаде политотдел и бывший замполит полка, но Москва прислала на полковничью должность "своего" Григоришина, а тому предложили должность его заместителя.
   Поначалу, пока шло развертывание, боевое слаживание, марш в ДРА и обустройство на новом месте, до серьезных склок дело не доходило. Когда же пошли монотонные будни, от безделья комбриг и начПО развернули между собой все более обострявшуюся борьбу. Только что ставший подполковником Эргашев все время тосковал по своей Танюше, уехавшей к маме в Питер, и оттого пил ежедневно. Герман пытался урезонить узбекского "полководца", намекая, что так можно и должности лишиться. Но тот без стеснения заявлял, что тяготится непомерной ответственностью комбрига и был бы счастлив, если бы его отправили командовать дивизионом в родной Катта-Курган.
   Зато Григоришин, обуреваемый амбициями, готов был, наверное, командовать не только бригадой, но и всей армией. Во всяком случае, приглашения на беседу личного представителя командующего РВ и А армии он проигнорировал трижды и, стремясь разрешить конфликт, подполковник Курилов решил сам, как бы невзначай, заглянутьл к нему в политотдельскую палатку.
   Убедившись, что примирить Григоришина с Эргашевым не удастся, Герман возвратился в Кабул и доложил обстановку в бригаде своему командующему. А уже Близнюков обратился к Члену военного совета армии, чтобы тот оказал воздействие на Григоришина. Сам н Незадачливый комбриг Эргашев вызван был на беседу и строго предупрежден командующим РВ и А. В общем, видимость порядка и согласия была восстановлена. И вслед за тем подразделения артбригадыабр стали готовиться к боевым действиям.
   В бригаде, кроме разведывательного дивизиона, было еще пять огневых - два пушечных и три тяжелогаубичных. Третий дивизион 152-мм гаубиц, как наиболее подготовленный, был первым назначен для поддержки частей 108-й дивизии. А готовить его к выходу на операцию отправили подполковника Васильева - с недавних пор направленца на бригаду. Он последним прибыл в Афганистан - из Грозного, с должности командира дивизиона, - и о штабной работе понятия не имел. Со временем выяснилось, что и на огневой позиции от него не так уж много проку - горазд он был лишь языком чесать.
   Вскоре после ухода на операцию третьего дивизиона, по предложению Курилова, решили в деле испытать и первый пушечный - непосредственно из района дислокации. Баграмский десантный полк как раз готовился к "чистке" Панджшера, и дальность стрельбы 130-мм пушек - в горах до 32 километров - вполне обеспечивала всю глубину задачи полка. Лишь командно-наблюдательные пункты дивизиона и батарей было необходимо развернуть в боевых порядках десантников, а все орудия оставались практически на месте - огневые позиции были выбраны сразу за артиллерийским парком бригады.
  
   Вначале все шло нормально и все огневые задачи были выполнены успешно. Но, когда начались перемещения батальонов, не привыкшие взаимодействовать с артиллерией десантники забыли о ее КНП, оставив без прикрытия. А обнаружившие их душманы пошли в атаку, и командир дивизиона вынужден был вызывать огонь батарей не только по противнику, но и на себя, на собственный КНП, когда возникла угроза его захвата. К счастью, там все же обошлось без потерь - все успели покинуть пункт до того, как свой залп накрыл окопы, уже захваченные "духами".
   Но неопытность и чрезмерная самоуверенность командира дивизиона капитана Ляшенко - кстати, любимца и выдвиженца "батьки" Шеремета - при возвращении с операции стоила жизни трем солдатам. Дождавшись подхода десантников, КД-1 пристроился за ними со своей небольшой колонной и уже на ходу приказал начальнику разведки дивизиона проскочить на их прежний КНП, чтобы убедиться, не оставлен ли там кто или что.
   Лейтенант Холостов пересел в кабину бортового ГАЗ-66, а командиру ПРП приказал дожидаться его на месте, чтобы не жечь зря горючее. Когда же он возвратился, подобрав карту, буссоль и еще кое-какую мелочевку, пыль от ушедшей колонны давно осела и, махнув сержанту, чтобы следовал за ним, двинулся по хорошо накатанной колее. Но вскоре она раздвоилась и, остановив свою взводную колонну, начальник разведки внимательно осмотрел следы машин.
   - Вот, значит, как, - подумал вслух Холостов, - десантура пошла на Баграм, а комдив наш решил срезать...
   Приказав командиру ПРП двигаться впереди - броня все-таки! - лейтенант снова сел в кабину и, выдерживая дистанцию 150-200 метров, продолжил марш. Опасения у него вызывал небольшой кишлак где-то за километр до шоссе, оттого и пустил он впереди "пээрпэшку", сам оставшись с пятью бойцами на незащищенном "газоне". Притормозив перед кишлаком, лейтенант внимательно наблюдал, как лавирует между дувалами ПРП.
   Все выглядело спокойно и он приказал водителю на максимально возможной скорости проскочить кишлак. Но домчаться им удалось лишь до первого поворота у старой чинары: из-за ближайшего дувала слева шандарахнул РПГ. Граната попала в переднее колесо и рванув, опрокинула на бок грузовик. Сверху на лейтенанта свалился изрешеченный осколками водитель и, уяснив, что тот уже сам не поднимется, Холостов прикладом автомата высадил лобовое стекло, чтобы выбраться из кабины.
   Он сразу же попал под ружейный огонь и, почувствовав сильный толчок в плечо, упал на землю, перекатившись под защиту машины. Услышав глухие голоса и стоны в кузове, лейтенант понял, что придавленные дугами бойцы не могут сами найти выход и, разрезав штык-ножом брезентовый тент, он вполголоса приказал им не суетиться, а, расширив под себя разрез, выбираться на его сторону. Офицер надеялся, что вот-вот возвратится ПРП и огнем из пулемета разгонит засаду. Но время шло, а поддержки не было, и он, перевязав с помощью своего зама раненое плечо, решил отвести остатки взвода за каменный дувал.
   По одному - перебежками или ползком - сосредоточились они за новым укрытием, а радист, не бросивший свою заплечную рацию, сумел связаться с десантным батальоном. Подмога прибыла часа через полтора, когда "духи" разбежались, сделав свое черное дело. ГАЗ-66 догорал на дороге, вместе с телами трех бойцов, а ПРП беспомощно стоял за кишлаком, без горючего и боеприпасов. Как оказалось, все это время он "нарезал" там круги, постреливая из пулемета, но не решаясь вернуться в кишлак.
  
   Разбираться на месте с этим происшествием пришлось, конечно, подполковнику Курилову. Ехали они в артбригаду вдвоем с полковником Шереметом, у которого были свои цели и задачи, на присланном за ними командирском УАЗике под охраной БТР. Естественно, "батька" забрался сразу под броню, а на легковушке ехали Герман и офицер из бригады. Проскочив большой кишлак Карабаг, что километрах в тридцати от Кабула, Курилов вдруг обнаружил, что БТР отстал и решил повернуть обратно.
   Стоял ясный день, на центральной площади было довольно людно, но "батька" не показывался из недр "броника", остановившегося в кишлаке по причине неисправности. Герман подошел вплотную к БТРу для установления контакта с полковником и услышал его сиплый от страха голос. Указание было одно: поймать другой БТР, который сопроводил бы их в бригаду, до которой оставалось ровно полпути.
   К счастью, уже минут через пятнадцать возле них остановился БТР-70, и восседавший на башне майор представился комендантом участка. Он строго спросил о причине остановки и "батька" Шеремет, узнав по голосу туркестанца из 108-й дивизии, радостно высунулся из башни. Майор легко согласился провести их в бригаду и доставить оттуда ремонтников.
   По прибытии в лагерь Курилов сразу же приступил к расследованию происшествия, приведшего к гибели солдат, а Шеремет, пройдясь с комбригом по расположению,лагерю - он впервые после прибытия бригады посетил ее - засел в командирском салоне с Эргашевым. Герман лишь под вечер заглянул туда, чтобы проинформировать начальника штаба о своих первых выводах, но тот уже был "хорош" и лишь попросил начальника разведки, чтобы он "не делал виноватым" капитана Ляшенко.
   На следующий день, когда расследование было завершено и Курилов уже дописывал свой отчет, из Кабула пришла кодограмма: полковника Шеремет срочно вызывал командарм. И возникла неразрешимая проблема - "батька" был нетранспортабелен, сутки беспробудного пьянства полностью вывели его из строя. Ехать к командарму в таком виде никак нельзя, а не ехать - тем более.
   Герман решил пропарить "батьку" и распорядился греть "вошебойку". Когда температура в ней поднялась до 80 градусов, он с помощниками аккуратно запихнул в камеру для прожига белья пьяного полковника и не выпускал, несмотря на его крики и вопли, пока, по мнению специалистов, из него не испарился алкоголь.
   Сказать, что в УАЗик Шеремета посадили трезвым, было нельзя, но он хотя бы не падал. На беду, в артбригаде не оказалось ни одного БТРа для их сопровождения, и тогда Герман решил ехать одной машиной, что категорически запрещалось по требованиям безопасности.
   Но выбора не было, и они помчались, чтобы засветло проскочить в Кабул. Для "батьки" тогда все обошлось - командарма на месте не было, а генерал Панкратов к нему принюхиваться не стал. Лишь на следующий день, уже полностью отойдя от выпитого без меры, полковник стал расспрашивать Германа, как все было. И осуждающе приговаривал:
   - Ну и дураки же мы стобой, Гера, что на одном УАЗике поехали...
  
  
   * * *
  
   Вообще-то, пил не один лишь "батька" Шеремет, пили все. Кто - от тоски, кто - заливая страх, а иные и просто по привычке. Ведь и на войне бывает свободное время, так называемый досуг, а заполнить его было нечем. Это уже позднее появились в гарнизонах клубы, магазины, кафе, телецентры. А тогда, в первый год войны, свободные вечера заполнялись преферансом - у офицеров да "очком" - у прапорщиков. И, по возможности, с выпивкой. А пили практически все, что течет - от армянского коньяка до местной самогонки под названием "кишмишевка".
   Сами афганцы не пили, но, учитывая растущий спрос "шурави", быстро научились гнать ее из сушеного винограда, да и не только из него. Продавали ее, ввиду острой нехватки в стране стеклотары, нередко в полиэтиленовых пакетах. Некоторые армейские "интеллигенты" опасались пить кишмишовку, боялись - отравят. Пытались даже делать анализ ее состава, результаты которого были просто ошеломляющими: в ней обнаружили следы анаши, помета и даже ...старых калош. Но пить после этого не стали меньше - куда денешься от тоски зеленой, от безысходности положения...
  
   И вдруг, в канун Первомая, разнесся в управлении армии слух: Кобзон прилетел. Первым в отделе РВ и А узнал об этом Толя Ларионов, всего лишь пару дней как возвратившийся с операции в Бадахшане. Замордованный и тощий, он получил у начальника штаба разрешение отдыхать и приводить в порядок свой внешний вид. Но не в характере Толика - рыжеволосого "вождя краснокожих", как прозвал его "дед" Вишняков, днем валяться на койке. Еще накануне он выяснял, кто утром поедет в город за покупками, и договаривался, чтобы взяли его в машину. Пешком покидать штаб запрещалось, а Толик загорелся идеей передать подарки жене и сыну с подполковником Ковалевым из отдела кадров, улетавшим на майские праздники в Ашхабад.
   - Товарищи офицеры, - торжественно провозгласил майор Ларионов, ворвавшись перед обедом в штабную палатку, - к нам прибыл Йося Кобзон. Завтра концерт в полевом управлении. Приглашается весь штаб артиллерии. Ребята-а, а цыпочки с ним какие-е!..
   - Кончай балабонить, - отозвался из угла "дед" Вишняков, - ты лучше доложи - в артполк заезжал, на шашлычок мясца раздобыл?
&nnbsp; Зато Григоришин, обуреваемый амбициями, готов был, наверное, командовать не только бригадой, но и всей армией. Во всяком случае, приглашения на беседу личного представителя командующего РВ и А армии он проигнорировал трижды и, стремясь разрешить конфликт, подполковник Курилов решил сам, как бы невзначай, заглянутьл к нему в политотдельскую палатку.
bsp;  - Василий Иванович, не только мясо, но и лук, и даже банку помидоров привез. Сейчас Сашка Зорин притащит из машины. Но не шашлыком единым жив артиллерист. Без булды - Йоська прилетел!
   Тут уж все окончательно оторвались от своих дел и наперебой принялись расспрашивать Толю о концерте, о Кобзоне и, конечно же, о девушках. Оживленно обсуждая сенсационную новость, офицеры дружно отправились на "первый черпак". В столовой - мрачного вида брезентовой палатке - обсуждение не прекращалось, и вскоре новость эта облетела все управление армии. А к вечеру получила и реальное подтверждение: комендант штаба привел откуда-то бульдозер и тот принялся расширять стоянку машин позади ЦБУ, превращая ее в некое подобие Колизея.
   На следующий день на краю этой площадки поставили два грузовика с опущенными бортами и солдаты принялись сколачивать на них сцену. Перед импровизированной эстрадой расставили несколько рядов скамеек и стульев - все, что удалось коменданту собрать по отделам и службам. Толик Ларионов ходил сияющий, как будто это он сам выступает с концертом.
   "Батька" Шеремет поручил ему обеспечить места для штаба, вот он и втирался к коменданту в доверие, помогая тому оборудовать зрительный "зал". В штабной палатке артиллеристов после обеда стоял дым коромыслом: все стриглись, брились, гладили обмундирование. Впервые после прибытия в Афганистан вынули офицеры из чемоданов туфли и брюки навыпуск.
   - Вот теперь чувствуется, что завтра Первое мая, - сказал, заглянув в палатку, командующий артиллерией. После вывода в Союз дивизионов тактических ракет его стали именовать именно так. Сам полковник Близнюков уже успел переодеться и теперь, ожидая подчиненных, курил в их небольшом "дворике".
   Лишь только автобусы с артистами остановились возле убранной цветами "эстрады", как публика повалила в "зал". На скамьях разместились офицеры и прапорщики, стулья заняли генералы, полковники и немногочисленный женский персонал - машинистки, телефонистки, официантки. Дальше, на склоне холма, частично срезанного бульдозером, расположились бойцы батальона охраны, полка связи, тыловых подразделений. Ярко светило солнце, но жарко не было - легкий ветерок доносил приятную прохладу из недальних гор. В общем, погода была под стать настроению собравшихся - праздничная.
   В строгом черном костюме появился на "эстраде" Иосиф Кобзон, встреченный аплодисментами и приветственными криками зрителей. Песню за песней вдохновенно исполнял артист, не давая отдыха ни себе, ни публике. Лишь изредка сменяли его на сцене танцоры, наскоро собранные Москонцертом. Но зал вновь требовал Кобзона, и он снова пел.
   Внезапно небо над Даруламаном потемнело, с запада понеслись черные тучи, видом своим напоминавшие дым пожарища. Загремел гром, упали первые капли дождя. По "залу" пронесся ропот, но никто не поднялся с мест. Собравшийся было снова запеть Кобзон опасливо так посмотрел на небо, затем снял свой шикарный концертный пиджак и, отдав его за "кулисы", произнес:
   - Никакие черные силы не смогут нам помешать!..
   И песня зазвучала вновь. Зрители с восторгом приветствовали мужественного певца. А дождь, едва начавшись, ушел вдаль. Словно испугавшись песни и не осмелившись испортить людям праздник...
   Вечером в уютном номере гостиницы "Кабул", где разместился Кобзон, собрались друзья артиста - новые и старые, организовавшие этот первый в истории "ограниченного контингента" концерт. Тосты были за великого певца, за Первомай, за самих воинов, уже несколько месяцев томящихся непонятной войной на чужбине.
   Очередной тост прервал телефонный звонок из Москвы. Звонила, конечно же, мама Иосифа, чтобы узнать, как прошел первый концерт сына во фронтовой обстановке, и чтобы раньше всех поздравить его с присвоением звания заслуженного артиста. Это известие придало пиршеству новую силу, и теперь уже заслуженный артист угощал всех своих друзей.
   А на следующий день Иосиф Кобзон пел на аэродроме, для авиаторов и десантников. На этот раз эстрадой ему служили четыре БМД, поставленные вплотную, а в награду все артисты получили не только горячие аплодисменты зрителей, но и десантные ножи. Война на время уступила место празднику...
  
   Подлинную подоплеку того случая, с вызовом нетрезвого "батьки", Курилов узнал позднее, когда снова прибыл в бригаду - готовить к выходу на операцию 5-й дивизион. А рассказал ему, что это подполковник Григоришин позвонил своему боссу - генералу Таскаеву - о пьянстве Шеремета с Эргашевым, замполит гаубичников, придерживавшийся в том противостоянии нейтральной позиции. И кодограмму послал именно ЧВС.
   Заниматься же начальнику разведки подготовкой огневого дивизиона, чтобы затем идти с ним на операцию, пришлось вновь "по велению партийного долга", а не по служебному положению. Направленец на армейскую бригаду подполковник Васильев, только что возвратившийся из окопов, - весь завшивленный и провонявшийся, поднял в штабе настоящую бучу, заявляя, что он один лишь воюет из всего отдела артиллерии, а все остальные только спят да бумажки составляют.
   - Почему это наш уважаемый партийный секретарь постоянно сидит в штабе, - шумел он на весь этаж, - а другие в это время из окопов не вылезают!
   - Хорошо, товарищ подполковник, - устав уже уговаривать разбушевавшегося Васильева, пошел ему навстречу Близнюков, - с пятым дивизионом я отправлю начальника разведки Курилова. Но месячный отчет в Москву, маршалу - о боевых действиях артиллерии - вместо него писать будете вы.
   - А почему это вдруг я? - ошарашенно посмотрел Васильев на командующего. - Вон майор Новиков сидит: он с академией, не то, что мы - лапти сыромятные ...
   Герман при этом разговоре не присутствовал и, хотя решение Близнюкова показалось ему весьма спорным, получив приказ, пререкаться не стал. Ответив "Есть", он молча пошел готовиться к отъезду в бригаду. Хотя в Афганистан он прибыл первым в отделе, успев до приезда того же Васильева провести уже две операции, Герман ни тогда, ни после об этом не упоминал.
   Да и прибыл-то-то он в ДРА по приказу, а не добровольно, как Васильев, цель которого была таким путем вырваться из Чечни, куда он прибыл по замене из ГСВГермании. Обо всем этом ГерманКурилов подумал, но вслух говорить не стал. Да и что можно было сказать человеку, который ни с кем не считается? Но зато кичится достоинствами, которых у него на самом-то деле и нет.
   И затем четыре дня - с раннего утра и почти до обеда - натаскивал Курилов вместо Васильева 5-й тяжелогаубичный дивизион практическим действиям. Невероятная жара стояла в ту пору в Афганистане, и на второй день его минские электронные часы, подаренные матерью год назад к дню рождения, вышли из строя - циферблат весь расплылся и почернел.
   Но успевший адаптироваться к высоким температурам начальник разведки не давал огневикам никакого спуску. Особенно противились они, когда он стал тренировать их в развертывании батарей с ходу для отражения атаки противника. А ему самому с подобным случаями доводилось сталкиваться еще весной.
   - Согласно Курса стрельб такой задачи для нашей системы нет, - высокомерно заявил командир дивизиона, недавно окончивший академию.
   - Вы не на полигоне теперь, - резонно ответил ему Курилов, - и оценки выставлять вам будет не проверяющий, а реальный противник. Притом враг этот, именуемый "душманами", очень коварный и, к тому же, никогда не читавший наш Курс стрельб. Так что, товарищ майор, повторим выполнение задачи еще раз!
   На пятые сутки подполковника Курилова разбудили среди ночи - поступила срочная телеграмма. В недоумении прошел он в штаб, где ознакомился с крайне лаконичным ее текстом: в связи с решением о сокращении численности советских войск в Афганистане артбригаде в трехдневный срок предписывалось покинуть его территорию. Пунктом новой дислокации был указан город Катта-Курган в Узбекистане. И больше всех торжествовал, конечно же, комбриг Эргашев, мечтавший уйти туда хотя бы на дивизион...
  
   Тот вывод частей был больше для прессы, чтобы успокоить мировое общественное мнение. Ведь в Москве начинались ХХ11 Олимпийские игры, и Америка призывала всех к их бойкоту в знак протеста против советского вторжения в Афганистан. Первой уходила зенитно-ракетная бригада, действительно никому не нужная в той ситуации. Затем двинулась артбригада, для которой только начиналось боевое применение, но политикам было наплевать на нехватку в армии артиллерии.
   Танковый полк 108-й мсд выводился из Кабула демонстративно, среди белого дня, чтобы все видели. Правда, своим ходом шли всего лишь несколько танков, остальные же везли на трейлерах, собрав из всех полков неисправные. В Пули-Хумри эту колонну пополнили "дровами" из других частей и она убыла в Союз. Но сам тот полк в действительности остался в Афганистане, будучи переданным в состав кундузской 201-й мсд, которая имела лишь два мотострелковых полка. А новые танки ему позднее поставили мелкими партиями.
   Поскольку выход на операцию для Германа не состоялся, а график отпусков следовало все же выполнять, "батька" Шеремет предложил ему готовиться к поездке на родину. Правда, поставил при этом условие: взять собранные Васильевым донесения из войск за месяц и составить... аж полугодовой отчет в Москву.
   - Если послать то, что Васильев сочинит, - сказал он, - то я точно получу "пенделей". Так что садись, Гера, на мое место и пиши. А потом еще нужно будет посмотреть отчет Рябова и дать его тоже отпечатать.
   Три дня занимался Герман составлением и печатанием отчета, а затем позвонил из Резиденции, как стали именовать гостиницу "Чихиль-Сутун", генерал-лейтенант Анашкин и сказал, что приедет, как обычно, читать адресованную Михалкину бумагу. В целом генерал одобрил отчет, но все же кое-что Курилову пришлось переделать.
   Вторую же задачу - править рукопись отчета главного советника по артиллерии полковника Рябова, убывавшего по замене домой, - Герман решил не брать на себя. Шеремет чем-то был обязан тому советнику и согласился взять на перепечатку его отчет, но там была написана такая безграмотная белиберда, что правке она просто не поддавалась. Писать же совершенно иной текст, за того несимпатичного ему "рыжего барбоса", Герман просто не пожелал. О чем и доложил затем своему шефу, отдав рябовскую рукопись машинистке отдела Нине без единой своей пометки.
   - Пусть почитают в столице этот бред и узнают, кого они назначают на ответственные, генеральские должности, - сказал ей Герман, а сам отправился в штаб тыла, получать отпускные да проездные.
   Мысленно он был уже в отпуске, со своими дорогими Томочкой и сыновьями. Еще в конце мая они получили обещанную в новом доме трехкомнатную квартиру, и на душе у отца семейства сразу стало значительно спокойнее. А после окончания учебного года они, как всегда, отправились на отдых к морю, к бабушке Рае. Герману очень хотелось поскорее взглянуть на свою, как он предчувствовал, последнюю квартиру, но к семье его тянуло куда больше.
  
  

Глава шестая
   "ТАК ВОЮЕМ ЛИ МЫ ?"

  
  
   Еще оформляя отпускные документы, Герман состыковался с комендантом штаба, который тоже собирался лететь на Украину. Этот шустрый капитан уже и насчет машины договорился, чтобы отвезли в аэропорт, так что Курилову не пришлось просить у себя в отделе. На спецрейс до Ташкента они успели вовремя, а таможенного досмотра тогда еще не было - только комендантский контроль, и к полудню отпускники уже стояли у кассы ташкентского аэропорта. Транзитный пролет через Москву в связи с Олимпиадой был запрещен, а прямых на Украину рейсов из Ташкента не так уж много, и билеты на них давно проданы.
   - Так, что-то нужно делать, - отойдя от ставшего бесполезным окошка, сказал Герман своему попутчику, - иначе можно тут весь отпуск провести.
   - Да у меня тут брат служит, в ВОСО, - рассекретился капитан, - пойдемте искать комендатуру.
   С надеждой на скорый отлет отправились они искать брата-восовца, но выяснилось, что он этим утром сменился и сейчас отдыхает дома. Рассказавшие об этом его коллеги, взглянув на фамилию в паспорте капитана, проявили заинтересованность и пообещали помочь. А пока предложили им пройти в ресторан и заказать пивка холодненького.
   Сдав чемоданы в камеру хранения, Герман с товарищем отправились в аэропортовскиый ресторан. Коробку с драгоценным подарком - двухкассетным "Шарпом" капитан взял с собой, но в зал швейцар с ним не пустил и Сергею пришлось оставить его в гардеробе. "Афганцев" в Ташкенте узнавали без труда, проявляя к ним интерес и радушие.
   Официант встретил и провел их к столику в центре зала, тут же умчавшись за пивом. Не успел он еще возвратиться, как трое парней подошли поприветствовать офицеров, а затем и спросили разрешения составить им компанию. Герман за столиком был старше всех и его слово являлось во всех случаях решающим.
   Вскоре к пиву добавилась водочка, а к ней закусочка и беседа становилась все живее. Когда же в зал вошли два знакомых восовца, Алик, представившийся "директором свежего воздуха", и его друзья вернулись за свой столик. Присевшие на освободившиеся места капитаны сразу перешли к делу.
   - Товарищ подполковник, есть два билета на Симферополь. Брать? Других вариантов нет пока.
   - Что ж делать, - переглянувшись с Сергеем, ответил Герман, - будем брать, конечно.
   - Тогда я пошел, дам ответ кассе, - поднялся один из капитанов, а второй продолжил беседу.
   - Значит, так. Давайте ваши загранпаспорта, воинские требования и по полтиннику с каждого. Я это все отнесу сейчас в кассу, а вы заказывайте пока обед - мы вскоре подойдем.
   Все время переживавший за свой магнитофон Сергей решил сходить проверить и возвратился с расстроенным видом. В коробке оказались вместо шикарного аппарата кирпичи, а гардеробщик сменился и с нового были, как говорится, взятки гладки. КапитаОн был в отчаянии, понимая, что "Шарп" ему уже не вернуть.
   Но поймавший кураж Герман, у которого в тот день все получалось, повернулся к сидевшему за дальним столом Алику и поманил его пальцем. Тоном, не терпящим возражений, он выразил местному авторитету претензии по поводу пропажи магнитофона и строго попросил принять меры к его скорейшему возвращению.
   - Вы думаете, что он его найдет? - убитым тоном спросил пострадавший, когда Алик отошел.
   - Не сомневаюсь, - твердо заявил Герман. - Пока мы отобедаем, твой "Шарп" будет на месте.
   Он был настолько уверен, что не стал даже говорить об этом подошедшим вскоре восовцам. Они вручили билеты и паспорта благодарным "афганцам" и обед продолжился. А когда оба капитана, пообедав, ушли, сославшись на неотложные дела, к столику подсел Алик. Принеся офицерабоим свои извинения, он сказал, что произошла ошибка, и за магнитофоном в город отправлен надежный человек.
   - Не волнуйтесь, - сказал Алик, - через час все будет на месте. Еще раз прошу прощения...
   Когда офицеры собрались идти на регистрацию, в гардеробе кирпичей уже не было, а в коробке стоял, как ни в чем ни бывало, новенький магнитофон. Полет до Симферополя прошел спокойно, а перед посадкой объявили, что этот же борт через час пойдет на Киев, так что желающие могут не забирать вещи и лишь дооформить в кассе свой билет. Для Сергея это было прекрасным вариантом, а Герман собирался в Скадовск, поэтому он пошел узнавать насчет рейса на Херсон.
   На один он опоздал, а другой был только вечером. Пришлось подождать и около восьми часов Герман прилетел в Херсон. Он сразу же отправился на речную пристань, опасаясь не успеть на последний теплоход. До Гопри он все же добрался, а там был полный мрак: все автобусы давно ушли и до утра ничего не ожидается. Помыкавшись немного с такими же как он ночными пассажирами, Герман нашел все же таксиста, который согласился ехать на Скадовск, заломив по червонцу. И вскоре после полуночи он стучался в темные окна родимого дома.
  
   Война в Афганистане шла уже полгода, унеся жизнь и здоровье тысяч советских воинов, убиты и искалечены были десятки тысяч афганцев. А великая держава продолжала жить мирной жизнью, делая вид, что ничего такого не происходит. Лишь единицы осмелились открыто протестовать против военной акции Кремля, среди них - "отец" советской водородной бомбы академик А.Д. Сахаров.
   Он был еще в январе лишен всех правительственных наград - ордена Ленина, звания трижды Героя Соцтруда, лауреата Ленинской и Государственной премий - и выслан в город Горький (название как будто нарочно дано месту ссылки!). Но и там выдающийся ученый и правозащитник продолжал свою борьбу, направив письмо Брежневу, а его копии - Генеральному секретарю ООН и главам государств-постоянных членов Совета Безопасности.
   "Я не буду, - писал он, - анализировать причины ввода советских войск в Афганистан - вызван ли он законными оборонительными интересами, или это часть каких-то иных планов, было ли проявлением бескорыстной помощи земельной реформе, другим социальным преобразованиям, или это вмешательство во внутренние дела суверенной страны. Быть может, доля истины есть в каждом из этих предположений, но по моему убеждению, необходимо политическое урегулирование".
   В СССР никакой реакции на этот крик души не последовало. И война в Афганистане все больше разгоралась, а первый ее противник среди военных - генерал армии И.Г. Павловский - был освобожден от должности Главкома Сухопутных войск. Сам Л.И. Брежнев еще в сентябре 1979 года был противником военного вмешательства, но после убийства президента Тараки он резко сменил точку зрения. Очевидно, что тяжелобольной глава Советского государства решение о вводе войск в ДРА принял на волне сильного эмоционального стресса. А его ближайшее окружение не пожелало удержать Генсека от столь пагубных действий - вождизм, помноженный на многочисленныевсе пороки системы управления СССР периода застоя, сделал свое дело.
   Впрочем, Бабрак Кармаль значительно позднее, уже находясь в отставке, утверждал, что ввод войск состоялся бы независимо от смерти Тараки, поскольку советское руководство увязывало эту акцию с вероятными действиями США против Ирана. Москва, по его мнению, опасалась появления у афганских границ американских дивизий. Однако американцы оказались умнее и не послали тогда свои войска в Иран.
   Зато сработал их план, разработанный в ЦРУ с одной целью - спровоцировать на подобную акцию СССР. Но в ту пору кому об этом было известно? И все же в офицерской среде 40-й армии порочность той военной операции, в которой им по долгу службы пришлось участвовать, стала понятна уже к лету 80-го. Отчего и родился первый тост, который произносился тогда в Афгане, в различных застольях: "За успех нашего безнадежного дела!"
  
  
   * * *
  
   Недели на полторы раньше Курилова убыл в отпуск Виталий Покровский, и потому информация о ранении достигла Житомира раньше его самого. Тем более, что вначале Герман поехал в Скадовск. Но долго отдыхать там он не смог, желая хоть немного приложить руки к благоустройству квартиры, и вскоре стал собратьлся в дорогу. Срывать семью с отдыха, однако, было преждевременно, и он поехал на недельку сам. Квартира ему понравилась, вот только высоковато - на 7-м этаже, а лифт еще не включен.
   Приглядевшись к своим соседям, он понял, что более удобные жилища разобрали те, кто был попоближе и смог поповлиять на комиссию. Получил вВ соседнем подъезде получил квартиру и Покровский, но начальник оперативного отдела позаботился о семье своего "афганца", а Губанову, видно, недосуг было хотя бы поинтересоваться. "Хорошо хоть тогда, - подумал Герман, - я с ЧВС по телефону переговорил, а то и вовсе мог бы пролететь мимо".
   Возвращаться в Скадовск он решил не через Киев, а через Одессу, чтобы повидаться со старым другом Милей Бродецким, который давно был на "гражданке". Они изредка переписывались и Гера знал, что Миля вернулся на свою прежнюю работу - в порт докером. Жил он со своей - третьей! - женой у мамы, на Малой Арнаутской, которая официально называлась улицей Воровского. "Это что - в честь воровского схода или общака?" - еще в курсантские годы подшучивали друзья над Милей.
   Поезд в Одессу пришел раньшееще до пяти часов утра, и Гера решил не будить молодоженов так рано. Но поздно прийти - можно и опоздать, если окажется, что друг работает в первую смену. Поэтому в половине седьмого Гера все-таки позвонил к нему в дверь.
   - Входите, товарищ Курилов, - радушно пригласил Миля, в одних трусах открывший дверь гостю, явно не ожидавшему, что его признают с первого взгляда, да еще спросонья. Ведь не виделись-то 18 лет!
   - Здорово, Ерочка, с приездом, дорогой, - обнял Эмиль своего слегка ошарашенного друга.
   Уехать в Скадовск в тот же день Герману, конечно, никто не дал. Миля заставил его позвонить Томочке и предупредить, что задерживается в гостях. А его приветливая жена Ира, с которой Гера знаком был лишь заочно, постаралась с приемом. Затем появилась и мама Эмиля, хорошо помнившая всех его друзей. На праздничный ужин они все отправились на Старопортофранковскую, где жила милина сестра Софа со своей семьей.
   Там Германа и вовсе встречали как героя войны, усадив на лучшее место да обо всем внимательно расспросив. У них он и остался на ночлег, а утром пришел Миля и снова все пошло колесом. В порт, откуда в Скадовск ходила "Ракета" на подводных крыльях, они чуть было не опоздали.
   Отпуск у Германа был длинный - 45 суток и, отдохнув еще дней десять у мамы, он со всей семьей отправился домой, в Житомир. Правда, заехав на денек к тете Мусе в Белозерку, где их уже заждались. А узнав, что через день они уезжают, тетя не на шутку рассердилась на своего любимого племянника.
   - Та как же это можно - сегодня приехать, а завтра уезжать? - возмущалась она. Едва уговорил Гера тетю Мусю с дядей Федей, что у него еще немало дел по обустройству новой квартиры. А братьев его в Белозерке не было - они тоже обзавелись семьями и жили, кто в соседней области, а кто еще дальше.
   В Житомире Герман стал приводить в порядок кое-как "сляпаные" военными строителями окна и двери. Но на второй день поставленная в спальне без петель фрамуга свалилась на него, изранив стеклами едва зажившее правое предплечье и кисть. Пока вызывали "скорую" да пока она приехала, крови Герман пролил немало, а в пути, когда выяснилось, что пострадавший - военный, уже от больницы повернули к госпиталю. А на дежурстве там оказался не хирург, а офтальмолог, который так позашивал ему раны, что лучше бы уж к сапожнику свезли...
   Немного оклемавшись, Курилов отправился в штаб армии, с друзьями повидаться. Да и выяснить насчет стиральной машины - Томочка жаловалась, что их старая совсем не "фурычит". Встретили его тепло, прямо у проходной окружив и засыпав вопросами. А вот насчет машины председатель лавочной комиссии сказал, что в их магазин поступили две "Риги", но обе распределены по списку очередников.
   Выйдя из штаба тыла, Герман вновь оказался в центре внимания - всех интриговала его забинтованная рука. Ну не будешь ведь каждому объяснять про злосчастное окно! Тем более, что он действительно был ранен в Афгане - и в руку, и в ногу. Время было как раз обеденное, и все новые слушатели окружали Германа, и тут из проходной вышел генерал Степанюк. Он сразу же узнал подполковника Курилова, хотя тот и был в штатском.
   - Здравствуйте, здравствуйте, товарищ подполковник, - издали поприветствовал он. - Зайдите ко мне потом, поговорим.
   Когда Герман, утолив интерес бывших своих сослуживцев, поднялся к генекралу Степанюку., Член военного совета армии встретил его, выйдя из-за стола и осторожно приобняв за плечи.
   - Ну, так что у вас с квартирой, получили? - спросил он сразу же.
   - Так точно, товарищ генерал, - с улыбкой ответил Курилов, - спасибо вам большое.
   - Ну яЯ же вам обещал, - сдержаннкромно откликнулся генерал, и стал расспрашивать его за Афганистан.
   Лишь в самом конце беседы подполковник упомянул о возникшей проблеме со стиральной машиной. Возмущенный бюрократизмом подчиненных, генерал Степанюк тут же позвонил заведующей магазином, распорядившись вне очереди продать машину "афганцу". Когда Курилов, еще раз поблагодарив генерала, пришел в магазин, его там уже ждали. Причем не только продавцы, но и прапорщик с двумя солдатами, и водитель дежурногоый ГАЗ-66. Ему оставалось лишь уплатить деньги за машину да назвать водителю домашний адрес. От такого внимания и помощи Германа чуть слеза не прошибла.
  
   Из-за тех ран на руке Курилов не брал заранее обратный билет, не зная, сможет ли улететь вовремя. На всякий случай он попросил уезжавшего раньше Виталика зайти в отдел и предупредить Близнюкова о его возможном опоздании. К месту службы ему нужно было прибыть в последний день лета, но из-за ран лишь в первый день осени он попытался вылететь из Борисполя. У всех касс стояли огромные очереди, а на Ташкент билетов не было вообще. Памятуя опыт полуторамесячной давности, Герман пошел искать комендатуру аэропорта, но там было закрыто, если не навсегда, то уж надолго точно.
   Отказал в помощи и начальник аэровокзала, к которому обратился подполковник, возвращавшийся в Афганистан. Двое суток бился Герман, как рыба об лед - никому до него не было дела. А раны на руке в антисанитарных условиях зала ожидания стали загнаиваться, и тогда, утратив выдержку, Герман обратился к очереди с просьбой пропустить его к кассе. Да где там !.. "Всем нужно лететь", - был общий ответ.
   - Но ведь вам же не воевать! - в сердцах вырвалось у Германа.
   - Тс-с-с! - зашикали на него вокруг. - Мы там не воюем.
   Дальше, как говорится, просто ехать некуда...
  
   Лишь на третьи сутки ему все же удалось купить билет до Ташкента. А там, промаявшись еще ночь на аэродроме, Герман только 5 сентября улетел транспортным ИЛ-76 в Кабул. Полковник Близнюков встретил его сердито, и Герману Ивановичу стоило немалых трудов убедить своего начальника, что он не умышленно задержался на пять суток.
   Писать Курилов мог еще с трудом, но, заглаживая свою вину, он за два дня составил отчет за август в Москву, материалы для которого ждали его в "секретке". Отвыкнув за время отпуска от военной обстановки, он настороженно прислушивался к выстрелам с разных сторон дворца. А Серега Толстых еще и рассказал своему начальнику о том, что недавно был обстрелян даже штаб тыла, и были раненые.
  
   * * *
  
   Еще до отъезда Курилова в отпуск Пполевое управление армии переселилось из машин и палаток в президентскую резиденцию, а тыловики построили себе здание из шлакобетона, рядом с новой столовой. Артиллерийский отдел разместился на третьем этаже "мужской" половины дворца, и теперь Герман вновь занял свой рабочий стол. Стульев в отделе хватало на всех, а столы были из расчета один на двоих. Из тех "аминовских" покоев отделу выделили всего лишь две комнаты: маленькую - для командующего РВ и А, с заместителем, и большую - для всего их штаба.
   Именно Герман руководил расстановкой мебели и распределением мест для работы офицеров. Попроще было с кабинетом командующего, который сумели меблировать довольно неплохо. Для замкомандующего полковника Панфилова, который почти всегда отсутствовал, там же поставили приставной стол. Прапорщика-секретчика, солдата-чертежника и машинистку разместили в ванной комнате, загородив шкафом дверь из кабинета командующего, а ванну и унитаз накрыв досками. В тесноте, конечно, но все же каждому оборудовали рабочее место.
   А вот для штаба, на одиннадцать офицеров, было всего лишь три письменных стола и столько же классных. В левой части большого кабинета расставили письменные столы: в центре - для полковника Шеремета, справа - для его зама Костюка, а слева, у окна, Герман обосновался сам, по бокам стола приставив стулья для своих разведчиков - Меняйленко и Толстых. Классные столы в правой части комнаты служили тем из офицеров, кто был на данное время на месте. Сейфы поставили только командующему и начальнику штаба, а остальным достались железные ящики - тоже из расчета один на двоих.
   Костюк, который ни разу не ходил на операцию, да и в штабе был бесполезен, полковником все же стал, и ему не терпелось показаться в этом звании в Чернигове. Он всего год прослужил там в штабе армии старшим офицером, придя с дивизиона, и ничего в штабной работе не смыслил. Потому и послали его в Афганистан, да еще и с повышением - лишь бы избавиться от такого "балласта". Сумев уговорить командующего артиллерией, новоиспеченный полковник убыл в отпуск, не дождавшись возвращения Курилова.
   Не было на месте и полковника Шеремета - у него дома возникли какие-то проблемы, и он улетел на недельку в Ашхабад. Так что Герману довелось сразу же - с корабля на бал - вступать во временное исполнение обязанностей начальника штаба артиллерии. С его приездом полковник Близнюков облегченно вздохнул: теперь он в штабе мог и не показываться - Курилов прекрасно сам во всем разберется. При нем, как выразился секретчик отдела Гена, прекратилась "дурь Костюка" и началась понятная всем штабная работа.
  
   В конце сентября был сдан первый модуль для офицеров управления - в него заселились генералы и полковники - начальники отделов. На подходе были второй - для офицеров и третий - для прапорщиков, но заселение их тормозилось неготовностью системы отопления. Намаявшись за прошедшие месяцы в машинах, палатках и недостроенной казарме, они готовы были перейти в новые здания в любой момент. Но командарм - а им с лета стал генерал-майор Б.И. Ткач, бывший до того четыре месяца первым замом у Тухаринова, - все откладывал вселение, надеясь на обещания военных строителей.
   Кабул расположен на высоте двух тысяч метров, и в середине осени ночная температура там опускается чуть не до нуля. Спать в палатках и машинах становилось все холоднее, и командарм решил на очередном совещании офицеров управления поставить на голосование вопрос переселения: до октябрьских праздников или nbsp;после, когда будет закончен монтаж отопительной системы.
   Все, конечно, проголосовали за первый вариант, и вот с тех пор Полевое управление армии стало жить в более или менее цивилизованных условиях. Командующий артиллерией получил квартирку в генеральском модуле - на двоих с начопером, Шеремет с Панфиловым вселились в маленькую комнату в офицерском модуле, а весь остальной отдел, включая прапорщика-секретчика, втиснулся в большую комнату, где почти вплотную одна к другой стояли десять коек.
   Одиннадцатую просто некуда было поставить, и потому секретчик вынужден был спать на свободной койке. Обычно едва не половина офицеров отсутствовала, и потому особой проблемы это не составляло, хотя и назвать нормальным было нельзя. Модуль для женского персонала был построен чуть в отдалении и сдан в тот же срок, что и генеральский.
   Несколько дней все гудело в тех модулях: одни еще только переселялись, а другие уже обмывали свое новоселье. К годовщине Октябрьской революции все плановые боевые операции были в основном завершены, и командарм Ткач распорядился вернуть в Кабул офицеров управления. В актовом зале бывшего президентского дворца состоялось первоеnbsp; - Здравствуйте, здравствуйте, товарищ подполковник, - издали поприветствовал он. - Зайдите ко мне потом, поговорим.
в истории 40-й армии торжественное собрание, на котором командующий вручил первые боевые награды.
   Курилова в числе награжденных не оказалось, хотя он и был представлен к ордену Красной Звезды. Зато "батьку" Шеремета отметили орденом "За службу Родине", а командующему РВ и А было присвоено звание "генерал-майор артиллерии". Все эти события в управлении, конечно, должным образом отметили, но артиллеристы готовились к главному своему празднику - Дню артиллерии, традиционно отмечаемому 19 ноября, в честь начала Сталинградской битвы.
   Инициатором той грандиозной пьянки, в которую вовлекли чуть не все Полевое управление, был, конечно, "батька" Шеремет, а основным организатором он сделал своего, проверенного в деле, начальника разведки. Из Шинданда по "батькиному" заказу доставили с десяток бутылок водки да пару - коньяка, а кундузский и кабульский артполки презентовали по трехлитровому бутылю спирта. Близнюков получил добро сразу после Октябрьских лететь в Ташкент - шить генеральскую форму, и его звание решили в отделе обмывать в День артиллерии.
   В штабе с утра был оставлен дежурить Ларионов, которого подменял Толстых, а все остальные артиллеристы под руководством Курилова готовили в модуле праздничный стол. Для этого на два дня снялись с довольствия десять офицеров, получив взамен на продскладе все, что только можно было использовать в качестве закуски. Имея огромный опыт по "питейной части", батька Шеремет один бутыль спирта сразу же отдал Герману, велев спрятать ото всех подальше, в том числе и от него самого.
   Празднование, начавшееся с обеда 19 ноября, продолжалось и весь следующий день. А когда на утро 21-го Герман с еще тремя офицерами пришли на службу, ни начальника штаба, ни его зама там не было. Собрав доклады из артиллерийских штабов, Курилов, назначивший себя дежурным, хотел звонить своему командующему, но его опередил батька Шеремет, позвонивший из модуля.
   - Гера, ты где? - заплетающимся языком еле выговорил он. И услышав, что работает в штабе, тут же отдал приказ. - Какая работа, когда праздник артиллерии. Все бросай и давай сюда к нам. Все сюда!..
   Спорить с начальством, тем более - пьяным, пустая трата времени. И Герман, оставив секретчика дежурить, повел остальных на помощь батьке. Через пару часов Куриловаего вызвал к телефону молодой генерал, заставший в штабе одного лишь прапорщика Гену, и попытавшийся строго спросить, почему офицерыни не на службе.
   - Товарищ генерал, так ведь праздник же у нас, - ответил уже разгулявшийся начальник разведки. - Ну кКак это какой праздник? День артиллерии! И пПриказано отмечать его три дня. Так что мы ждем вас, товарищ генерал!
   И никуда от них генерал не делся - пришел помогать подчиненным бороться с "зеленым змием". А после обеда, когда все было выпито, батька вызвал машину и поехал с Германом в штаб - он вспомнил, что в сейфе есть еще бутылка водки. ВскореК вечеру и от нее осталась лишьтолько тара, а батька уснул на устроенном для него топчане, то и дело сваливаясь на пол. Приоткрыв в очередной раз опухшие от пьянки глаза, он снова потребовал водки.
   - Гера, давай наливай. - Услышав, что все уже выпито, он сел потверже и попытался шевельнуть мозгами. И это ему, очевидно, удалось. - Не теренди, Гера, у тебя в ящике стоит еще бутыль спирта.
   - Откуда? - сделал удивленный вид Гера. - Еще вчера его выпили. - И снова уложил "батьку" спать. Праздник пора было завершать...
  
  
   * * *
  
   Осенью 80-го стали крепче налаживаться советско-афганские взаимотношения. В октябре состоялся первый визит Бабрака Кармаля в Москву, где он подписал соглашение, регулировавшее поставки из СССР. Однако внутриполитическая обстановка в ДРА менялась слишком медленно - давали знать о себе ошибки прошлого. Да и политика Кармаля не содержала ничего такого, что позволило бы добиться коренного улучшения отношения большей части афганского народа к новой власти.
   Впрочем, в Афганистане никогда не было сильных традиций интегрированной государственности. Основа власти сохранялась на уровне рода и племени, каждое из которых контролировало свою определенную зону проживания и было там полновластным хозяином. Всякие попытки вторжения на территорию племен всегда встречали жесткий отпор.
   Взаимоотношения между племенами и центральным правительством страны регулировались обычно заключенными между ними двусторонними договорами. А общие для Афганистана вопросы решались на лойя джиргах, где присутствовали представители всех слоев общества. НДПА попыталась проводить свою линию другими методами. Но народ не воспринимал проводимые ею преобразования, поскольку "народная" власть повсеместно устанавливалась силой. Организационные ядра этой якобы народной власти чаще всего отвергались населением и являлись дестабилизирующим фактором.
   Власть сохранялась лишь в тех местах, где оставались воинские гарнизоны, а в других ее смывало моментально - либо ее представители сами уходили, либо уничтожались отрядами местной оппозиции или душманами. Ответной реакцией кабульского режима являлось восстановление органов власти силой, причем для помощи афганским войскам все чаще привлекались советские подразделения.
   В ходе проводимых операций по объектам противника наносились авиационные удары, огневые налеты артиллерии, высаживались десанты. Подразделения афганской армии и группы ХАД проводили сплошное прочесывание населенных пунктов, долин, ущелий, ведя поиск баз и складов с оружием. Части советских войск обычно составляли внешнее кольцо, не позволяющее другим отрядам прийти на помощь окруженной группировке, и в то же время подталкивающее вперед правительственные войска.
   Отряды оппозиции сражались ожесточенно и с каждым месяцем - все более умело. Улучшалось и их снабжение оружием и боеприпасами - как из-за рубежа, так и за счет дезертиров из регулярной армии. Основным способом ведения боевых действий у душманов являлись засады, чрезвычайно эффективные в горах. На равнинах они широко использовали минирование дорог, населенных пунктов, других объектов. Но самым неожиданным и необычным для советских войск было ведение "кяризной войны" - внезапные нападения из подземных арыков, представляющих нередко весьма разветвленную сеть водоснабжения, в то же время позволяющую душманам скрываться от возмездия и вновь выходить совсем в другом месте.
   Для достижения победы над изощренным противником, действующим в привычной обстановке, советские командиры и штабы все чаще вынуждены были отходить от уставов и наставлений, изобретая все новые формы и методы борьбы. Наиболее широкое применение в Сороковой армии нашли засады, налеты, обходы, подвижное и воздушное минирование на вероятных путях передвижения душманов, атаки с отходом и маневром войск на новое направление для удара по следующему объекту, применение тактических воздушных десантов во взаимодействии с обходящими отрядами и бронегруппами.
   В горах нередко применялся захват высот, нависающих над ущельем, а также - глубокий маневр батальонами по сходящимся направлениям в пешем порядке по гребням высот и склонам гор. И все это - под прикрытием боевых вертолетов, бронегрупп и при поддержке артиллерии. Чтобы побеждать в столь непростых условиях, нужно было постоянно искать новое в военном искусстве, проявлять творчество и находчивость. Противник нередко ставил весьма сложные загадки нашим войскам, но и они старались не остаться перед ним в долгу.
  
   К концу первого года войны московское руководство стало считать 40-ю армию слаженным и достаточно опытным объединением, способным самостоятельно решать поставленные перед ним боевые задачи. И в декабре 80-го Резиденция в Кабуле была упразднена, а оперативная группа МО и ГШ во главе с маршалом Соколовым и генералом армии Ахромеевым улетела в Москву.
   Генерал-лейтенант Анашкин, который являлсябыл заместителем командующего РВ и А
   Сухопутных войск по боевой подготовке, накануне отлета приехал в отдел попрощаться и забрать подарки для Михалкина, на которые "батька" Шеремет собирал с офицерово всех, с получки, чеки. Генерал сказал речь перед офицерами отдела и со всеми по очереди обнялся на прощанье. А Германа, неожиданно даже для него самого, не раз работавшего с Анашкиным над отчетами, генерал отозвал для разговора тет-а-тет и предложил ему перевод в скором времени в Москву.
   - Спасибо, товарищ генерал, - отозвался огорошенный неожиданным предложением Герман. И решил добавить. - Я, конечно, в Москву особенно не рвусь, но если возьмете - буду весьма признателен.
  
   Командование армии получило больше прав в планировании и осуществлении боевых действий, и после отлета москвичей многие вздохнули с облегчением. А для контроля прибыла из Ташкента, заняв пару кабинетов непосредственно в "аминовском" дворце, небольшая оперативная группа округа, которую возглавил выпускник Академии ГШ генерал-майор Тер-Григорянц. Не обладая еще боевым опытом, они не слишком мешали армейцам, а войскам эта перемена в Кабуле и вовсе осталась малозаметной.
   Зато произведенную в Москве замену Главкома Сухопутных войск вскоре почувствовали многие. Вместо генерала армии Павловского - одного из немногих противников ввода войск в ДРА - назначен был генерал армии Петров, имевший репутацию волевого и решительного военачальника. От его скорого визита в Афганистан все ждали ясных и четких указаний на проведение боевых действий в наступающем году. А он, побывав за двое суток командировки лишь в Кабуле да Кундузе, где в то время было довольно тихо, сумел так "досконально" разобраться в деталях обстановки, что, возвращаясь в Белокаменную, буквально огорошил армейцев своим вердиктом.
   - Сороковая армия никаких военных действий не ведет, а потому все соединения и части перевести на режим мирного времени, строить дивизионные учебные центры и всем заниматься боевой подготовкой, - сказал он на совещании офицеров Полевого управления. И, ничтоже сумняшеся, укатил к себе в Москву, на Фрунзенскую набережную, где действительно, тогда еще никто не стрелял ...
   Уже на следующий день командарм издал приказ о переводе армии на режим мирного времени и развертывании боевой подготовки. Не воевать - так не воевать! И офицеры Полевого управления сменили выгоревшее на солнце "хэбэ" на позабытые кителя и "параллельные" брюки. Войска были возвращены в свои пункты дислокации, вернулись в Кабул и опергруппы армии, руководившие проведением операций.
   Вот только душманам не было известно о том приказе "мудрого" Главкома, и войну они прекращать не собирались. Больше того, с приближением весны отряды моджахедов, отдохнувшие и пополнившиеся на своих базах в горах, а то и за кордоном - в Иране и Пакистане, стали все больше мешать советским частям "заниматься боевой подготовкой".
  
   В феврале 81-го в Москве состоялся ХХУ1 съезд КПСС, одним из гостей которого был Бабрак Кармаль, который сразу же обратился к Брежневу с просьбой активизации военной помощи. В дальнейшем к этой теме планировалось подключить военных, но неожиданное сообщение из Кабула вынудило сменить приоритеты. Афганскому генсеку доложили о факте насилия и расстрела афганских граждан советскими солдатами в провинции Нангархар, и он с возмущением заявил об этом Генсеку советскому.
   Молниеносно был организован показательный судебный процесс, для проведения которого в Кабул прилетели сразу три генерала из Военного трибунала. А для лицезрения его из всех гарнизонов были доставлены группы солдат и сержантов, которые затем поведали своим сослуживцам об этом акте правосудия.
   Подобные преступления совершались и в других местах, но случай в джелалабадской бригаде стал достоянием общественности. Несколько солдат, обманув своего офицера, зашли в один из домов в пригородном кишлаке якобы попить воды. Хозяевам же - старикам - они заявили, что ищут душманов и принялись обыскивать помещения. А обнаружив спрятавшуюся от них внучку - именно ее они и искали, заметив во дворе - принялись по-очереди насиловать девушку.
   Удовлетворив свою похоть, их главарь, непонятно как попавший из подмосковного СИЗО в армию, застрелил ее из автомата. То же самое велел он своим подельникам совершить и в отношении запертых в каморке стариков, дабы не оставлять живых свидетелей. Выстрелы услышал не только их командир, примчавшийся к дому на БМП, но и соседи той несчастной семьи... Приговор трибунала был суров: двух главных преступников приговорили к расстрелу, остальные насильники - в убийстве не участвовавшие - получили по 14-15 лет лишения свободы.
  
   * * *
  
   До начала лета армия, официально "не ведущая боевых действий", еще как-то отбивалась от "духов" в своих гарнизонах, но Б.Кармаль стал волноваться уже всерьез - под его контролем оставалось все меньше территории страны. В Бамиане моджахеды даже сформировали свои органы власти, объявив о создании независимого исламского государства.
   И тогда кремлевский вождь, "с подачи" кабульского коллеги, повелел возродить Резиденцию в прежнем составе. Приняв маршала Соколова, Леонид Ильич заявил ему: "Ты заварил там кашу - ты ее и расхлебывай!.." Вот так, в очередной раз, партийные "бонзы" переложили ответственность с больной головы на здоровую!
   А в армии с прибытием московской опергруппы был снова введен боевой режим. "Забудьте вы о боевой подготовке, - сказал маршал офицерам Полевого управления, - армия воюющая и этим все сказано". Все с готовностью достали из шкафов и ящиков свою полевую амуницию и вскоре разлетелись по гарнизонам - готовить войска к новым операциям, многие из которых проводились в тех же местах, что и в минувшем году. Все приходилось отвоевывать снова, платя за это кровью. А великая Советская страна мирно спала, отправив своих сыновей умирать в чужих горах, за никому не понятные идеалы.
   Генерал-лейтенант Анашкин с "первым эшелоном" московской опергруппы в Кабул не прибыл, решив отлежаться в госпитале. И временно курировать артиллерийские вопросы был прислан полковник Колесов, которому, как с первого дня понял Герман, это было "до лампочки". Вначале ему потребовался транспорт и сопровождающий, чтобы сшить форму в ателье министерства обороны - выданное со склада обмундирование столичному аристократу не годилось. А, приодевшись и получив немалую зарплату в афганях, полковник пожелал посетить магазины в центре города и в "советском" микрорайоне, куда возил его уже не Курилов, а Новиков - специалист по этой части.
   Так и дотянул он до прилета Анашкина, которому маршал не дал окончательно "сачконуть". Как только генерал принял дела, Колесов тут же улетел в Москву, не забыв прихватить пару чемоданов с подарками. На перевод в столицу Герман не очень-то и рассчитывал, но когда генерал Анашкин стал явно избегать встречи с ним, стало понятно, что свое обещание он не выполнил. Штаб артиллерии - не то место, где легко разминуться, и во второй его приезд во дворец они все же столкнулись почти нос к носу.
   - Здравствуй, Курилов, - попытался генерал изобразить радость на своем круглом и румяном, как яблоко, лице, - Ну, как тут у тебя дела с разведкой?
   - Да как и прежде, товарищ генерал, без единого просвета, - бодро ответил Герман, - все в дыму.
   Анашкин пропустил мимо ушей довольно дерзкий ответ подполковника, видимо, обдумывая, как аргументировать причины невыполнения собственного обещания. И решил сразу же, прямо в лоб, задатьл ему второй вопрос:
   - Ты что, когда-то сталкивался прежде с Гавриловым? - Герман знал, что бывший нестеровский комбриг ныне ведал в штабе Михалкина кадрами, и подтвердил, что лет семь назад был у них конфликт.
   - Ну, я так и понял, когда он стал меня отговаривать, - оживился генерал. - Понимаешь, если бы ты шел ко мне в управление, я бы настоял на своем. Но в разведотдел я не мог тебя протолкнуть...
   - Да я знаю, товарищ генерал, туда уже взяли Зайцева. Он же там у вас свой, столичный...
   Так и "пролетел" Курилов мимо "С"сухопутки". Но, вспоминая разговор с генералом Анашкиным, Герман всегда признавал, что тот хотя бы открыто ему все сказал. Не так, как поступали его начальники, строившие козни за спиной. Когда зимой батьку Шеремета вызвал по ЗАС лично Михалкин, ставший к тому времени маршалом артиллерии, и предложил обещанную ранее генеральскую должность, вопрос его о его преемникеа велено было решать "за счет собственных ресурсов".
  
   Лебедев, вскоре после возвращения в Ташкент получивший звание генерал-лейтенанта, без раздумий тогда назвал кандидатуру Курилова. О Костюке разговор не велся вообще, поскольку он окончил лишь среднее училище. Но генерал Близнюков стал по своему обыкновению колебаться, и тогда полковник Шеремет повел собственную игру. Понимая, что от Германа он ничего не получит, "батька" созвонился с начартом 201-й дивизии полковником Костюковым и довольно быстро сговорился с ним о "цене вопроса".
   Герман же об этом ничего не знал, пока не встретился летом в Кундузе с генералом Лебедевым. Тот прилетел в дивизию в составе комиссии округа, а генерал Близнюков днем раньше отправил Курилова в артиллерийский полк, чтобы "поддержать штаны" недавно назначенному его командиру. Когда Костюков убыл на место Шеремета, начартом дивизии стал подполковник Николаев, а командиром полка вместо него был назначен майор Михайличенко.
   Можно смело предположить, что вся эта цепочка и выстроена была ради того Валеры, чей дядя-генерал был начальником тыла ТуркВО. После академии Михайличенко прибыл на Кушку командиром дивизиона, а через полгода, при развертывании дивизии перед вводом войск в Афганистан, он стал замкомандира полка, и тогда уже "намыливался" сменить вскоре своего засидевшегося командира - полковника Марчука. Но тут вдруг неожиданно открылась еще более ранняя вакансия...
   Курилов был хорошо знаком с Валерой еще по Шинданду, да и на прием-передачу полка в Кундуз тоже посылали его, так что куражиться молодой комполка не стал и все указания Германа исполнял без возражений. О времени прилета генерала Лебедева в отдельно стоявший севернее Кундуза артполк было известно заранее, и Курилов вместе с Михайличенко направились к вертолетной площадке.
   Как только лопасти приземлившегося Ми-8 остановились и в открывшейся двери появился генерал, Курилов подтолкнул майора: "Иди, встречай". Тогда только до Михайличенко дошло, что старший по должности здесь он и потому должен рапортовать. А Герман дождался генерала у кромки площадки и скромно представился.
   - Ты-то что тут делаешь, Герман Иванович? - улыбаясь и крепко пожимая ему руку, спросил генерал.
   - С прибытием, товарищ генерал, - откликнулся Герман. - Да вот прибыл в полк, для оказания помощи.
   - Помощи? - продолжал веселиться Лебедев. - А что, Михайличенко сам не справляется?
   - Никак нет - справляется. Но вдвоем-то лучше, - ответил в том же духе Курилов.
   После осмотра расположения полка и встречи с личным составом в только что открытом в СРМ полковом клубе командующий РВ и А округа отправился на обед. Вот там, после нескольких чарок, он и рассказал Герману Ивановичу, с которым у него еще с Пули-Хумри сложились теплые отношения, ту историю с назначениями.
   - А ты что, не знал? - удивился генерал. - Я думал, что Близнюков беседовал с тобой. Значит, это все Шеремет устроил... Кстати, он мне недавно звонил из Одессы, передавал вам всем привет.
  
   Еще один "пролет" Курилову организовали, однако же, в округе, и не без участия генерала Лебедева. Весной в 40-й армии началась частичная замена офицерского состава. Чтобы к зиме, когда у абсолютного большинства закончится установленный приказом двухлетний срок службы в Афганистане, не остаться совсем без опытных кадров, решено было треть офицеров и прапорщиков заменить досрочно, весной.
   Герман сам готовил списки для замены в артиллерии, включив из своего отдела трех "стариков" - Меняйленко, Вишнякова и Васильева. В ту квоту попал и "батька" Шеремет, назначенный начальником штаба РВ и А Одесского военного округа. Но это была категория Главкома СВ, как и начальник разведки, и потому они числились в московских списках, а в армии об этом мало кто знал. По крайней мере Герману о собственном заменщике ничего не было известно.
   Тогда как в ТуркВО, ближе к концу лета, прибыл из Германии начальник разведки РВ и А магдебургской армии, назначенный на место Курилова, но не слишком рвавшийся воевать в Афганистане. Вот об этой "комбинации" Герману Ивановичу рассказал уже генерал Близнюков - при проводах его на Рродину. И тоже удивился, что Курилов не знает, как продали в Ташкенте его замену.
   Тот самый полковник, которого Герман сменил в Кабуле, сумел добиться, чтобы в ГСВГ направили его, пусть даже с понижением - с округа на армию. А прибывший из Группы молодой подполковник с радостью - вместо Афганистана! - занял в округе должность начальника разведки РВ и А. И все остались довольны: одним перепали германские "презенты", другим достались желанные назначения. Лишь только Курилов, продолжавший "тянуть лямку" войны, снова остался ни с чем ...
  
  

Глава седьмая
   АРМЯНСКОЕ РАДИО

  
  
   Фамилия Костюков показалась Герману знакомой, как только он увидел списки офицеров 201-й мотострелковой дивизии, прибывшей в апреле 80-го из Душанбе. В ней уже не было, как в двух других дивизиях, "партизан" - весь личный состав был кадровым. Правда, не все ее части прибыли в Афганистан, а только три мотострелковых полка да артиллерийский.
   122-й мсп встал неподалеку советско-афганской границы, 149-й мсп, срочно переданный в САВО из ПрикВО, разместился вблизи кундузского аэродрома, вместе с управлением дивизии, а 191-й мсп был выведен из ее состава и отправлен на юго-восток, под Газни, в качестве отдельной части армейского подчинения. А, вскоре после размещения частей в назначенных пунктах, туда вылетели армейские комиссии для проверки их готовности и оформления приема в состав объединения.
   И вот тогда Герман, прилетев в Кундуз, с первого взгляда вспомнил все, что знал о Костюкове. В одесском артучилище они были в одной батарее, но Курилов учился еще на первом курсе, а Костюков - на третьем. Его взвод тогда перевели из Тулы и они держались как почти столичные, с пренебрежением глядя даже на однокурсников из "рязанского" взвода. Костюков был на год старше Курилова, но выглядел как десятиклассник - худощавый, с маленькой головой и почти детским лицом. Он занимался боксом и, если бы не один связанный с этим случай, Герман вряд ли так хорошо запомнил бы его.
   Дело шло уже к выпуску и многие из третьекурсников перестали соблюдать субординацию со своими сержантами. Старшиной 2-й батареи был Юрий Сергиенко из "рязанцев", и свои обязанности он выполнял довольно ретиво. А задиристый "туляк" Валера Костюков позволил себе эдакое панибратство со старшиной, но тот одернул его. Слово за слово - и боксер стал "в стойку". Раз курсант ударил старшину или больше - значения не имело: Костюков подлежал отчислению. Скандал был на все училище, и не бывать бы ему офицером, если бы на его защиту не встали все "туляки". Закончилась та история принесением перед строем всей батареи извинений курсанта Костюкова и великодушным прощением его старшины Сергиенко.
   Все это моментально пролетело у Германа перед глазами, когда он увидел Костюкова в строю управления дивизии. За два десятилетия Валера почти не изменился: та же юношеская фигура, то же почти мальчишеское лицо. Да и полковничьи погоны казались явно взятыми у кого-то взаймы. Когда строй разошелся, они встретились и поздоровались, как надлежит старым знакомым. Валерий Пантелеевич тоже признал Курилова - он запомнил первокурсника потому, что тот играл в батарейном ансамбле.
   Но воспоминаниями они занялись несколько позже, а пока предстояла официальная церемония строевого смотра частей, проверки техники, подписания приемных актов. А вечером подполковник Курилов приглашен был на ужин в палатку к командиру полка. Стол для тех условий накрыли великолепный и даже водку подавали охлажденную. А затем полковник Костюков еще больше удивил гостя, пригласив его в парную.
   Из той же палатки был устроен переход в предбанник, дальше пашила жаром сауна, а из нее был выход в бассейн - 3 на 3 метра. Такого не доводилось видеть ни в одном из гарнизонов, стоявших давно, а тут - через две недели после прибытия! А секрет холодной водки состоял в том, что бутылки перед подачей на стол ...вылавливали из бассейна.
   На следующий день комиссия должна была улетать в Кабул, но погода не позволила. Еще двое суток жили армейцы в ожидании вылета, а потом поступил приказ командарма: ехать на бронетехнике. Группу возглавлял замначштаба армии, ехавший на первой БМП, а на второй старшим был Курилов. До Саланга прошли без приключений - на столь серьезную колонну из четырех БМП "духи" нападать не рискнули.
   Зато сразу после туннеля начались сбои - ехавшие без защиты водители угорели от выхлопных газов. Уже на втором после южного портала серпантине куриловскую бээмпэшку повело юзом, и остановилась она, лишь упершись в колесоотбой гусеницей. Герман среагировал молниеносно и, соскочив с брони, побежал открывать люки десантного отделения, где ехали еще шестеро офицеров управления.
   - К машине! - закричал он, и мгновенно проснувшиеся офицеры стали выпрыгивать на дорогу.
   Лишь после этого принялись разглядывать положение БМП и ее шансы не свалиться в ущелье. На место водителя сел его командир - старший лейтенант, ехавший на первой машине, и потихоньку, следуя командам Курилова, вывел БМП на дорогу. Взводный умело вел машину, переговариваясь со старшим, а водитель, признавшийся, что крепко "угорел", участвовал в их разговоре, лежа на моторном отсеке. Лишь у подножия хребта, на подъезде к Джабаль-ус-Сираджу, офицер уступил место оклемавшемуся механику. Тот эпизод на Саланге еще долго был предметом обсуждения во многих отделах, представители которых оказались тогда буквально на волосок от гибели.
   Прибыв на должность начальника штаба РВ и А армии, полковник Костюков повел себя весьма сдержанно, никому ничего не доказывая. А Курилову, с которым у них еще раньше установились весьма неплохие отношения, он поведал и свой служебный путь. Окончив разведотделение Артакадемии, он прибыл в Таджикистан на должность командира разведдивизиона. Со временем дослужился Валера до командира своего же армейского разведполка.
   Неизвестно, сколько бы еще он там "долбил", если б не ввод войск в Афганистан, когда ему предложили должность начальника РВ и А душанбинской 201-й мсд. Пошла тогда Костюкову "масть", и менее чем через год "батька" Шеремет продал ему свою должность - уже в армейском аппарате. А вот подполковник Курилов с приходом молодого начальника штаба стал менее востребован...
  
   Почувствовав, что "ловить" ему больше нечего, Герман решил не отказываться от запланированного на весну отпуска. Командующий на ту пору был болен и его обязанности исполнял Панфилов, но, при посещении в госпитале, Курилов попросил генерала Близнюкова подписать ему рапорт. И на следующий день отправился он к медикам - оформлять семейную путевку в Алуштинский военный санаторий. За всю свою более чем двадцатилетнюю службу ни разу не ездил Герман лечиться, и решил хотя бы из Афганистана "урвать кусок здоровья" для себя и своей любимой Томочки.
   Все это развивалось в таком быстром темпе, что Курилов не успел навести справки о "бортах" на Ташкент, и в аэропорт ехал наугад. Хорошо хоть, что на пересыльном пункте были знакомые офицеры из управления армии, и его сумели подсадить на транзитный Ту-134, летевший откуда-то из Африки на Москву.
   На борту "тушки" находилась большая группа советников-авиаторов, возвращавшиающихся на родину, и Курилов оказался единственным, кому удалось присоединиться к ним в Кабуле. Сидевший рядом с Германом молодой офицер - а все они были в штатском, так что звания можно было лишь предполагать - рассказал, что промежуточная посадка у них была в пакистанском аэропорту Исламабад, где всем им пришлось изрядно натерпеться.
   Местные спецслужбы, разузнав, что все пассажиры - советские военные, запретили им вылет и взяли их самолет под стражу. Почти трое суток советникам не давали ни еды, ни питья и не позволяли им выйти из самолета. Не было подано на борт и электричество, отчего не работала вентиляция и ко всем бедам добавилась еще и духота. Поэтому вид у советников был, как у сонных мух.
   В конце концовскоре по дипломатическим каналам удалось все же добиться разрешения для них на пролет до Кабула, где "тушка" была проверена и дозаправлена, а пассажиры смогли хоть немного утолить голод и жажду. Правда, и афганские власти не позволили пассажирам, не имеющим виз, пройти в аэропорт, так что все заботы о них взял на себя их коллега - командир советского смешанного авиаполка, базировавшегося в Кабуле.
   Летевший спецрейсом Ту-134 совершил краткосрочную затем посадку в Ташкенте, а затем сел на заводском аэродроме в Куйбышеве, гдеи часть советников покинули борт. А вскоре за ними прилетел вертолет Ми-8 из Пугачева, из их родного полка. Пока его ждали, Герман со своим новым знакомым отправились искать какую-нибудь столовую или же магазин - день клонился к вечеру, а они с утра ничего не ели. Но поблизости отыскать ничего не удалось, а идти в заводской поселок они не рискнули - самолет их ждать не станет. Хорошо еще, что хоть встретился пожарный гидрант, и они доотвала напились воды, заменившей им обед.
   На подмосковном аэродроме "Чкаловское" борт приземлился уже в полной темноте, и у Германа появилось предчувствие, что ночевать ему придется на какой-нибудь скамейке. К счастью, его не забыл новый знакомец, когда за их группой прибыл микроавтобус из 10-го управления. Кое-кто из советников ворчал, дескать, и так в машине тесно - каждый вез изрядную поклажу - но Курилов сумел благоразумно промолчать до самого проспекта Вернадского.
   Сойдя возле одноименной станции метроnbsp; - Ну, я так и понял, когда он стал меня отговаривать, - оживился генерал. - Понимаешь, если бы ты шел ко мне в управление, я бы настоял на своем. Но в разведотдел я не мог тебя протолкнуть...
, Герман поблагодарил попутчиков, а затем, разобравшись с транспортом, около полуночи прибыл в аэропорт "Быково". И утренним рейсом Як-40 на Житомир завершилось это очередное путешествие подполковника Курилова. Обедал он уже дома, где Томочка и мальчишки с нетерпением дожидались своего папочку.
  
   Учебный год в школах еще продолжался, и уехать в санаторий Герману с Томочкой просто так было нельзя. Пришлось договариваться с мамой, которая давно была на пенсии, чтобы она приехала к ним в Житомир и взяла на три недели заботу о внуках на себя. Вряд ли Гарику и Мише это понравилось, но родители не очень-то их и спрашивали. Истосковавшиеся в разлуке, они стремились хоть немного побыть наедине, и сразу после праздника Победы улетели в Крым.
   Погода на Южном берегу была еще не совсем летняя, так что на пляже Гера и Тома проводили не так уж много времени. Зато чуть не каждый день они совершали пешие походы по горам либо поездки на автобусе. Побывали в Севастополе и Ялте, обследовали многие поселки побережья, и даже навестили в Артеке отдыхавшего там племянника Гену, сынишку Сергея.
   Но все больше волновались они за своих собственных детей и, не добыв в санатории nbsp; Все это развивалось в таком быстром темпе, что Курилов не успел навести справки о "бортах" на Ташкент, и в аэропорт ехал наугад. Хорошо хоть, что на пересыльном пункте были знакомые офицеры из управления армии, и его сумели подсадить на транзитный Ту-134, летевший откуда-то из Африки на Москву.
три дня до срока, вернулись в Житомир. Мальчишки были этому несказанно рады, освободившись от бабушкиной заботы, да и ей они тоже, судя по всему, изрядно надоели. Вскоре она заторопилась к себе в Скадовск, а Герман занялся старшим сыном, заканчивавшим десятый класс. Поступать он собирался на факультет физвоспитания в Виннице, решив, что спорт - это его призвание.
   Но отец стал отговаривать, объясняя, что без связей он туда вряд ли поступит, и его первый юношеский разряд по футболу весит недостаточно. О военном училище Игорь и слышать не хотел, да отец и не настаивал. Остановились на Житомирском пединституте - и ехать никуда не нужно, да и парней поступает в этот "женский" ВУЗ не так много. С тем и улетел Герман вновь на войну, когда сын его лишь начинал сдавать выпускные экзамены в своей 17-й школе.
  
  
   * * *
  
   К возвращению Курилова весенняя замена завершилась, и вновь прибывшие офицеры только еще входили в курс дела. Направленцем на армейский реактивный полк вместо Вишнякова стал прибывший из штаба Уральского военного округа подполковник Миронов. Служивший в Свердловске Близнюков хорошо знал его и был неплохого мнения, как о специалисте тактических ракет. С новым же направлением работы он был знаком недостаточно и потому довелось подержать Миронова подольше в полку, чтобы изучил его вооружение.
   Познакомившись с Германом, он рассказал, что прибывший вместо него Васильев не закрепился в штабе округа - там сразу распознали, что это за специалист, и отправили его вновь командовать скадрованным дивизионом. Вишняков убыл в Киевский округ, а прибывший вместо него из Чернигова капитан к самостоятельной работе был явно не готов. Прибывший из Куйбышева вместо Меняйленко майор Одарченко имел за плечами академию, однако в разведке был явно слабоват.
   Если учесть, что на боевые действия не привлекался ракетчик Новиков, а замначштаба Костюк находил всякий раз повод отвертеться, то "активных штыков" на тот момент в отделе оставалось всего пять. Правда, со второго полугодия были запрещены отпуска, и Герман радовался, что хоть в чем-то он не "пролетел". В той ситуации довелось уже принять личное участие в операциях и командующему артиллерией, и обоим его замам - Панфилову и Костюкову.
   Спустя полторы недели после возвращения из отпуска Курилов был включен в состав комиссии по проверке 201-й дивизии и вылетел в Кундуз. Но до артполка в тот раз он добрался не скоро - пришлось ему поработать в основном на аэродроме, на охране которого стояли артиллеристы - самоходный артдивизион из 149-го мсп и отдельный противотанковый дивизион Антоновича.
   Пока армейцы занимались проверкой охраны объектов, командир дивизии впервые получил право самостоятельно провести боевую операцию в Самангане. В один из дней Герман отправился на позиции с целью оказания помощи молодому начальнику артиллерии дивизии Николаеву. На КНП, развернутом неподалеку от реки, они застали что-то вроде "лойя-джирги": кроме офицеров штаба дивизии там были и афганцы - в военной форме и штатской одежде, и какие-то "ковбои" - все в джинсе и шляпах. Оказалось, что это те самые "каскадовцы" - лихие ребята из кэгэбэшно-комсомольского отряда "Каскад". Вскоре они попрыгали в свой джип "Тойота" и умчались в просматривавшийся впереди кишлак - на разведку. Двое афганских партийцев продолжали убеждать командира полка, что блокированный войсками тот кишлак полностью душманский и потому его можно обстреливать из всех видов оружия.
   Курилов очень скоро понял, что речь идет прежде всего о применении дивизиона РСЗО "Град", занимавшего огневые позиции километрах в трех правее КНП. Тогда он счел нужным вмешаться, заявив, что нельзя применять системы залпового огня по населенному пункту, откуда не выведено все мирное население. Но тут заартачился командир полка, чей самоходный дивизион "Гвоздика", израсходовав весь моторесурс, был поставлен охранять аэродром. Единственной огневой силой в операции был реактивный дивизион из поддерживавшего артполка. К этому времени как раз возвратились из разведки те "ковбои", привезя из кишлака пару блоков американских сигарет и несколько бутылок "Фанты".
   - Еле ноги унесли, - сообщил один из них, подойдя к группе офицеров, - душманы обстреляли нас уже на окраине. А в центре их кишмя кишит. Нужно вызывать огонь артиллерии и разнести там все к е... матери!
   - Разнести можно - на это много ума не требуется, - заметил Герман, - но кто ответит за убийство мирных жителей кишлака? Вот об этом кто-нибудь из вас подумал, господа ковбои?
   Повернувшись затем к подполковнику Николаеву, он распорядился готовить артиллерийского корректировщика, и лишь после облета кишлака на специально выделенном вертолете принимать решение об открытии огня. И как ни пытался гонористый пехотный командир оспорить это его решение, Герман не уступил. Его авторитет начальника артиллерийской разведки армии все же перетянул, и "афганско-каскадовская" авантюра была сорвана. Позднее Николаев рассказал Курилову, что никакой банды в том кишлаке не было, просто люди взялись за оружие, чтобы защитить свои дома и семьи от "наездов" двух враждующих кланов.
  
   А еще через пару дней подполковник Курилов получил письменный приказ командарма вылететь во главе группы из пяти офицеров управления, находившихся вместе с ним в Кундузе, в приграничную провинцию Фарьяб. В задачу группы входило проверить прибытие батальона Спецназ, находившегося еще на марше из Союза, и размещение его в городе Меймене. Второй задачей была доставка ему запаса продовольствия, горючего и боеприпасов. Дальность от Кундуза до Меймене превышала возможности среднего вертолета Ми-8 и потому в распоряжение группы были выделены два тяжелых вертолета Ми-6.
   Запланированный на утро вылет несколько раз откладывался по метеоусловиям, а затем и вовсе перенесен на сутки. И после, сколько ни звонил Курилов на аэродром, ответ был прежний: нет погоды. Хотя в Кундузе видимость была, как говорят летчики, миллион на миллион. Заподозрив неладное, Герман сам поехал на КП и очень скоро выяснил, что летчики попросту "сачкуют", опасаясь лететь в "глубинку".
   Огромные Ми-6 представляли собой прекрасную мишень для душманов и были абсолютно безоружны, так что внутри Афганистана они не летали, ограничиваясь одним маршрутом - на Союз. Но не выполнить приказ командующего армией Курилов не мог, и потому он поставил командиру вертолетного полка условие - либо лететь в Меймене, либо предоставить письменную мотивировку отказа.
   Для подготовки к вылету давно загруженных "вертушек" времени потребовалось немного, и через час они уже вырулили на старт. Летчики свирепо поглядывали на подполковника, да и офицеры из его группы явно не рвались в полет. Но вот получено разрешение на взлет, и похожие издали на бегемотов машины начали разбег. Сделав круг над аэродромом и набрав высоту, пара Ми-6 взяла курс на север, к границе, чтобы потом лететь вдоль нее.
   Более полутора часов выматывающей тряски пассажирам, то и дело поглядывавшим вниз, на унылый пейзаж пустыни, показались вечностью. А когда неподалеку от Шибаргана их обстреляли из ЗПУ, даже Герман стал мысленно корить себя за этот вылет. Но на том неприятности закончились, и выглянувший вскоре из кабины бортач показал жестом - идем на посадку.
   Батальон еще накануне разместился неподалеку от Меймене, и успел уже завязать дружбу как с местным руководством, так и со стоявшим в городе афганским пехотным полком. Привезенных с собой запасов спецназовцам хватило бы еще на неделю, но от доставленных свежих продуктов, конечно же, никто не отказался. Пока бойцы разгружали на аэродроме вертолеты, группа Курилова отправилась на УАЗике комбата в еще необустроенный лагерь и в быстром темпе проверила все по своим направлениям.
   Вертолетчики очень торопились, чтобы засветло возвратиться на базу, в Кундуз, и потому от приглашения комбата пообедать с ним Герман вынужден был отказаться, справедливо опасаясь, что это "мероприятие" может затянуться. Перекусили офицеры группыни на аэродроме, вместе с экипажами, которым сами же и привезли пару термосов со щами и кашей. На обратном пути командир звенапилоты рискнули пойти напрямую, для чего вертолеты набрали высоту свыше двух тысяч метров, нои все равно - на посадку в Кундузе они заходили уже в сумерках.
  
   * * *
  
   А через день группа Курилова встретилась на том же аэродроме с опергруппой замкомандарма, прибывшей для проведения операции в Мармоли. Из отдела артиллерии в ней был подполковник Зубов - направленец на кундузскую дивизию. Тем же бортом "куриловцы", выполнив свои задачи, возвращались в Кабул, где засидеться им наверняка не дадут. Такова судьба штабных офицеров - все время в пути, все новые, зачастую неожиданные задачи, а спрос за все с них еще выше, чем с проверяемых ими частей.
   В 201-й дивизии лучшим считался 149-й мотострелковый полк, переданный из Прикарпатского военного округа. Он был переброшен из Мукачево в полном составе в Душанбе, и во всех отношениях превосходил среднеазиатские полки, в том числе - и по артиллерии. У местных полков артдивизионы все были вооружены старыми буксируемыми гаубицами либо пушками, а закарпатцы довольно давно перешли на самоходные гаубицы 2С1.
   Обрадовавшееся этому командование дивизии весь год гоняло самоходчиков по горами и пескам трех провинций, пока их "Гвоздики" не встали окончательно на прикол. Стрелять еще можно, а ходовая часть окончательно износилась. И тогда главной огневой силой полка стали батареи 120-мм батальонных минометов. А поддержку его в Мармольской операции осуществлял гаубичный дивизион артполка.
   Дело шло к осени, и душманские формирования стали перемещаться к местам будущей зимовки. По данным разведки, отряды из провинций Тахар и Баглан планировали уйти в Балх, где недавно было провозглашено "независимое" государство исламистов. Потому целью операции в Мармоли являлось окружение и уничтожение этих отрядов на равнинной местности.
   Задействованы были в той или иной степени все полки дивизии, а на втором этапе планировалась высадка десанта силой до двух рот. Обычно эту задачу в северных провинциях возлагали на 56-ю дшбр, дислоцировавшуюся на аэродроме Кундуз. Но к тому времени уже был приказ о передислокации бригады на юго-восток, в Гардез, и комбриг полковник Плохих готовил свои подразделения к маршу. Потому десантировать решили по одной стрелковой роте от 122-го и 149-го мсп - основных участников операции.
   Как нередко случается, из-за каких-то накладок ко времени высадки обе эти роты оказались не в резерве, как планировалось, а на боевых порядках. И когда руководитель операции отдал приказ готовить высадку, командир дивизии не решился доложить ему об этом. Распорядившись снять роты с позиций, он приказал готовить их к десантированию. А времени на подготовку уже практически не было, поскольку от воздушной разведки поступило донесение о продвижении больших масс душманов в сторону Балха.
   И через 3-4 часа вертолеты высадили роты на двух холмах, образующих естественные ворота в Балхскую долину. В спешке забыли перебросить с десантом авианаводчиков, хотя корректировщики артиллерии были с каждой ротой. У бывших закарпатцев эту группу возглавлял капитан Фастов.
   На должность командира минометной батареи он был назначен весной, когда прибыл по замене из Прикарпатского округа, где служил в артдивизионе славутской дивизии. В серьезных операциях он не успел еще побывать, и боевым крещением для него была Мармоль. Но полк к тому времени стал совсем не таким, каким входил в Афганистан.
   Три призыва прикарпатцев уже уволились, а на смену им пришли из ТуркВО плохо обученные и зачастую не настроенные воевать против единоверцев молодые туркмены и узбеки. Из первоначального состава оставался лишь один призыв - те, кто входил еще "салагами", да и офицеры уже сменились чуть не наполовину. В общем, учить бы эти роты да учить на полигонах, а они оказались на переднем крае, да еще без четкого руководства и без надежного огневого прикрытия.
   В той проклятой спешке не взяли даже лопаты, так что окапываться пришлось малыми пехотными лопатками, а у кого их не было - просто обкладывали свои позиции камнями. Связь по радио со своей огневой капитан Фастов установил сразу же после высадки - уточнил ориентиры, пристрелял репер. А вот с поддерживающим дивизионом артполка связаться не удалось, да, видимо, не очень-то и старались - всех валила с ног усталость.
   Почти неделю не выходили роты из боев и, хотя потери их были не очень велики, боеспособность все же снизилась. Вялость и несобранность бойцов усиливались дневной жарой, которая сменялась ночной прохладой, когда зуб на зуб не попадал. Даже боевое охранение, выдвинутое на край холма, сонными глазами провожало садившееся в горах позади них солнце. Лишь только сгустилась тьма, как у соседей справа застрочил пулемет, ухнули несколько раз противотанковые гранатометы, небо прочертили осветительные ракеты.
   Ответной стрельбы "духов" не было слышно, и замотанный службой ротный, глубокомысленно заключив: "Охранение резвится, мать его так!" - улегся на бруствере окопа поспать, подстелив солдатскую шинель. Связи с соседями не было, поскольку роты из разных полков и каждая держит связь по радио только со своим батальоном. Попытались было протянуть телефонную связь между ротами, однако не хватило кабеля - поленились захватить лишнюю катушку. Но и это особенно никого не встревожило, условились о сигналах ракетами, а на крайний случай - послать гонца, расстояние всего каких-то два с половиной километра ...
   Комбат Фастов, укрывшись в небольшой расщелине со своими "стариками" - двумя разведчиками и радиотелефонистом - держал совет, как действовать, если "духи" прорвутся на позицию роты. Решено было вызывать огонь батареи на себя, поскольку ничего другого на ум не приходило. Подготовив в своем блокноте соответствующую команду на огневую, капитан решил поспать. Но сон никак не шел - темнота шевелилась фигурами в чалмах, лишь только он закрывал глаза. Не давала ему покоя недавняя стрельба у соседей. А там, действительно, "духи" попытались ползком, без шума подобраться к "шурави", но были обнаружены бдительным пулеметчиком из боевого охранения и откатились, понеся немалые потери.
   Перегруппировавшись, противник в обход двинулся в сторону второго холма. Передовой отряд численностью до трехсот человек стал взбираться наверх. А боевое охранение роты надежно... спало, успокоенное наступившей тишиной. Когда капитан Фастов в очередной раз раскрыл свои, уставшие от бессоницы глаза, в ночной тьме он увидел какие-то шевелящиеся бородатые тени. Мерещится снова - была первая мысль, но его слуха достигло тяжелое сопенье, приглушенные вскрики.
   - Банда-а-а!!! - не своим голосом заорал капитан, судорожно передергивая затвор автомата.
   Душманы, покончив с охранением, уже принялись ножами, топорами, а то и просто камнями расправляться со спящими или просыпающимися воинами роты. Стрельба, поднятая комбатом Фастовым и его бойцами, нарушила коварный, злодейский план "духов". И завязалась ожесточенная рукопашная схватка. Молча рубились моджахеды, не щадя ни себя, ни противника. Остервенело матерясь, дрались прикладами ветераны полка - пехотинцы, минометчики, связисты. Не отступали офицеры, отбиваясь от нападавших и пытаясь остановить дрогнувших молодых бойцов. А бежало их с поля боя все больше - молодежь спасовала перед свирепым натиском моджахедов.
   "Аллах акбар-р-р!.." - рычали бородатые воины ислама. И молодые те солдаты, падая на колени, молили о пощаде, но тщетно - "духи" пленных не брали. Те же, кто пытался спастись бегством, падали во тьму развергшихся позади обрывов. Все меньше оставалось защитников той безымянной высоты, но ни один из принявших бой не отступил, не бросил оружие. В числе последних пал комбат капитан Фастов, сраженный ударом огромного кинжала, скорее похожего на меч.
   Большая часть душманов прорвалась в Балх, а стрелковая рота, вставшая на их пути, прекратила свое существование. К утру информация о той катастрофе достигла Кабула, и маршал Соколов приказал свернуть операцию, а к вечеру сам лично прибыл в Кундуз с группой генштабистов - разбираться в причинах катастрофы.
  
   Но, вопреки ожиданиям, никаких резонансных приказов после этого не было издано, а всю вину возложили на командира дивизии Миронова, которого вскоре, и тоже без шума, перевели в Союз. Все дело было в том, что 149-м полком к тому времени командовал подполковник Пузанов, сын бывшего посла Советского Союза в Афганистане. Прослужив после института всего девять лет, этот "пиджак" успел стать подполковником и командиром полка.
   В Афганистан же его позвал сам маршал Соколов, друживший с папой-дипломатом, - чтобы задать ему нужный темп в продвижении к генеральским вершинам. Ну мог ли он в такой ситуации подставить под удар своего питомца, которого при встречах иначе как Игорьком и не называл?.. (Со временем Игорек стал генерал-полковником, командующим войсками Московского округа).
   В штабе РВ и А армии больше других об этом знал Альберт Зубов, но он с операции вернулся какой-то подавленный и вскоре попросился в госпиталь. Курилов все же выяснил у него подробности гибели роты и стал инициатором награждения капитана Фастова Золотой звездой Героя Советского Союза (посмертно), а генерал-майор Близнюков подписал соответствующее представление. Дошло оно до Москвы или было остановлено еще на уровне Ташкента - осталось неизвестным, но армейские кадровики дали понять неугомонному подполковнику, что подробности мармольской трагедии не подлежат огласке и потому все спущено на тормозах.
   Хотя на втором году войны в столице уже не так скупились на награды "афганцам", и в конце лета ряду офицеров Полевого управления были вручены ордена и медали. Из артиллеристов медали "За боевые заслуги" получили два майора - Ларионов и Толстых, а подполковники Зубов и Курилов удостоились орденов Красной Звезды. Такую же награду получил и генерал Близнюков, хотя представление на него - причем повторно, как и на Курилова, - посылали на "Боевое Красное Знамя".
  
  
   * * *
  
   К осени начальником штаба 40-й армии был назначен генерал-майор Тер-Григорянц, занимавший до этого должность замначштаба округа и несколько месяцев возглавлявший окружную опергруппу в Кабуле. Так что для армейцев он не был новым человеком, да и вел себя достойно, в отличие от своего предшественника генерала Панкратова. В Полевом управлении того за глаза называли Пан, что было не так сокращением фамилии, как откликом на его высокомерие и чванство. Он считал себя обойденным, когда командармом назначили вместо Тухаринова не его - потомственного аристократа, а Ткача - выходца из украинских "низов".
   Правда, и новый начштаба армии ценил себя высоко, но он не "выпендривался", а самое главное - не допускал хамства в отношениях с подчиненными. Курилов был свидетелем, как Тер-Григорянц отчитывал офицера, опустившего в тексте приставку к его фамилии. Он не кричал, не ругался, а спокойно, хотя и с некоторой обидой, разъяснял.
   - Вы поймите, что без приставки "Тер" это уже совсем другая фамилия. Представьте, что будет, если фамилию писателя Фонвизина написать без приставки "Фон". Примерно так же и у нас, армян...
  
   В Афганистане в ту пору было широко известно имя Джаглан Саида - одного из самых удачливых полевых командиров моджахедов. Еще до Саурской революции он окончил в Москве академию Фрунзе и был настоящим военным профессионалом. Начав действовать в провинции Газни с маленьким отрядом, он за год с небольшим сумел постепенно переманить на свою сторону большую часть стоявшей там 14-й пехотной дивизии, в которой он прежде служил.
   С огромным трудом удалось кабульскому руководству хоть как-то восстановить ее боеспособность соединения, проведя не одну операцию "прочесывания" кишлаков с целью призыва молодых парней. Нередко те рейды заканчивались ожесточенными столкновениями с бандформированиями, в не меньшей мере нуждавшимися в пополнении. При этом попавших в плен душманов зачастую также зачисляли в пехотные полки дивизии, особенно испытывавшие кадровый "голод".
   Джаглан Саид, однако, оставался неуловимым. Лишь однажды напоролся он со своей охраной на одну из засад, устроенных вокруг Газни специально для него командиром 191-го мсп. Курилов как раз тогда был с группой офицеров в полку и осмотрел захваченный "Лендровер" с простреленными шинами, в котором валялись несколько цинков с автоматными патронами да шинель с генеральскими эполетами. Сам же недавний майор (а по-афгански "джаглан" и означает "майор"), ставший уже генералом в армии моджахедов, ушел буквально на четвереньках, будучи ранен в обе ноги, от малоопытного лейтенанта.
   К весне 81-го Джаглан Саид попытался изменить тактику - взять власть в провинции с помощью... советских войск. Через свою агентуру в Газни он предложил встретиться для переговоров с полномочным представителем советского командования. Но из числа "полномочных" на риск идти никто не пожелал, и на переговоры отправился резидент ГРУ -, недавно присланный из Москвы молодой подполковник.
   Детали "рандеву" с Джаглан Саидом он Герману, с которым подружился с первой встречи, рассказывать не стал, но главную идею душманского полководца изложил. Тот просил убрать ненавистного ему (как, впрочем, и большинству населения провинции!) губернатора, а его самого поставить командиром 14 пд. Со своей стороны Джаглан Саид обещал лояльность к кабульскому правительству, гарантируя установление мира и наведение порядка в провинции.
   Ответом, переданным через того же резидента, был, к сожалению, категорический отказ. Тогда и была упущена реальнейшая возможность перехода от конфронтации к сотрудничеству с вооруженной оппозицией - ведь то был далеко не последний человек в ней. В сформированном чуть позже в Бамиане "правительстве" он занял пост военного министра.
   Но Российская империя, позднее - Советский Союз, всегда была богата дураками, не знавшими чужих языков и обычаев, что особенно важно на Востоке. И уже в середине сентября Курилову довелось в составе опергруппы Тер-Григорянца воевать с Джаглан Саидом, проводя операцию по освобождению из блокады все той же 14-й пехотной дивизии, застрявшей в Ургуне.
   Исконные пуштунские города Хост и Ургун, расположенные в живописной местности вблизи границы с Пакистаном, постоянно подвергались атакам моджахедов при поддержке регулярных войск этой страны. Ежегодно с первым снегом там закрываются горные перевалы и оба города оказываются отрезанными от Афганистана. А Пакистан - вот он, рукой подать, и все дороги открыты (так постарались англичане при определении границ в бывших своих владениях).
   Чтобы доставить удаленным гарнизонам боеприпасы, горючее, продовольствие и зимнее обмундирование, в поход отправилась укомплектованная лишь наполовину 14-я дивизия. Кружным путем, понеся немалые потери, прорвалась она в Ургун и оказалась там в западне: сзади засели преследовавшие ее "духи" и "паки", выход же на прямую дорогу на Газни наглухо закрыли отряды Джаглан Саида, на Коране поклявшегося не выпустить дивизию из Ургуна.
   За две недели пребывания в городе ряды дивизии еще больше поредели: дезертирство росло с каждым днем, и не только среди солдат, но и среди офицеров. Реальной стала угроза полной потери того соединения - не мытьем, так катаньем стремился Джаглан Саид прибрать его к рукам. И тогда министр обороны генерал Рафи обратился через главного военного советника за помощью к командующему 40-й армией генералу Ткачу.
   Потому разработку операции по спасению дивизии начали в аппарате ГВС, а уже завершал ее штаб армии во главе с генералом Тер-Григорянцем. Он и возглавил руководство операцией, а представителем ГВС стал его земляк, генерал инженерных войск. В основу плана два армянских генерала положили не силу, а хитрость, тем более, что сил им выделено было немного: 191 мсп (без батальона), батарея "Град" из шиндандского ареап да поддерживающая авиация из Газни и Кабула.
   А основным инструментом военной хитрости стала дезинформация противника о намерениях наших войск. Еще до выхода из-под Газни, где полк постоянно дислоцировался, была допущена якобы утечка информации о направлении прорыва . Вместо реально выбранного на завершающем отрезке полного бездорожья, где "шурави" никто не мог ожидать, противнику "доведен" был типичный удар в лоб. Затем полк, совершив более чем стокилометровый марш, сосредоточился вблизи кишлака Султани, откуда вела главная дорога прямо на Ургун. А другая, малозаметная, впоследствии и вовсе исчезающая, шла в обход каменистого плато, поросшего редколесьем, и также выводила к цели, но уже с противоположной стороны.
   Весь маршпуть Герман прошел, вместе с командиром артдивизиона полка Медведевым, на броне, о чем после сожалел - солнце и ветер так обожгли его лицо, что кожа потом слезала лохмотьями. С занятием исходного района под Султани артиллерия и авиация провели интенсивную огневую обработку ущелья, через которое шла главная дорога, продемонстрировав намерение войск штурмовать его. Об этом же свидетельствовало и построение предбоевого порядка полка. А что разведка душманов постоянно следит за действиями "шурави" - сомнений не вызывало.
   Еще на подходе к Султани дважды взрывались под шедшими впереди танками фугасы, первый раз - под тралом, а второй - непосредственно под гусеницей. Минирование было сделано, судя по всему, недавно, и сопровождавшие колонну "вертушки", обнаружив двух спешно уходивших от дороги афганцев с гружеными дровами ишаками, расстреляли их НУРСами. А перед самим кишлаком с ближней сопки был обстрелян БТР командира полка, который остановился, чтобы пропустить колонну.
   Взвод разведки, составлявший командирскую "гвардию", ринулся на своих БТРах уничтожать вражеское гнездо. Но лавры достались не разведчикам, а снайперу-хакассу, постоянно ездившему с командиром. Как только БТР остановился, он, растянувшись прямо на броне, приник к оптическому прицелу своей винтовки. Расстояние до цели было побольше километра, но таежному охотнику хватило двух выстрелов:: возвратившиеся "гвардейцы" доложили, что за камнями лежат два "духа" и у каждого - дырка в голове. А в подтверждение вручили командиру полка два древних, видавших виды "Бура".
   Наутро оба армянских генерала, в компании Курилова и еще трех офицеров, слетали на Ми-8 в Ургун для ознакомления с обстановкой и постановки задачи командованию дивизии на подготовку ее к выходу через ущелье. Лишь старшему советнику был доведен истинный план выхода из окружения. И к вечеру колонна машин выстроилась вдоль центральной улицы города в направлении к ущелью.
   Также на вертолетах перебросили в Ургун роту десантников, которые по одному - для поддержки духа - расселись на бронетранспортеры афганцев. А во второй половине дня была проведена разведка боем подступов к ущелью - и тоже в целях дезинформации. Разведрота полка имела задачу прощупать оборону душманов на глубину до пяти километров. Пошли разведчики налегке, да еще в спортивных тапочках - почти как на прогулку.
   Правда, перед тем по ущелью вновь отработала авиация, а непосредственную огневую поддержку осуществлял артдивизион. Но такого плотного огня, который встретил роту, никто из разведчиков ранее не видал. И ротный, не сумев одолеть и трех километров, взмолился по радио: "Дайте приказ на отход!.." Поскольку главная цель разведки была, в общем-то, достигнута, генерал Тер-Григорянц разрешил отвести роту обратно. Кроме этих демонстрационных действий, для введения противника в заблуждение использовали также связь. Специально отобранные и проинструктированные радисты как бы невзначай выбалтывали в эфире друг другу маленькие секреты. И время подтвердило, что расчет на прослушивание душманами переговоров "шурави" оказался абсолютно верен.
   Был серый октябрьский рассвет, когда роты 191-го полка, глухо урча моторами, двинулись. Но не в сторону ущелья, а через мелколесье. В это же время афганская дивизия в городе получила приказ развернуться в обратном направлении и начать движение в сторону гористого плато. Советский полк через каждые 2-3 километра пути оставлял заставы - до взвода пехоты на БТР - для обеспечения обратного выхода, уже с афганцами. Его артиллерия частично осталась под Султани, где был КП полка, в готовности воспрепятствовать огнем переброске душманских резервов, а частично двинулась к узловой заставе, где дорога вообще кончалась. Дальше саперы прокладывали колонный путь с помощью бульдозера, взрывчатки и "какой-то матери".
   К полудню авангард полка, которому предстояло стать аръергардом и принять на себя главный удар остервенелых от неудачи "духов", пробился через мелкосопочник и вышел в Ургунскую долину. Перед взорами спасителей открылась великолепная панорама города и его окрестностей. А серо-зеленую долину как бы прочерчивала темнеющая цепочка машин. Это 14-я дивизия, выйдя из города, остановилась в ожидании "шурави", не решаясь без них втягиваться в свои родные горы.
   Появление советских БТРов вдохновило афганское командование, и колонна дивизии довольно резво двинулась им навстречу, предвидя свое скорое спасение. Еще почти пол-суток вытаскивали наши ту злополучную дивизию из "мешка", но полностью дезинформированные "армянским радио" душманы прозевали тот хитрый маневр "шурави" и серьезного противодействия им осуществить не сумели. Так снова ускользнула 14-я пд из рук Джаглан Саида!..
  
  
   * * *
  
   Заканчивался октябрь, готовилась к третьей своей зиме 40-я армия;, шла подготовка и у душманов. Сразу после Октябрьских праздников командарм собирался провести большую "чистку" зеленой зоны под Кабулом, чтобы помешать "духам" залечь в "спячку". Операция находилась под личным контролем маршала Соколова, поскольку результатов ее очень ждали в Белокаменной. К участию в "чистке" были привлечены элитные войска - 103-ья Витебская вдд и бригада афганских "командос", а также несколько пехотных полков афганцев.
   А руководителем той операции вновь был назначен генерал-майор Тер-Григорянц, получивший боевое крещение в предыдущей, Султани-Ургунской, за которую афганцы даже спасибо ему не сказали. В один из последних дней октября, встретив подполковника Курилова на лестнице штаба, генерал зазвал его к себе в кабинет и объявил, что он вновь идет с ним помощником по артиллерии.
   В разгаре была уже осенняя замена офицерского состава, и Герман тоже ждал своего заменщика. Но не принято в армии возражать начальству, а особенно - заслуживающему уважения. И пришлось вновь доставать Курилову из дальнего угла шкафа свое, прожженное азиатским солнцем "хэбэ", готовиться к скорому выходу на операцию. Одновременно с кабульской готовились еще две операции, и в канун праздника вс? их руководство было приглашено в Резиденцию, где маршал Соколов и генерал армии Ахромеев заслушали уже известные им планы и дали ряд "ценных" указаний.
   Вместе с Куриловым был на том приеме и Костюков, вылетавший в бывшую свою дивизию. И после они рассказали друг другу, что это посещение гостиницы Чихиль-Сутун ничего, кроме тумана в голове, не оставило. Разве что - память о рукопожатиях маршала и генерала армии! И не только этим двоим офицерам было совершенно непонятно, чего же в действительности хотели от них высшие военачальники: то ли, чтобы они вели войска в бой, то ли - отсиживались за спинами афганцев...
  
   В десантную дивизию, располагавшуюся на кабульском аэродроме, опергруппа Тер-Григорянца выехала утром 9 ноября, в канун начала операции. Проведя с недавно назначенным комдивом генералом Слюсарем и его штабом уточнение порядка проведения операции, они отправились на смотр готовности привлекаемых частей. Герман, естественно, занимался преимущественно артиллерийским полком, на КП которого планировалось разместить и ПКП дивизии. Вся армейская опергруппа, вместе с командованием и штабом дивизии, осталась на аэродроме, откуда и осуществляли управление ходом боевых действий.
   За исключением подполковника Курилова, который ночью убыл с артполком в район проведения первого рейда. Для командира полка, летом окончившего Аартакадемию в Ленинграде, это был первый боевой выход, и он внимал советам старших. Благо, недостатка в "няньках" у него не было: ведь, кроме армейца Курилова, на его КП находился и начальник артиллерии дивизии со своими помощниками, и начопер дивизии - тоже выходец из артиллерии. Полковник Краснокутский, воевавший с самого начала, видимо, окончательно выдохся и активности не проявлял, со всеми неясными вопросами отсылая к Курилову. А тот старался не перехватить лишку, давая распоряжения в виде советов.
   Вся операция состояла из серии 1-2-х суточных рейдов в различных уездах столичной провинции. Тактика действий на всем ее протяжении оставалась практически неизменной: подъем в час ночи, выход в два, к рассвету - полное блокирование очередного района. Во внешнем кольце - советские десантники, а внутреннее образовывала афганская пехота, которую они все время теснили к центру. Непосредственно чистку населенных пунктов и их окрестностей вели "командос" - наиболее надежные из войск Бабрака .Кармаля. Артиллерия занимала огневые позиции в 5-10 километрах от района "зачистки", поддерживая огнем свои полки и обеспечивая высадку десантов, отсекавших бандформированияы от гор.
   Для более целенаправленного поиска тайников с оружием, да и самих банд, руководству операции выделили группы так называемых наводчиков из Шестого управления доктора Бахи. Это были обычно перебежчики либо перевербованные из числа пленных душманов. Для них не было обратной дороги, но и в армейской среде они считались изгоями, а в народе их и вовсе презирали. Так что ничего другого этим оборотням не оставалось, как верой-правдой служить своему таинственному шефу из ХАД. В полках этих наводчиков сажали по двое-трое на боевые машины десанта и они указывали путь к тайникам и укрытиям бывших своих "однополчан".
   Операция проходила успешно - разведка в тот раз не подвела, да и наводчиков выделили самых добросовестных - не евши, не спавши помогали они отлавливать и уничтожать банды. Два первых дня ушли на "зачистку" крупного кишлака Исталиф. Огневые позиции располагались, вместе с КП полка и ПКП дивизии, вблизи шоссе Саланг - главной транспортной артерии ей Афганистана. Цели же находились по другую его сторону. Так что огонь доводилось вести не только через головы своих войск, но и через шоссе, над непрерывным потоком машин.
   К середине первого дня на ПКП была доставлена из кишлака группа пленных - с десяток преимущественно молодых мужчин без видимых признаков "душманства". Оружие с ними захвачено не было, но один из них зажимал рукой огнестрельную рану плеча, не прося при этом никакой помощи. Через пару часов за пленными прилетел из Кабула вертолет, но замначальника разведки армии Береговой забрал только двоих, которые чем-то его заинтересовали.
  
   - А с остальными-то что делать, - спросил у него доставивший моджахедов капитан, и услышал обычный для подобных ситуаций того времени ответ подполковника.
   - Передайте в местное отделение ХАД, - сказал Береговойон, сделав красноречивый жест в сторону оврага.
   - Ну, нет, товарищ подполковник, это вам не 80-й год! - с достоинством отрезал капитан, видимо, из недавней замены и не успевший повидать настоящих ужасов войны.
   Вертолет тут же улетел, а капитану, которому некуда было девать пленных (а расстреливать их он явно не собирался), довелось до самого вечера маяться с ними, не имея возможности ни отпустить, ни накормить их. Дважды подходил он на ПКП, который возглавлял начопер дивизии, но тот отправлял его к представителю армейского штаба Курилову. Решать такие вопросы не входило в обязанности Германа, и он повторил капитану совет Берегового, правда, без его жеста.
   Лишь поздно вечером командир полка, взявшего в Исталифе тех душманов, прибыл на ПКП и принял решение: отпустить их по домам, снабдив при этом "охранной грамотой" с собственной подписью. А до этого "духи" сидели в кружке, под конвоем двух десантников, и терпеливо дожидались решения своей судьбы. Курилов не счел возможным даже распорядиться, чтобы артиллеристы их покормили, лишь послал фельдшера перевязать плечо раненому. Судьбы же совершенно неизвестных ему людей он не взялся решать.
   Параллельно с боевыми действиями проводилась пропагандистская работа в кишлаках, которые не подлежали "зачистке". И Курилов на второй день отправился с майором-пропагандистом в ближайший кишлак Карабаг, запомнившийся ему еще по поездке с "батькой" Шереметом в артбригаду. Тогда они без проблем возвратились на УАЗике, теперь же на этом участке обстреливали постоянно, и ездить менее чем на двух бронемашинах было запрещено.
   Местная власть организовала митинг, а десантники раздали на нем несколько десятков буханок солдатского хлеба да немного крупы и консервов - все, что выделил им комдив. Затем выступил с помощью переводчика пропагандист, через усилитель прокрутили пластинку с записью на дари - местном диалекте фарси. И понемногу бородачи, с хмурыми лицами обступившие ту бронегруппу со звуковой установкой, разговорились. Запас русских слов у афганцев был невелик, так что разговор в основном шел через переводчика-таджика.
   - Вот вы призываете нас к дружбе, а сами уничтожаете танками наши дома и поля? - с болью и вызовом говорил один из них. - Мы были готовы стать вашими братьями, но вы оттолкнули нас...
   Герман слушал эти горькие откровения крестьянина, дома у которого наверняка припрятан "калашников", и думал, что не те люди слушают его, кому следовало бы, имея в виду прежде всего маразматиков из ЦК КПСС.
  
   На следующее утро войска блокировали другой населенный пункт - великолепный когда-то дачный пригород столицы Пагман. Шикарные особняки кабульской знати в окружении ухоженных садов - так выглядел городок к началу "зачистки". Правда, засели в нем отряды душманов, которым удобно было совершать оттуда набеги на столицу и ведущие к ней дороги. С завершением окружения района по Пагману основательно поработала авиация, несколько огневых налетов провела артиллерия и, наконец, двинулась вперед пехота, а за ней - десантники на БМД. К вечеру вид городка сильно изменился, потеряв шик и потускнев красками, а изрядно поредевшие банды прорвались-таки в горы. Ведь это их горы!..
   Так мотались вокруг Кабула полки целую неделю и, чувствуя удовлетворение от неплохих результатов проведенной операции, при самых минимальных потерях, войска и штабы готовились уже к возвращению домой. Но тут, как говорится среди военных, вмешался Генеральный штаб. На этот раз - в буквальном смысле: в Резиденцию поступили разведсведения, что в небольшом кишлаке южнее столицы собирается совет полевых командиров Исламской партии.
   И маршал Соколов приказал продлить операцию на сутки, чтобы разгромить эту "джиргу". Из-за ограниченности района всю дивизию привлекать не стали, но от "командос" решили не отказываться, хотя задачу их комбригу, во избежание утечки информации, поставили ложную. Когда при развертывании ему довели истинное направление действий, боевой офицер так возмутился выраженным ему недоверием, что отказался идти с "шурави", но потом, немного остыв, все же повел свою десантуру.
   Но не зря говорят, что нельзя искушать судьбу! Утро ознаменовалось двумя подрывами БМД, а это, как известно, не танк, у которого лишь гусеница слетит либо каток оторвет - и все. БМД называют "братской могилой десанта": механику обычно отрывает обе ноги, а остальным - у кого что попадется. Относительно повезти может лишь сидящим сверху на броне - им достаются контузии да переломы.
   Не случайно имевший большой опыт Герман Курилов все рейды той операции прошел на броне "Сороки" - радиостанции на базе БМД. Столь зловещее начало не отразилось, однако, на ходе операции. Как обычно, отбомбилась по кишлаку авиация, по окрестным склонам прошлась огнем артиллерия. Вести огонь ближе Герман категорически запретил из соображений безопасности своих войск - слишком мал район "чистки".
   Главная неприятность случилась, когда началось прочесывание: пара "вертушек" расстреляла НУРСами группу десантников, приняв их за душманов. А, по закону подлости, по своим всегда бьют без промаха! Группа оказалась внутри кольца, где ей быть не полагалось - там работали только "командос". Позднее выяснилось, что с группой пошел замполит полка, которого на базе уже дожидался заменщик, и он, зная об этом, решил напоследок разжиться трофеями. После случившегося заменяться было некому, да и во всей группе незадетых осколками не оказалось. Когда о происшествии доложили маршалу Соколову, он тут же приказал свернуть операцию. Полки возвращались в Кабул, но ощущение добытой победы было утрачено...
  
  

Глава восьмая
   ТОРА-БОРА. ПОСЛЕДНИЙ БОЙ

  
  
   Осень была на исходе, завершалась замена офицерского состава, а о заменщике Курилова ничего не было слышно. Точнее, в отделе кадров ему сообщили, что из двух крупнейших округов - Белорусского и Прикарпатского, куда дана была разнарядка, пришли ответные телеграммы: "Пподобрать кандидата для замены начальника разведки артиллерии армии не представляется возможным". Вот так, думал Герман, сюда прилетел первым, не став даже добиваться квартиры, а обратной дороги, выходит, нет! Вернуться он хотел, конечно, в Житомир, где его ждалает семья и только что полученная квартира.
   Но он периодически звонил туда по ЗАС и разговаривал с оперативным дежурным армии, так что кое-какой информацией располагал. В частности, знал, что Гена Леонтьев, прослужив после Германии год в Ровно, добился все же перевода в Житомир, где начальника разведки так и не было. А в ответ на "приглашение" Германа сменить его в Афганистане, он сообщил - опять же через оперативного - "пусть меня там не ждут". Надежда была лишь на то, что Леонтьев подлежал увольнению в запас по возрасту, на что он сам ранее делал упор.
   Незамененным в отделе артиллерии оставалось все руководство. Генерал Близнюков ожидал со дня на день своего сменщика из Львова, его заместитель Панфилов "выколачивал" себе артдивизию, что требовало серьезных затрат, а Костюкову еще при назначении начальником штаба было сказано: будешь служить до следующей весны. Получивший же в Афгане звание Костюк и не пытался вернуться в свой штаб в Чернигов, на полковничью должность, понимая, что не потянет, да и не возьмут его там. Пределом мечтаний для него была артбригада кадра в Киевском округе, которую ему кто-то пообещал, и потому Костюк терпеливо "высиживал яйца". Да еще ждал назначения - в родную Белоруссию - ставший подполковником Новиков, семья которого жила в Ташкенте, куда он прибыл после окончания академии в 79-м.
   В преддверии зимы штаб 40-й армии готовил проведение сразу нескольких операций в различных краях Афганистана. Наиболее крупной была Панджшерская, руководство которой взял на себя командарм, и его помощником по артиллерии, естественно, шел генерал Близнюков. Но генерал сам всегда нуждался в адъютанте, и на совещании в отделе он назначил идти со 108-й мсд Новикова. А Володя, который за все время ни разу не выезжал за пределыиз Кабула, решая бытовые проблемы начальства и, конечно же, свои собственные, энергично возразил.
   - А почему я, товарищ генерал? Нет, это несправедливо - есть ведь направленец на дивизию...
   - Так, Новиков, прекрати нюни разводить, - остановил его генерал. - Направленец только что прибыл из Союза и не вошел еще в курс дела. Так что со мной на операцию поедешь ты.
   Новиков еще несколько дней пытался отбиться: и генерала уговаривал, и в отдел кадров бегал - нет ли приказа о замене, и даже в политотдел ходил жаловаться, что его "на смерть посылают". Герман тоже не горел желанием снова идти воевать, но он понимал, что больше некому. Очень осторожный во всем Близнюков не хотел посылать новичков, а направленца на 66-ю бригаду Кординова, готовившегося идти с ней в Тора-Бору, только что сменил прибывший из Гродно майор.
   - Придется, Герман Иванович, тебе пойти вместо Кординова, - сказал Курилову генерал.
   И вновь отправился Герман в свой модуль - разыскивать и приводить в порядок заброшенное в дальний угол полевое обмундирование. Занимаясь этим "рукоделием", он вспоминал свою первую боевую операцию в Пули-Хумри. Тогда "боевое крещение" Герман принял именно с двумя батальонами 186-го омсп, несколько позднее переформированного в 66-ю омсбр. В жизни нередко так случается, - думалось ему, - с чего начинаешь, тем и заканчиваешь...
   Подготовив обмундирование, Курилов отправился в оперативный отдел - выяснить состав группы и кто назначен руководителем операции. Оказалось, что половина группы - новички, как и сам руководитель - прибывший после Академии ГШ на должность начальника оперативного отдела полковник Лавренюк. От операторов был еще майор Азаров - из весенней замены, а из разведотдела - подполковник Сивицкий, с которым у Германа еще год назад установились прекрасные деловые отношения.
   Поначалу Борис лишь прилетал в командировки из Ташкента, где он служил в разведуправлении, будучи направленцем на Спецназ. А после сам попросил перевести его в армию, чтобы быть поближе к своим подразделениям специальной разведки. Была у него и другая цель - через Афганистан вернуться в "рiдний Ки§в", где у него жила семья. До начала афганской войны Боря Сивицкий служил в штабе ГСВГ, куда прибыл по замене из столицы Украины. А когда штаб ТуркВО развернули по полному штату, его, как и многих других офицеров окружного звена, направили в Ташкент для заполнения вакансий. Первое время Боря все еще надеялся отыскать какую-то возможность возвратиться домой, к семье, но вскоре понял, что путь на Родину для него может пройти только через Афганистан, и подал рапорт.
   Начинался декабрь, вот-вот закроются перевалы в горах, и Ставка торопила командование армии с завершением кампании 1981 года. К трем одновременно готовившимся операциям неожиданно добавили еще одну, вблизи советской границы. Курилов с Сивицким, готовясь к своей операции, проштудировали все имевшиеся разведматериалы по региону.
   Полугодом ранее Тора-Бору пытались взять штурмом батальоны все той же 66-й бригады, но понесли существенные потери и отошли. Уж больно плотным оказался в том ущелье зенитный огонь "духов", и после того, как сбиты были штурмовик и три "вертушки", командарм операцию остановил. Проанализировав все это, старые разведчики пришли к выводу, что без детальной разведки системы ПВО противника и надежного ее подавления артиллерией соваться в ущелье нельзя.
   Но накануне вылета в Джелалабад, где стояла бригада, Боря попросился в другую операцию, на речке Кокча, где планировалось достаточно широкое применение Спецназа. И в группу Лавренюка был назначен вместо него еще один новичок, так что с боевым опытом в ней остались лишь двое. Сложность заключалась и в том, что в бригаде заменилось большинство офицеров, включая ее командира. Да и сам руководитель операции успел лишь в качестве наблюдателя побывать "в деле" с шиндандской дивизией.
   Впрочем, у Лавренюка была выработана собственная концепция ведения боевых действий: солдат должен наступать по горячим осколкам снарядов своей артиллерии. Курилов, вполне соглашаясь с этим, старался по мере возможности поддерживать руководителя операции. Хотя тех самых снарядов в распоряжении у него было крайне мало - всего лишь возимый запас штатного артдивизиона бригады и приданной из 28-го ареап батареи РСЗО "Град".
   Из Кабула в Джелалабад опергруппа вылетела 5 декабря, а спустя три дня вывела привлекавшиеся войска в район проведения операции. Правда, при постановке задач на ящике с песком (макет местности) возникла проблема с "союзниками" - афганской пехотной дивизией. В ней не хватало пехотных советников, чтобы выводить полки, и Лавренюку довелось чуть не силой заставлять технарей и политработников выполнить эту, не свойственную им задачу.
   Причем добился он выполнения своего приказа спокойно, без крика и мата, как это нередко бывало у других начальников.
   Герману привспомнился тогда другой случай, как на аэродроме Кабула советник командующего авиацией топал ногами на "подсоветного" афганского генерала и "вежливо" так говорил, брызжа слюной:
   - Да на хрена мне, товарищ командующий, нужен ваш сраный складчик! - Имея в виду- начальника склада топокарт. И немолодой уже афганец молча проглотил то хамство советского генерала.
  
  
   * * *
  
   Командный пункт руководства разместился вместе с КП бригады, у самого края каньона, откуда прекрасно просматривался вход в злополучное ущелье Тора-Бора, километрах в шести к востоку. Первую линию образовали бронированные машины, создав довольно плотный заслон, а чуть поодаль разместили штабные автобусы, радиостанции, палатки. Левее расположился КП афганской дивизии, справа стали на огневые позиции 120-мм минометы десантно-штурмового батальона, а в полукилометре сзади и чуточку левее заняли свои огневые артдивизион и реактивная батарея.
   Начарт бригады полковник Мартынюк к началу операции не успел вернуться из Алма-Аты, где служил до ввода и где жила его семья, у которой что-то там произошло. И фактически все управление огнем артиллерии пришлось взять на себя Курилову, опираясь на капитана - помощника начарта. Как только сгустилась тьма, в тылу бригады поднялась стрельба, а из артдивизиона доложили по телефону, что их не только обстреливают из винтовок и автоматов, но и через мегафон предлагают "шурави" сдаться.
   - Что мне делать? - с отчаянием спрашивал малоопытный командир дивизиона.
   - Как это, что делать? - возмутился Курилов. - Разверни одну гаубицу и пальни картечью!
   - Картечью? Вы разрешаете? - все еще волновался недавно прибывший по замене майор.
   - Не разрешаю, товарищ майор, а приказываю! И больше таких глупых вопросов не задавайте.
   В дальнейшем командир дивизиона, осознав, что он-таки на войне, действовал куда более решительно, и с той стороны попыток нападения больше не наблюдалось. А на ночь Курилов приказал ему назначать дежурное орудие, которое с интервалом в 20 минут вело беспокоящий огонь по наиболее вероятным местам скопления "духов".
   Первую ночь все его соседи по штабному автобусу - в основном, прибывшие по замене - всякий раз просыпались от выстрелов и утром готовы были съесть Германа без соли. Но после популярной лекции о том, что лучше просыпаться каждые двадцать минут, чем однажды не проснуться вообще, те нездоровые разговоры поутихли. А еще через сутки все научились не просыпаясь оценивать обстановку: если гаубица бьет, значит, все вокруг спокойно.
   Батальоны начали выдвижение еще задолго до рассвета, в полной тишине осторожно спускаясь на дно каньона, а затем карабкаясь по склонам гор, полукольцом охватывая ущелье. Афганцы шли пониже, формируя внутреннее кольцо, а наши взбирались чуть не на самые вершины, так что им попадались уже пятна раннего снега. С рассветом подошли из Джелалабада вертолеты - командир полка находился на КП, выполняя обязанности помощника руководителя по авиации. Так что проблем с авиаподдержкой не было, как и с транспортными перевозками - по дружбе он Курилову иногда подбрасывал и реактивные снаряды. Ввиду крайне сложной обстановки наземный транспорт в Тора-Бору даже не планировался, и боеприпасы с самого начала были проблемой номер один. Герман сам контролировал учет их расходования и остаток.
  
   Душманская ПВО не дремала и километров с трех открыла огонь по "вертушкам". С каждого из склонов, образующих вход в ущелье, били не менее шести крупнокалиберных пулеметов, и ожидавшие это вертолетчики сразу же отвернули в стороны. "Слово" было предоставлено артиллерии. С каждым из батальонов шли командиры батарей артдивизиона, выполняя роль корректировщиков огня, однако в тот момент все они находились в невыгодных для наблюдения условиях и дать целеуказание на свои огневые на могли.
   Зато с КП бригады вся система огня противника была как на ладони. Пока вертолеты кружили на безопасном удалении, вызывая все же огонь ЗПУ и ДШК, Курилов организовал их засечку, пообещав дальномерщику медаль. У того винницкого парня тоже, видно, проснулся охотничий инстинкт и он лихо выполнил поставленную задачу. Обработав на планшете, вдвоем с помначартом, полученные данные, Герман приказал передать в штаб дивизиона координаты одиннадцати огневых точек.
   А батальоны тем временем притормозили движение в ожидании огневой поддержки. Налет, еще один!.. И снова "вертушки" осторожно приближаются к ущелью. "Огрызнутся" пулеметные установки или с ними покончено? Вначале издали, затем поближе заглядывают вертолеты в ущелье - тишина, ни одна огневая точка на склонах гор не ожила. Смелее двинулись вперед батальоны, преодолевая кручи и сопротивление душманских заслонов.
   Ночь им, правда, пришлось провести в горах, а с утра они начали спускаться в ущелье, где располагалась одна из крупнейших баз на территории Афганистана.
   Ее запасы регулярно пополнялись из Пакистана, до границы с которым было, по советским картам, всего двадцать километров. Точного прохождения ее в тех гористых местах никто не знал, и все же Герман установил для реактивщиков ограничение дальности стрельбы, чтобы не создать повод для межгосударственного конфликта. Война-то все же необъявленная, да и не на пакистанской территории...
   Но с шиндандской реактивной батареей один казус все же произошел. К счастью для своих, завершился он весьма благополучно. Когда Тора-Бора была уже блокирована с флангов, Курилов предложил Лавренюку нанести огневой удар по ее устью, с целью предотвратить отход душманов. Руководитель операции очень заинтересовался этим и пожелал лично посмотреть, как в сумерках "заиграют" реактивные установки. На огневую была передана команда подготовить батарейный залп. Очень красиво выглядел бы полный залп боевой машины - сорок снарядов, но в целях экономии Герман установил расход три снаряда на машину. Все свободные офицеры и солдаты собрались у кромки каньона в ожидании феерического зрелища.
   И реактивщики не подвели: пылающими метеоритами понеслись первые три снаряда, скрывшись за гребнем, откуда полыхнул отблеск разрывов, затем "заиграла" вторая установка - тоже за гребень. А дальше случилось такое, что заставило всех оцепенеть, а у Германа по спине сбежала струйка холодного пота: снаряды с третьей и четвертой установок взорвались не за гребнем, а впереди, в непосредственной близости от своих батальонов. Зарево осветило ущелье, а Курилов тут же позвонил на огневую: "Стой! Проверить установки". Пока артиллеристы разбирались на огневой, поступил доклад с передовой, что двумя последними залпами в полукилометре от десантно-штурмового батальона была накрыта группа душманов, отходивших в тыл.
   Из своих никто не пострадал, так что наказывать никого и не пришлось.
   Но причину такого недолета все же выяснили: из лучших побуждений командир второго взвода свои боевые машины зарядил не привезенными с собой из полка снарядами, а позаимствованными у коллег в бригаде, которые оказались короче, с меньшим зарядом. Местная батарея, оставшаяся на охране аэродрома, имела на вооружении не БМ-21, а ее укороченный, десантный вариант на ГАЗ-66, у которого и таблицы расчета совсем иные.
   В общем, хорошо то, что хорошо кончается. А могло бы закончиться и трагически. Вызвав к себе на КП шиндандского комбата, Герман хорошенько "намылил" ему шею и приказал чужими снарядами больше не стрелять, а по возвращении доложить командиру полка об этом происшествии. "Я тебя подставлять не буду, но ты сам обязан все изложить командиру письменно", - твердо сказал он.
   Перед началом спуска батальонов в ущелье был высажен десант в составе разведроты бригады. Никакого сопротивления разведчики не встретили, но и ожидаемых сказочных запасов душманов не было обнаружено. Кое-что нашли уже в ходе тотальной чистки всех ответвлений ущелья, но это было типичное не то. Данные афганских наводчиков, приданных и в этот раз, оказались явно устаревшими - в указанных ими пещерах обнаружили лишь следы складов. Не нашла новых мест складирования запасов и овчарка, специально для этого доставленная вертолетом. Помог, как нередко бывает, незапланированный случай. К вечеру пехота, занявшая Тора-Бору, стала окапываться, используя по большинству душманскую линию обороны. И вдруг один из бойцов с криком провалился под землю прямо в своем окопе.
   Оказалось, что все основные запасы из окрестных пещер душманы, предвидя такой ход событий, перенесли в кишлак и закопали прямо на его околицах, замаскировав сверху блиндажами и окопами. По всему чувствовалась рука профессионального фортификатора! Два последующих дня вертолетами возили на КП запасы оружия, боеприпасов, различных материальных средств. Был в кишлаке и огромный склад леса - отличные ошкуренные бревна какой-то неизвестной породы, а также большая библиотека исламистской литературы, в том числе - со штампами Стамбульской библиотеки.
   Снаряды и мины саперы взорвали в несколько приемов, а оружие и палатки французского производства загрузили на выделенные начальнику артвооружения бригады машины и увезли при отходе в Джелалабад. Вывезти огромные бревна не представлялось возможным и решено было поджечь их. Дым пожарища еще долго сопровождал уходившую колонну.
  
   * * *
  
   Артиллерию в той операции сильно зауважала пехота, не говоря о вертолетчиках, с командиром которых у Курилова сложилась настоящая боевая дружба. На прощание Герман подарил ему трофейный пулемет ДШК, который тот собирался установить на охранной вышке у себя на аэродроме. Предлагали коллеги и самому Герману взять что-то из трофеев на память - пистолет, кинжал или хотя бы палатку для рыбалки. Но он от всего категорически отказался, опасаясь, что это помешает как-то замене, которая его ждала уже, наверное, в Кабуле.
   Пересматривая ящики с книгами на арабском языке, хотел Герман взять себе на память Коран, но и от этого отказался, ограничившись лишь пластиковым футляром от разряженной мины итальянского производства. Вначале он думал привезти ее домой в качестве сувенира, но в Кабуле передумал и подарил Костюкову в качестве пепельницы, сказав на прощание: "Наполните ее окурками - тогда и заменитесь".
   На второй день операции в плане значилось применение бомбардировочной авиации, и Лавренюк высказал предложение: чтобы летчики не бомбили впустую горы, дать им целеуказание артиллерийскими дымовыми снарядами. Курилов подготовил к выполнению этой задачи гаубичную батарею и, в ожидании подлета авиации, стоял на КП с секундомером в руке. Связь с экипажем была выведена на громкую, и все, включая Лавренюка, слушали доклады штурмана о подлетном времени. Но Герману довелось выдержать настоящую схватку с руководителем операции, требовавшим немедленного залпа батареи.
   И все же команду на огневую он дал лишь тогда, когда звено подошло на рассчетное расстояние. Иначе дым от разрывов успел бы рассеяться и никакого целеуказания не получилось. А так все вышло, как по-писаному, и бомбы легли точно в цель. Но впоследствии выяснилось, что душманы, приняв те дымовые снаряды за химические, в панике покинули ущелье. Вот потому-то и не встретила разведрота при ее высадке с вертолетов никакого отпора! А бомбы, что ж - они очень эффектно прогремели...
  
   Сложность афганской войны была еще и в том, что воевать все время приходилось во враждебном окружении: разбили противника впереди себя, а он вдруг появляется с тыла. В Тора-Боре, когда пехота ушла в ущелье, на КП стали по ночам наведываться местные "душманята". Напуганные картечью в тылу, на следующий вечер они предприняли обстрел с правого фланга. Герман сидел в штабном автобусе, когда ему доложили, что на позиции минометной батареи рвутся снаряды. Прибежав на место, подполковник осмотрел и даже ощупал руками еще теплые воронки, определив направление, откуда стреляли, и опросил тех минометчиков, кто сам наблюдал разрывы.
   Из их рассказов и осмотра воронок ему стало ясно, что стрельба велась из безоткатного орудия и миномета, а поскольку до КП снаряды не долетели, Герман сделал вывод, что стреляли на предельную дальность. Наметив на карте-сотке определенные таким образом цели, он передал координаты "базуки" на ту минбатарею, которая подверглась нападению, а по душманскому миномету вызвал огонь гаубичной батареи. Больше с того направления никаких "поползновений" не наблюдалось.
   А поутру Курилов решил лично убедиться в эффективности огневых налетов, для чего отправился в район целей, взяв с собой капитана - помначарта и четырех минометчиков. Попросился с ними и лихой дальномерщик, не желавший, видимо, упускать обещанную ему медаль. В овраге, по которому вела огонь минометная батарея, они обнаружили выгоревшие полосы на склоне, что свидетельствовало о "работе" безоткатного орудия.
   Пройдя еще через два увала, вверх-вниз, обнаружили и позицию миномета, судя по характерному отпечатку плиты - английского, калибра 81-мм. Рядом с ним в траве валялся новенький взрыватель от мины, а чуть поодаль избороздила склон густая цепь воронок от снарядов 122-мм гаубиц. "Точно мы их накрыли!" - не удержался от похвальбы капитан. Но самого миномета или его обломков обнаружить не удалось, и Герман решил пройти дальше, к видневшимся внизу загонам, куда вели отчетливо видимые на тропе следы. Нужно было убедиться, что там не спрятаны миномет и базука, способные снова ударить по КП.
   Оставив наверху двух наблюдателей, Курилов с остальными спустились по косогору вниз. Подобрались с соблюдением предосторожностей к дувалам - тихо. Осмотрели внутри - тоже ничего, значит, мимо пронесли. Невдалеке виднелся небольшой кишлак, но, поколебавшись секунду, Герман решил, что не с их силами соваться в логово врага, и отдал приказ возвращаться. Как только поднялись они на ближайший гребень, сразу подали знак наблюдателям спускаться вниз, чтобы отходить перекатами. Но стоило тем выполнить указание, как за спинами группы грянул нестройный ружейный залп и над головами просвистели пули.
   Очутившись, помимо желания, на земле и с автоматом наизготовку, Герман попытался спокойно проанализировать ситуацию. Получалось, что все их действия были под контролем, и лишь пара бойцов, маячивших на гребне, мешала "духам" обстрелять малочисленную разведгруппу ранее. Воевать в чужих горах малыми силами равносильно самоубийству, - подумал Курилов, - и принял решение не принимать бой, а отходить к своим. Тем более, что радиостанцию они с собой не брали, а на обусловленные сигналы ракетами ответа с КП не последовало. Пришлось им рысью, да на полусогнутых, уходить от врага подобру-поздорову. Лишь пройдя последний увал, поднялись они во весь рост, чтобы свое охранение не приняло их за душманов да не залепило бы в лоб ...
  
   Руководитель операции завел порядок начинать день с утренней рекогносцировки, на которую никто из оперативной группы не опаздывал, поднимаясь ровно в шесть, с последним выстрелом гаубицы. Каждый офицер должен был докладывать по своей специальности, но привлекателен тот ритуал был не только получаемой информацией, а еще и ящиком апельсинов, выставляемым каждый раз комбригом. В джелалабадском предместье, где дислоцировалась бригада, как раз настал сезон сбора этих плодов.
   В то памятное хмурое утро Курилову докладывать было практически нечего, поскольку его артиллерия успешно решила задачу разгрома душманской системы ПВО, и пехота без потерь заняла ущелье. Поэтому третьим, вслед за оператором и разведчиком, должен был докладывать не он, а связист, в обязанности которого входило узнавать в штабе армии все новости. Только лишь полковник Лавренюк собрался возмутиться его отсутствием на рекогносцировке, как из-за крайнего БТРа, обгоняя двух солдат, несущих им ящик апельсинов, выскочил юный тот майор. По его перекошенному лицnbsp; Незамененным в отделе артиллерии оставалось все руководство. Генерал Близнюков ожидал со дня на день своего сменщика из Львова, его заместитель Панфилов "выколачивал" себе артдивизию, что требовало серьезных затрат, а Костюкову еще при назначении начальником штаба было сказано: будешь служить до следующей весны. Получивший же в Афгане звание Костюк и не пытался вернуться в свой штаб в Чернигов, на полковничью должность, понимая, что не потянет, да и не возьмут его там. Пределом мечтаний для него была артбригада кадра в Киевском округе, которую ему кто-то пообещал, и потому Костюк терпеливо "высиживал яйца". Да еще ждал назначения - в родную Белоруссию - ставший подполковником Новиков, семья которого жила в Ташкенте, куда он прибыл после окончания академии в 79-м.
у все сразу поняли: в штабе армии ЧП.
   - Подполковник Сивицкий убит в Кокче! - не дожидаясь вопроса, выпалил он. Больше о трагедии в той операции связист ничего сообщить не смог, а рекогносцировка как-то сама собой завершилась, и впервые апельсины остались нетронутыми.
  
   Подробности гибели своего друга Герман узнал лишь по возвращении в Кабул, где его, вопреки всем прогнозам, заменщик еще не ждал. Хотя в отделе уже все, кроме руководства, заменились. Ребята из разведотдела рассказали, что из Талукана Борис пошел с пехотой, не оставшись, как было предписано, с опергруппой - очень уж хотелось ему самому увидеть работу своих подчиненных. При подходе к речке Кокча рота, с которой он шел, была обстреляна с ближайшей сопки.
   Бойцы, как груши, посыпались с брони, а Боря, поднявшись во весь свой внушительный рост, только высматривал, куда спрыгнуть. Этой секундной задержки оказалось достаточно, чтобы какой-то душманский снайпер из своего "бура" всадил ему пулю в живот. Нападение вскоре было отбито и в роте на оказалось даже ни одного раненого, лишь подполковник из разведотдела армии сдержанно стонал под "бээмпэшкой".
   Зажимая рану окровавленным полотенцем, Сивицкий успокаивал перепуганного ротного, что все обойдется и вызванные им "вертушки" вот-вот подойдут. Но пролежать, истекая кровью, Боре довелось почти четыре часа, и в вертолет его загружали в бессознательном состоянии. В кундузском госпитале хирурги сделали все, что было в их силах, но время оказалось упущеным и спасти Бориса не удалось. Вот так неожиданно скорой оказалась для Бори Сивицкого дорога на Родину. Хотя увидеть свiй рiдний Ки§в он сквозь "цинковый бушлат" уже не смог.
   Еще одну - криминальную - новость поведал Герману Курилову его преемник на посту секретаря "первички" подполковник Миронов. Его вызывали в политотдел, где подробно расспрашивали о недавно убывшем в Ташкент Новикове. Получив предписание в Минск, он не слишком торопился, отправляя свои вещи и сдавая квартиру. Но на первой же станции его контейнеры были вскрыты контрразведчиками - они, оказывается, следили за не в меру шустрым подполковником еще с Афганистана. И прекрасно знали, что там искать: украшенный медными накладками карабин, два пистолета, сабля, кинжал - вот далеко не полный перечень "трофеев" Новикова.
   О том, что он "баловался" контрабандой, в отделе давно догадывались, но никто в это не вникал, поскольку Володя "работал" для начальства, которое не раз организовывало ему полеты "на побывку к семье". Теперь же выяснилось, что он и себя не забывал. И Герман вспомнил, как Новиков, убывая по замене, приглашал заходить к нему в гости в Ташкенте. Но он, сдержанно поблагодарив, отказался и даже руку отъезжающему подал через силу - настолько был ему неприятен этот человек. "Все же есть бог на свете", - сказал Курилов, когда Гена Миронов рассказал ему, что Новиков возвращен в Ташкент, под подписку о невыезде, до окончания следствия и в ожидании суда.
  
  
   * * *
  
   Еще в октябре, узнав, что в шести (!) армиях двух крупнейших округов не нашлось разведчика на смену ему, Курилов решил позвонить в Москву, своему шефу полковнику Холохоленко. Ему повезло - Ленор Александрович был на месте и в курсе дела. Он пообещал свое содействие и попросил перезвонить через пару дней. Предложенное затем место преподавателя в Ленинградском артучилище Германа не устраивало, но он решил все же посоветоваться с женой и договорился перезвонить шефу позднее. Со своей Томочкой он поговорил, как всегда, через оперативного дежурного армии и понял, что в Ленинград она не стремится. И при очередном разговоре с Холохоленко сказал ему о своем отказе, намекнув, что от Одессы он не отказался бы.
   - К сожалению, там я повлиять не могу, разведфакультет есть только в ЛАУ, - ответил столичный полковник.
   - Ну что ж, и на том спасибо, - ответил Герман. - Значит, придется мне воевать здесь, пока не убьют.
   Не попрощавшись с шефом, он сердито бросил трубку и больше в Москву звонить не стал. Теперь оставалось надеяться лишь на своих армейских кадровиков, с которыми у него давно сложились дружеские отношения. И каждый раз, возвращаясь с операции, шел Курилов к своему направленцу - напоминать, чтобы он теребил округ, "Ссухопутку", "бомбил" телеграммами Львов.
   По возвращении из Тора-Боры у себя в штабе Герман застал лишь полковника Костюкова да нескольких новичков. Генерал Близнюков выполнял личное задание командарма по вводу из ТуркВО еще двух новых батальонов Спецназ и размещению их на севере Афганистана. А полковнику Панфилову нашлось еще "лучшее" применение - он стал начальником пересыльного пункта на аэродроме Кабула.
   Через пару дней кадровики обрадовали Германа, сообщив, что пришла телеграмма из Львова - заменщик ему подобран и вскоре вылетает. Днем позже Панфилов привез с аэродрома нового командующего РВ и А, который сразу же заселился на место Близнюкова, а своим "поводырем" определил Курилова. Они познакомились еще минувшей зимой, когда из Львова прилетала в Кабул, для изучения опыта боевых действий, группа генералов и полковникофицеров управления округа.
   Все они были в меховых летных комбинезонах (маскировались под авиаторов) и определить звания было невозможно, а в лицо Герман знал лишь некоторых из них. Поэтому, когда к ним в штаб вошел один из гостей и, ничего не сказав, стал рассматривать висевшую на стене, за шторой, карту боевых действий, оказавшийся на то время старшим в помещении Курилов подошел и, представившись, вежливо спросил:
   - Простите, с кем имею честь?
   - Полковник Ермоленко, начальник штаба РВ и А округа, - как бы нехотя ответил гость.
   - Очень приятно. Что вас интересует, товарищ полковник? - Герман слышал об этом преемнике генерала Кострова. И даже знал о его крутом нраве и постоянных конфликтах с генералом Устюговым, который стал после Кляпина командующим РВ и А округа.
  
   И вот теперь им довелось встретиться снова, уже как начальнику с подчиненным. Правда, Герман настоящим своим боссом считал генерала Близнюкова, который на днях должен был возвратиться из командировки, а полковнику Ермоленко он просто оказывал услугу, как ветеран - новичку. Первое, что пожелал новый командующий, это помыться в баньке. В Москве, сказал он, было некогда. А во Львове, - подумал Герман, - тебе, видимо, Устюгов не дал времени, стараясь побыстрее вытолкнуть из своего штаба строптивого...
   Связавшись с начартом 108-й дивизии полковником Слабченко, Курилов попросил его организовать баньку в артполку. Управление дивизии к тому времени уже перевели в Баграм, но артиллерийский полк, как и два мотострелковых, остались в Кабуле. Герман в баньке тоже давненько не был, и они с новым командующим артиллерией с удовольствием смыли грязь. А заодно полковник Ермоленко познакомился с расположением артполка и его командованием.
   Впрочем, для Германа важнее всего была новость, привезенная львовским полковником, о его заменщике: со дня на день должен был прибыть из новоград-волынской 30-й дивизии майор Тризна. Командир артиллерийского дивизиона мотострелкового полка был заочником академии и добровольно согласился отправиться в Афганистан. Какие у него были по этому поводу соображения и какую он занимал прежде должность - значения для Германа не имело.
   На следующий день он отправился на УАЗике на аэродром в надежде встретить своего заменщика. Но полковник Панфилов, в "бочку" к которому сразу же прошел Курилов, сказал, что в списках офицеров, прилетевших из Ташкента, майор Тризна не числится. На следующий день картина вновь повторилась, но что-то подсказало жаждущему замены подполковнику: не торопись уезжать!
   И действительно, в группе только что прилетевших офицеров, с чемоданами в руках подошедших к "бочке" Панфилова, оказался и его заменщик. Встретив эту группу, Курилов зычным голосом спросил:
  
   - Артиллеристы среди вас есть?
   - Есть, есть..., - откликнулись несколько человек.
   - Так, фамилии ваши, - достал Герман из кармана блокнот.
   - Майор Тризна, - выпятив грудь, представился шедший первым широкоплечий молодой офицер.
   Услышав это, Герман с радостью попытался обнять необъятного майора, сразу забыв об остальных. В это время из своей "конторы" вышел Панфилов, который сделал удивленный вид, что среди прилетевших есть и заменщик Курилова. А Герман, забрав документы Тризны, быстренько их оформил, в том числе поставив у медиков и отметку о прививках. Махнув на прощание рукой Панфилову, он увез своего долгожданного заменщика в штаб, чтобы не откладывая сразу же приступить к передаче ему "дел и должности".
   Устроив нового начальника разведки на свободной койке, Герман передал ему и свою полевую амуницию и АК-74 с боеприпасами. К тому времени офицеры держали автоматы уже не под подушками, а в пирамидах в коридоре общежития, постоянно имея при себе лишь пистолеты. Но при выезде за пределы управления автоматы было обязательно брать с собой, так что Герман еще в машине отдал свой "калаш" сменщику.
  
   На прием-передачу отводилось три дня, и на следующее утро, проводив Ермоленко, улетавшего в Шинданд - знакомиться с войсками, Курилов повел Тризну по складам и службам. В отделе кадров ему по дружбе выписали предписание не во Львов, а непосредственно в армию, в Житомир. Теперь оставалась лишь одна нерешенная проблема - достать "горючего" на отвальную.
   Заранее Герман не побеспокоился - ведь замена была в тумане -, а угощать боевых друзей "кишмышовкой" он не хотел. Пришлось идти на "поклон" к заведующей магазином, почти год назад открытого возле штаба тыла. Валя с пониманием отнеслась к его просьбе, но две бутылки из ее "заначки" проблемы не решали, и они договорились вместе съездить в советнический магазин, где у нее был "блат". Герман взял машину и через пару часов все было успешно решено.
   Последнее, что волновало убывающего ветерана, это задержка с прилетом генерала Близнюкова. Но буквально перед началом банкета с аэродрома позвонили, чтобы за ним прислали машину - он уже на подлете. И первую чарку не поднимали, пока за столом не появился генерал - усталый, с обветренным лицом и подозрительно пожелтевшими глазами. До поздней ночи "гудели" артиллеристы в общежитии, провожая на Родину своего разведчика.
   А поутру, когда Герман зашел попрощаться к генералу Близнюкову на квартиру, где он жил вдвоем с Лавренюком, еще не ложившийся спать командующий заявил, что поедет провожать его на аэродром. И еще сообщил ему, что за Тора-Бору руководитель операции представил его к награждению орденом Боевого Красного Знамени. Для Германа в тот момент и это было не так важно, как замена. Но генерал, у которого под койкой оказался целый ящик водки, привезенный из Ташкента, - он основательно готовился к замене! - заставил еще выпить с ним за награду. И все порывался ехать на аэродром.
   - Как это я, да не провож-ду домой, на Родину Ерку Курилова, - заплетающимся языком повторял он.
  
   * * *
  
   По пути на аэродром Герман заехал в "советский" микрорайон, и на все афгани, которые ему удалось скопить за последнее время от продажи дуканщикам своих пайковых сигарет и сгущенки, купил жене и сыновьям подарки, да еще - пакет мумие, спрятав его под шинелью.. Спецрейс на Ташкент вылетел почти вовремя - некоторая задержка произошла лишь при прохождении таможенного досмотра. У Германа, кроме чемодана с личными вещами и подарками, была еще коробка из магазина, в которую он сложил обмундирование, сапоги и накопившиеся за два года книги Воениздата - в Союзе их можно было купить только по "блату".
   А вВ чемодане внимание таможенника привлек только небольшой магнитофон "Саньо", который Герман вез в подарок Игорьку. Н, но его удалось убедить, что покупка сделана в военторге. НА на старательно уперевязанную ремнями коробку тот инспекторчиновник указал пальцем, ехидно так улыбаясь: " Автомат везете?" На что подполковник устало ответил: "Да, конечно, его только мне и не хватает". Чем окончательносразу снял другие подобные вопросы...
   Магнитофон "Sanio" Курилов купил еще осенью и держал его в своем железном ящике, а в промежутках между операциями слушал в штабе записи. Первую - японские мелодии - ему купил в дукане Толя Ларионов, а еще несколько сделал для него Серега Толстых. У кого-то из его земляков был двухкассетный "Шарп", на котором и скопировали самые популярные тогда концерты Жванецкого, Высоцкого, Аркадия Северного. Почему так "брала за душу" его белогвардейская ностальгия, Герман и сам не понимал, но слушал он песни с благоговеньем. Особенно ту, об офицерской чести:
  
  
   Кто мне друг, а кто враг - разберусь как-нибудь.
  
  
   Я российский солдат, и нелегок мой путь.
  
  
   Даже мать и отца, даже брата забудь,
  
  
   Но Россию в душе навсегда сохрани.
  
  
   ................................................................
  
  
   Господа офицеры, я прошу вас учесть:
  
  
   Кто сберег свои нервы - не сберег свою честь...
  
  
   Зима есть зима, и билет до Киева Герман купил без проблем, а уже вскоре объявили и регистрацию. Но долететь до столицы Украины еиму не удалось - по погодным условиям борт посадили в Донецке. А почти сразу после этого закрыли наглухо и его. Снег валил не переставая, и даже в город Герман не рискнул за два дня съездить.
   Вначале он опасался застрять где-нибудь в сугробах, а потом появилась надежда на вылет. Донецк открыли лишь утром 19 декабря, когда все остальные аэропорты республики еще оставались закрытыми. Курилова кассиры уже запомнили и, когда открылась Винница, его по трансляции пригласили подойти к кассе. Билет ему был моментально выправлен, и Герман потащил свои пожитки на посадку в самолет.
   Но, видимо, судьба решила, что он еще недостаточно намаялся в пути, и в Виннице, выйдя из Ан-24, он увидел... чистое поле. Оказалось, что рейсы уже принимает новый аэропорт, а здание аэровокзала еще не построено, да и транспортное сообщение убогое. Наконец-то подошел обшарпанный автобус, и Герман решил, что его мытарствам подходит конец. Однако до автовокзала тот автобус не шел и, выйдя в центре, Курилов вынужден был еще пять кварталов тащиться с чемоданом и начавшей разваливаться коробкой. Лишь к вечеру добрался он домой, где не знали, что и думать. А для него самого важней всего было, что к дню рождения своего Мишутки он все же поспел ...
  
   Попав с корабля на бал, - с дальней дороги и за праздничный стол - Герман не очень торопился в дальнейшем идти в штаб представляться. А когда он, сдав свое предписание в отдел кадров, поднялся на "голубятню", в штаб РВ и А, начальства в отделе не оказалось - все в войсках, проверяют готовность к встрече Нового года. Виталий Сергеевич, остававшийся, как обычно, "на хозяйстве", посоветовал ему не торопиться и прибыть после праздника, тем более, что место его не освободилось.
   Ранее все говоривший о "дембеле" Гена Леонтьев увольняться не торопится, - сообщиказал он, - хочет добавить к пенсии еще три процента. А новый командующий генерал Тартышев его и не торопит, поскольку они, оказывается, "годки" - в одном взводе учились в Хабаровском артучилище. И тогда впервые дошло до Курилова, что еще не все препоны преодолены на пути из Кабула в Житомир. Припомнилась ему и давняя его встреча с Тартышевым в Тернополе...
   - Так что оказался я, как говорится, не к месту, - подытожил Герман полученную от Мосейчука информацию. - Нужно было все же ехать в Москву, а не в Житомир. Либо принимать полк у Марчука...
  
   Еще в начале осени Близнюков настойчиво предлагал ему должность командира артиллерийского полка 5-й гвардейской дивизии, которой после ухода генерала Шаталина стал командовать полковник Громов. Марчук рвался на Украину, и должность ему подходящую нашли - на военной кафедре, не было лишь заменщика. И Москва разрешила выдвинуть на полк одного из своих офицеров.
   Близнюков лучшего кандидата, чем Курилов, не видел, но Герман категорически отказался. Он уже настроился на замену, тем более, что Игорек в институт не поступил, и нужно было ехать домой - что-то предпринимать. К тому же он не забыл, как месяцем раньше ушел без замены командир армейского реактивного полка Кулешов - тогда его кандидатура даже не рассматривалась, выбирали из двух кулешовских замов - Ильина и Бута.
   - Да не переживай ты, Герман Иванович, - посоветовал Мосейчук, - до лета перебьешься с Геной вдвоем, по очереди за штатом, а там он "закруглит" год и пойдет на "дембель".
   - Это еще как посмотрит новый командарм, да и Тартышев наверняка "зуб" на меня держит... - И как в воду смотрел! Встреча с генералом после Нового года ничего хорошего не предвещала:
   Даже не поздоровавшись, он заявил, что начальник разведки у него есть, и непонятно, почему это подполковник Курилов прибыл в Житомир, а не в Новоград-Волынский, откуда отправляли ему замену. Было ясно, что брать его в свой штаб Тартышев не собирается. Но и Герман не намерен был сдаваться. Командарм и ЧВС были новыдругие, к ним за поддержкой идти не имело смысла, и оставалось добиваться своего только через отдел кадров. Но и там Куриловон поддержки не нашел, пришлось ехать во Львов, в управление кадров округа. Старых знакомых и там не оказалось, а замначальника управления все что-то вертел, видимо, рассчитывая на презент. Но Герман взяток принципиально никогда не давал и потому позицию занял непримиримую.
   - Если в округе для меня нет соответствующей должности, - заявил он, - тогда выписывайте мне предписание в Москву, в Сухопутку, пусть ищут, где разместить офицера, прибывшего из Афганистана.
   Когда о сложившейся ситуации узнал начальник управления кадров, он сразу же стал на сторону обиженного офицера, а своему заму заявил: "Не найдешь место Курилову, я его на твое назначу". И тогда все переменилось: теперь кадровики уговаривали его, чтобы он согласился побыть за штатом два месяца, а потом - Леонтьев, и так до лета. Герман изначально был готов к этому варианту, но официально ему раньше никто это не предлагал. Для виду немного подумав, он дал согласие, сказав, что могли бы и не доводя до скандала решить проблему.
  
   Отношения с Леонтьевым у него сложились неплохие, и "на мозоль" друг другу они старались не наступать. А большинство офицеров отдела оставались прежние, и с ними Гере делить было нечего. Лишь начальником штаба был уже не Бобровский, отправленный советником куда-то в Африку, а полковник Мосейчук. Но вскоре стало известно, что в Москве его кандидатуру не утвердили, и Виталий Сергеевич остался в качестве исполняющего обязанности. А находившийся за штатом Курилов стал исполнять его прямые обязанности - замначштаба.
   К весне все встало более или менее по местам, и Герман, занимая должность начальника разведки, все активнее вникал в текущие проблемы. Хотя генерал Тартышев по-прежнему зыркал в его сторону, не смирившись, что он добился своего. Повод "подставить" неугодного ему подполковника выдался, когда в 30-й танковой дивизии завершалась весенняя проверка.
   Герман днем раньше возвратился из ракетной бригады, где уже были подведены итоги. И на службу он пришел, как и все офицеры, в пальто, собираясь поработать с документами, как вдруг Тартышев решил забрать его с собой на Новоград-Волынский полигон. Спорить не имело смысла, хотя Герман и не понимал, какую задачу поставит ему генерал. Но пока они ехали в машине, тот придумал, чем занять так нелюбимого им начальника разведки.
   - Проверите привязку позиций и ориентирование орудий, - сказал он.
   Работа для начальника разведки не новая и Герман делал это не раз. Но для проведения проверки точности ему нужны контрольные приборы, и Курилов напомнил об этом Тартышеву. Он ведь не планировал эту поездку и не заказал для себя заблаговременно топопривязчик.
   - Возьмете у Примака, в ракетном дивизионе. В общем, решайте сами, вы же начальник разведки, - многозначительно заявил генерал.
   Подъехав к огневой позиции, Тартышев высадил Курилова, а потом вслед ему еще прокричал, приоткрыв дверцу УАЗа:
   - Составите таблицу контроля всех орудий и представите мне за своей подписью. - И тогда Герману стало ясно - это прямая "подстава".
   Когда подполковник, переходя от орудия к орудию, - благо, что дивизия сокращенного состава, и всего на огневой их было около двух десятков - уже заканчивал контроль, на боковой дороге вдруг остановился УАЗик с окружными номерами. Все, кто мог, попрятались от начальства, а Герман, осмотревшись вокруг и поняв, что он - старший на позиции, направился встречать идущего к орудиям генерала. Подойдя поближе, Курилов узнал нынешнего командующего РВ и А округа Устюгова, которого последний раз видел лет пять назад на учениях в Чехословакии.
   - Товарищ генерал-лейтенант, - доложил Герман - проводится контроль ориентирования орудий. Начальник разведки артиллерии армии подполковник Курилов.
   - Что это у вас за форма на учениях, подполковник? Почему в плаще? - нНачал с разноса окружной генерал.
   - Я не должен был сюда ехать, меня вызвали внезапно из штаба, - спокойно ответил Герман.
   - Как это не должен был ехать? - продолжал заводиться Устюгов. И тут, очевидно, вспомнил, что ему говорил по поводу начальника разведки Тартышев. - Так это вы тот самый, что из Афганистана?
   - Так точно, прибыл по замене из Афганистана, - уже напрягаясь, отчеканил подполковник.
   - Прибыл? Да не прибыл, а выг-на-ли! В двадцать четыре часа выдворили!..
   У Германа от такой подлой клеветы судорогой свело скулы, а руки сжались в кулаки. Теряя над собой контроль, он сделал два шага, но сверхусилием удержал себя в рамках, крикнув в лицо Устюгову:
   - Генерал, как вам не стыдно! Как вы можете такое говорить? Я боевой офицер, два года воевал, дважды награжден, а вы, эх... - и, махнув рукой, он пошел прочь с огневой позиции.
   То ли не услышал Курилов, что ответил ему генерал, то ли сам Устюгов устыдился собственной подлой лжи, но никто не остановил подполковника, и он, выйдя на дорогу, пешком направился в сторону видневшегося вдалеке Новограда-Волынского.
  
  
  

Глава девятая
   САТАНИНСКИЙ УДАР

  
  
   Долго тянулся тот первый для Германа послевоенный год. Непросто проходила у него адаптация к мирной жизни. Хотя и в Афганистане нередко приходилось ему сталкиваться с хамством, подлостью и обманом, все же определяющими там были иные параметры взаимоотношений. А время, как известно, романтизирует даже поле битвы. И не раз возникало у Курилова желание возвратиться снова на войну, но житейские обстоятельства удержали его от подачи рапорта. Он просто начал больше думать, анализируя уроки афганской войны, которую тогда еще никто в открытую так и не называл.
   Нахождение в той стране десятков тысяч советских солдат и офицеров продолжали именовать "братской помощью", замалчивая все растущие потери армии в живой силе и технике. Пресса барабанила свое, привычно-заказное, а народ уже знал о "черном тюльпане", перевозившем в Союз гробы из Афганистана, о заполненных ранеными солдатами и офицерами госпиталях Кабула и Ташкента, Москвы и Потсдама.
   Но война есть война и, хотя в армейском строю бывают различные мнения, инакомыслию там нет места. Дело солдата - подчиняться командиру, это конституционный долг каждого гражданина, ставшего в тот строй. Для Курилова, как и для миллионов коллег по военной профессии, это было непререкаемо и освящено присягой и уставами. Но все это относилось к защите Отечества, к обороне его рубежей, а то, что делали советские войска в Афганистане, не вписывалось в эту концепцию.
   На этот случай идеологи социализма припасли такой термин, как интернационализм. Но понятие это очень тонкое и деликатное, а кремлевские ура-патриоты, которые десятилетиями пользовались им в качестве затычки своих собственных прорех, измарали и испохабили его до крайности. И поддержка интернационализма со стороны общественного мнения страны в 80-х годах была уже совсем иная, нежели - Испанской республике в 30-х.
   Странными были те годы. Странными и горькими для тех, кому выпало воевать в Афганистане. Они вызывали на себя огонь артиллерии, они умирали от ран в чужих горах, они отправляли на Родину цинковые гробы своих однополчан. А газеты в это время писали об учебных боях, заключая в кавычки слово "противник". Но удивительными были отношения между людьми на той войне. Они были намного добрее, человечнее, чище. Может быть оттого, что там помнилось всегда: человека, с которым сегодня говоришь, завтра может не быть. И невольно, подсознательно бережешь его.
   Возвращение на Родину для многих воинов оборачивалось боком, а то и просто шоком. Страна, отправившая их на войну, оказалась неспособной принять обратно своих сыновей. Возможно, так было не везде. Но очень часто "афганцев" ожидало равнодушие, невнимание, а то и отторжение: "Мы вас туда не посылали!" Они честно и мужественно выполняли свой долг, проливая пот и кровь, и не с них спрос за ошибки всего общества, за преступления правящей элиты. Они, вооруженные защитники Отечества, заслуживали совсем иного...
   Обо всем этом размышлял Герман Курилов, и чем дальше от военных лет - тем больше и глубже. Тогда и зародилось у него желание писать, желание доверить бумаге свои сокровенные мысли. Особенно - когда он прочел стихи одного из участников афганской войны, заканчивавшиеся такими строками: " Кто был в Афганистане - пусть гордится, кто не бывал - об этом не жалей".
   И он стал писать свои "Записки начальника разведки", которые появились в печати, под псевдонимом Георгий Аиров, уже в самом конце горбачевской перестройки. Но идея эта овладела Германом еще летом 1982 года, когда он был выведен за штат и нередко оставался на "хозяйстве" в штабе, поскольку в командировку его посылать было нельзя. Тогда же подошло время и собственному сыну помочь.
  
   Провалив вступительную сессию в пединституте, Игорь понимал, что огорчил этим родителей, и сразу же подал документы в профтехучилище, решив получить рабочую профессию. Возвратившийся из Афганистана отец не стал отчитывать сына за это, тем более, что у того всегда наготове был веский довод: вы сами меня учили, что всякий труд почетен. Но со временем они пришли к мнению, что летом Игорю все же нужно попробовать поступить в военное училище. И остановились на Львовском военно-политическом. За годы службы Герман убедился, как нужны среди армейских политработников порядочные люди и как мало их, к сожалению, в тех структурах.
   Сам он уже не мог сменить специальность и потому решил отправить в политучилище старшего сына, тем более, что Игорек очень неплохо рисовал. Но то ли время настолько изменилось, то ли он переоценил возможности сына - сам-то Герман дважды успешно поступал в училища - однако набраных Игорем баллов не хватило, чтобы быть зачисленным в ЛВВПУ. Хотя в полевом лагере на Львовском полигоне, где размещались абитуриенты, Герман сумел все же побывать.
   Будучи вызванным в управление кадров округа, он не мог не повидать сына, как раз сдававшего экзамены в полусотне километров от Львова. До станции Шкло Курилов доехал пригородным поездом, а оттуда отправился в лагерь пешком. Его целью было морально поддержать сына, впервые оказавшегося вдали от дома, от родителей. Герман не только не собирался встречаться с кем-либо из руководства училища с целью заручиться поддержкой, но избегал даже случайной встречи, дабы не навредить сыну. Ошибочность этой позиции дошла до него, лишь когда полковник Кревский, служивший тогда в штабе округа, всерьез спросил его по телефону: "А где же папин балл?"
   Увидев сына бодрым, подтянутым и уверенным в себе, Герман со спокойной душой возвратился домой, рассчитывая на успех Игоря. В своей роте он был лидером, да и в других его знали как футболиста по кличке "Аргентина" - из-за зеленой в полоску футболки. Каково же было огорчение отца, когда сын неожиданно вернулся домой, не поступив! И тогда только он стал искать поддержки у старых друзей.
   Но ни во Львовском, ни в Хмельницком, ни даже в Тбилисском училище ему помочь не смогли. Оставалось единственное - осенью идти Игорю служить в армию, а уже оттуда, на следующий год, поступать в политучилище вновь. "Я докажу им, что они были неправы", - заявил Игорь. А пока он, не желая быть обузой для семьи, пошел работать слесарем в троллейбусное депо. И за неполные три месяца в цеху он познал, что такое тяжелый физический труд.
  
   Ближе к осени, когда Курилов с Леонтьевым вновь поменялись местами, и тот уже стал готовиться к "дембелю", Тартышев отправил начальника разведки в ракетную бригаду - готовить топогеодезистов к выезду на Госполигон, а вслед за тем и послал его в Кап-Яр. Об этой сильной стороне Курилова ему было известно еще по Львову, да и от своего предшественника Губанова он кое-что слышал. И потому, сам не смысля ничего в ракетном деле и ни разу не побывав на Госполигоне, генерал Тартышев вновь старался прикрыться своими подчиненными - Куриловым и Царевым.
   Офицеры Госполигона, отслужив там определенное количество лет, отправлялись в войска либо в штабы, и каждый стремился подыскать себе место получше. А начальники, имевшие вnbsp; Близнюков лучшего кандидата, чем Курилов, не видел, но Герман категорически отказался. Он уже настроился на замену, тем более, что Игорек в институт не поступил, и нужно было ехать домой - что-то предпринимать. К тому же он не забыл, как месяцем раньше ушел без замены командир армейского реактивного полка Кулешов - тогда его кандидатура даже не рассматривалась, выбирали из двух кулешовских замов - Ильина и Бута.
озможность этими местами распоряжаться, выбирали среди них своих будущих "буксировщиков" при выездах на учения с боевыми пусками ракет. Когда Курилов возвратился из Афганистана, его соседом по кабинету оказался подполковник Царев - новый направленец на новоградскую ракетную бригаду.
   Его еще Бобровский с Губановым "прикупили" из Кап-Яра, где он был начальником одной из контрольных групп. Связи у него там остались и, хотя на должностях командующего и начальника штаба РВ и А армии были теперь другие люди, взятые им обязательства нужно было выполнять. Однако сам Витинька, как привыкли называть его коллеги, был стартовиком, а в вопросах управления и особенно топогеодезии "плавал". И тут без знаний и опыта Курилова никак было не обойтись.
   За время отсутствия Германа его "злейший друг" Губанов успел сменить полковничьи погоны на генеральские, а кабинет в житомирской "голубятне" - на должность во Львове. Проводя кадровую чистку, Устюгов взял его своим замом, вместо уволенного в запас генерала Васильева. А на место отправленного в Афганистан Ермоленко ожидалось прибытие генерала Близнюкова. Но вскоре стало известно, что он находится в госпитале, в Ташкенте.
   Оказалось, что в своей "крайней" командировке он подхватил гепатит, а потом еще и брюшной тиф. И Герман вспомнил, какие подозрительно желтые были у генерала глаза на его проводах в Кабуле, и прощальные поцелуи прямо в губы. С тревогой ожидал Курилов появления и у себя признаков желтухи, но, видно, бог миловал его, либо отогнала тогда микробы водка, которой они с генералом изрядно выпили на прощанье.
   Вскоре по прибытии во Львов Близнюков позвонил Курилову и, рассказав о своих злоключениях, пригласил его в гости. Но складывалось так, что свидеться им удалось лишь раз, да и то спустя год, когда Герман был проездом во Львове и специально зашел в штаб округа, чтобы повидаться с бывшим боссом. А потом Близнюков, здоровье которого Афганистан сильно подорвал, сумел все же выбить себе место в Питере.
   Правда, не начальником артучилища, как он надеялся, а начальником иностранного факультета в артакадемии. И следующая их встреча была спустя четыре года, когда Герман приехал в Ленинградтуда на курсы.
   - Ты помнишь, Гера, как мы с тобой вводили через Саланг артбригаду? - раскуривая в кабинете очередную сигарету, говорил генерал своему бывшему начальнику разведки. - А помнишь, как я ругался, что ты всегда сверху на броне ездил...
  
  
   * * *
  
   В октябре Леонтьев уволился, и проблемы с должностью у Германа закончились. Тем более, что к тому времени убыл из Житомира и леонтьевский покровитель. Генерала Тартышева кто-то в Москве продолжал тянуть, и теперь он был назначен начальником РВ и А Сибирского военного округа. (Тогда как раз для родов войск было отменено наименование "командующий").
   А на его место прибыл выпускник Академии Генштаба генерал-майор Шишаков, с которым у Курилова с самого первого дня сложились прекрасные отношения. Не было и начальника штаба, так что вновь больше месяца Мосейчук исполнял обязанности начальника РВ и А армии, а Курилов - начальника штаба. Генерал Шишаков, до академии ГШ командовавший артдивизией сокращенного состава на Северном Кавказе, в Буйнакске, и в общевойсковых штабах не служивший, поначалу во всем советовался с ними.
   В ноябре получил повестку в армию Игорек, и отцу пришлось подсуетиться, чтобы сын попал в артиллерию, поскольку они уже решили, что поступать он будет в Свердловское танко-артиллерийское военно-политическое училище. Команда, в которую зачислили призывника Курилова, предназначалась в Бердичевскую учебную дивизию, и Герман позвонил туда, начальнику штаба артиллерии, чтобы записал его в артполк. Подполковник Вышиванюк еще недавно был замкомандира полка в Коростене и на новую должность попал во многом благодаря Курилову, который вновь принял на себя ведение кадров. Так что хоть тут не пришлось Герману "бить по хвостам".
   Утром 12 ноября Игорек с вещами прибыл в горвоенкомат для отправки в часть, а его родители и младший брат Мишка стояли в толпе провожающих на другой стороне улицы. И там кто-то из знакомых шепнул Герману, что по радио сообщили о кончине Брежнева. Что бы кто ни говорил о нем за 17 лет правления страной, но смерть человека - всегда горе и всегда неожиданностьа. Когда колонна призывников стала выходитьла из-под арки, Герман пристроился к сыну и сообщил ему эту новость, от которой Игорек чуть было не сбился с шага.
  
   Есть немало людей, которые и после смерти остаются как бы современниками живущих. Они продолжают свою жизнь не только в учебниках истории, но и в современной политике и культуре, влияя на взгляды, чувства и поведение отдельных групп, партий, наций, а иногда и всего человечества, хотя не всегда это влияние бывает благотворным. Но еще больше есть политиков или деятелей культуры, чье влияние не переходит за границы их земной жизни. Это обычно именуют политической смертью, которая может оказаться страшнее физической. Для Л.И. Брежнева судьба уготовила именно такую участь. Жил он, не слишком заботясь о своем здоровье, и не отказывался от всех удовольствий, которые может дать жизнь и которые далеко не всегда способствуют долголетию.
   Первые серьезные проблемы со здоровьем появились у Леонида Ильича в конце 1969 года, и с тех пор рядом с ним постоянно стали дежурить врачи. В начале 1976 года с ним случилось то, что именуют клинической смертью, но его удалось вернуть к жизни, однако свыше двух месяцев он не мог работать. Хотя состояние здоровья советских лидеров относилось к числу государственных тайн, прогрессирующая немощь Брежнева была очевидна для всех, кто мог видеть его на экранах своих телевизоров. В сущности, он медленно умирал на глазах всего мира - за последние шесть лет он перенес несколько инфарктов и инсультов.
   Последний случай его клинической смерти произошел в апреле 1982 года, после ЧПнесчастного случая на авиазаводе в Ташкенте, когда на Генсека обрушилась стремянка. Бросившаяся к поверженному на пол Брежневу охрана лишь еще больше помяла его - о. Оказалась поврежденной ключица. nbsp;
&
&
&
&
&
   - Убить меня хотел, - указал Брежнев на перепуганного узбекского лидера Рашидова., - ОН убить МЕНЯ хотел!..
   Болезненное состояние Брежнева отражалось на его способности управлять страной - он часто был вынужден прерывать выполнение своих обязанностей или перекладывать их на все растущий штат своих личных помощников. Постепенно ему становилось все труднее выполнять простые протокольные формальности, и он перестал разбираться в том, что происходит вокруг.
   Однако множество влиятельных, глубоко разложившихся и погрязших в коррупции людей из его окружения были заинтересованы в том, чтобы Брежнев время от времени появлялся на людях, хотя бы как формальный глава государства. Они буквально водили его под руки и достигли худшего: старость, немощь и болезни советского лидера стали предметом не столько сочувствия и жалости его сограждан, сколько раздражения и насмешек, которые высказывались все более открыто.
   Еще днем 7 ноября 1982 года, во время парада и демонстрации, Брежнев несколько часов стоял, несмотря на плохую погоду, на трибуне Мавзолея, и иностранные газеты писали, что он выглядел даже лучше обычного. Но спустя всего три дня наступил конец. Утром во время завтрака Брежнев вышел в свой кабинет что-то взять и долго не возвращался. Обеспокоенная жена пошла из столовой за ним и увидела его лежащим на ковре возле письменного стола. Усилия врачей на сей раз не принесли успеха, и через четыре часа после того, как сердце Брежнева остановилось, они объявили о его кончине. Через день об этом был оповещен Советский Союз, весь мир. Так бесславно завершилась "эпоха Брежнева".
   Если основные причины физической смерти Брежнева были названы 12 ноября в медицинском бюллетене, то причины его политической смерти столь кратко и определенно назвать нельзя. Ясно лишь, что то был двадцатилетие упущенных возможностей. Технологическая революция, развернувшаяся в мире, обошла Советский Союз стороной. Ее даже не заметили, продолжая твердить о традиционном научно-техническом прогрессе страны социализма.
   Правда, был достигнут военный паритет с США - крупнейшей державой мира. Но какой ценой?! Ценой все большего технологического отставания в других областях экономики, дальнейшего разрушения сельского хозяйства, так и не созданной современной сферы услуг, удержания низкого уровня жизни народа. И ко всему этому - страна еще и "вляпалась" в афганскую войну.
   Своим преемникам Брежнев оставил тяжелое наследие из множества трудноразрешимых проблем. В сущности, последние пять лет его правления были годами все более углубляющегося экономического и политического кризиса. Ни один из планов экономического развития в эти годы не выполнен. Валовый национальный продукт увеличивался не более, чем на два процента в год, при ухудшении многих важных экономических показателей.
   Огромные трудности были в энергетике, угольной, лесной промышленности и на транспорте, в производстве многих товаров народного потребления. Неурожай четыре года подряд был следствием не только плохой погоды. Особенно сократилось производство зерна, что привело к его новым закупкам за рубежом. Полки магазинов пустели, в большинстве городов пришлось вводить лимит распределения продовольствия. Все это вызывало растущее недовольство среди всех слоев населения.
   При Брежневе значительно усложнилось и международное положение СССР. Отношения с США стали напоминать худшие времена "холодной войны". Страны Востока и Запада стояли на пороге нового витка все более опасной, дорогостоящей и бессмысленной гонки вооружений. На Востоке у советских лидеров появилась такая трудная проблема, как Афганистан, а на Западе - не менее трудная проблема Польши. Китайско-вьетнамский конфликт, проблема Кампучии, приход к власти в ФРГ консервативного руководства - все это осложняло решение проблем советской внешней политики.
   Конечно, политические, хозяйственные или даже военные неудачи и трудности не могут быть единственной причиной политической смерти того или иного человека, возглавлявшего государство или партию. Истина состоит в том, что Брежнев не был подлинно великим или даже выдающимся человеком. У него не было интеллектуальной силы и политического гения Ленина. Он не обладал сверхчеловеческой силой воли и злым властолюбием Сталина. И по характеру, и по интеллекту Брежнев был всего лишь посредственным и неглубоким политиком, но большим мастером аппаратной интриги. На этом и сумел он 17 лет продержаться у кормила власти. А еще не остывшие после него "рукоятки штурвала" страны взял в свои руки давно ждавший этого часа КГБ в лице его председателя Ю.В. Андропова...
  
  
   * * *
  
   Успешно закончив бердичевскую "учебку", младший сержант Игорь Курилов весной направлен был в самоходно-артиллерийский полк в Коростень. Правда, должности командира ПРП для него там не нашлось, и он был назначен командиром самоходного орудия. Пришлось срочно переквалифицироваться из разведчиков в огневики, но Игорь не стал расстраиваться, поскольку собирался поступать в училище. Самоходную гаубицу 2С3 "Акация" он в учебке немного изучал, так что знал хоть как в нее забраться. А менее чем через месяц он и ефрейтор Сергей Жидовец - младший сын Ивана Павловича, в том же полку служивший вычислителем, - убыли в Новоград-Волынский, на армейские сборы кандидатов в курсанты. Четыре недели проводили с ними занятия школьные педагоги и командиры, и не поступить после такой "накачки" было просто невозможно.
   Часто бывая в ракетной бригаде, снова готовившейся к Госполигону, подполковник Курилов заглянул и в мотострелковый полк, где занимались кандидаты, застав сына в компании таких же, как и он, "разгильдяев".
   - Это так вы готовитесь к экзаменам, - напустился на них Герман Иванович, - прохлаждаетесь на травке в учебное время! Или вы думаете, что вас в училища примут просто так, за красивые глаза?
   Игорь растерялся и не смог найтись, что ответить неожиданно появившемуся отцу, зато у его друга Сереги ответ был готов всегда:
   - А мы, товарищ подполковник, на сегодня всю программу уже выполнили. За счет улучшения методики.
   Заниматься чужими подчиненными Герману было недосуг, но своего сына он отозвал в сторонку и всерьез поговорил с ним. Напомнил прошлогоднюю осечку во Львове и предупредил, что в Свердловск он приехать не сможет. Так что надеяться, кроме как на себя, будет не на кого. Игорь успокаивал отца, но тот почувствовал изменение в настроении сына, который уже не с таким жаром говорил об училище.
   - Ты на Серегу не смотри: он, скорее всего, и не собирается в училище поступать. Е, ему лишь бы прокатиться за государственный счет, а там и "дембель" не за горами. А ты должен думать только о поступлении.
   Игорь заверил отца, что теперь-то он точно промашки не допустит. И вскоре после окончания сбора они с Серегой отправились в Свердловск. А Герман усиленно занимался подготовкой ракетной бригады, из которой они с генералом почти не вылезали. Когда у Игоря уже должны были начинаться экзамены, его отец попытался отпроситься у Шишакова слетать на Урал, но генерал вполне резонно отказал ему.
   - Ну зачем ты сейчас полетишь, Герман Иванович, - сказал он, - только мешать будешь сыну. А вот ближе к концу экзаменов, после учений в Кап-Яре, я тебя отпущу. И тогда ты сможешь ему чем-то реально помочь.
  
   Свои вопросы Курилов отработал на Госполигоне, как всегда, четко и "дергать гвозди" никому не пришлось. А довольный результатами генерал свое обещание выполнил, позволив Герману слетать на несколько дней к сыну. Правда, рейс его по погодным условиям Свердловск не принял и довелось еще от Челябинска добираться автобусом. Зато, проезжая мимо училища, Герман сориентировался на местности, и потом, устроившись в гарнизонной гостинице, знал, как туда добираться.
   Не ожидавший приезда отца Игорь был явно обрадован, хотя и старался не показывать этого. Экзамены подходили к концу, и "тройка" по математике несколько встревожила Германа - сыну может вновь не хватить балла. Проверку по физо Игорь сдавал уже в присутствии отца и финишировал в числе первых на стометровке и на кроссе. Лишь с метанием гранаты у него произошел сбой - у футболиста всегда ноги развиты лучше рук. Германа это немного расстроило, но ключевым тот элемент он не считал.
   Когда же именно по этой причине Игорю выставили "двойку" по физо, отца буквально взорвало, и он там же набросился на начальника физподготовки. Но тот был непреклонен, и тогда Герман отправился к полковнику Мамедову, исполнявшему обязанности начальника училища. Высокомерный азербайджанец выслушал подполковника, не пригласив даже присесть, и что-либо изменить отказался. Герман был потрясен этим.
   - Как же это получается, - пытался убедить он Мамедова, - в сельскохозяйственных ВУЗах дети работников сельского хозяйства имеют преимущества, а у вас, в военном училище, детей офицеров гонят в шею.
   - У нас, как вы заметили, в военном училище, все граждане равны, товарищ подполковник, - уже на повышенных тонах закончил разговор начальник учебного отдела.
   А Германа так и подмывало задать полковнику вопрос: "И толпы ваших земляков-азеров, отирающихся у КПП училища, тоже равны, или они все же ровнее". Но, понимая, что конфликт с начальником учебного отдела только повредит делу, он сдержался и вышел из кабинета. Теперь, думал Герман, придется использовать запасный вариант. У него был при себе адрес одного преподавателя училища, к которому он имел рекомендацию.
   Однажды его помощником, когда Курилов был оперативным дежурным армии, оказался кадровик политотдела Воронецкий, лишь недавно прибывший из Германии. За сутки о чем только не переговоришь! Говорили они и о своих сыновьях, а когда Герман упомянул СВВПТАУ, помощник встрепенулся и сказал, что там есть его бывший сослуживец, очень ему за что-то обязанный. И чуть не насильно заставил он своего дежурного записать координаты того подполковника, который, по его словам, почти всесилен в своем училище.
   Курилов очень не любил делать что-либо "по блату", но в той ситуации у него не было выбора - он понял, что Игорь не прошел по причине отсутствия протекции. Как, видимо, и год назад во Львове. Зажав свое самолюбие в кулак, Герман позвонил на кафедру и передал привет от Воронецкого. И тут же получил приглашение зайти на квартиру, в расположенный поблизости ДОС. Преподаватель и в самом деле готов был помочь человеку, имеющему такую весомую рекомендацию.
   - Что же вы сразу ко мне не пришли, - укорял он Германа, - не было бы никаких проблем.
   - Да, понимаете, не привык я надоедать другим своими проблемами, надеялся сам все решить.
   - Так как говорите, Мамедов вам сказал: у нас все равны? Ну, я с ним сегодня еще поговорю...
   На следующий день проблема была решена - Игоря зачислили в училище. Правда, с Мамедовым вышла заминка, а времени уже не было, и преподаватель обратился к другому заместителю начальника училища, по технической части, у которого тоже, видимо, была своя квота. Там Игорю помог не первый разряд по футболу, а третий разряд слесаря - его тут же определили в мастерскую.
   Когда же его новый шеф узнал, что младший сержант умеет писать шрифтом, Игоря перевели в учебный корпус, где он до начала учебного года должен был оформлять новые стенды. Душа у Германа встала на место и, собираясь лететь домой, он решил отблагодарить преподавателя за помощь, купив в ЦУМе хрустальный штоф. Еще раз преодолев неловкость, он зашел в уже знакомую квартиру и вручил хозяину свой скромный подарок.
  
   Еще в конце зимы в армию пришла очередная разнарядка на замену в Афганистан, и там значился старший офицер отдела РВ и А. После долгих колебаний и раздумий дал согласие отправиться на войну Женя Крутов. Ему шел 45-й год, но он не так давно женился и хотел еще поставить сына на ноги. С опаской расспрашивал он Германа о ситуации в той далекой стране, о характере проводимых боевых операций. И все же рискнул согласиться - ради семьи, да и себя чтобы проверить, как сказал он на проводах в отделе.
   О том, что вместо Крутова приедет Миронов, было известно из той же разнарядки. Но, увидев Гену в штабе по возвращении из командировки, Герман был удивлен - он думал, что Близнюков оставит его, по старой памяти, в штабе округа. Боевые побратимы обнялись, а потом начались воспоминания о былом, о том, кто теперь и где. И лишь тогда узнал Курилов от Миронова судьбу своей награды за Тора-Бору.
   - Ты знаешь, что учудил Ермоленко после возвращения из Шинданда? - вспомнил Миронов. - Я ж сопровождал его в реактивный полк. А когда вернулись, оказалось, что Близнюков попал в госпиталь, и Ермоленко потребовал, чтобы все неотправленные представления кадровик принес ему на просмотр. И ни одно - за подписью Близнюкова - никуда не пошло. "Теперь я буду решать, кого награждать", - заявил он.
   - Ну, да бог с ним, с тем Ермоленко, - махнул рукой Герман, хотя в глубине души все же осталась обида.
   А в начале сентября он снова полетел в Свердловск, решив воспользоваться положенными ему на отпуск проездными. К морю ехать уже не было смысла, и Герман посчитал долгом чести вознаградить своего благодетеля более существенно, проконсультировавшись на всякий случай с Воронецким. Да и сына своего он хотел проведать, убедиться, что с ним все в порядке, и никто больше не пытается отнять у него место в курсантском строю.
   Снега в Свердловске еще не было, но температура выше пяти градусов уже не поднималась, и Герман в своем пальто изрядно мерз. В привычной гарнизонной гостинице он прожил лишь сутки, а затем его попросили освободить номер - съезжались участники каких-то окружных сборов. А он хотел на выходной взять к себе Игоря. Пришлось им обоим заселяться в городскую гостиницу, где уюта и тепла было еще меньше.
  
   Следующей весной Герман Иванович в очередной раз отправился в Кап-Яр, теперь - с ракетным дивизионом 23-й танковой дивизии, что одним из первых был перевооружен на высокоточный комплекс Р-70 "Точка". Поэтому его учение в какой-то мере носило исследовательский характер, и на боевой пуск, проводившийся из района 231-й площадки, прибыл сам начальник учебного центра. Герман знал, что годом ранее на эту генеральскую должность был из Москвы назначенн старый знакомый его полковник Гаврилов, а недавно он стал генерал-майором артиллерии.
   Увидеться с ним у Курилова желания не было, хотя он и не прочь был бы узнать, почему тот воспрепятствовал его назначению в Москву. Ко времени пуска у Германа Ивановича по его линии все было давно сделано и проверено, а потому он просто созерцал происходящее на стартовой позиции.
   Он видел, как подъехал на УАЗике генерал, но не подумал, что тот его тоже заприметил. И потому немало удивился, когда сразу после пуска генерал Гаврилов подозвал его и по-свойски так поздоровался за руку.
   - Ну, так чего же ты не приехал ко мне? - спросил он и, глядя в глаза Герману, добавил: - А я ждал тебя...
   И тогда подполковник Курилов решил быть с ним до конца откровенным.
   - Так ведь вы генералу Анашкину рассказали, какое я, извините, дерьмо. Чего ж мне было ехать?
   - Да нет, Курилов, ты чего-то не понял. Я просто предупредил Анашкина, что у тебя непростой характер. А он, оказывается, и не собирался брать тебя к себе, в управление боевой подготовки. Он тебя просто рекомендовал в разведотдел, но Холохоленко сделал свой выбор.
   - Да, я знаю, Ленор Александрович взял Воробьева. Он ведь там у вас свой - москвич...
   - Но я сейчас не о том. Ты, когда заменялся, должен был заехать в Москву: я для тебя держал на выбор сразу две должности - командира мулинского разведполка и начальника разведки Приволжского округа.
   - Вот об этом, товарищ генерал, я впервые от вас слышу.
   - Да как же так? Видимо, подзабыл дед Анашкин, что я ему говорил по телефону, когда у тебя не ладилось с заменой...
  
  
   * * *
  
   Когда ушел на пенсию генерал Анашкин, его кресло в Москве занял Устюгов, давно рвавшийся в столицу. Правда, засиживаться ему там долго не дали, и вскоре он оказался в Кабуле, в составе все той же опергруппы, в так называемой Резиденции. А во главе РВ и А Прикарпатского военного округа стал его заместитель Губанов, вскоре получивший звание генерал-лейтенанта.
   Герман Иванович не переставал удивляться, как растет и множится "генеральское племя", да еще и за счет далеко не самых умных и грамотных офицеров. Ни с одним из своих начальников последних лет не хотел бы он идти в бой. Даже с Шишаковым, который ему нравился как человек, но явно слаб был как специалист и руководитель столь высокого ранга. Когда же и "Шурик" - генерал Губанов - пробил себе место в столице, на его должность во Львов отправился Шишаков.
   И тогда снова настал период, когда обе главные должности в отделе РВ и А армии оказались вакантными, и Мосейчук с Куриловым более двух месяцев "рулили" своими войсками. Но вновь Виталия Сергеевича обошли, не поставив начальником штаба, а раз не продвинулся Мосейчук, не было и речи о Курилове, как о его преемнике.
   Летом пришла разнарядка на приобретение легкового автомобиля, и Герман, посоветовавшись с Томочкой, решил от него не отказываться, хотя сбережений их хватало лишь на половину. Довелось залезть в долги, но бежевые "Жигули" уже вскоре стояли у них под окнами дома. Теперь возникла нужда в гараже и, наверное, долго еще Герман "клепал" бы его потихоньку, но неожиданно предложила помощь мать. Ее тысяча рублей помогла и в строительстве, да и с долгами быстрее справились.
   В начале осени 1984 года прибыл на должность начальника РВ и А армии полковник Галеев. Обиженный тем, что в ГСВГ ему не присвоили генеральское звание, он рвался к родному дому, который у него был в Минске. А Мосейчук понемногу стал готовиться к увольнению в запас - ему уже исполнился "полтинник". В Одесском артучилище Мосейчук и Галеев были в одном взводе, и Виталий Сергеевич очень удивлялся, как переменился маленький татарчонок, ходивший тогда в последней шеренге, став и ростом, и гонором, и должностью выше его.
   Но Герман смотрел на нового начальника с иной позиции, и очень скоро он пришел к выводу, что это у него едва ли не первый начальник за все десять лет штабной службы, которого ему не приходится учить. При необходимости полковник Галеев вполне мог и сам поучить других. Впрочем, к этому он стремился меньше всего, добиваясь возвращения к семье, в Минск. Характер свой он, однако, не стеснялся временами проявить. И первой жертвой стал бывший его однокурсник.
   Виталий Сергеевич наедине говорил с ним на ты, и спорил чуть не по каждому вопросу. А однажды тот горячий татарин внезапно сорвался, приказав Мосейчуку писать рапорт на увольнение. Как говорится, коса нашла на камень! У Курилова же с новым начальником отношения сложились неплохо, а после стычки с Мосейчуком полковник Галеев задумался о его преемнике. И в ноябре, после того, как они всем отделом проводили на пенсию Виталия Сергеевича, фактическим начальником штаба оказался Герман Иванович.
   Ко времени, когда на эту должность был назначен командир кременецкой ракетной бригады полковник Салатин, формально его заместителем являлся Курилов. С Салатиным он был знаком еще со времени службы в штабе округа, когда доводилось не раз бывать в Белой Кринице, где стояла бригада, в которой Анатолий Андреевич вначале командовал дивизионом, а затем стал начальником штаба бригады, впоследствии - ее командиром. С артиллерией, как и большинство его предшественников на этой должности, он не был знаком, и потому основной упор в работе начальника штаба делался на ракетные войска. Да и в штабной работе Салатин был новичком, так что первое время без Германа он и шагу не мог ступить.
  
   А весной возвратился из Афганистана Женя Крутов - изрядно понюхавший пороху, но все еще не желавший уходить на пенсию. Замену из отдела ему не посылали, и потому свободной должности не было - пришлось Герману, памятуя свои злоключения, маневрировать, чтобы додержать мужика до осени. В один из вечеров, когда они были вдвоем в отделе, Женя вдруг вспомнил конфликт Германа с Устюговым и поведал криминальную историю, приключившуюся с тем генералом в Кабуле.
   - Я не знаю точно, у кого он брал и сколько - все же до Резиденции от нас далековато, - говорил он, - но, по слухам, суммы немалые. Да и оружием раритетным господин генерал не брезговал. В общем, выдворили его из Афганистана в двадцать четыре часа...
   - Есть все же Бог на свете! - воскликнул Курилов. - Ведь это его собственная ложь обернулась против него самого. Получается, когда он обо мне говорил, думал-то о себе: как бы он там себя повел.
  
   Зима прошла, как никогда, размеренно и спокойно, а по-весне Галеев подписал представление к званию "полковник" своему замначштаба, который постоянно тянул на себе львиную долю работы. Но на армейском КШУ между ними совершенно неожиданно произошел конфликт. Поскольку для Салатина то было первое учение в новой должности, Галеев отправил его в состав ЗКП, а обязанности начальника штаба возложил на Курилова. К тому времени Герман сам подобрал офицеров штаба исключительно по деловым качествам, а на учениях стал делить их на две группы - планирования и управления.
   Должность начальника разведки он сумел закрепить за подполковником Рассохиным, имевшим лишь среднее образование. Прибыл Валентин из штаба ГСВГ на майорскую должность в штаб округа, но Устюгов "отфутболил" его в армию. А там он пришелся ко двору и вскоре, с подачи Германа, стал направленцем на армейскую артиллерию, которая еще лишь зарождалась в танковой армии.
   Когда же Курилов пошел на повышение, он не стал дожидаться "варяга", которого намеревался прислать Губанов, а "пробил" вместо себя Рассохина. Направленцем на армейскую артиллерию он двинул Федю Якушевича, который заочно заканчивал академию, а на его место взял из штаба РВ и А 30-й тд майора Тяжлова. С такими кадрами у Германа Курилова в полевом штабе на первых этапах все шло как нельзя лучше.
   Полковник Галеев лишь иногда заглядывал в штабной автобус, чтобы довести очередную задачу или убедиться, что планирование идет как надо. В середине учения он где-то задержался после очередной постановки задачи командармом и сообщил подчиненным о перемещении с опозданием. Курилов свое недовольство, что у них осталось мало времени на подготовку, высказал сдержанно, и тут же начал всем ставить задачи. Офицеры свои обязанности знали хорошо и делали все быстро, но Галеев не вышел, как обычно, а продолжал стоять "над душой". И Герман неожиданно для себя самого решил его "выпроводить".
   - Товарищ полковник, - сдержанно заметил он, - зачем вы меня все время контролируете? Я ведь знаю, что мне нужно делать.
   На что Галеев, в котором, видимо, закипало недовольство еще от первого замечания Курилова, вдруг взорвался.
   - Что ты знаешь? Вертолет уже на старте! А он тут мне тут чего-то! Пошел отсюда к е... матери!..
   Может быть, высказывание Германа и было не совсем корректным, но реакция его начальника оказалась и вовсе неадекватной. И, в ответ на нецензурщину полковника Галеева, Курилов послал его по другому "сексуально-пешеходному" маршруту. Выскочив вслед за тем из МШ, он сам пошел куда глаза глядят. А в штабной машине продолжалась буря: Галеев сам взялся перераспределять офицеров - кому лететь с ним, кому ехать в колонне. Выполнять обязанности начальника штаба он приказал подполковнику Рассохину.
   Вскоре группа командующего армией улетела на вертолетах, а машины стали вытягиваться в колонну. Герман забрался в будку, решив отоспаться за три бессонные ночи, когда он целиком отдавался работе. "Все, теперь службе моей, считай, конец, - думал он. - Послать начальника Рnbsp;
В и А армии - это ж надо было додуматься! Но он сам не имел права так себя вести, - спорил Герман сам с собой. - В общем, полковника мне не видать, а через год уволюсь в нынешнем звании, и - гори оно огнем..."
   Галеев никак не мог успокоиться, что его "послал" подчиненный, и он уговорил командарма отозвать представление на Курилова. Телеграмма в управление кадров округа ушла в тот же вечер. Если бы не учредили пять лет назад Главкоматы операционных направлений, представление уже было бы в Москве и "тормознуть" его не удалось. А так из Львова документы отправлялись в Польшу, где стоял Главкомат Западного направления, и лишь вылежав там определенный срок, они продолжали путь на Москву. Все Пполевое управление армии к концу учения знало о конфликте в РВ и А между Галеевым и Куриловым, а единственный пострадавший в нем так и проездил до самого Житомира в "обозе".
   Лишь на третий день после возвращения состоялось выяснение отношений между ними. Галеев, по всей видимости, проанализировал ситуацию или с кем-то посоветовался, но говорил с Германом уже в примирительном тоне. Единственное, на что он продолжал упирать - это разница в две ступени. На что Герман спокойно ответил, что он и маршала мог бы послать, если бы тот себе подобное позволил. Крыть Галееву было нечем - сам он тоже на такое был способен, и он протянул Герману руку: "Давай забудем".
   А когда Курилов вышел, Галеев позвонил начальнику отдела кадров армии и попросил остановить посланную ранее телеграмму. Тот с самого начала был у же подготовил новый текст: прежнее представление реализовать. Но оказалось, что в Главкомате его уже, как нереализованное, успели подшить в дело и теперь нужно было начинать все с начала.
  
  
   * * *
  
   Полковником Герман Иванович стал только осенью, да и то - поддавшись уговорам начальника отдела кадров. Не добившись реализации первого представления, Галеев начал готовить второе, но никак не соглашался на это сам Курилов, настроившийся уволиться в следующем году. Все упиралось в то, что он отказывался фотографироваться, а без фотографий представление никто не отправит. К Октябрьским "производство" все же состоялось, но праздником для Германа оно уже не было, и он не стал устраивать шумное "обмывание", ограничившись скромным угощением в отделе после работы.
   А зима принесла новоиспеченному полковнику, как и всему штабу, очередное испытание в виде фронтового КШУ на территории Белоруссии. Пока колонны штабных машин совершали марш на Минск, руководящий состав вылетел туда самолетами и приступил к отработке первых вопросов на полигоне в Уручье. На первом же привале, еще перед белорусской границей, Салатин пристроил "по блату" своего зама вести ускоренным маршем десяток МШ, без которых командарм и его замы там пропадали. А сам Курилов пересадил на них старшими своих офицеров - Тяжлова, Язина и Якушевича. Справившись с этой задачей, Герман надеялся передохнуть с дороги, но не тут- то было: оказалось, что его начальник Галеев простудился и только ждал, когда можно будет уехать лечиться домой, в Минск. Передав в виде эстафеты свои валенки и ватные штаны Курилову, он без лишних слов покинул окоп ПКП армии.
   И еще сутки Герман Иванович топтал вместо него там снег, одновременно организовав и работу своего штаба наличными силами. Когда же подошла основная колонна машин КП, Курилов сразу сдал полномочия Салатину, сообщив, что Галеев болеет в домашних условиях. Но его мечтам отогреться и отоспаться вновь не суждено было сбыться.
   Командующий армией генерал-майор Головнев потребовал, чтобы начальники родов войск, чьи соединения и части были задействованы в учениях, проверили правильность их размещения в указанных точках. В РВ и А эта задача выпала на долю Курилова. А поскольку отыскать в заснеженных полях Белоруссии оперативные группы из двух-трех машин, укрытых белыми масксетями, было весьма непросто, мотаться на УАЗике Герману Ивановичу пришлось почти сутки.
   Реактивный полк, которым стал командовать Гена Миронов, расположился точно с указанным на карте, а вот ракетную бригаду довелось искать долго. Возглавлявший опергруппу Царев, к тому времени ставший замкомбрига, то ли ошибся в выборе места, то ли решил схитрить, чтобы никто его не нашел, но стал он совсем не у того села.
   По этой причине повидаться с сыном-курсантом, проходившим стажировку в артполку в Борисове, Герману Ивановичу удалось лишь кратковременно. А заехать к двоюродной сестре Тане он и вовсе не смог, хотя маршрут его и пролегал через Минск, но время заканчивалось, а нужно было отыскать еще под Молодечно опергруппу пртб.
   То учение помогло полковнику Галееву все же пробиться в Минск, заместителем начальника РВ и А округа, а его преемником в 8-й танковой армии стал выпускник Академии Генштаба полковник Панфилов. Он был двумя годами моложе Германа, как и недавно назначенный начальником штаба РВ и А полковник Иванов.
   Оба были выпускниками Саратовского ракетного училища, дослужившимися до командиров бригад, и, вполне естественно, в артиллерии "ни уха, ни рыла" не смыслили. Отчего полковнику Курилову было совсем не весело - ведь снова ему придется тянуть за них обоих. К тому времени едва только освоивший должность начальника штаба РВ и А армии Салатин отправился в Монголию советником, использовав первую же возможностью сбежать от "пехоты".
  
   Так долго и настойчиво - еще со времен Берия - рвавшийся к власти КГБ удержать ее надолго в своих руках не сумел. В феврале 1984 года скончался Андропов, пробывший на вершине власти всего 15 месяцев, а его преемником стал еще более "немочный" Черненко. Константин Устинович много лет работал рядом с Брежневым, зачастую - вместо Брежнева, и тот не раз называл его "единственным достойным преемником Ггенсека".
   В аппарате ЦК их именовали Седок и Кучер, поскольку они понимали друг друга с полуслова. По каждому поводу Леонид Ильич спешил знать мнение Константина Устиновича, зачастую не полагаясь на свое собственное. Черненко знал все - с его осведомленностью не мог сравниться никто. А коллегиальность Политбюро была истинной лишь в той степени, в какой это хотелось Кучеру, чтобы закамуфлировать его откровенный диктат.
   Конвейер "производства" документов Политбюро в епархии Черненко девальвировал их еще до принятия. Мерилом эффективности заседаний высшего партийного органа, как и пленумов ЦК, Черненко сделал не проблематику, а регламент. Закулисный диктатор времен Брежнева оттеснил с политической арены и Громыко, и Суслова, но председателю КГБ он вынужден был уступить.
   Однако не склонность Андропова писать стихи или ходить, как Дзержинский и Киров, на службу пешком заставили Черненко сделать шаг в сторону и предложить Юрия Владимировича на пост Генсека. Андропов обладал не только личной порядочностью, компетентностью и неординарной биографией, но и такими полными досье на всю "элиту", что многое бы они отдали за их исчезновение. К тому же, предлагая от имени Политбюро ЦК кандидатуру Юрия Андропова, сам Черненко был в подробностях осведомлен о безрадостном состоянии здоровья будущего Генсека. И не ошибся!
   Полагая себя главным хранителем твердынь ленинизма, Суслов еще при жизни отдал Черненко немало из сладкого бремени духовно-мировоззренческого лидерства, а после его смерти Константин Устинович уже во всю силу развернулся в официальной трактовке учения. Идеологическое шаманство и лицемерие внедрялись "большим ученым" со сладострастной настырностью полуграмотного фанатика.
   Из года в год Черненко освещал "факелом истины" горизонты и закоулки всего сущего, что в прежние времена было исключительной прерогативой Жданова, Маленкова, Берия, самого Сталина. "Работать для народа и вместе с народом - ленинская традиция КПСС", - один из его главных постулатов. И с каждым годом Кучерон все выше поднимал планку "собственного ленинизма".
   Напуская на себя на погребальных церемониях печально-озабоченный вид, Черненко тайно ликовал в душе: вожделенная цель достигнута! В направленной им в союзные республики шифровке говорилось: "Соблюдать спокойствие, организованность, дисциплину. Объяснять, что Политбюро будет проводить политику, которую проводил до своего последнего часа Андропов".
   Расчетливый и хитрый временщик полагал, что со вторым дыханием у него начнется и вторая, нескончаемая жизнь. Он и предположить не мог, что из отпущенного ему судьбой (и КГБ!) земного срока всего лишь 12 месяцев и 25 дней выпадут на время пребывания его в самой высшей должности. Время, которое станет тихим кошмаром для всей страны.
  
   Весна 1985 года принесла советскому народу новые надежды - начиналась перестройка. Горбачев стал носителем новой идеологии советского общества - социалистического по форме, демократического по содержанию. Его встречи с народом, особенно - в Ленинграде, несли в себе мощный заряд новизны. Хотя речи, ответы на вопросы нового Генсека также были неоднозначны, не всегда ясны, но все же они несли в себе немало нового, позитивного. Его триада: перестройка, ускорение, гласность - всенародно произнесенная - вне зависимости от того, как она трактовалась на улицах либо в кабинетах на Старой площади, означала, что страна двинулась навстречу своему обновлению.
   Ожиревшие гуси "гнезда Л?ни - Кости", давно потерявшие способность летать, были привычными партнерами для выпестованного в той же среде Горбачева, а слова "перестройка" и "ускорение" были им взяты из номенклатурного словаря, который был "гусяим" понятен и не слишком их раздражал. Внешние сигналы - звонок Сахарову в Горький, развитие контролируемой гласности - были сродни реформам императора Александра Второго11, но само создание нового окружения требовало от Михаила Горбачева незаурядных тактических способностей. И он, как политик, показал свою незаурядность, не допустив в проводимых им переменах серьезных ошибок.
   ТНо терявший свои позиции класс партгосноменклатуры метал громы и молнии в его адрес, считая "Горби" главным виновником происходящего. А сам новый глава компартии и государства, искренне убежденный в возможности реформировать все структуры, связанные с голубой мечтой "социалистического выбора", медлил, топтался на месте, постоянно "оглядываясь" на своего дедушку.
   Его поиски наиболее приемлемой программы в конце концов убедили "радикалов слева", что Горбачев поправел. В той вязкой тине борьбы за доверие народа все мероприятия Реформатора по преобразованию страны застревали, захлебывались и запаздывали. В действиях Михаила Горбачева все явственнее проступало "наследие Хрущева". Отнюдь не природная нерешительность или двоедушие, и не внешние, привходящие факторы, какой бы силой влияния они не обладали, владели последним Реформатором Михаилом Сергеевичем Горбачевым, а его внутренняя приверженность тому легитимному "наследию".
  
  
   * * *
  
   Хмурым и пасмурным выдалось воскресенье 26 апреля 1986 года; свинцовые облака устрашающе клубились где-то на северо-востоке от Житомира. Герман Иванович только лишь вышел из троллейбуса на своей остановке, возвращаясь с рынка, куда он ездил за химикатами для дачного участка, как кто-то мягко придержал его за локоть. Обернувшись, он увидел майора из отдела химзащиты, который приехал тем же транспортом, что и он. Вид у офицера, одетого в выходной день в повседневное обмундирование, был усталый и грустный, так что Курилов хотел поинтересоваться о причинах, но тот опередил его.
   - Беда случилась, товарищ полковник, большая беда, - негромко сказал он, оглянувшись вокруг, и продолжил..
   - Нас всех из отдела еще ночью вызвали в штаб, а потом установили непрерывное дежурство на РАСТ. В Чернобыле блок взорвался! Сейчас всех специалистов свозят туда, определяют размеры катастрофы. Но одно точно, что такого еще в мире не бывало!
   - А как у нас в Житомире, какой здесь уровень радиации? - поинтересовался Герман Иванович, еще не до конца уяснив степень опасности происшедшего.
   - Отслеживаем, - уклончиво ответил майор, - пока в пределах допустимого. Я ночь отдежурил и до вечера начальник отпустил отдохнуть, привести себя в порядок. Вечером снова заступаю, а на завтра возможен выезд в Припять для выбора места расположения нашего химбата, который мы уже развертываем.
   Разноречивые слухи об аварии на Чернобыльской атомной электростанции еще в воскресенье поползли по Житомиру, а в понедельник это была уже основная тема разговоров повсюду - на улицах, в кабинетах, дома. У кого была возможность, немедленно отправили куда подальше детей, остальным же оставалось держать их взаперти, не выпуская гулять.
   А средства массовой информации делали вид, что ничего страшного не произошло, давая в лучшем случае коротенькие информации об аварии на ЧАЭС. Однако скрыть от населения колоссальные масштабы ведущихся работ по ликвидации последствий было невозможно, поскольку армия развертывала все больше специальных частей и подразделений, призывая в них тысячи резервистов из городов и сел региона.
   О том же, что стало причиной этой вселенской техногенной аварии, продолжают спорить до сих пор. Одни не сомневаются, что виноват персонал станции, неумело проводивший эксперимент, другие обвиняют академика Александрова - автора проекта несовершенной РБМК, которой было "написано на роду" когда-нибудь взорваться; есть и такие, кто утверждает, что причина - в непостижимых сатанинских силах.
   Наверное, у всех ответов есть свое рациональное зерно, однако каждый в отдельности из этих факторов не смог бы привести к катастрофе, которая произошла в апреле 1986 года. Она стала возможна лишь как сумма всех реальных и виртуальных причин, объединенных безответственностью работников всех степеней и рангов не только атомной энергетики, но практически всей страны, все стремительнее катившейся к своему концу. Концу того бездуховного мира, в котором подобные удары судьбы явились неизбежными. Что же касается слагаемых этого "Армагеддона", то вот они - устами людей знающих.
   Виктор Брюханов, бывший директор ЧАЭС (осужден на 10 лет лишения свободы, освобожден по отбытии половины срока):
   - В документе, составленном комиссией Госатомэнергонадзора, указано, что реактор имел на момент аварии 32 отступления от правил ядерной безопасности. Но правила, обязательные для эксплуатационного персонала, в такой же мере - закон и для проектировщиков. А об этом, о конструктивных пороках реактора сегодня умалчивают. Нам же эти пороки не были известны. Для меня, возглавлявшего станцию еще в период ее строительства, проект имел силу закона. На самом же деле жизнь на каждом шагу заставляла лавировать. С первого же блока проект предписывал применять кабель с несгораемой оболочкой, но его не было - так до конца строительства и не поставили. Запросили проектировщиков, и те согласовали изменение в проекте, разрешили использовать обычный, т.е. горючий. Точно так же было с пожаробезопасной кровлей турбинного зала, и так далее...
   Григорий Медведев, бывший замначальника главка по строительству АЭС Минэнерго СССР:
   - На вопрос, почему прежние испытания такого рода, в том числе и в Чернобыле, обходились без ЧП, ответ простой: реактор всегда находился в стабильном, управляемом состоянии, весь комплекс защиты оставался в работе. Программа, утвержденная главным инженером ЧАЭС Фоминым, не соответствовала главным требованиям безопасности - на всех этапах эксплуатации реактора его способность к разгону не должна превышать способности поглощающих стержней заглушить реактор. Раздел о мерах безопасности был составлен чисто формально, дополнительных мер предусмотрено не было, больше того - программой предписывалось отключение САОР (системы аварийного охлаждения реактора), а это означало, что в течение всего периода испытаний - около четырех часов - безопасность реактора будет существенно снижена. А кроме того, работники АЭС допускали отклонения и от самой программы, дополнительно создавая условия для аварийной ситуации. Операторы не представляли в полной мере, что реактор типа РБМК обладает серией положительных эффектов реактивности, и они в отдельных случаях срабатывают одновременно, приводя к взрыву, когда способность к разгону намного превышает способность средств защиты к глушению реактора. Этот мгновенный мощностной эффект и сыграл затем свою роковую роль...
   Но вернемся к вопросу, почему программа испытаний оказалась не согласованной с вышестоящими организациями страны, с теми, кто несет ответственность за ядерную безопасность не только самой АЭС, но и государства. В январе 1986 г. директор АЭС Брюханов направил программу испытаний для согласования генеральному проектировщику - в Гидропроект и в Госатомэнергонадзор. Ответа не последовало.
   Но это никого и нигде не обеспокоило! Безответственность в этих государственных учреждениях достигла такой степени, что они сочли возможным отмолчаться, не применив никаких санкций, хотя генеральный проектировщик и генеральный заказчик (Союзатомэнерго), и Госатомэнергонадзор не только наделены такими правами - это их прямая обязанность. И в них были конкретные люди, отвечающие за это...
   Так что же происходило на четвертом энергоблоке Чернобыльской АЭС в канун катастрофы? В 1.00 25 апреля 1986 г. оперативный персонал приступил к снижению мощности реактора, работавшего на номинальных параметрах. В 13.05 турбогенератор N7 был отключен от сети. Электропитание нужд самого блока было переведено на шины оставшегося в работе турбогенератора N8. В 14.00 согласно программы эксперимента была отключена САОР - одна из грубейших и роковых ошибок Фомина. Это было сделано сознательно, чтобы исключить возможный тепловой удар при поступлении холодной воды из емкостей аварийного охлаждения в горячий реактор. (А эти 350 кубометров аварийной воды могли бы спасти положение и погасить паровой эффект реактора, когда сорвали главные циркуляционные насосы и реактор остался без охлаждения!..)
   По требованию диспетчера Киевэнерго в 14.00 вывод блока из работы был задержан и его эксплуатация продолжалась с отключенной САОР, что было грубейшим нарушением технологического регламента. (Впоследствии достоянием гласности стало то, что диспетчер действовал по приказанию первого секретаря ЦК КПУ Щербицкого - в Киеве матч чемпионата Союза играло "Динамо".) В 23.10 снижение мощности было продолжено. В 24.00 смену от Трегуба принял Акимов, а Топтунов занял пост старшего инженера управления реактором.
   Временная отсрочка, которую дал диспетчер Киевэнерго, сдвинув испытания с 14 часов 25 апреля на 1.23 26 апреля, на самом деле оказалась лишь прямым путем к взрыву. Выбег реактора предполагалось произвести во время его глушения, на самом деле эксперимент продолжался в процессе его работы. Далее инженер Топтунов не сумел достаточно быстро устранить появившийся разбаланс в системе регулирования, в результате чего мощность реактора упала ниже 30 МВт тепловых. Началось отравление реактора продуктами распада. Это и стабыло началом конца...
   Юрий Каныгин, историк, писатель:
   - В марте 1986 г. из Агарти (Тибет) пришло такое сообщение: "Хвостатая комета (Галлея) повернута хвостом к созвездию Стрельца, где в апреле сойдется большинство планет. Но ССтрелец для Украины (Тельца) - 8-й дом смерти и (или) преобразований. В созвездии Стрельца 25 апреля ожидается лунное затмение - Луну затмит Плутон, который максимально приблизится к Земле, а именно Плутон связан со стихийными силами, неуправляемой энергией, особенно - ядерной. К тому же в этот момент Солнце будет в созвездии Тельца, что указывает на катастрофу на Украине 25-26 апреля..." Это кричащее сообщение было доведено до сведения главы правительства республики А.Ляшко и светил науки в Москве - академиков А.Александрова и Е.Велихова. Они лишь улыбались, дескать, что там еще выдумал этот ваш выживший из ума гуру Самден.
   Вряд ли тогда улыбался бы вице-президент АН СССР, если бы знал, что через два дня он будет жить в помещении райкома партии в Чернобыле и, рискуя здоровьем, предпринимать героические усилия по уменьшению последствий страшной катастрофы. Примерно через год он вспоминал отмеченные в письме Самдена ее масштабы: треть воды. И дальнейшие размышления привели их, специалистов, к выводу: чернобыльский удар был действительно каким-то сатанинским - он поразил самую болевую точку Украины.
  
  
  
  

Глава десятая
   ПРАВАЯ АРАВИЯ

  
  
   Летом 1986 года среди множества других кадровых вопросов полковнику Курилову довелось заниматься и подбором кандидата на должность советника командующего РВ и А в Южный Йемен. Он сразу же подумал о своем начальнике отдела, получившем в управлении прозвище "балерина". Грубым и язвительннасмешливым танкистам казались несовместимыми с должностью начальника РВ и А армии культурная речь и мягкие манеры полковника Панфилова. И Герман сразу же понес ему полученную в отделе кадров разнарядку, надеясь, что Николай Николаевич с радостью воспользуется этой возможностью.
   Наверное, в душе Панфилова боролись два чувства - желание уйти в тихое место и стремление стать все же генералом - аи выбор помог сделать начальник отдела кадров. Оказалось, что выпускников Академии ГШ запрещено назначать советниками - они, якобы, слишком много знают. Не прошла и кандидатура начальника штаба полковника Иванова, поскольку он всего лишь год как прибыл из-за границы.
   И тогда это место было предложено самому Герману Ивановичу. Он раздумывал недолго и дал согласие - подобный шанс второй раз может и не выпасть. В бумаге было указано, что менять предстоит полковника Тарасова, которого Герман прекрасно знал еще по нестеровской бригаде. А позднее они вместе служили в штабе РВ и А округа, где Николай Федорович дослужился до начальника оперативного отдела.
   Именно с этой должности он отправился в НДРЙ, почему и замену ему искали в Прикарпатском округе. Позвонив во Львов, Курилов выяснил, что Тарасов вскоре приедет в отпуск, а заменяться он будет еще через год. Позднее, когда все необходимые документы на Курилова были оформлены и отправлены в Москву, Тарасов сам позвонил ему из Львова и немного "просветил" своего будущего заменщика.
   А затем пришла из округа телеграмма, в которой указывалось, что в январе-феврале будущего года полковник Курилов будет вызван в Ленинград, на курсы при Артиллерийской академии. Исходя из этого и строились в дальнейшем семейные планы, включая и Гарика, который перешел уже на последний курс училища. Его зимние каникулы пришлись на период учебы отца в Ленинграде, и он пожелал увидеть, пользуясь случаем, этот славный город.
   Пришлось Герману Ивановичу вновь подтянуть ремень, чтобы из взятых с собой денег выкроить немного на содержание сына. Взять его к себе в общежитие он не мог, а в гостинице даже самый скромный номер стоил недешево. Вместе они провели последние дни учебы отца - благо, тому все зачеты выставили "автоматом" -, сумев побывать за это время в театре и на хоккее. А, а потом вместе отправились поездом домой.
  
   Весной 1987 года полковник Курилов убыл в очередной отпуск, рассчитывая вскоре получить вызов в Москву, но там о нем, казалось, совсем позабыли. Хотя в самом штабе уже появился возможный его преемник - полковник Кузьмин, прибывший без замены из ГСВГ, с должности начальника РВ и А дивизии. Герман знал его еще со времен службы в штабе округа.
   Тогда генерал Холоденко, любивший выстраивать многоходовые кадровые комбинации, вызвал замкомандира коростенского самоходного артполка Кузьмина и после часовой беседы отправил принимать такой же полк в Перечине, в Закарпатье. На чем он "спалился" позднее в Германии, Валентин не стал рассказывать, однако, начальником штаба вместо Иванова, откупившего себе место в Москве, его не назначили. И лишь когда пришел вызов на Курилова, ему была предложена освободившаяся должность замначштаба.
   То лето было для семьи Куриловых весьма насыщенным. В июне закончил школу Миша, а чуть позднее Игорь получил в Свердловске лейтенантские погоны и прибыл домой в отпуск. Родители к нему на выпуск не поехали, поскольку он сам так пожелал. А впоследствии как-то высказал им обиду, мол, ко всем почти однокурсникам приехали родные, и лишь он был один. В своем выпуске Игорь среди первых значился лишь в футболе, а диплом он получил средненький, что и определило назначение в Сибирский военный округ. К концу лета он стал в Ишиме замполитом учебной батареи артполка омской дивизии.
   Миша еще в меньшей степени, чем старший брат, стремился стать военным. Да и отец, глядя на все более разваливающуюся Советскую Армию, не настаивал на продолжении военной династии. Сам же Миша не определился с выбором профессии, но согласился поступать в Одесский университет, команда КВН которого гремела в ту пору на весь Союз. Правда, основу ее составляли выпускники физфака, а Миша по совету отца поступал на исторический.
   Герман созвонился со своим другом Милей Бродецким, и тот дал согласие, чтобы Миша на время экзаменов остановился у него. Правда, предлагал свою помощь в этом двоюродный брат Сергей, который работал директором отделения "Сельхозхимии" в Николаевской области - километрах в 60-ти от Одессы. Но Мишка в том захолустье ни за что не захотел оставаться, и они с отцом, переночевав в пустой квартире Сергея, - его жена и сын накануне уехали отдыхать - помчались на своих "Жигулях" снова к Миле, который не так давно получил трехкомнатную квартиру в жилмассиве Таирова.
   Миля тоже был один - жена и сын гостили на Урале - да и он собирался в командировку, так что в их доме было предостаточно места. Но Герман пробыл там всего два дня, желая поддержать сына в новом городе и помочь при сдаче документов в институт. Миля удивился, узнав, что Герман уезжает, а на смену ему Томочка не приедет. Но полковнику пора было на службу, а жена его хлопотала вокруг только что приехавшего в отпуск после выпуска старшего сына.
   Когда после первого экзамена - по истории - Миша прислал домой телеграмму: "Сдал отлично", Герман почувствовал себя на седьмом небе - ведь это же профилирующий предмет! Но спустя три дня вместо очередной телеграммы заявился собственной персоной Мишка. Не став дожидаться результатов сочинения, он забрал документы и приехал домой.
   - Ну, что ж, - сердито сказал ему отец, - не захотел учиться - иди работать. Нечего бездельничать!
   И Миша устроился, с помощью мамы, на фабрику контролером ОТК, рассчитывая в конце года, когда ему исполнится восемнадцать, уйти в армию. Почему он сбежал из университета, так и осталось тайной за семью печатями. Хотя отец и догадывался, что зовут эту тайну Света - мишина одноклассница, с которой он дружил и по которой, видимо, затосковал тогда в Одессе. Вот так планы Германа, рассчитывавшего, что ко времени его убытия в спецкомандировку оба сына будут устроены, стали рушиться. Теперь он не мог рассчитывать на скорый приезд к нему жены - ведь неизвестно еще, как все сложится у Мишки.
  
   В Москву Герман Иванович прибыл в последних числах сентября, в самый разгар золотой осени. Но долго любоваться московскими улицами и скверами ему не пришлось, поскольку место Тарасова, еще в начале лета возвратившегося во Львов, оказалось занятым, и ему предложили должность консультанта начальника штаба РВ и А НДРЙ. Курилов не слишком рвался в эту нестабильную страну со сложным климатом, и привлекала его там лишь достаточно самостоятельная должность советника командующего, а ехать туда же, но "этажом ниже" он не желал.
   О чем и заявил сразу направленцу в "Десятке", как все именовали 10-ое Гглавное управление Генштаба, ведавшее загранкомандировками. Московский полковник был шокирован отказом Курилова: обычно за такие назначения немалые взятки дают, а тут и "за так" не хочет ехать этот гонористый провинциал. И они с коллегой вдвоем стали уговаривать Германа Курилова согласиться, опасаясь серьезного нагоняя начальства за срыв плана замены.
   - Вы поймите, что на эту должность найдется множество желающих, притом - с академией. Вам, видимо, за особые заслуги досталась эта спецкомандировка, и было бы неразумным отказываться от нее.
   - Видите ли, в полученной нами разнарядке указывалась должность советника командующего, и я дал согласие на нее. А теперь, оказывается, меня совсем в другую графу внесли: не советник, а консультант...
   - Дело в том, - пытался убедить Германа направленец, - что вы не командовали полком, не были начартом дивизии, а со штабной должности вас только и могли на штабную работу направить.
   - А нельзя ли узнать, кто назначен на место полковника Тарасова? - спросил Курилов.
   - Можно. Советником командующего вместо Тарасова два месяца назад убыл подполковник Емельянов.
   - Емельянов? - с удивлением повторил Герман Иванович.
   С этим молодым, но весьма толстым начартом дивизии из Фрунзе он минувшей зимой училсябыл на курсах в Ленинграде. На занятиях тот бывал не всегда - говорили, что год назад он уже побывал на курсах, но устроившей его должности тогда не нашлось.
   - Значит, он - подходящая кандидатура, - с сарказмом произнес Курилов, - и полком командовал, правда, численностью в сорок душ, и начартом дивизии год пробыл, правда, всего с десятком орудий...
   Направленец лишь молча развел руками: такова жизнь. Не станет же он рассказывать, кто и за сколько отдал его должность Емельянову. А Герман еще вспомнил, как тот подполковник с трудом сдавал зачеты на курсах, тогда как его самого преподаватели академии от сдачи освободили. Но понемногу решимость немедленно возвратиться в Житомир стала испаряться, и он сказал, что подумает и посоветуется со своим товарищем, здесь же, в оперативном управлении "Десятки".
   - Это с кем же вы там собираетесь советоваться? - не удержался от вопроса направленец.
   - С Виталием Покровским. Мы с ним в Житомире служили, и в Афган вместе попали...
   - А, ну-ну, звоните, он должен быть на месте, - и дал номер внутреннего телефона Покровского.
   Виталий знал, что Герман должен был приехать, и обрадовался, услышав его голос. Он настойчиво убеждал старого товарища не отказываться от спецкомандировки: это, быть может, последний случай для него. Горечь от обмана, которому его подвергли военные чинуши, немного рассеялась и, возвратившись к направленцу, Герман Иванович дал согласие на предложенную ему должность. И тут же получил направление в гостиницу Минобороны и временный пропуск в "Десятку", где со следующего дня начинались занятия.
   В группе, готовившейся через неделю вылететь в Аден, было два десятка офицеров. И Герман Иванович, единственный в ней полковник, был назначен старшим. Он отвечал за организацию занятий, получение необходимых пособий, а затем - и за получение каждым со склада "Десятки" гражданской одежды, выдаваемой взамен военного обмундирования. Примитивизм подготовки будущих советников был просто шокирующим - казалось, никому до них нет дела. Ладно бы, не давали чего-то специального, но никто ничего не рассказал даже о стране, куда летят, о своих задачах в ней. Всем все "по барабану"!..
  
  
   * * *
  
   Заказав на вечер 5 октября такси, Герман Иванович со всеми своими пожитками, украшенными надписями ADEN, отправился в Шереметьево-2. Собрав в зале ожидания свою группу, - а жили почти все на квартирах у родственников или знакомых - полковник попытался договориться с таможенниками, как его научили в "Десятке", о проходе через "зеленый коридор". Но его просьба вызвать начальника смены была встречена смехом. "Может, вам самого начальника таможни пригласить?" - ехидно поинтересовался инспектор. И Герман Иванович понял, что и в этом дилетантыего просто подставили его.
   Когда же один майор-авиатор из группы попросил его взять в чемодан пару бутылок водки, поскольку у него уже перебор, полковник категорически отказался, кивнув в сторону камер слежения: "Если ты хотел что-то сделать, нужно было раньше, не здесь". И убедился Курилов в своей правоте, когда его чемоданы пропустили практически без досмотра, а того майора "шмонали" по полной программе.
   Рейс Москва - Дар-эс-Салам промежуточную посадку в аэропорту Аден совершил почти точно по расписанию, в шесть ноль пять утра. Но встретил прибывших яркий солнечный день, правда, с душным, как в бане, воздухом. Герман Иванович, ступив на трап, едва не задохнулся в первое мгновение. Лишь сделав несколько вдохов, он стал понемногу свыкаться с этой "парной". У выхода из портала прибытия группу советских советников и специалистов - мушаверов и хабиров - встречал представитель аппарата Главного военного советника. Попетляв минут тридцать по замусоренным улицам Адена, их небольшой автобус "Тойота" оnbsp; Когда же один майор-авиатор из группы попросил его взять в чемодан пару бутылок водки, поскольку у него уже перебор, полковник категорически отказался, кивнув в сторону камер слежения: "Если ты хотел что-то сделать, нужно было раньше, не здесь". И убедился Курилов в своей правоте, когда его чемоданы пропустили практически без досмотра, а того майора "шмонали" по полной программе.
становился перед воротами двухэтажного особняка, утопавшего в зелени деревьев, преимущественно пальм.
   В Тарике, как именовалась по-арабски здание резиденции ГВС, полковнику Курилову довелось пробыть значительно дольше, чем большинству его спутников. Лишь ближе к вечеру за ним заехал джип, да и то не из штаба РВ и А, куда он прибыл, а попутный - от соседей-танкистов. К тому времени уже не только "аденских" всех позабирали, но и зенитчиков увезли в Мансуру, и даже авиаторов - в дальний Лахдж. А из Салах-эд-Дина, где жили ракетчики и артиллеристы, дежурный офицер аппарата ГВС ничего, кроме обещаний выслать за полковником машину, по своему допотопному телефону добиться не смог.
   Детально ознакомившись с Тариком и его окрестностями, в том числе - с оказавшимся неподалеку пляжем, Герман Иванович уже стал подумывать об устройстве на ночлег. Но тут за ним заехали танкисты из соседнего гарнизона, отоваривавшиеся в единственном валютном магазине "Бикаджи". Хотя из города они выехали еще засветло, но в Салах-эд-Дин добрались в полной темноте. Выйдя из переполненного и душного джипа возле каменных, почти не освещенных коттеджей, полковник остался стоять со своими вещами, в ожидании какого-нибудь гонца.
   И вскоре к нему подошел, оторвавшись от просмотра кинофильма, сам руководитель коллектива - не по годам раздобревший подполковник Емельянов. О причинах задержки с доставкой полковника в поселок он распространяться не стал, зато "обрадовал" Курилова, что коттедж, в котором жил его предшественник, пока занят и ему какое-то время придется "квартировать" у советника командира ракетной бригады ОТР подполковника Горбачева.
  
   Большую часть Салах-эд-Дина - жилого поселка, выстроенного в 50-х годах для персонала штаба Багдадского пакта (позднее - блок СЕАТО) англичанами, хозяйничавшими в Южном Йемене, составляли двухэтажные коттеджи на одну семью. Первый этаж занимали кухня, туалет и большой холл с выходом во внутренний дворик, а на втором этаже, куда вели крутые каменные ступени, располагались двее - три спальни - в зависимости от состава семьи, а также комнатка для прислуги, душевая и совмещенная с туалетом ванная.
   Англичане привычно для себя оборудовали коттеджи центральными кондиционерами, но за годы "строительства социализма" все они вышли из строя, и теперь в каждой комнате в одном из окон торчал советский, реже - японский "кондишен". Хотя окон в обычном понимании коттеджи не имели - высокие, почти как двери, глухие проемы, лишь в самом верху пропускающие свет сквозь вставки из "венецианского" стекла. И по этому поводу полковник Курилов сразу же вспомнил английскую поговорку: мой дом - моя крепость.
   В доме Горбачева было две спальни, одну из которых занимал он сам, а вторую - прибывший не так давно советник главного инженера бригады, ожидавший приезда супруги. Поскольку Горбачев имел к тому времени статус холостяка, к нему и подселили одинокого полковника, которому еще раз довелось испытать "заботу" руководства. Из ракетной бригады для него доставили лишь кровать с голым куском поролона вместо матраса, чем Горбачев еще и похвалялся, как огромным своим одолжением. Довелось Герману Ивановичу первую ночь на новом месте спать без подушки, застелив поролон привезенной из дому простынью и укрывшись другой. Да еще и с растрепанными нервами - после неприятного разговора с якобы хозяином дома.
   И понял он тогда причину всех "неувязок" этого дня: к его приезду в коллективе была проведена определенная подготовительная работа. Емельянов постарался заранее принизить авторитет Курилова, который был старше его и по возрасту, и по званию, и по опыту службы. В ту первую, почти бессонную ночь Герман Иванович уяснил, что жать на него будут здесь все, кому не лень, с санкции руководителя коллектива. Еще раз пожалел он о своем согласии на эту должность, но деваться уже некуда. И принятое им решение было однозначным: держаться твердо и независимо, не поддаваться никому и ни под каким "соусом". Основное внимание он решил обратить на работу, постаравшись установить с первых дней деловые отношения с арабами, прежде всего - со своим подсоветным.
   Утро выдалось бодрым ввиду раннего подъема - советники на работу ездили к семи часам. Хотя Курилову по существующим правилам первые дни разрешалось использовать для обустройства быта и производства закупок, - аванс в динарах был получен накануне в Тарике - он вышел со всеми к автобусу. Поздоровавшись с новыми сослуживцами, а кое с кем и бегло познакомившись, Герман Иванович затем возвратился в дом. Позавтракав привезенными с собой концентратами, он отправился искать море. Оно оказалось в полукилометре от дома, и Герман тут же опробовал его, окунувшись в накатывающиеся на песчаный берег волны. Заплывать далеко в незнакомом море он не стал, опасаясь акул и скатов, но все же неплохо освежился в непривычной для середины осени жаре. Возвратившись с пляжа, Курилов занялся приготовлением обеда, а заодно и ужина - на соседской электроплитке - из привезенных концентратов.
   Когда период адаптации закончился и Герман Иванович собрался ехать на работу, оказалось, что в коллективе выходной - за День конституции. Тогда он пошел к Емельянову домой, и вдвоем поехали они на джипе "Тойота" на базар в поселок Эль-Бурейка, где закупили картошку, лук, бананы. А затем решили побывать в штабе, где Курилов познакомился с командующим РВ и А подполковником Али Саидом и с начальником штаба майором Мохаммедом, еще с несколькими штабными офицерами. Зашли и в комнату советников, в которой стояли несколько грубых классных столов и с десяток стульев. Представление о будущей работе у Курилова пока не сложилось, зато на обратном пути Емельянов провез его по дуканам, где они попили пепси-колы, купили масло и сыр - то и другое в металлических банках.
   В свой первый рабочий день Герман Иванович детально знакомился с коллективом советников и специалистов, со своим подсоветным, неплохо говорившим по-русски, а уже через него "выбил" он себе стол с ящиком для письменных принадлежностей. Нищета йеменской армии была неимоверной - даже обмундировать нового советника на складе РВ и А оказалось нечем, и КуриловГерман ограничился лишь форменным кепи да спортивными тапочками коричневого цвета.
   В доме у одного из специалистов была швейная машинка, и полковник, обрезав рукава двух полученных в Москве рубашек, сам застрочил манжеты. Чуть позднее он все же получил форменные светлые рубашку и брюки, и на том его экипировка завершилась. У других офицеров также обмундирование было смешанным до смешного - из советских и арабских форменных, а также из штатских предмеэлементов.
   Все части РВ и А центрального подчинения располагались в двух военных городках - Геля и Саба - примерно на полпути между Аденом и Салах-эд-Дином. В первом из них дислоцировались ракетчики - бригада оперативно-тактических ракет Р-300 и бригада тактических ракет Р-65 "Луна". Сам кКомандующий и его штаб располагались во втором, вместе с двумя артбригадами и несколькими артдивизионами артиллерии. Едва разобравшись с дислокацией, полковник Курилов засел за изрядно запущенную штабную документацию коллектива советников.
   А чуть позже руководитель их коллектива, считавшийся начальником гарнизона, возложил на него еще и обязанности коменданта Салах-эд-Дина., Наиболее трудоемким из них было составление графикагде требовалось устанавливать очередность дежурств офицеровдля всех коллективовгрупп советников, которых в том гарнизоне насчитывалосьбыло около десятка. Помимо поддержания телефонной связи с Тариком и наблюдения за порядком в гарнизоне, дежурный имел и засекреченные обязанности на случай возникновения в стране кризисной ситуации. Как это уже было однажды, в январе 1986 года, когда поднял кровавый мятеж сам президент НДРЙ Али Насер...
  
  
   * * *
  
   Аравийский полуостров, по мнению многих историков и археологов, является колыбелью всего современного человечества. Ведь это в его садах вкушали "яблоки любви" библейские Адам и Ева. Но за их грехи прелюбодеяния, видимо, превратил со временем Ттворец чуть не всю Аравию в песчаную пустыню с испепеляюще жарким климатом. И жизнь древних ее обитателей сосредоточилась преимущественно по берегам морей - Красного и Аравийского, и Персидского залива, где круглый год жарко и душно, как в предбаннике.
   Южнее Большой Аравийской пустыни находится одно из старейших государств Ближнего Востока - Йемен, что в переводе с арабского означает Правая. Это - в отличие от некогда могучей Сирии, что расположена по левую руку, если из Мекки, главной святыни всех мусульман, обратить свой взор к востоку. Эль-Ямана - так называют свою страну жители Йемена, издавна стремившиеся к ее единству, но почти до самого конца ХХ векастолетия вынужденные жить в различных государственных образованиях.
   В древности на юге Аравии существовали развитые феодальные государства - Саба, Маин, Аусан, Хадрамаут, Химьяр. Их процветание обеспечивалось созданием гигантской по тем временам Марибской плотины, которая перегородила вади Аданат. Постоянных рек на полуострове не было никогда, зато есть целый ряд вади - сухих русел, заполняющихся водой в период дождей. Благодаря построенной в 615 году до нашей эры плотине был создан оазис Мариб, где свыше 1600 гектаров земли стали орошаемыми и давали 3-4 урожая в год.
   Плотина просуществовала почти двенадцать столетий, а с ее разрушением в 570 году началось изменение климата Южной Аравии. В начале 4-го века все эти территории объединились в Химьяритское царство, впоследствии завоеванное арабами. К середине 7-го столетия вся Правая Аравия оказалась в составе мусульманского Арабского халифата, а к 10-му веку в северном Йемене утвердилась шиитская секта зейдитов, что положило начало расколу единства.
   В Библии (Третья книга царств) говорится о том, как царица Савская (арабы именуют ее Билькис) отправилась на Север, к израильскому царю Соломону, чтобы договориться о безопасности торгового пути между Средиземноморьем и Индией, так называемой "дороги благовоний". Переговоры увенчались успехом и царица щедро одарила мудрого Соломона - "сто двадцать талантов золота и великое множество драгоценных камней и благовоний". А царь "дал царице Савской все, чего она желала и чего просила..." Вскоре по возвращении домой, в царство Саба, родила царица Савская сына от царя Соломона и нарекла его Менеликом. Впоследствии он стал основателем африканского государства Эфиопия, куда отослала его мать править своей колонией, и где он позднее стал независимым правителем.
  
   Одним из древнейших городов Южного Йемена является Аден, расположенный на полуострове с множеством бухт, и привлекательный именно как главный порт Аравийского моря. В числе множества его завоевателей первым стоит Саладин (Салах-эд-Дин) - султан Египта и Сирии, основатель династии Айюбидов. В 1175 году его брат Туран-шах взял город Аден штурмом и поставил в нем своим наместником сирийца аз-Занджибейли, который вскоре превратился в независимсамостоятельного правителя.
   А в 1229 году его преемник Мансур Нураддин поднял восстание против султана и основал собственную династию Расулидов. Но в 1454 году Тахириды изгнали Расулидов и овладели Аденом. Однако борьба продолжалась, и египтяне в 1516 году вновь захватили Аден, победив португальцев и йеменских султанов. Но спустя год восставшие племена изгнали их. Однако наибольший ущерб городу нанесли турки, захватившие и разграбившие его в 1538 году, после чего наступили годы упадка Адена.
   Антитурецкое восстание в 1565 году возглавил сын местного имама Мутаххар, но спустя четыре года оно было подавлено. В 1635 году войска зейдитского имама освободили от турок весь Йемен, но на юге жили сунниты, не желавшие подчиняться северянам-шиитам. Борьба длилась почти сто лет, и полной независимости от имамов сумел добиться лишь в 1728 году султан Лахджа, которому подвластен был и Аден. А в 1802 году султан подписал с британским коммодором, на борту корвета "Родней", договор о торговле Лахджа с Ост-Индской компанией.
   Аден стал открытым портом для всех товаров, перевозимых на британских судах. В 1833 году султан Мохсен подписал соглашение о передаче земли и бухты в Адене англичанам, но эмир Хамид - старший сын султана - воспротивился этому, и капитану Хойнсу довелось осенью 1838 года брать Аден штурмом. Султанат стал подвластен британскому вице-королю в Бомбее (Индия).
   В период Первой мировой войны городу довелось выдержать осаду турецких войск. А в 1919 году имам Саны, освободившейся от власти турок, двинул свои войска на юг, намереваясь захватить Аден. В 1926 году он заключил союз с итальянским дуче Муссолини с целью полного овладения Южной Аравией. Но аАнгличане вынудили имама в 1928-34 г.г. отвести войска на свою территорию, и первым губернатором Адена стал подполковник Б.Р.Рейли - знаменитый разведчик, послуживший затем прототипобразом "агента 007". В 1938 году англичанами в Западном протекторате была сформирована гвардия в количестве 500 человек, а в Восточном - создан Хадрамаутский бедуинский легион. Они и явились предтечей будущей армии НДРЙ.
   Послевоенные годы стали периодом нарастания национально-освободительной борьбы в Южном Йемене. В 1950 году были созданы Лига сынов Южной Аравии и Аденская ассоциация, а вскоре после их распада возникла в 1958 году Объединенная национальная партия. В 1962 году. Конгресс профсоюзов был реорганизован в Социалистическую партию, а чуть ранее на основе нескольких марксистских групп возник Народно-демократический союз.
   Созданные позднее на их базе Народный фронт и Фронт освобождения не нашли общего языка, и вражда их перешла в открытые столкновения. Англичане стремились противодействовать борьбе за независимость, и реорганизовали Аденские протектораты в марионеточное государство ФЮА - Федерацию Южной Аравии, а вблизи Адена была построена его столица Эль-Иттихад. Но остановить национально-освободительную борьбу народа Южного Йемена было уже невозможно.
   В сентябре 1967 года Народный фронт вышел из подполья и стал действовать в Зинджибаре, а Фронт освобождения к тому времени уже сформировал собственные органы власти и вел переговоры с командованием британских войск о передаче им всех полномочий в Адене. Последним покинул город на вертолете в 15.00 29 ноября подполковник Дэйв Морган, командир 42-й десантной группы.
   Он передал представителям новой власти связки ключей от жилых и служебных зданий, безвозмездно передаваемых англичанами, и улетел к дожидавшемуся его на рейде эсминцу королевского флота. Закончилось почти 140-летнее британское владение Аденом. Ровно в полночь на 30 ноября был публично оглашен Декрет о создании Народной Республики Южного Йемена. Три года спустя она стала именоваться НДРЙ.
  
   Процесс строительства социализма в Южном Йемене, интенсивно поддерживаемый Советским Союзом, продвигался медленно и не без сопротивления определенных сил, прежде всего - направляемых властями Саны. Не оставался в стороне от этого процесса и Запад, в 80-х годах предпринявший блокаду НДРЙ. Огромный Аденский порт перестал приносить прибыль, поскольку его гавань пустовала. Лишь раз в месяц входил в нее иранский сухогруз, доставлявший очередную партию гуманитарной помощи, да еще советские торговые суда и военные корабли из 7-й эскадры Черноморского флота время от времени заходили в Аден для пополнения своих запасов воды и топлива.
   Надежды большинства южнойеменцев были связаны с месторождениями нефти в приграничной полосе на севере. Но там время от времени вспыхивали вооруженные конфликты, поскольку граница никак не была обозначена и поисковые партии нередко забирались далеко вглубь чужой территории. На Севере, обретшем независимость еще в 1918 году, всегда тяготели к капиталистическому миру и потому поисковые работы велись французскими и американскими компаниями, а строившая социализм НДРЙ, естественно, делала ставку на советских специалистов.
   В середине 80-х правители двух Йеменов стали вести переговоры относительно совместной разведки и добычи нефти, а их население размечталось о будущем своем благоденствии по образцу Кувейта и других стран Персидского залива, куда немало их соотечественников ездили на заработки. При этом НДРЙ сделала денежные переводы "заробитчан" своей доходной статьей, изымая из них все суммы, превышающие двести долларов.
   Сами же переговоры об использовании залежей нефти проходили зигзагообразно: то реальностью становилось создание советско-французской компании, работающей под контролем обоих йеменских правительств, то вдруг на линии соприкосновения вспыхивали боевые действия. А "траншейная война", когда выстрел в сторону неприятеля считался непристойностью, продолжалась годами.
   При этом в ряде мест противостоящие пехотные подразделения Севера и Юга разделяли всего лишь 50 - 70 метров, так что случаи братания происходили повсеместно. Очередное обострение обстановки на границе произошло в начале 1986 года, когда в столице южан Адене действующий президент страны и генсек правящей соцпартии Али Насер Мохаммед совершил государственный переворот.
   Ощущая растущее недовольство своими действиями со стороны Москвы и опасаясь ставленников ее в собственном окружении, он решился на крайнюю меру, сопоставимую лишь с гангстерскими разборками. На заседании ЦК партии 13 января его сторонники, выхватив из портфелей автоматы, в упор расстреляли практически весь состав главного штаба революции. Уцелели в тот кровавый день лишь трое членов ЦК.
   Министр обороны генерал Аль-Бейд был ранен, но выжил, командующий РВ и А подполковник Али Саид находился в отпуске, а командующий бронетанковыми войсками подполковник Хейтам Тахер опоздал к началу заседания и, услышав стрельбу, немедленно возвратился в свой гарнизон, подняв по тревоге танкистов. Они и стали ядром сил сопротивления путчистам, тогда как ракетчики поддержали мятежного президента. В стране развернулись жестокие репрессии, центром которых стал город Зинджибар - родина Али Насера, в тюрьме которого в нечеловеческих условиях содержались тысячи арестованных.
  
  
   * * *
  
   Почти три недели довелось полковнику Курилову жить "на подселении" у Горбачева, с которым нормальные отношения так и не сложились. А оОсновным увлечением многих мушаверов была рыбалка и подводная охота, но главную проблему составлял бензин, и большие надежды в этом плане связывались с новым начальником штаба. Герман Иванович не был фанатом рыбалки, но ради интереса согласился в первый же выходной принять участие в поездке на мыс Имран.
   Его вклад заключался в получении от своего подсоветного записки на пять галлонов "петроля", который нужен был для аренды у тамошних рыбаков моторки. Выехав в пять утра, еще в темноте, по песчаной отмели пляжа доехали до рыбацкого поселка в десятке километров от гарнизона, где оставили свой джип, и с рассветом вышли в море на доу - узкой и длинной лодке с высокими бортами, хозяин которой Саид привычно дожидался своих друзей - "садыков".
   Небольшой каменистый остров, на котором высадились рыбаки, служил базой для подводных охотников, которые сразу же, надев маски и ласты, занялись любимым делом. У Германа Ивановича не было никакого снаряжения и он воспользовался удочкой одного из ныряльщиков. Сильная волна вскоре заставила многих сменить подводные ружья на удочки, так что Герман успел поймать лишь одного бычка и в дальнейшем был лишь в качестве наблюдателя.
   К условленному часу за рыбаками пришел на своей моторке Саид, получивший за услуги канистру бензина, а они, пересев у пристани в "Тойоту", отправились домой. Но начавшийся прилив заставил Емельянова ехать по другой колее, где джип вскоре застрял, и довелось всем изрядно помучиться, пока вытолкали его из песчаного плена. В общем, впечатления от той рыбалки у полковника остались неважные и больше он на подобные развлечения не соблазнялся.
   Зато в рабочие дни Герман Иванович регулярно бегал по утрам купаться в море, а если не было отлива - то и вечером ходил на пляж. Вначале он пытался угадать время прилива и отлива, но понял, что это не так просто, и посоветовался со старожилами гарнизона. В коллективе преподавателей военного колледжа, располагавшегося неподалеку, в Малом Адене, оказались и офицеры из Одессы, с которыми он подружился, а один из них позднее дал переписать таблицу приливов и отливов, которую сам он брал у моряков. Узел связи Черноморского флота располагался вблизи Салах-эд-Дина, но советников туда не допускали, хотя офицеры и мичманы узла жили с ними в одном поселке. Они даже имели собственную киноустановку, что создавало возможность выбора фильма для любителей кино.
   Рабочий день советников был не слишком длинный - с 7.00 до 13.00, причем задерживаться на работе считалось неприличным. Однажды полковник Курилов, стремясь закончить какой-то документ, немного засиделся, так подъехавшие к штабу ракетчики чуть было не съели его. Вначале просто жали на сигнал "Тойоты", а потом самые нетерпеливые заявились в "хабирню" и стали упрекать, что он заставляет всех ждать. По пути домой автобус обычно заезжал в минипекарню за хлебом, при этом старались не опаздывать к свежей выпечке. В коллективе, кроме Курилова, вряд ли кто ставил работу выше личных дел, и потому чуть не ежедневно у него были объяснения с погрязшими в быту хабирами, переходящие порой в конфликты, разрешать которые приходилось Емельянову.
  
   Правда, вскоре к руководителю коллектива приехала супруга, и он стал больше бывать дома, чем на службе - благо, в его распоряжении был джип с водителем. Аскер Гемаль был солдатом срочной службы, но его отец-майор служил в министерстве обороны и специально устроил сына к советникам, чтобы изучал русский язык - после увольнения он собирался поступать в один из советских ВУЗов. Курилов чаще ездил с коллективом в автобусе, где он со временем приучил всех к порядку, и уже подполковнику или майору не приходилось стоять, когда лейтенанты сидят. Но доводилось ему и с Гемалем ездить - то в Сабу, то на Бурейку, а то и в Тарик. И вскоре между советским офицером и йеменским аскером сложились неплохие, даже дружеские отношения, чему способствовало взаимное изучение языка друг друга.
   Гемаль свободно изъяснялся по-русски, а Герман Иванович лишь делал первые шаги в арабском, заведя словарик, который регулярно пополнял новыми словами. В коллективе был штатный переводчик майор Очкас, но он, видимо, боялся потерять свою ценность и никому не оказывал помощь в изучении арабского языка. А когда Курилов стал переписывать слова и фразы из лежавшей дома на столе тетради Горбачева, ему довелось выслушать от того упреки чуть ли не в воровстве. И лишь Гемаль бескорыстно помогал Герману Ивановичу в пополнении словарного запаса.
   - Салям алейкум, товарищ польковник, - приветствовал он советника при встрече, и тут же, хитро улыбаясь, произносил новую для него фразу. - Атаманна лякум сихха.
   - Ас-салям алейкум, рафик аскер, - отвечал полковник. - А теперь поясни мне, что ты сказал сейчас.
   - Я пожелаль вам здоровья, - усаживаясь за руль и довольно усмехаясь пояснял Гемаль.
   Все советники, включая Емельянова, называли водителя Гамаль - так им было привычнее, и лишь Курилов с первых дней стал правильно произносить его имя. Юноша объяснил, что "гамаль" по-арабски означает верблюд, а его нарекли "Гемаль", и ему обидно бывает, когда его называют верблюдом. Как-то по дороге в Тарик полковник попытаться говорить с водителем на его родном языке, что вызвало вначале смех Гемаля - слишком искажал он слова, но затем молодой солдат посерьезнел и оценил по-достоинству его усилия.
   - Ви всего месяц здесь, Герман Иванович, а виучили больше других слов. Геннадий Григорьевич до сих пор знает только "садык" и "тамам".
  
   Ко времени, когда предназначенный ему коттедж освободился, Курилов уже полностью втянулся в работу и даже принял участие в подготовке и проведении командно-штабной тренировки. Вывод после этого первого мероприятия с арабами был неутешительный: ну и лентяи же они! Довели до войск то, что он им написал, и больше ни о чем думать не стали. Да и советнический аппарат не проявил усердия в том первом для полковника мероприятии, лишь переводчик Очкас оказывал ему помощь, да ненадолго зашел в штаб Емельянов.
   Комната, которую занял в коттедже Герман Иванович, была достаточно большая, в три окна, с кондиционером и умывальником. Из мебели - лишь две деревянные кровати с едва прикрытыми кусками поролона да стол. И Герман все свободное время стал тратить на обустройство своего нового жилища. Занавески на окна и под умывальник он смастерил из найденных в своем кабинете старых штор, а для накидок на кровати и стол купил в Адене красивые индийские ткани. Входную дверь ему захотелось занавесить чем-то вроде макраме и он стал собирать на пляже ракушки. А в сарайчике во дворе подобрал несколько дощечек, из которых смастерил затем несколько полочек.
   Соседи Курилову попались неплохие: татарская семья - Фатых, Надия и пятилетний Рамилька. Майор Пакреев был специалистом химлаборатории в ракетной бригаде и работой не перегружен, так что он еще исполнял обязанности снабженца - завозил для коллектива продукты из кооперативного магазина в Тарике. А в свободное время он чаще всего спал, лишь иногда выходя мести территорию перед домом, для чего сам изготавливал метлы из ветвей растущих во дворе пальм. Надия занималась хозяйством и на первых порах оказала Курилову кое-какую помощь на кухне - у него ведь и с посудой были проблемы, а электроплитки и вовсе не было. Лишь позднее Емельянов отдал ему старую, оставшуюся от Тарасова, поскольку жена привезла с собой новую. Были во всех коттеджах и газовые плиты, но ими почти никто не пользовался, поскольку за газ нужно было бы платить, тогда как электричество, согласно их контрактам, предоставлялось бесплатно.
   В холле дома стояли три холодильника - по одному на семью и один общий, для напитков. Герман Иванович отдавал предпочтение молоку, покупая в больших банках молочный порошок голландского либо чехословацкого производства, который легко разводился даже холодной водой. В холодильнике у него постоянно стояла литровая банка молока, и он с удовольствием пил его, приходя с жары, которая в тех краях, видимо, никогда не спадает. Но оказалось, что из этого можно извлекать и пользу: труба водопровода, проложенная открыто, подавала в дом нагретую воду, в которой можно и стирать, и мыться без дополнительного подогрева. В некоторых домах были и телевизоры, но принимали они лишь одну аденскую программу, смотреть которую без знания языка было малоинтересно. Так что ежевечерним развлечением был просмотр советских фильмов на открытой киноплощадке в центре поселка.
  
   Ровно через месяц после прибытия Германа Ивановича в Аден торжественно отмечался юбилей Октябрьской революции, и работа окончательно отошла на задний план. Праздновать начали еще 4-го ноября, когда рабочий день длился всего 50 минут, после чего отправились домой переодеваться и, уже с женами и детьми, поехали отовариваться в "Бикаджи". На следующий день к 7 часам утра все прибыли в Гелю на митинг, который продолжался два часа, так что для работы вновь времени почти не осталось. А ранним утром 6-го Емельянов, Курилов и парторг Куксов отправились на рынок в Бурейку, заготавливать вскладчину продукты для банкета, на который пригласили трех главных из командования РВ и А НДРЙ. Но это - на 7-е ноября, а в тот вечер на киноплощадке был организован общегарнизонный вечер отдыха.
   В день праздника Герман Иванович с утра отправился на пляж, но вскоре за ним туда приехал на джипе Геннадий Григорьевич и предложил съездить вдвоем в Аден. В Тарике они забрали почту и зашли поздравить генерала Балыко, а Емельянов еще и презентовал Главному советнику популярную в тот год книгу "Плаха", привезенную его супругой. Курилов еще подумал тогда: "Умеет Генаже подмазывать". Ведь о том, что Емельянов - племянник генерала, и должность он получил по-родственному, Герман Иванович тогда понятия не имел. На обратном пути они завезли в 3-ий городок, где также жили советники, письма и взяли у Просвиркиной ключи от библиотеки. Взятый оттуда телевизор на ножках "Таурус" показывал неважнецки, но военный парад из Москвы Курилов и Пакреевы все же посмотрели.
   Банкет в доме руководителя коллектива удался на славу, постарались жены Емельянова, Куксова и Журкина - советника начальника политотдела. Внутренний двор дома примыкал к киноплощадке, так что концерт ансамбля из Адена участники банкета смотрели изнутри. Языковой барьер им не слишком мешал беседовать, особенно интересовали Али Саида и Мохаммеда детали биографии Курилова, недавно прибывшего в Йемен. О том, что за его плечами афганская война, им было известно, но знали и то, что он там был разведчиком, а потому искали связь с его новым назначением. Когда же на вопрос Мохаммеда, откуда он родом, Герман Иванович ответил: "С Украины", все трое зацокали языками: "О, Украина!"
   Йеменские военачальники пили, не ссылаясь на Аллаха, и стараясь не отставать от советников. А на прощание Али Саид преподнес им троим по аккуратному пакету, в которых они после обнаружили по две бутылки "Столичной". Четвертого среди хозяев - майора Куксова - арабыони не предусмотрели, да и Курилову было непонятно, зачем вообще Емельянов его позвал. Иметь в зарубежных коллективах парторганизации не разрешалось, но они повсеместно существовали под видом профсоюзов. В Тарике, в аппарате ГВС, был освобожденный секретарь, а в коллективах - по совместительству. Майор Куксов являлся специалистом службы артвооружения, и Курилов именно так к нему и относился, а Емельянов старался зачем-nbsp; Процесс строительства социализма в Южном Йемене, интенсивно поддерживаемый Советским Союзом, продвигался медленно и не без сопротивления определенных сил, прежде всего - направляемых властями Саны. Не оставался в стороне от этого процесса и Запад, в 80-х годах предпринявший блокаду НДРЙ. Огромный Аденский порт перестал приносить прибыль, поскольку его гавань пустовала. Лишь раз в месяц входил в нее иранский сухогруз, доставлявший очередную партию гуманитарной помощи, да еще советские торговые суда и военные корабли из 7-й эскадры Черноморского флота время от времени заходили в Аден для пополнения своих запасов воды и топлива.
то поднимать роль в коллективе этого приспособленца.
  
  
   * * *
  
   Когда в Адене разразился путч, семьи всего советского персонала - а их насчитывалось несколько сот женщин и детей - в срочном порядке были эвакуированы на родину, хотя против них не было никаких агрессивных действий. Но паника поднялась изрядная, и многие побросали свои узлы и чемоданы, когда им довелось идти вброд по мелководью, кому-то и с детьми на руках, к катерам и шлюпкам, спущенным с французского теплохода, бросившего якорь на рейде. Высадили беженцев на африканском побережье, в Джибути, где в аэропорту их дожидались самолеты Аэрофлота. Однако, еще не все их трудности оказались позади - самое тяжелое испытание ждало многие семьи советников в Москве.
   Напуганные гражданской войной в Йемене, они рвались домой, позабыв, что там в эту пору стоят трескучие январские морозы. В летних платьях и костюмах они не могли выйти за пределы аэропорта, да и встречавшие их военные чиновники не предусмотрели такой ситуации. Полегче было тем, кто жил в Москве или имел там родственников: они звонили по телефону и им привозили необходимую одежду. А иногородние не могли добраться хотя бы до вокзала, пока из "Десятки" не подвезли для них стеганое армейское обмундирование. В метро и на вокзалах люди с недоумением смотрели на женщин в бушлатах и закутанных в солдатские одеяла детей - никому ведь и в голову не могло прийти, что это беженцы из зоны военных действий. Где тот Южный Йемен и что там происходит - в Союзе мало кого интересовало.
   И все же их судьбу нельзя сравнить с трагической участью сотрудников и членов семей западных посольств, прежде всего - британского. Их эвакуацию арабские аскеры прервали на Английском пляже (по злой иронии судьбы носившем название Инглиш-бич), всех без исключения расстреляв прямо в воде, на виду у моряков стоявшего на рейде британского судна. В том варварском акте выразилась вековая ненависть южнойеменцев к завоевателям, полтора столетия властвовавшим на их территории. Если в 1967 году британцы "сохранили лицо", сумев покинуть Аден в организованном порядке, то восемнnbsp;ададцать лет спустя кровью пришлось расплачиваться ни в чем не виновным женщинам и детям.
   Правда, тогда, после революции, за английских колонизаторов довелось рассчитываться их основным сателлитам - индусам, долгие годы занимавшим там множество административных должностей. Им, как и тысячам йеменских евреев, пришлось спешно покидать страну, которая на протяжении многих поколений стала для них родиной. Над самими колонизаторами-англичанами поиздеваться тогда арабам не удалось, но месть, как известно, не знает срока давности...
  
   В тех январских событиях наибольшее количество крови все же было пролито самими арабами, поскольку самой жестокой всегда являлась именно гражданская война. Причем многие из ее участников вряд ли смогли бы объяснить, за что они воюют. В крайне сложном положении оказались и советские советники, работавшие в различных родах войск. Ракетчики и артиллеристы, жившие в Салах-эд-Дине, продолжали ежедневно ездить на работу в Гелю и Сабу, но маршрут их проходил через большой военный городок, в котором располагались военный колледж и бронетанковые войска, которые выступили против путчистов.
   Иногда их автобус пропускали беспрепятственно, но бывало, что надолго задерживали перед шлагбаумом. Ведь командование РВ и А поддержало мятежного президента страны, и у танкистов, вполне естественно, было недоверие к их советникам. В период наибольшего обострения ситуации в Адене лишь личное знакомство майора Очкаса с Хейтамом - он прежде был переводчиком в бронетанковых войсках - позволило артиллеристам возвратиться в свои дома. И три дня после этого они не высовывались оттуда носа...
   Когда мятежники были выбиты из столицы, перенеся свой штаб в Зинджибар, ракетчики из Гели нанесли двумя ракетами "Луна" удар по Адену. При этом кнопку "Пуск" жали советские специалисты, которые продолжали выполнять "интернациональный долг". Впрочем, так же, как и их коллеги в иных родах войск, оказавшиеся по другую сторону баррикад! Вскоре мятеж был окончательно подавлен, а бывший президент НДРЙ Али Насер бежал с группой своих сторонников на Север, укрывшись в горном районе ЙАР. В Зинджибаре и Адене постепенно восстанавливался порядок, в другие же районы страны весть о мятеже дошла, когда он был уже подавлен.
   Срочно отозванный тогда из отпуска подполковник Али Саид возвратил подчиненные ему ракетные войска и артиллерию РВ и А в лоно законной власти, а исполнявший его обязанности начальник штаба сбежал за границу. Тогда и назначен был новым начальником штаба начопер капитан Мохаммед, чуть позднее ставший майором. Заменены были и руководители советнического коллектива - кто в срок, а кто и досрочно. Руководство страной и партией было возложено на бывшего министра обороны генерала Аль-Бейда, но еще в период его излечения - после полученных во время путча ранений - на него было совершено покушение. К счастью, пуля снайпера, пробившая окно в реанимационной палате Центрального госпиталя, в цель не попала. Вооруженными силами фактически стал руководить танкист Хейтам, назначенный начальником Генштаба и получивший звание полковника.
  
   Приближалась 20-я годовщина Революции, и на расположенном неподалеку от Салах-эд-Дина полигоне готовилась большая "показуха" для своего руководства и зарубежных гостей - показные учения с боевой стрельбой артиллерии и пусками ракет. Молодой советник командующего РВ и А, имевший за плечами лишь опыт службы в скадрованных войсках, где солдаты только убирают территорию да ходят в караул, а для боевой подготовки имеется на всех лишь одна(!) пушка, постарался всю подготовительную работу переложить на полковника Курилова.
   Очень скоро Али Саид это понял, и со всеми вопросами боевого применения ракетных войск и артиллерии стал обращаться только к Герману Ивановичу, отношения с которым у него стали почти дружескими. КомандующийОн любил рассказывать ему о своей молодости, о службе в славном Хадрамаутском бедуинском легионе, но арабу явно недоставало знания русского языка. Офицерское звание он получил в местном военном колледже, а уже позднее стал артиллеристом и был направлен в Ленинградскую Аартакадемию.
   Сразу после Октябрьских праздников по плану было командно-штабное учение на местности. И с раннего утра 9 ноября все штабы заняли указанные им районы, а Емельянов и Курилов пересели в джип командующего. Обычно Али Саид ездил на "Тойота-короне", а джип, потребляющий больше бензина, он держал в автопарке именно для подобных случаев.
   На КП, развернутом в небольшой рощице из колючих деревьев самара с горизонтальными кронами, их встретил начальник штаба Мохаммед, отрапортовавший Али Саиду и пояснивший затем своему советнику, чем занимаются войска. Два джипа, радиостанция и полотняный навес - вот и весь командный пункт. Уровень - почти как у советского командира дивизиона, даже ниже.
   Главным для арабов на КШУ, как вскоре понял Герман Иванович, было лишь строго по времени формально отработать все намеченные этапы. Для них погода в ноябре была даже прохладной, и многие надели поверх рубашек форменные джемперы. Но для советников утренние 22 градуса были вполне нормальной температурой, а дневная жара за 30 донимала их не меньше, чем прежние 40-45.
   Полковник Курилов, присмотревшись к штабу арабов, пришел к выводу, что работать они могут уже и сами, а от советников им требуется лишь моральная и немного - профессиональная поддержка. Их все время тянет к упрощению, и советники нужны, чтобы по возможности заворачивать подсоветных на "рельсы" военной науки. Герман Иванович там особенно остро почувствовал нехватку словарного запаса и твердо решил всерьез взяться за изучение арабского языка. Пока же они с Емельяновым пользовались тем, что Али Саид и Мохаммед говорили по-русски. А с начальником оперативного отдела капитаном Гебари, не заканчивавшим академии, объясняться было значительно сложнее. Командующий очень не хотел, чтобы советники на ночь уезжали домой, и Емельянов уже изъявлял готовность остаться.
   -
   Товарищ командующий, - то и дело обращался он подобострастно к Али Саиду, не решаясь назвать его по имени, как это делали свои офицеры штаба и командиры частей.
   А Курилов сразу же перенял их манеру обращения, правда, называть его просто Али, как делали это арабы, он не стал, используя форму более уважительную - Али Саид. Это примерно то же, что у нас имя - отчество. Когда жара немного спала, начальник тыла организовал обед, и советникам положили на тарелки самые лучшие куски баранины. Емельянов, несмотря на свои изрядные габариты, с той порцией не справился, а Курилов, обмениваясь шутками с Али и Мохаммедом, легко умял чуть не целую баранью ногу, приговаривая: "Все съедим, но флот не опозорим".
   Насчет флота они, правда, шутку не поняли, а хороший аппетит советника им понравился. Но от ночлега под открытым небом Куриловон отказался категорически, хотя арабы поставили уже для них раскладушки со свежими постелями. Километрах в трех светились огоньки городка советников, и Герман Иванович убедил своего молодого шефа, что им нет резона ночевать среди "летучих и ползучих гадов", когда до дома езды всего лишь десять минут.
   И рано утром, хорошо выспавшись в привычных условиях, они снова прибыли на КП. Курилов с еще большей активностью включился в работу, поставив на заслушивании ряд проблемных вопросов. С Мохаммедом у него понемногу налаживалось взаимодействие, а командующий и вовсе чуть не в рот ему смотрел, принимая к исполнению все им предложенное.
   Затем была проведена рекогносцировка полигона, и Курилов сделал вывод, что "воевать" на нем вполне можно, однако следует заняться ориентирами для артиллерии и поставить хотя бы парочку тригопунктов. Али Саид больше не предлагал им ночевать в поле, и потому уехали советники еще засветло. На третий день прошел этап "динамики", но, в отличие от советских учений, особым динамизмом он не блистал. Видимо, все же и самих арабов жара достала, а о советниках и говорить нечего. Если сухощавый Курилов еще держался, то с Емельянова уже капало сало.
  
  
  

Глава одиннадцатая
   "УБЕЙТЕ МЕНЯ, БРАТЬЯ !"

  
  
   Территория НДРЙ административно делилась на шесть мухафаз (провинций), с запада на восток: первая - Аден, вторая - Лахдж, третья - Абъян, четвертая - Шабва, пятая - Хадрамаут, шестая - Эль-Махра, и два округа - Тамуд и Сокотра. В столичную мухафазу включены девять мудирий (районов) - Кратер, Маалла, Тавахи, Хормаксар, Шейх-Осман, Эль-Бурейка, Рас-Имран и бывшая столица Эль-Иттихад, переименованная в Эш-Шааб и ставшая городским районом, в котором располагалась большая часть министерств и посольств. К столичной провинции отнесены также острова Перим и Камаран. А мудирии делятся, в свою очередь, на марказы (волости).
   К достопримечательностям Адена можно отнести древние резервуары для сбора воды в Кратере, крепость Айюбидов (Х11 век) и крепостной вал, треугольный форт и башню на острове Сира, турецкую крепостную стену по гребню между Кратером и Хормаксаром, а также музей археологии в Тавахи, музей этнографии и военно-исторический музей, мечеть Айдрус и минарет - все это в Кратере. Интересен и сам этот городской район, выросший вокруг старого кратера давно погасшего вулкана. А лежащий напротив Кратера остров Сира связан с ним километровой дамбой.
   Крупнейшим предприятием страны являлся нефтеперегонный завод в Эль-Бурейке, рассчитанный на переработку восьми миллионов сырой нефти в год. Современным оборудованием был оснащен завод по производству молокопродуктов, а три завода прохладительных напитков давали 50 млн бутылок в год. Кроме того, работали обувная и две швейные фабрики, фабрика поролона, завод по производству соли из морской воды, кожевенно-дубильная фабрика, спичечная и сигаретная фабрики, десятки хлебопекарен, мельниц, цехов по производству кунжутного масла. Превзойти всех должна была теплоэлектроцентраль (ТЭЦ), сооружаемая советскими строителями, которые жили в специально построенном ими же городке. Кроме производства электроэнергии на ней должны были заниматься и опреснением морской воды.
   Среднегодовое количество осадков в Адене составляет 35 мм (в период с декабря по май), а на севере и востоке страны дождь бывает вообще раз в 5-10 лет. Вода в столицу поступает по водоводу из естественного резервуара, лежащего глубоко под землей ( в получасе езды на Лахдж). Наиболее высокие температуры в Адене приходятся на май (свыше 45 градусов в тени), в июле жара спадает до 38, а зимой она держится в пределах 30. Май, июнь и сентябрь там называют периодом "стоячего воздуха", когда разница между дневной и ночной температурой не превышает 5 градусов, при влажности 90 %.
   Горячие ветры обрушиваются на город в июле, августе, а иногда и в сентябре, принося с собой огромные массы песка. Правда, шквалы эти непродолжительны - до двух часов. Для восполнения потерь влаги и солей в жару аденцы едят по несколько раз в день небольшими порциями острую и соленую пищу. Пьют обычно что-либо горячее, главным образом сладкий чай с молоком. Пьют часто, но понемногу, делая маленькие глотки и не спеша. Холодного питья почти не употребляют, потому что оно может вызвать воспаление носоглотки и гастрит.
  
   Помогая арабам в подготовке показного учения "Радфан", посвященного юбилею Независимости республики, Герман Иванович постарался прочесть все, что удалось достать, об этой стране - ее жителях, традициях, об экономике и климатических условиях. И конечно же - об истории борьбы за освобождение. Современный раздел Йемена произошел в 1914 году в результате англо-турецкой конвенции. А после окончания Первой мировой войны и падения турецкого господства на Аравийском полуострове власть на Севере захватил зейдитский имам Яхья. При поддержке правительства Советской России его власть была признана Севрским договором от 10.8.1920 г. А спустя 14 лет раздел был закреплен договором, который подписали с имамом англичане.
   Лишь в 1962 году монархическая власть на Севере была свергнута прогрессивными офицерами во главе с полковником Саллалом. Ширилась освободительная борьба и на Юге, вследствие чего англичане вынуждены были согласиться на переговоры с Народным фронтом в Женеве, в итоге которых Народная Республика Южного Йемена была провозглашена в Адене 30 ноября 1967 года. Когда же в июне 1969 года к власти в стране пришло левое крыло Народного фронта, был провозглашен новый курс, названный "исправительным движением". А в октябре 1975 года на объединительном съезде трех прогрессивных движений был создан ОПОНФ, ставший в дальнейшем правящей Социалистической партией.
   Ко времени, когда полковник Курилов прибыл в Аден, между Севером и Югом сложились весьма напряженные отношения. Причин тому было достаточно и прежде - территориальные споры, нефтяные проблемы, различия в государственном устройстве. Но все это значительно обострилось после мятежа бывшего президента НДРЙ и его последующего бегства на Север. В Аден постоянно поступали доклады о перестрелках на границе, хотя жертв, как правило, не было. А однажды Герману Ивановичу в Тарике рассказали почти анекдотический эпизод. На одном из участков йеменско - йеменского фронта раздался выстрел со стороны южан, и северяне тут же ответили шквалом огня... поверх голов. Когда же стрельба утихла, на бруствер окопа южан выбрался молодой лейтенант и, обращаясь к противникам, стал кричать:
   - Братья, убейте меня! Это я, гнусный шакал, выстрелил в вашу сторону! Я недостоин жить!..
   Закончился этот инцидент, как уже не раз бывало, братанием северных и южных йеменцев. Они не считали друг друга врагами, но лишь до тех пор, пока не пролилась первая кровь. Как это случилось во время президентского путча, когда с обеих сторон были тысячи убитых и раненых. В обычное же время была лишь своеобразная конкуренция, прежде всего - в получении иностранной помощи.
   Курилов еще в Союзе видел по телевизору военный парад в Сане - столице северян, главной изюминкой которого были советские ракетные установки "Точка". Смотрели парад и южане, которых очень задело, что им новый ракетный комплекс не дали. Али Саид как-то с обидой сказал об этом Курилову, но тот нашел выход из щекотливого положения, сумев успокоить командующего РВ и А, к тому же - члена ЦК правящей партии.
   - Али Саид, зачем вам нужна эта головная боль? - сказал Герман Иванович. - Вы достаточно хорошо освоили "Луну", которая имеет почти такую же дальность пуска, и вполне можете сами ее применить. А "Точка" - новый и очень сложный комплекс, для обслуживания и ремонта которого нужно постоянно иметь под рукой специалистов заводов-изготовителей. У той ракеты очень много регулируемых параметров, а "Луна", как у нас говорят, это летающий телеграфный столб - нажал на кнопку "Пуск" и можно сворачивать оборудование.
   Вначале Али Саид с недоверием вслушивался в то, что ему рассказывал советский полковник, но после еще одного повтора всех аргументов он все же согласился, что с "Луной" ему спокойнее. А Герман Иванович едва сдержался, чтобы не рассказать, что управляли пусковыми установками на параде в Сане советские водители и командовали ими советские офицеры. Ведь именно его 8-я танковая армия послала их в Николаев, где они загрузили четыре установки с учебными ракетами на теплоход, доставивший их в порт Ходейда. А северойеменцы лишь для "понта" стояли в люках на том параде, отдавая честь.
   Главная же причина того, что на Север "Точку" поставили, а Югу даже и не предлагали, была в деньгах. Ведь южанам, строившим социализм, Советский Союз не только всю технику и воооружение поставлял якобы в кредит, то есть бесплатно, он и своим советникам в НДРЙ платил зарплату - вместо так называемой страны пребывания. А с ЙАР у него были сугубо коммерческие отношения - северяне за все исправно платили сами и о кредитах могли только мечтать. У них среди поставщиков вооружения были и немцы, и французы, и другие "натовцы" - Сана сама выбирала, что и у кого ей выгоднее покупать. Тогда как Аден был довольно жестко привязан к СССР, будучи практически неплатежеспособным.
  
   nbsp;
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&

Глава одиннадцатая
&

&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
   * * *
  
   Сразу же после окончания КШУ полковник Курилов взялся за составление графика огневого поражения на главном учении года. Поскольку это был четверг - предвыходной день, то он едва успел до отъезда из Сабы закончить составление этого основополагающего документа. Заглянувший в "хабирню" Емельянов был немало удивлен проделанной работой и все спрашивал Германа Ивановича, как он это сделал. "Так вот чего он, оказывается, больше всего боялся - планирования огня", - понял Курилов.
   В субботу с рассветом они вдвоем поехали в Сабу, где Герман Иванович пересел в джип командующего, а Геннадий Григорьевич отправился в Тарик, на совещание по поводу очередного сокращения советников. Вместе с Али Саидом и его замом по боевой подготовке майором Фарагом к 7.30 Курилов прибыл на ПУР-1 для проведения рекогносцировки. Но ждать прибытия чинов из визары (министерства обороны) им довелось еще долго - начальник Генштаба Хейтам Тахер со свитой появился лишь в девять часов.
   Рекогносцировка заключалась в "прогоне" сценария учения, который наглядно иллюстрировался действиями танковой бригады - детища Хейтама. Герману Ивановичу эта метода очень понравилась, и он достаточно высоко оценил действия арабов. По возвращении в штаб он доработал свой график и занес майору Мохаммеду, который принял его с радостью, как подарок. Позднее он доложил, видимо, график своему командующему, поскольку на следующее утро Али Саид пригласил Курилова к себе в кабинет и совместно они окончательно завершили планирование ракетных ударов и огня артиллерии. Испортило общий положительный фон дня высказанное командующим недовольство советниками из артиллерийских дивизионов. Огорченный этим Герман Иванович пообещал Али Саиду разобраться с ними.
   И вновь инициатива оказалась наказуема, поскольку Емельянов, которому он доложил претензии командующего, его же и отправил на огневые - проводить с арабами занятие по мерам безопасности на учениях с боевой стрельбой. Хотя при каждом из дивизионов был хабир - бездельник в чине майора либо подполковника. Мало того, что сам советник командующего полностью устранился от планирования учений, переложив все на Курилова, так еще и просьбу Фарага помочь в проведении тренировки он также переадресовал ему. Герман Иванович не привык отказываться от работы, а вот парторг Куксов заявил ему, что не поедет на тренировку, где нужна была его помощь как артвооруженца, поскольку у него дома закончились продукты и он отпросился у Геннадия Григорьевича съездить на базар в Эль-Бурейку.
   - Как это - на базар? - возмутился полковник. - В рабочее время вы должны быть на работе, тем более, что арабы нуждаются в вашей помощи.
   - Мои дети тоже нуждаются в моей помощи, - нагло ответил майор, - и ваши арабы их кормить не будут. Так что извините, в поле я не поеду.
   Наутро артиллеристы Сивый, Полозун и Золотов на грузовой "Тойоте" заехали за Куриловым, и уже все вместе отправились на полигон. Куксов же так и не поехал, заручившись поддержкой Емельянова. На ПУРе начальник Генштаба и командующий РВ и А не расставались с графиком, накануне нарисованным в окончательном виде Куриловым. Али Саид явно благоволил к нему, приглашая к себе в машину при переездах с места на место. Заместитель главного советника тоже все время обращался к полковнику с вопросами, а под конец заказал графики для себя и генерала Балыко. Лишь советник командующего ВВС поначалу пытался навязать свои идеи, но получил корректный отпор Курилова и вынужден был увязать действия авиации с РВ и А.
   В последующие три дня Емельянов круто изменил линию поведения - видимо, получив нагоняй от генерала, что не был ни на рекогносцировке, ни на тренировке. Теперь он с утра уезжал на пристрелку орудий, а Курилов оставался за него в Сабе, либо ездил с Гемалем в Аден. В день генеральной репетиции молодой шеф отправил его на огневые позиции - проконтролировать деятельность хабиров, сам же не отходил от своего подсоветного на ПУРе.
   Тренировка проходила в реальном масштабе времени, лишь с меньшим расходом боеприпасов, да еще пуски ракет были условными. Внимательно наблюдавший за полем боя полковник Курилов засек разрыв артиллерийского снаряда прямо в боевых порядках танковой бригады. Привыкший, что дома, в Союзе подобное считается ЧП с последующей остановкой учений, Герман Иванович удивился, когда никакой реакции со стороны арабов не последовало.
   Подполковник Сивый, находившийся на том же КНП, согласился, что по своим попал именно его подсоветный дивизион, но рекомендовал Курилову не поднимать шума. Полковник, однако, не прислушался к совету матерого хабира и после окончания тренировки подошел к Али Саиду, чтобы довести ему свою точку зрения на происшедшее. И был очень удивлен, когда командующий не проявил к этому интереса.
   - Убитый, раненый есть? - сердито спросил он. - Нет. Значит, и нечего расследование.
   С недоумением отошел советник, и лишь позднее до него дошло, что не все так просто. Не хотел Али Саид бросать тень на свой род войск, да и с командиром бригады, в которую входил дивизион 152-мм гаубиц, у него были непростые отношения. Тот был пехотинцем и на артбригаду его назначили как члена ЦК партии, чтобы он получил высокое для Йемена звание подполковника. Так что прав был Сивый, когда отговаривал Германа Ивановича поднимать шум по поводу разрыва. И еще довольно долго Али Саид настороженно поглядывал на нового советника, пока другие дела не стерли тот инцидент из его памяти.
   На повторную генеральную тренировку спустя три дня Емельянова с Куриловым уже не позвали - решили, видимо, что сами справятся. Да и в день самой "показухи" обещанная машина почему-то за ними не пришла. Так что все события они наблюдали из Сабы, чему Герман Иванович был весьма рад, так как ему второй день нездоровилось. Прошло все хорошо, без сучка и задоринки - особенно эффектны были ракетные залпы.
   Поскольку учения показные, Курилов убедил командующего, что нужно отступить от тактических нормативов ради зрелищности. Две пусковые установки Р-65 "Луна" располагались позади огневых позиций артиллерии, и групповой удар они нанесли в конце первого огневого налета, вызвав бурю восторга на гостевой трибуне. Когда же во втором огневом налете одновременно стартовали стоявшие чуть глубже две оперативно-тактические ракеты Р-300, восторг охватил не только гостей, но и всю йеменскую "верхушку", заполонившую ПУР-1.
  
   После довольно долгого молчания пришло, наконец-то, Герману Ивановичу письмо из дому. И предчувствие не обмануло его: Миша попал в больницу по поводу аппендицита. Почти точно так же, как было у него самого - и по времени, и ситуативно. Теперь, конечно же, ни о какой армии не могло быть и речи, так что Герман Иванович настроился и дальше жить один, а в мае поехать в отпуск домой. Работой он себя загружал все больше - внутренние документы, документация гарнизона и, конечно же, основная его работа - на "подсоветных" арабов.
   А в коллективе напряжение не спадало. "Чекисты" - те, кто приехал в Йемен чеки "заколачивать", бездельничали явочным порядком, а другие, вроде Курилова, вынуждены "пахать" и за себя, и за них. После того, как на партсобрании его позиция по поводу работы и "хабирства" не получила поддержки масс, Герман Иванович отказался от навязаных ему функций начальника штаба коллектива, заявив, что в дальнейшем будет работать лишь как консультант майора Мохаммеда, да еще - в качестве коменданта гарнизона. "Здоровье для меня дороже всего", - рассуждал он, начиная привыкать к своей новой политике "невмешательства".
  
  
   * * *
  
   О том, что происходит в своей стране, переживавшей горбачевскую перестройку, советники знали мало. Телепрограммы из Союза до них не доходили, газеты тоже были редкостью, оставалось одно лишь радио. Курилов привез с собой малогабаритный "Кварц", но он ничего, кроме арабских станций, не принимал. А в коллективе был заведен порядок проведения информаций, для чего кто-либо - по графику - брал домой на неделю огромный "Панасоник", по которому можно было услышать русскую речь, и делал с его помощью обзор новостей.
   Герман Иванович, когда подошла его очередь, и к этому делу отнесся со всей ответственностью - его информации вызвали всеобщее одобрение, в отличие от многих других, на которых и новостей-то никаких не услышишь. Правда, он не стал распространяться насчет источников, а ряд "забойных" новостей были получены им на радио "Свобода", поскольку Москву было очень плохо слышно.
   Уезжая в спецкомандировку, полковник Курилов надеялся, что за два года, которые он проведет за морем, в СССР закончится перестройка, и он вернется в нормальную страну, где можно будет жить. Но поступающие с Родины вести ничего хорошего не несли. Опубликованное в газетах интервью Горбачева корреспонденту Эн-Би-Си содержало уже привычный набор уверток при минимуме откровенности.
   Зато ставший президентом Афганистана Наджибулла, выступая в джирге, заявил о 12-месячном сроке вывода советских войск, как уже согласованном сторонами. При условии понимания со стороны "Альянса семи", - заявил он, - этот срок может быть еще более сокращен. А лидеров сопротивления, чьи имена были хорошо знакомы Герману Ивановичу, президент страны назвал в качестве партнеров по переговорам. "Вот с чего нужно было начинать, - думалось бывшему "афганцу", - а не с втягивания нас в чужую войну".
  
   По плану политотдела на 18 декабря была запланирована экскурсия советников и членов их семей в Третью провинцию - Абъян. Выезд двумя автобусами из гарнизона прошел организованно, а дальше все пошло через пень-колоду. Поехали в Мансуру собирать арабов, которые должны были тоже ехать, затем один автобус послали в Тавахи за проводником Гамилем и его семьей. Лишь в девятом часу двинулись они из города. Декабрьское солнце успело из ласкового превратиться в нещадно жаркое, и водитель головного автобуса, аскер лет 30-ти Абдул Керим то и дело поглядывал на датчик температуры своей "Тойоты".
   На выезде из столичной провинции остановка - паспортный контроль. Чуть отъехали - снова беда, на этот раз перегрелся двигатель, оказалось - подтекает вода. Дорога шла все время вдоль залива, иногда отдаляясь от него на сотню-другую метров. По сторонам дороги песок, нередко вспученный огромными кочками с кустарниками. Песчаные языки то и дело "зализывали" шоссе и Абдул Керим вынужден был показывать мастерство лавирования на скорости.
   Через час с небольшим въехали в Диар - это уже Третья провинция. Вокруг как будто иной мир: обработанные поля, банановые рощи, хлопковые плантации, все в желтом цвету. В поселке постройки все саманные, в 1-2 этажа, а дорога дальше пошла в обрамлении деревьев, напоминающих ивы. По мосту длиной в сотню метров пересекли вади Абъян и оказались на окраине Зинджибара - столицы провинции. Таких "рек", наполняющихся водой лишь в сезон дождей в горах, в Южном Йемене всего три, но именно они кормят практически всю страну, некогда богатую, а ныне беднейшую из бедных. Сразу за мостом экскурсантов из столицы встречали на "Тойоте" трое местных партийцев, взявших на себя функции гидов.
   Вначале вся группа поехала в центр города, в парк Павших героев, где походили по цветущим аллеям, посмотрели голубых павианов и шакалов - в клетках, полюбовались фонтанами и скульптурами. А потом проводники позвали всех в глубь парка, где сторож отпер калитку и пропустил гостей к монументу жертвам путча 13 января. Затем они прошли через другую калитку и осмотрели два бассейна без воды - мужской и женский, которыми прежде пользовались 1-й секретарь провинциального комитета ЙСП и его ближайшее окружение. Сопровождающий пояснил, что теперь бассейны работают для трудящихся лишь два раза в месяц (на большее не хватает воды), но в будущем планируется - три раза в неделю; причем вход платный - три шиллинга.
   Йеменский динар содержал тысячу филсов, но для простоты в торговле нередко счет вели, как бы на английский манер, в шиллингах - так именовали монету в 50 филсов. Стоимость филса тогда примерно равнялась одной копейке, следовательно, шиллинг был сравним с полтинником, а динар соответствовал червонцу. Оклад полковника Курилова в НДРЙ составлял 615 долларов, но с этой суммы удерживались партвзносы (КПСС ведь тоже нуждалась в инвалюте!), да еще раз в месяц разрешалось организованно посетить валютный магазин "Бикаджи", чтобы по безналичному расчету "отовариться" там в пределах 50 баксов, а все остальное переводилось в динары (около 200), которые и выдавались в день получки.
   Но никто, естественно, не брал все, стараясь накопить на своем лицевом счету побольше чеков. Порой особо рьяные "чекисты" жили впроголодь, питаясь в основном завезенными из Союза крупами и концентратами, чтобы поменьше расходовать динары. И Главный советник установил, что меньше 30 динаров на месяц просто нельзя заказывать - такая вот забота о хабирах. Правда, в другом случае он позаботился уже о себе и своем окружении: контрактами, которых никто из советников и не видел, была предусмотрена норма для "Бикаджи" в 100 долларов, а он ее урезал вполовину для всех коллективов, зато персоналу Тарика и проверяющим из Москвы повысил до 150.
   Из парка экскурсия отправилась в бывшую тюрьму, где был установлен монумент погnbsp;
ибшим и создавался мемориальный музей. А затем по вьющейся серпантином дороге поехали на гору над Гааром, где возвышался дворец Али Насера, внутри которого была сохранена вся роскошь, чтобы показывать посетителям, как жили партийные бонзы, когда простой народ бедствовал. Спустившись снова в Гаар, экскурсанты посетили местный маркет, но ассортимент там был беднее, чем на Бурейке. Обещанный хозяевами обед почему-то не состоялся и пришлось гостям доедать в автобусах взятые с собой бутерброды.
   А потом, на банановых плантациях госхоза имени Ленина, куда привезли гостей, рухнули и надежды поесть "на халяву" плодов. Участок, который им показали, лишь на днях подвергся очередному сбору урожая и, хотя на раскидистых ветвях висели огромные грозди, все они были еще зеленые и несъедобные. Та же картина повторилась и на другом участке, так что пришлось удовлетвориться тем, что набрали с собой незрелых бананов - в надежде, что дома дозреют. Еще больше расстроены этим были поехавшие с коллективом арабы - они, как оказалось, за бананами-то и отправились.
  
   За составлением отчетов за уходящий год и планов - на грядущий пролетели последние недели декабря для Германа Ивановича. Работать приходилось и дома, тем более, что от игры в волейбол он был вынужден воздержаться из-за болей в колене. Да и на утреннюю физзарядку к морю он перестал бегать, ограничившись предвечерними купаниями, когда не было отлива. Вообще, и это море, и его одиночество стали уже надоедать.
   И писем из дому давно не было. Зато его мама, которая лечилась у Бори в Кривом Рогу, а затем поехала к своей сестре в Белозерку, прислала письмецо на полстранички с обидой, что он молчит. А куда ей писать? Да и о чем, если родственники, как он знал, в обиде на него за то, что уехал к арабам - "валюту заколачивать". Сам Герман Иванович уже не раз ругал себя, что поддался тогда уговорам в Москве...
   За неделю до Нового года произошла смена советника командира ракетной бригады Р-300. Новым стал прибывший из Сибири полковник Черник, а Горбачева проводили домой, где его ожидала прежняя должность - командира дивизиона. Весь гонор подполковника, как поведал елся, только бы не уезжать раньше срока. Как уж он купил себе как раз тогда освободившуюся должность советника комбрига - известно ему одному, да еще, возможно, полковнику Тарасову. Он с этой комбинации, по слухам, поимел немало, как и с Емельянова, которому он поспособствовал занять его должность, на которую планировался Курилов.
   Приговор Верховного суда НДРЙ участникам Январского путча, оглашенный в те дни, вызвал волну возмущения во всем мире своей строгостью, и Москва просто вынуждена была вмешаться. В Аден прилетел личный посланник Горбачева, замзав международного отдела ЦК Брутенц. Двое суток вел он переговоры с генералом Аль Бейдом и другими руководителями страны, после чего осужденным был смягчен приговор, и смертную казнь вместо 35 человек получили лишь 15. Но такая полумера только усугубила положение: на тех, кто возмущался его строгостью, она влияния не оказала, зато радикалы, именуемые "младофаттаховцами", открыто выразили свое недовольство смягчением приговора.
  
  
   * * *
  
   Последнее, что успел сделать в старом году Герман Иванович, это сочинить пару стихотворений по поводу. Скорее это были даже тосты - ну, не мог же он пойти в гости совсем ни с чем!. А приглашение он получил от советника зампотеха - "бронелба" Кураксина, жившего в одном доме с советником начПО. Вот их-то жены, да еще Надия - жена Фаттыха, и готовили праздничный стол, а мужчины вскладчину обеспечили все для этого необходимое.
   "Разгон" взяли в девять часов вечера, а к десяти отправились на киноплощадку - смотреть концерт собственной самодеятельности. Затем были игры, викторина, танцы, а после компания, к которой присоединился аскер Гемаль, возвратилась к Кураксиным. Разница во времени с Родиной составляла всего лишь полчаса, так что встреча Нового года получилась непрерывной. Стихи Германа Ивановича имели успех, хотя сам он расценивал их невысоко, но на лучшее просто не хватило времени...
   Декабрь был для Курилова очень насыщенным, и потому январь он начал с большой стирки. За ночь выстиранное белье высохло, и утро второго дня Герман Иванович провел за глаженьем, после чего отправился на пляж. Хотя за водой ему пришлось идти по обнажившемуся дну больше ста метров, все же поплавал он затем вволю. У арабов существовал порядок, что выходной, если на него выпадал праздник, переносился на следующий день. Поэтому на работу поехали лишь третьего января, да и то - вначале на митинг в военном колледже, посвященный началу учебного года в войсках.
   На митинге выступил сам министр обороны полковник Салем Ахмед, и в вечернем выпуске теленовостей был показан подробный обзор, что очень удивило Германа Ивановича. Ведь не было в гарнизоне никаких журналистов с крутой аппаратурой, и снимал все на простую видеокамеру курсант колледжа. А на следующий день в газетах появились репортажи с фотографиями, на одной из которых Емельянов и Курилов узнали себя.
   Сосед по дому в очередной раз обеспечил Германа Ивановича чтивом, добыв у кого-то сразу два последних номера "Moscow news". Откровенность многих статей вызывала у одних восторг, у других - ворчание или открытое возмущение. Но всем было интересно читать эту необычную газету. Например, об отказе от премьеры фильма Сергея Соловьева "Асса" в московском кинотеатре "Ударник", о забастовке на "Автодизеле" в Ярославле, о милицейских кордонах на Пушкинской площади в День прав человека. Вот это и есть школа демократии, - думалось одинокому полковнику. А создание франко-итало-советского предприятия "Интерквадро" - это поистине прорыв в совершенно иную сферу взаимоотношений! И у него появилась надежда, что за правильными словами вскоре придут и соответствующие дела.
   Одну фразу из статьи А.Андреева Герман Иванович даже решил занести в свой дневник. "Нам давно пора научиться спорить и даже конфликтовать как цивилизованным людям, не разводя мировую скорбь по каждому поводу и не превращая не согласных в чем-то с нами во врагов". А профессора МГУ Г.Попова, который охарактеризовал Б.Ельцина как "авторитарного консервативного авангардиста", он признал скрытым его сторонником, пытающимся этой тарабарщиной замаскировать истинный смысл сказанного. И все же через эту газету к заброшенным на чужбину советским людям доносилось с Родины дуновение свободы. Впрочем, мало кто из них пока еще решался говорить об этом вслух.
  
   Беспокоило Германа Ивановича и настроение старшего сына, явственно просматриваемое в его письмах из Ишима. Молодой лейтенант еще не мог расстаться с романтикой юности, а служебные будни уже топтали ее сапогами командиров. Отвечать сразу отец не стал, поскольку в январе Игорь собирался приехать домой в отпуск, решив затем в Житомир послать ему "трактат" о перестройке и чести офицера. Не лишним было бы Игорьку и самообразованием подзаняться, прежде всего - изучением философии, - думал отец.
   Эти его размышления были прерваны двумя арабскими майорами - Мохаммедом и Фарагом, пришедшими с еще одной жалобой на хабиров, отсутствовавших на занятиях по боевой готовности. Емельянов был снова в Тарике, и об этом визите узнал лишь когда вернулся перед обедом, отчего ему стало не по себе. А Герман Иванович снова удивился: как же он боится, что его за подобное могут досрочно вышвырнуть отсюда.
   Реакция руководителя коллектива проявилась уже на следующее утро. Договорившись со своим начальником штаба ехать в 7.00, он стал гудеть под его дверью в 6.50, не дав тому толком позавтракать. Приехали в штаб они, конечно, слишком рано, поскольку занятия у арабов начались в 7.30, а когда шеф увидел, что Али Саида нет, он и вовсе ушел к себе в "хабирню". Вот в этом он весь! - подумал Курилов. Впрочем, арабам и в самом деле нужен был лишь Герман Иванович, причем - с переводчиком. И Очкас с ним был, пока уточнялись планы боевой готовности, а вот в поле Емельянов его уже не послал. Довелось Курилову полагаться на знание русского языка Мохаммедом и Фарагом.
   Герман Иванович тогда не в первый раз убедился, что майор Фараг лучше остальных офицеров управления владеет профессией. По национальности он был не араб, а индус, потомок чиновника бывшей колониальной администрации. Его отец, как и большинство соплеменников, после революции 1967 года возвратился на историческую родину, и лишь немногие остались жить в Адене.
   Сам Фараг был женат на арабке и не так давно окончил академию в Ленинграде. Уже когда Герман Иванович выполнял функции советника, майор Фараг возвратился из полугодового отпуска, который ему предоставлялся для ухода за отцом, вернувшимся жить к сыну, в Аден, но лечиться все же поехавшим в Индию.
   Отношения их вскоре стали дружескими, и Мохаммед, видимо, в какой-то мере был этим недоволен. А после первой совместно проведенной на винтполигоне артстрелковой тренировки стал коситься на советника и Фараг. Оказалось, что он обиделся на невысокие оценки, выставленные Куриловым некоторым офицерам.
   Арабы очень чувствительны, и любая оценка ниже четверки воспринимается ими как личная обида. Пояснил это сам Фараг, и в дальнейшем Герман Иванович предоставлял ему оценивать выполнение огневых задач. А вскоре они, снова вдвоем, занялись подготовкой плана совершенствования учебно-материальной базы, начав с осмотра уже имеющейся в Сабе.
  
   Первый юбилей - сто дней в Йемене - совпал для Германа Ивановича со Второй годовщиной Январских событий. На состоявшийся в Сабе митинг по этому поводу советников "забыли" пригласить, и случайно узнавший об этом Курилов задал вопрос своему подсоветному. Емельянов старался пореже встречаться с Али Саидом, занимаясь преимущественно делами хабирскими. А Мохаммед имел симпатии к Северу, уроженцем которого он был, и не очень-то шел навстречу советским советникам, но на митинг он все же вынужден был их пригласить.
   Три дня спустя он сам заявился к Герману Ивановичу - с просьбой подготовить штабную тренировку. Полковник подозревал, что его подсоветный лентяй, но что до такой степени - он и подумать не мог. Пришлось параллельно делать для Фарага план совершенствования УМБ и составлять план проведения КШТ. Лишь в канун тренировки майор Мохаммед, видимо, получив от командующего нагоняй за уклонение от ее разработки, прибежал к советнику просить его материалы - они, дескать, сами проведут КШТ.
   Лишь 22 января получил Герман Иванович долгожданное письмо от Томочки. Оказалось, что уже месяц как их Миха солдат! Читая письмо, он неожиданно для себя заплакал: Миху жалко, Томчу жалко, а скорее всего - нервы стали сдавать. Но теперь хоть какая-то ясность появилась - будет ждать сообщений о приезде жены, об отпуске Игорька, о Мишиной службе. Томочка прислала Мишину фотографию в форме - такой красавец, что не наглядишься! И Герман Иванович послал им в ответ фотографии с митинга в колледже, только перед тем принесенные Емельяновым.
   А на следующий день пришли два письма из Скадовска - от мамы и от ее брата. Мама, как обычно, писала, что у нее все хорошо, а Ефим сообщал противоположное. Они уже собираются, оказывается, оформить над ней опеку на его невестку Люду. "Ну, уж фиг им, - сразу решил Герман, - без крайней нужды я на это не пойду!" И в тот же день написал письмо матери, в котором прямо обо всем спросил: и о состоянии ее здоровья, и о "братской" опеке, и о ее квартире, которую Ефим явно хотел своему сыну Вовке "застолбить"...
  
  
   * * *
  
   В последний день января пришло сообщение о вооруженном столкновении войск Севера и Юга в районе Бейхана. Там было достигнуто соглашение о прекращении огня, однако два дивизиона - ракетный и артиллерийский - готовились к отправке в район событий. Обстановку в Адене усложнили и поползшие слухи о кончине президента Аль Бейда, находившегося на излечении в Москве. Арабы пытались что либо выяснить у советников, а те сами жили в тревоге и неведении.
   Ракетчикам вскоре дали отбой, а план марша для дивизиона 130-мм пушек Герман Иванович сделал сам. Мохаммед проявил такт, не вмешиваясь в его работу, и ...полное незнание обстановки. Пришлось уже в кабинете Али Саида вносить поправки в план. А советник командующего вновь оказался в стороне: он с утра усадил в джип свою жену и ее подружек - Журкину и Очкас - и повез их в Аден за покупками. Вот уж действительно - томится человек работой!
   Вскоре пришло сообщение о присвоении Емельянову звания полковник, а его "прихлебателям" Куксову и Сивову - подполковник. В тот же день в Тарике начался прием через спутник телепрограмм из Союза, и Курилов с Пакреевым настроили антенну своего аппарата. Но вечером, когда шла программа "Время", он вдруг "выстрелил" и связь с Родиной была вновь утрачена. Это был временный телевизор в их доме, постоянный же Мохаммед обещал уже третий месяц.
   Приглашенные к Емельянову на "обмытие" офицеры решили подарок ему сделать вскладчину, но Герман Иванович отказался в той "акции" участвовать, чем вызвал недовольство ее инициатора Болошова - задиристого советника комбрига "Луны". С бутылкой джина из "Бикаджи" и набором носовых платков Курилов выглядел получше остальных, сбросившихся (в конверт!) по динару. Ему же доверили роль тамады, и первый тост, произнесенный Германом Ивановичем в стихах, был принят с воодушевлением. А дальше все пошло, как обычно, и- разошлись, лишь когда все было выпито.
   Разработку очередной КШТ Мохаммед снова переложил на своего советника. А глядя на него, и молодой полковник Емельянов вынудил Германа Ивановича провести с артиллерийскими хабирами занятие по планированию огня. Оно им так нужно, подумал он, хабирам лучше бы кто-нибудь рассказал о чеках, что с ними теперь будет.
   Недавно прошел слух, что с июля выдача чеков "Внешпосылторга" будет прекращена, а заработанную валюту станут зачислять на специальные счета. Но чеки можно отоварить в магазинах "Березка" в Москве, Ленинграде, некоторых других городах. А доллары на руки в Союзе никто не выдаст, значит, заработанное останется лежать мертвым грузом в банке, да еще и без процентов. Вот это удружил так удружил главный реформатор Горбачев!..
   Обстановка в Бейхане оставалась напряженной, и в Тарике собрали руководство коллективов для инструктажа и подготовки рабочих карт. Курилов больше двух месяцев напоминал шефу, чтобы привез из Тарика карты, а тот под всякими предлогами отлынивал. Когда же он сам привез их, Емельянов очень заинтересовался, мешая начальнику штаба работать. А тот и так с трудом мог сосредоточиться на планах, думая о скором приезде своей Томочки - в Тарике он узнал, что ее прибытие ожидается около 20 февраля.
   На следующий день в Аден поехали уже всем коллективом - был день посещения "Бикаджи". Курилов готовился к встрече супруги и потому прикупил кое-что из кухонной утвари английского производства, заметив, что в продовольственном отделе ассортимент с каждым разом становится все беднее.
   На третий день Герман Иванович снова ездил в Аден, на этот раз - лечить давно болевший зуб в посольской поликлинике (точнее - аппарата экономсоветника, сокращенно АЭС). А после заехал с Гемалем в посольский кооператив и на ТЭЦ, где был неплохой магазин, запасся к приезду жены кое-какими продуктами.
  
   Квартирные комбинации Емельянова, что было одним из его любимых занятий, добром не могли закончиться. И по жалобам некоторых хабиров, теснившихся в трущобах, когда иные вольготно жили по 1-2 человека в коттедже, из Тарика прибыла к ним в гарнизон целая комиссия.
   Не прислушался Геннадий Григорьевич к предостережениям коменданта, видевшего, как живут некоторые семьи, вот и нарвался на серьезные неприятности. Правда, Задорожный из мастерских, который всегда все и обо всех знал, сказал как-то Герману Ивановичу, что у Емельянова серьезная "крыша" в "Десятке", да и сам Балыко поддерживает его, так что особых последствий не будет.
   А вот предстоящая отмена чеков едва не вызвала забастовку на ТЭЦ - работяги хотели получать за свой труд реальную оплату, а не символические доллары. Из самой БелокаменнойМосквы срочно прилетели в Аден какие-то "тузы" успокаивать возмутившийся "гегемон". А в советнических коллективах многие кинулись выбирать максимум динарами. Но так скоро во всем Кратере могут исчезнуть товары, заметил полковник Черник.
   !
   СС ним - Черником - новым советником командира бригады оперативно-тактических ракет - у Курилова отношения установились нормальные. З, зато с подполковником Болошовым из бригады тактических ракет они все больше ухудшались. ТотОн до Йеменапрежде командовал в Одесском округе отдельным лишь дивизионом, имея за плечами лишь среднее училище,не имея академического образования а, аи на этойу высокойую должностиь оказалсяпопал лишь потому, что в Союзе тогда просто не было оеще тактических бригад.
   Но недостаток ума при избытке амбициозности породил у него иллюзию, что он стоит теперь по крайней мере вровень с полковником Куриловым, если не выше. Герман Иванович несколько раз тактично ставил Болошова на место, но тот никак не желал угомониться. И вот на семинаре по марксистско-ленинской подготовке неожиданно разразился конфликт. Случился он 13-го февраля, в понедельник, и предчувствие чего-то нехорошего было у Германа Ивановича с самого утра.
   В своем выступлении Болошов, в присущей ему дурацкой манере использовал в качестве примера фамилию полковника, на что Курилов отреагировал просьбой не делать этого. В ответ он услышал уже откровенную грубость, а после окончания семинара Болошов закатил настоящий скандал, заявив, что это Герман Иванович(!) его оскорбил. Оставшись наедине с руководителем коллектива, Курилов высказал ему все, что думал о его методах работы и попустительстве разгильдяйству.
   А затем он написал рапорт Главному советнику, и предупредил Емельянова, что завтра отвезет его в Тарик. После жаркой дискуссии и тягостндолгыих размышлений Геннадий Григорьевич вынужден был признать его правоту. В конце рабочего дня, перед отъездом домой, он собрал хабироввсех и предложил Болошову извиниться перед Куриловым, что тот и сделал. Сцена та, безусловно, получилась скверная, и удовлетворения Герману Ивановичу не принесла, но все же он считал правильной свою позицию, которая позволила поставить все и всеях на свои места.
   А вечером на киноплощадке Емельянов объявил о предстоящем массовом переселении - план уже утвержден генералом. В последующем предполагается изъять из всех коттеджей третьи холодильники и третьи кондиционеры. Эта кампания получила название "раскулачивания", но Германа Ивановича она, к счастью, не затронула.
   Кондиционер БК-2500 в его комнате был личным даром Али Саида и по книгам учета не числился, а один из холодильников у них недавно вышел из строя. Да и уплотнению он также не подлежал, поскольку официально было известно о приезде на следующей неделе его супруги. Что это действительно так, подтвердила и дважды упавшая за ужином вилка. "Томча моя спешит", - подумал он.
   Завершая "ремонт" зубов, Герман Иванович снова побывал в поликлинике АЭС, где было самое совершенное оборудование - не то, что в поселке ТЭЦ. А потом он заехал в Тарик за почтой и неожиданно обнаружил, перебирая пачку невостребованной корреспонденции, письмо Толику Усову - его старинному другу, еще по Скадовску.
   КуриловОн знал, что Усов тоже где-то здесь "советует", но все его расспросы в ПВО ни к чему не привели. И вот в руках у него письмо тестя из Новой Каховки - зятю на Москву-400;, правда, у них индекс "П1", а на конверте стоит "Т", чего в их южнойеменской структуре нет.
   Поразмыслив, Герман Иванович решил, что это может быть Северный Йемен, и написал Толику письмо на указанный индекс, вложив в конверт и послание тестя. Лишь значительно позже друзьям удалось списаться и выяснилось, что Ус был в Ливии, а относительно Геры он подумал, что и тот находится в Триполи, поскольку в своем письме онтот упоминал Тарик. Но язык-то во всех арабских странах один, так что и названия вполне могут совпадать.
  
   Днем позже в Аден прибыла делегация Северного Йемена и начались мирные переговоры. Но в те же дни осложнилась ситуация на востоке, на границе с Оманом, и Али Саид, пригласив к себе Германа Ивановича, стал советоваться относительно переброски туда дивизиона оперативно-тактических ракет. Но, видимо, решения на высшем уровне по этому поводу еще не было, и на том пока все закончилось.
   На следующий день Курилов собирался с утра ехать в Тарик на заседание методического совета, что было очень кстати, поскольку возможен прилет его Томочки. Но вВ телексе, который ему показали в отделе кадров, ее фамилии не было, что очень расстроило Германа Ивановича, и все заседание для него прошло как бы в тумане.
   Когда все дела в Тарике были закончены, он решил все же поехать в аэропорт, к вечернему рейсу из Москвы. И не ошибся! Хотя встречавший рейс представитель Аэрофлота подтвердил ему, что Тамары Куриловой на только что прибывшем борту нет, он продолжал прогуливаться вдоль здания аэропорта, дожидаясь выхода пассажиров. Неожиданно увидев через окно свою любимую Томочку, он в первый момент даже не узнал ее, как бы помолодевшую - от долгой разлуки, и с еще более короткой, чем обычно, стрижкойи.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Часть третья
   СТАТЬ СОБОЙ

  
   Вдруг захотелось правды мне,
   Как кислого - больному.
  
   Е.Винокуров
  
  
  
  

Глава первая
   НАД АДЕНСКОЙ БУХТОЙ

  
  
   - Здравствуй, моя милая, - растроганно встретил Герман у выхода из аэропорта свою Томочку.
   Он поставил в сторонку взятые у нее вещи и крепко обнял жену, с наслаждением вдыхая такой любимый и родной запах ее волос, шеи, которые страстно покрывал жаркими поцелуями. Подошедший Гемаль вполголоса поздоровался с женой полковника и, взяв ее чемоданы, отнес к стоявшей неподалеку машине. А истосковавшиеся в разлуке супруги все ворковали, как новобрачные, никого и ничего вокруг не замечая. Лишь через несколько минут Герман Иванович спохватился вещей, но, оглянувшись, увидел стоявшего рядом со своей сайорой улыбающегося Гемаля и понял, что у того все под контролем.
   К своему коттеджу в Салах-эд-Дине они подъехали уже в темноте. Сумерки на юге Аравии очень непродолжительны: вот только что светило солнце и был ясный день, а через несколько минут наступает кромешная тьма. Точно так же, только в обратном порядке, бывает и утром, когда день почти мгновенно прогоняет ночь.
   В пути Герман знакомил свою Томочку с достопримечательностями Адена, а Гемаль то и дело дополнял его информацию.В Хормаксаре они обратили ее внимание на цепь озер, где выпариванием морской воды добывалась соль. В Кратер заезжать не пришлось, и Герман лишь упомянул о нем, как о центре города. Шейх-Осман и Мансура остались справа от шоссе, а бывшую столицу Эш-Шааб они проехали уже перед самыми сумерками. Поэтому мало что запомнилось в тот первый раз только что прилетевшей Тамаре.
   А в их поселке мало кто и видел, как они подъехали к дому, лишь соседи - Фатых и Надия дожидались Куриловых. Возможно, в аэропорту кто-то наблюдал встречу Германа с женой, но слух о ее прибытии долетел раньше, чем они доехали. Познакомившись с домом, с соседями, попив с ними в холле чай, Томочка поднялась на второй этаж, где Гера, уже сменив форму на домашнюю одежду - шорты и майку, с нетерпением ждал ее. В кино в тот первый вечер супруги не пошли - они наслаждались близостью друг друга, и больше им никто не был нужен. Гера забыл даже выключить, как обычно, кондиционер, и среди ночи он проснулся оттого, что замерз - уснули-то он супруги, не прикрывшись даже легкими покрывалами - с изображением солнца, облаковтуч и чаек.
  
   На следующий день, едва советники высадились из "Тойоты" возле своей "хабирни", Курилова позвали к командующему. Оказывается, Али Саид еще вчера справлялся о нем, но Емельянов пояснил, что его вызвали в Тарик. О том, для чего понадобился Герман Иванович, он знал весьма приблизительно - что-то в связи с Оманом. В действительности, Курилов был нужен командующему для составления плана марша в Эль-Махру.
   - Салам алейкум, Герман Иванович, - приветствовал полковника Али Саид, выходя из-за стола. - Ви, знаю, встретили жену. Поздравляю вас, теперь тыл крепкий, как ви говорили.
   - Алейкум-ас-салям, Али Саид, - ответил Курилов, пожимая протянутую ему смуглую ладонь. - Да, наконец-то я буду свободен от множества домашних забот. Так чем мы должны сегодня заняться?
   Вызванный по телефону капитан Гебари принес карту-склейку прибрежной части НДРЙ и кратко доложил о чем-то командующему, показав карандашом, как понял Герман Иванович, конечный пункт. А затем Али Саид, перейдя на русский язык, попросил Курилова сделать расчет марша ракетного дивизиона и в карандаше оформить все на принесенной карте, причем - не выходя из кабинета командующего.
   Для Германа Ивановича в этом не было ничего удивительного - документ секретный, если не более того, так что видеть его никто, кроме него, не должен. Удивило другое: когда во время их совместной работы в кабинет вошел Емельянов, Али Саид как бы невзначай прикрыл папкой конечный участок уже поднятого на карте маршрута. Вот это ничего себе - тайны от собственного советника!..
   Привыкший делать расчеты армейского масштаба, минимум - бригадного, Герман Иванович без труда сделал план марша дивизиона, не заглядывая в справочные таблицы. Лишь время прибытия в пункт назначения - приграничный город Хауф - он спросил у Али Саида: "Как вы хотите - к ночи или с утра", после чего внес поправки в последний из четырех суточных переходов. Командующий РВ и А остался доволен, что именно его решение полковник Курилов положил в основу плана марша. Вызвав затем майора Мохаммеда, он отдал ему выполненный в карандаше и с русскими надписями план, приказав оформить фломастерами и, естественно, на арабском языке, а советника сердечно поблагодарил за оказанную помощь.
  
   О том, как живут и служат его сыновья, Герман Иванович несколько дней расспрашивал супругу. Она ездила на присягу к Мише, а затем навещала его, вместе с Игорем, уже в "учебке". Даже операция аппендицита не помешала этому упрямцу пойти служить в армию. 20 декабря ему исполнилось 18 лет, а спустя четыре дня он стал солдатом.
   Поскольку призыв заканчивался и все заявки Минобороны были выполнены, его направили в бригаду внутренних войск, стоявшую в Вышгороде, под Киевом. Вот там и отыскала его, в лесном гарнизоне, приехавшая затем на присягу мама. А вскоре Мишу Курилова послали учиться на Львовщину, в сержантскую школу в Золочеве.
   Когда же приехал в отпуск его старший брат, которому отец поручил, убывая в спецкомандировку, опекать младшего, они с мамой отправились в учебную бригаду. И вид "младшенького" привел их в ужас: давно не мытый, а оттого - весь в чирьях. Сняв номер в гостинице, мать и брат полдня отмывали и лечили своего юного солдатика, да подкармливали его домашними вкусностями. Отец-полковник лишь ужасался этим рассказам своей супруги...
  
   Тем временем приближался главный праздник советских военных - 23 февраля, и командование, как свое, так и арабское, не сильно загружало в те дни советнические коллективы. Герман Иванович в послеобеденное время водил свою Томочку на пляж, когда не было отлива, а в утренние часы соседки вводили ее в курс своих дел, познакомив с дуканами на "кругу", как все называли это торговое место в расположенном неподалеку Третьем поселке.
   В канун праздника весь руководящий состав коллективов советников получил приглашение, вместе с женами, в визару - министерство обороны - на торжественное собрание. Начало его было в десять часов утра, но в открытом кинозале, где собрались приглашенные, к этому времени солнце доставало в любом углу.
   Герман Иванович еще накануне вечером на пляже, где они с женой и соседями купались, стал чувствовать недомогание - ему даже погружение в воду не доставляло удовольствия. А в кинозале, на открытом солнцепеке, он себя и вовсе почувствовал больным. Начальник Генштаба полковник Хейтам Тахер по своему обыкновению опоздал минут на пятнадцать, и это ожидание становилось для Курилова тягостным. Он даже на приветливый кивок Хейтама, узнавшего его, с трудом сумел ответить кислой улыбкой.
   Фактически эта среда накануне 23-го февраля стала для советника последним рабочим днем на древней йеменской земле. Наутро Герман Иванович не смог даже подняться с постели, и попросил соседа Фатыха сообщить руководителю коллектива о его болезни.
  
  
   * * *
  
   В одноэтажном доме, где располагался дежурный по гарнизону, рядом с библиотекой находился и так называемый медпункт. Штатом он не был предусмотрен и существовал на общественных началах. Комнатку выделил своим решением начальник гарнизона, медикаменты добывали сообща, кто где мог, а прием вела супруга кого-либо из советников, имеющая врачебную подготовку.
   Заведовавшая в ту пору медпунктом дама была узким специалистом - нефрологом, и все обнаруженные ею у Германа Ивановича симптомы свидетельствовали, по ее мнению, о почечной недостаточности. Сам же пациент склонялся к воспалению легких, греша при этом на кондиционер, не выключенный им в ту первую ночь.
   Дня три пролежал Курилов, принимая выписанные врачом пилюли и приготовленные супругой настойки, но состояние его все ухудшалось. Лишь после того, как в предвечернее время его навестил заместитель командующего РВ и А по тылу, ничего по-русски не понимающий, но убедившийся, что полковник в самом деле болеет, а не сачкует, Али Саид высказал Емельянову недоумение: почему больной еще не в госпитале. И на следующий день из Сабы прислали за ним сайору с переводчиком Очкасом, которому было поручено сопроводить Германа Ивановича в Центральный военный госпиталь республики.
   Построенный еще англичанами на горе над гаванью трехэтажный госпиталь выглядел очень даже респектабельно - весь в зеленых насаждениях, с серпантинами дорожек, с которых можно было каталки завозить на любой этаж. Хотя сгоравшему от жара внутри и жары снаружи полковнику было не до красот - он хотел показаться наконец-то квалифицированному терапевту.
   Но, как говорил юморист Хазанов, там уже наши люди! Принявшая Германа Ивановича врач из Днепропетровска не скрывала недовольства, что ее оторвали от хуры - арабского ленча, на который обычно подают яйца, сваренные вкрутую, хлеб и чай.
   Не очень внимательно выслушав ответы больного, она согласилась и с его диагнозом и с необходимостью госпитализации. Но он уже не горел желанием оставаться под наблюдением таких "совковых" врачей и попросил назначить ему лечение на дому. Дама для виду вначале не соглашалась, а затем выписала кучу флаконов с антибиотиками, и с заметным облегчением рассталась с тем ненужным ей пациентом.
   А Герман Иванович с трудом дошел до машины - ведь соотечественники-врачи не предложили ему даже глоток воды. Когда джип, спустившись с горы, взял курс на Кратер, его водитель - аскер- солдат лет тридцати - обратил внимание, что сидевшему сзади советнику плохо, и обратился с вопросом к переводчику.
   - Герман Иванович, - повернулся майор Очкас, - он спрашивает: что, вам не сделали даже укол?
   - Да какой там укол, - еле смог вымолвить изнывающий от духоты больной.
   - Так вот аскер говорит, что впереди скоро будет пункт Красного Пполумесяца, где можно уколоться.
   Работали там, в порядке получения практики, две девушки-двенадцатиклассницы, которые без расспросов сделали укол мусташару, не забыв перед тем провести тест на переносимость препарата. Но они же еще даже не медсестры, думал Герман Иванович, которому вскоре немного полегчало. И майор Очкас, видимо, тоже думавший об этом, пространно и весьма красочно высказался по поводу советской медицины вообще и "доктора Марии" в частности.
   А Томочка очень обрадовалась возвращению супруга - она ведь была уверена, что его положат в госпиталь, и заранее этим опечалилась. К сожалению, домашнее лечение не пошло впрок и уже вскоре полковник Курилов все же оказался в огромной палате на втором этаже, среди нескольких десятков больных - офицеров, солдат, штатских.
   Наблюдала его, все с тем же "усердием", доктор Мария, давшая вскоре ему разрешение прогуливаться по территории. Но в одну из ночей у Курилова наступил кризис, и арабы-больные всю ночь попеременно дежурили возле него, а один майор-авиатор все отпаивал его чаем с молоком. Советским же "хабирам" в белых халатах до этого и дела не было!
   Вскоре полковника проведал его подсоветный - майор Мохаммед, принес пакет с бананами и все удивлялся, почему это Герман Иванович лежит в общей палате.
   Но советник-то не знал местных порядков и не мог требовать для себя чего-нибудь особого.
   Когда же в течение двух дней - 7 и 8 марта - к нему никто из врачей не наведался (кто это из наших будет работать в Женский день!), он решил, что нет больше смысла ему лежать в этом госпитале. А Емельянов с несколькими офицерами, возвращаясь с "шуфа" - очередного рейда по магазинам, навестили Курилова, и он высказал желание отправиться с ними домой. Шеф горячо поддержал инициативу своего начальника штаба - он уже замучился без него! - и тот, никому ничего не сказав, покинул госпитальную койку.
   В переполненном душном джипе, еще попутно куда-то заезжавшем, Герман Иванович едва не окочурился. Да еще и дома он не застал свою Томочку - сосед сказал, что она с женщинами на "шуфе". И где-то через час они с Надией вернулись, сказав, что заезжали в госпиталь, но там никто не знает, где он.
   В дальнейшем Курилов стал уже считаться выздоравливающим, а Емельянов подбросил ему кое-какую работку по гарнизонной документации, и довелось больному не только сидеть за столом, но и ходить по городку. Вскоре, однако, ему пришлось снова перейти на постельный режим, поскольку налицо уже был рецидив болезни. Ехать опять в госпиталь, к доктору Мариии, от которой он сбежал, Герман Иванович не хотел и, вновь попросив машину, отправился с женой в расположенный неподалеку филиал госпиталя.
   Но оказалось, что главный терапевт Минобороны полковник Теплоухов в тот день не вел там приема, и пришлось зайти к местному доктору. Невысокий араб-военврач лет сорока о сбежавшем из госпиталя советнике, оказывается, знал и высказал ему свое неодобрение. Принимать же какие-то решения он явно не хотел и, осмотрев больного, настойчиво рекомендовал полковнику возвратиться в Аденский госпиталь.
   Что Герман ИвановичКурилов и сделал, поверив предостережениям арабского эскулапа. А там его дожидался доктор Теплоухов, который давно разыскивал "беглеца" и знал уже, что тот едет "сдаваться". Лишь с того дня началось настоящее лечение тяжелобольного советника, которого главный терапевт взял под свою личную опеку, распорядившись поместить его в единственную в госпитале реанимационную палату.
  
  
   * * *
  
   Почти месяц пролежал там Герман Иванович, под окном с заклеенным пулевым отверстием. Ему рассказали, что это - память о покушении на нового главу государства и партии, лежавшего в реанимации после ранения во время январского путча. Доктор Теплоухов продолжал наблюдать его, и нередко, приходя к Герману, он подчеркивал, что приехал к нему прямо от президента страны. Но главным было то, что он поставил Курилову правильный диагноз и стал лечить его должным образом, доставая по всему Адену нужные лекарства.
   Правда, сам больной продолжал думать, что у него воспаление легких, хотя ходить ему, а первое время - и вставать, не разрешалось. Делать уколы ему приходили чаще всего эфиопы - симпатичная медсестра или похожий на молодого ученого фельдшер. У них это получалось просто великолепно - куда их арабским да и советским коллегам! Лечащим врачом Курилова теперь стала "доктор Людмила" из Винницы, которая проявляла наемного больше внимания к больному советнику, чем ее предшественница.
   На рентген, на первый этаж, Германа Ивановича возили на каталке, хотя он и порывался идти сам. С опытным рентгенологом "доктором Степаном" из Львова полковник Теплоухов каждый раз шушукались, разглядывая на большом экране легкие пациента, но ему ничего нового не рассказывали. Вряд ли говорил что-нибудь главный терапевт и его жене - видимо, велика была опасность для жизни Германа Ивановича.
   Но понемногу состояние его стало улучшаться, и он стал выходить из палаты, правда, лишь на галлерею, с которой открывался прекрасный вид на Аденскую гавань и рейд, который почти всегда пустовал. Тамара чуть не через день навещала мужа, привозя ему продукты. Госпитальный паек, в основном - яйца вкрутую и отварную курятину, он употреблял не часто.
   Тамару всегда привозил Гемаль, который и сам был рад повидать "товарища польковника". Он-то и рассказал Герману Ивановичу, что ракетный дивизион из бригады Р-300 недавно убыл в район оманской границы, а сопровождать его должен был... он, Курилов. Так распорядился Емельянов. И у него с Али Саидом затем был конфликт, когда оказалось, что никто из советников не может идти с тем дивизионом.
   Лишь перед самым началом марша удалось Емельянову уговорить старшего лейтенанта Сафонова, специалиста по РЛС (!), чтобы он пошел с ракетчиками. "Да-а, доруководился Геннадий Григорьевич", - подумал Герман Иванович, выслушав этот рассказ молодого йеменского аскера, как оказалось, совсем неплохо разобравшегося в "хабирской" ситуации.
   У главного терапевта полковника Теплоухова с артиллерийским советником отношения сложились почти дружеские и, когда дело у того пошло на поправку, он сказал, что ставит его на рейс. Это означало, что в Йемене он службу закончил и будет вскоре отправлен в Союз. А затем пришло подтверждение, что на 15 апреля супруги Куриловы поставлены на рейс Аден - Москва. В Шереметьево-2 их будет встречать машина из госпиталя имени Бурденко, где полковнику предстояло еще пройти курс реабилитации.
   Но до отправки Теплоухов хотел поместить своего подопечного в стационар при поликлинике АЭС, чтобы понадежнее подготовить его к нелегкому перелету. Он давно добивался этого, но там под всякими предлогами отказывали, и все же главный терапевт добился перевода туда полковника Курилова с начала апреля.
   Герману Ивановичу оставалось лишь гадать, почему это полковник Теплоухов так заботится о нем, что даже в поликлинику АЭС отвез его на своем автомобиле. Позднее, так и не найдя других причин, он пришел к выводу, что доктору нужно было вне плана отправить домой свою жену, и тогда он определил ее на тот же рейс - в качестве сопровождающей больного Курилова.
   В самой же поликлинике АЭС Германа Ивановича удивил даже не сервис и питание высшего качества, а почти полное безлюдье. Из семи палат заняты были лишь две: в одной лежал мужчина средних лет, в другой - женщина с ребенком. Третью - на две койки - отвели персонально ему, и в первое время полковник там заскучал.
   Но затем навестила его жена, привезла долгожданную книгу, а от ее продуктов он отказался - кормили в дипкорпусе просто изысканно. Заехали как-то в гости и коллеги, но их интересовало не так здоровье Германа Ивановича, как сам стационар, о котором они были наслышаны. Правда, долго его разглядывать им не позволили, вскоре выпроводив за дверь.
   Медикаменты, уход и питание сделали свое дело - вскоре Герман Иванович стал чувствовать себя значительно лучше и попросил доктора Теплоухова отпустить его до отлета домой. Но тот ни в какую не соглашался, будучи доволен, что сумел поместить пациента в столь престижное заведение. Лишь в канун дня рождения Курилова доктор смилостивился, и сам заехал за ним, чтобы отвезти в Салах-эд-Дин, где их ожидала уже извещенная о приезде Томочка.
   Так что последние четыре дня в Южном Йемене полковник Курилов провел в своем коттедже, успев не только распрощаться с сослуживцами, но и передать дела коллектива и гарнизона все тому же Сивову, который и до его приезда, и тоже временно, ими занимался.
  
  
   * * *
  
   По давно сложившейся традиции убывающих на Родину советников и их жен провожали всем коллективом. Проводить Куриловых пришли к их дому почти все, поскольку время было предвечернее и делами никто занят не был. Герман Иванович удивился, увидев Куксова со всем его выводком, - после стычки на отчетно-выборном собрании он с парторгом больше не разговаривал. Отсутствие же ракетчиков Лобанова и Болошова было для него вполне прогнозируемым - он не позволил им панибратства с собой.
   Емельянов пытался шутить, отпускалть комплименты дамам, но во всем этом чувствовалась какая-то натянутость, неестественность. После общего фотографирования на память Геннадий Григорьевич решил произнести прощальное слово. Начал он его, как говорится, за здравие, ноа потом его занесло...
   - Провожая домой Германа Ивановича Курилова, мне хотелось бы сказать, что за непродолжительный срок совместной службы здесь произошло немало событий. Было много хорошего, но было и плохое, о чем сейчас не время говорить. Но мы желаем Герману Ивановичу скорейшего выздоровления и возвращения в строй.
   Убывающий на Родину полковник сделал вид, что не заметил его выпада: зачем прислушиваться к словам не очень умного человека, тем более - давать на них ответ. И Герман Иванович в ответном слове поблагодарил всех за совместную службу в нелегких условиях зарубежья, а жену майора Пакреева Надию назвал лучшей соседкой гарнизона и, спросив разрешения, поцеловал ее на прощание. Стоявший вместе с советниками аскер Гемаль первым зааплодировал досрочно убывающему полковнику, а затем пошел к своей сайоре, чтобы подогнать ее к крыльцу.
  
   В аэропорту чету Куриловых поджидали доктор Теплоухов с женой и представитель Аэрофлота. После регистрации билетов и досмотра багажа аэрофлотовец пригласил Германа Ивановича и улетающих вместе с ним женщин в свою "Тойоту", которая подвезла их к самому трапу. Он же провел их без очереди в самолет, где больному предложили лежачее место.
   Но Герман Иванович от такого сервиса отказался, сказав, что и в кресле выдержит перелет, хотя проявленную о нем заботу оценил по достоинству. Полет ему, действительно, оказался по силам, хотя сопровождающая его жена доктора Теплоухова, тоже врач, несколько раз справлялась о состоянии больного и "подкармливала" его таблетками.
   Ставшего привыкать к человеческому обращению Курилова посадка их авиалайнера в аэропорту Шереметьево-2 вернула на землю еще и в переносном смысле. В советской столице он оказался никому не нужным, более того -, чужим и даже вредным. Так смотрели на них таможенники, "шмонавшие" багаж, в котором самыми ценными, наверное, были японские часы "Ориент", подаренные Герману Ивановичу подсоветным майором Мохаммедом, приехавшим проводить его в аэропорт.
   К Али Саиду полковник Курилов сам приехал прощаться накануне в штаб, привезя и полученное им обмундирование. Командующий собрал своих заместителей, посидели минут десять, поговорили, попили "шарап" - прохладительный напиток местного изготовления, а на прощание Али Саид расцеловался с полюбившимся ему советником.
  
   В Москве даже покинуть зал прибытия - и то оказалось проблемой. Тележек для багажа там было мало, а пассажиров с различных рейсов все время добавлялось, и каждый спешил захватить одну, а то и две, не обращая никакого внимания на других.
   Две интеллигентные женщины и едва стоящий на ногах больной мужчина долго не могли решить эту проблему, пока Герман Иванович, собрав все силы, сам не пошел "в бой" за транспорт. Правда, за это время сопровождающая вызвонила из госпиталя обещанную "санитарку" и, выйдя на стоянку с вещами, они уже не долго дожидались ее.
   Прибывшие за ними медики попытались уложить полковника на носилки, а узнав, что он ходячий, без стеснения обменялись между собой мнениями, что могли бы "эти" и на такси разориться. Для них не имело значения, что он больной, что полковник, наконец - то, что наличных денег у только что прилетевших из-за границы людей просто нет.
   В Советскоми Союзе был тогда самый "угар перестройки", и учтивость в отношениях между людьми просто перестала быть обязательной. Все критиковали всех, невзирая на лица и не останавливаясь ни перед какими моральными барьерами.
   Наступало время всеобщей переориентации, когда честь оказалась не в чести, и когда вс?е и вся оценивалось лишь в рублях, а еще лучше - в твердой валюте...
  
  
  
  
  
  

Глава вторая
   РЕАБИЛИТАЦИЯ

  
  
   Центральный клинический госпиталь МО имени Бурденко предстал перед прибывшими из Адена массивными железными воротами, которые не сразу и как-то нехотя открылись перед доставившим их РАФиком с красным крестом на борту. У дверей приемного отделения им было велено разгружаться, и на этом советский "сервис" окончательно закончился. Сопровождающая мадам быстренько сдала документы в окошко и, попрощавшись с Куриловыми, уехала на уже ожидавшей ее за воротами машине в свой Подольск.
   А Германа Ивановича вызвали для оформления и переодевания в госпитальную униформу. Томочка же осталась одна со своими чемоданами и коробками. Когда прибывшего на реабилитацию больного повели - пешком! - в отделение кардиологии, ее возле приемного покоя уже не было. Лишь на следующий день, когда супруга пришла проведать его, Герман узнал о ее дальнейших злоключениях.
   Как ей выбраться с вещами из госпиталя, чтобы доехать до Киевского вокзала, никого абсолютно не интересовало. Сказали только: на такси. Но вахтер на проходной категорически отказался пропустить машину, и бедной женщине довелось за сотню метров таскать весь свой багаж, а помочь ей ни у кого и в мыслях не было.
   Томочка нашла в себе силы и загрузить машину, и потом сдать вещи в камеру хранения. Лишь в середине дня, усталая и издерганная всеми неурядицами, добралась она к Серебряному бору, где останавливалась перед отлетом в Аден у Иры, сестры Гериного львовского друга Валеры. Помывшись и немного отдохнув, она вновь почувствовала себя женщиной.
  
   Поместили полковника Курилова в большую палату, где лежали преимущественно московские отставники. Лечились они там, видимо, давно и не в первый раз, так что изрядно надоели друг другу. И с первых минут принялись расспрашивать новичка: кто, откуда, почему. Особенно "доставал" его бывший капитан первого ранга, службу закончивший в "Десятке". Уж он-то все там знал, все порядки и правила.
   - Да как же вас могли послать в страну с жарким и влажным климатом при таком диагнозе?
   А диагноз ему при первом же осмотре поставил начальник отделения - энергичный и довольно молодой полковник: тромбоэмболия легочной артерии, иными словами - инфаркт легкого. Заболевание для его отделения нехарактерное, и он рад был бы "сбагрить" кому-нибудь нового пациента. Но сердечные ритмы все же смущали доктора, и после небольшого консилиума, прямо возле койки больного, решено было взяться за его лечение. Там же была определена и лечащий врач, которая явно не пришла в восторг от такого решения. Но к выполнению своих обязанностей приступила сразу же, сделав ряд назначений и дав по этому поводу указания дежурной сестре.
   Когда Тамара пришла проведать мужа, ее вначале пригласили к начальнику отделения, а тот нагнал на нее страху, сказав, что Германа переводят наверх, в отделение реанимации, где нет посещений, и потому она может уезжать домой, в Житомир. После разговора с супругом, которого она отыскала в той большой палате, решение об отъезде стало окончательным: нужно ведь и дом проведать, и вещи отвезти, а главное - узнать, как там у сыновей дела. И в тот же день Томочка вечерним поездом уехала домой.
   А Германа Ивановича на следующее утро перевезли на каталке в отделение реанимации, где к нему вновь пришел начальник кардиологии, чтобы получить согласие на проведение рискованных исследований. Ни секунды не колеблясь Курилов заявил, что полностью доверяет доктору и готов пойти на риск. Ему была по душе откровенность медицинского полковника, его живой, без натянутостей и недомолвок разговор.
   Для начала пациента исследовали с помощью самой современной аппаратуры, и все тот же доктор сказал ему, что правого легкого у него практически нет: оно все затромбировано. "Да и верхушка левого у вас также изрядно повреждена", - добавил он. И снова спросил, готов ли Герман Иванович к проведению шунтирования легочной артерии. Когда Тамара, возвратившись через пару дней, пришла проведать мужа, ее напугали еще больше, сказав, что ему сейчас делают очень рискованную операцию и неизвестно еще, чем все закончится.
   А Герман, действительно, лежал в это время на операционном столе, комментируя свои ощущения, как попросил врач, проводивший шунтирование. У него буквально перехватывало дух, когда ощущал он сердцем касания катетора. К счастью, все манипуляции закончилось благополучно, и Курилова вновь поместили в реанимационную палату.
   Правда, уже на следующее утро его со скандалом отправили вниз, в палату ветеранов. Не сумев докричаться до сестер или санитарок, чтобы принесли ему "утку", он решил сам отправиться босиком - в реанимации отнимали все, вплоть до тапок - разыскивать туалет. Но в коридоре был перехвачен двумя дебелыми санитарками (им бы в в психушке работать, а не в кардиологии!) и водворен на место, а своему начальству они заявили жалобу на его "бесчинства".
   Но, как говорится, нет худа без добра, и еще через день Германа Ивановича перевели в отдельный блок, вспомнив, что он - "действующий" полковник и это ему по рангу полагается. Томочка была просто в восторге, увидев мужа в совершенно ином интерьере. Но его состояние вскоре вновь ухудшилось, а настроение, естественно, упало. И тогда он попросил жену еще раз вызвать к телефону Игоря. "Скажи, что я хочу увидеть его", - угасающим голосом произнес Герман.
   То ли медики правильно скорректировали лечение, то ли организм сам справился с кризисом, но через несколько дней больной начал вставать, а затем ему разрешили и прогулки в госпитальном парке. А он заявил жене, что нечего ей сидеть возле него, лучше пусть едет домой, а потом - и к Мишеньке. Она не стала перечить - сама все время переживала за своего младшенького - и на следующий день уехала. О том же, что Игорь сумеет отпроситься у командира и приедет, они как-то не подумали.
   Как же был удивлен Герман Иванович, когда его во время обеда позвала дежурная сестра, а из-за ее плеча выглядывал Игорек. Он был очень встревожен отцовской просьбой и сумел вырваться на несколько дней полуофициально, без отпускного. Встреча их была радостной и, поговорив в палате, они затем вышли погулять и сфотографироваться на память. А потом отец сказал, что у него дела идут на поправку, так что лучше Игорю, не задерживаясь, ехать вдогонку за мамой в Житомир.
   - Повидаешься там с мамой, с друзьями, подарки свои возьмешь, да и полетишь к себе в Сибирь самолетом. А деньги на билет мама тебе даст - она уже получила по дорожным чекам.
  
  
   * * *
  
   Прогулки выздоравливающего полковника становились все продолжительнее, и однажды забрел он на аллею, по которой прогуливались - кто на костылях, кто в коляске - молодые парни в больничных халатах. И сердце его, затрепетав, вновь едва не остановилось: "Это наши - афганцы!.." Действительно, это были ребята из хирургического корпуса, с тяжелыми ранениями доставленные из Афганистана. В тот раз Герман Иванович лишь прошелся до хирургии, постоял там молча и отправился к себе в кардиологию.
   А в последующем он еще не раз ходил на ту аллею, беседовал с ребятами, как мог подбадривал их. Не все были расположены к разговорам, но доводилось послушать и незамысловатые рассказы молодых солдат и офицеров о боевых эпизодах. Слушал он их с особым вниманием, думая о том, что у него самого двое таких же молодых бойцов - лейтенант и солдат, и не дай им Бог попасть на ту проклятую войну.
   Рассказы ребят из бурденковской хирургии были предельно правдивыми, без тени похвальбы. И Герману Ивановичу, который сам прошел через ад Афганистана, никогда не хотелось в чем-то поправить рассказчика. Он так же, как они, почти всегда ездил там сверху на броне, случалось и ему попадать под обстрелы. Да и в этот госпиталь он попал, кто знает, не по той ли причине? Возможно, это та душманская граната вторично достала его спустя почти восемь лет? Военные медики так и не назвали источник тех тромбов, едва не дошедших до сердца.
   Им ведь не полагается искать в воинской службе причины болезни или, тем более, инвалидности военнослужащего. Афганистан и так перевыполнял все мыслимые нормы: во множестве госпиталей - от Кабула и Ташкента до Москвы и Берлина - хирургические отделения были переполнены ранеными. И если кто-то здесь, в Белокаменной, в этом сомневается, - думалось Курилову, - пусть не поленится он заглянуть за решетчатый забор госпиталя над Яузой-рекой.
   Наряду с бесцельными прогулками по аллеям у Германа Ивановича появились и две целевые - к хирургическому корпусу и к газетному киоску. Причем к киоску нужно было успеть вовремя, когда лишь привозят газеты, потому как позже не купишь даже "Правду". Хотя наиболее популярными в госпитале, как, наверное, и во всей стране, были "Известия" и "Советская Россия". В них все больше печаталось действительно правдивых материалов о жизни в СССР, хотя, наряду с этим, проскальзывало немало и откровенной "чернухи", способной отравить сознание даже людей думающих.
   Начатая Горбачевым в 1985 году перестройка к тому времени разочаровала многих, и в обществе все чаще возникали разного рода дискуссии. Большинство советских граждан, членов партии и беспартийных, с воодушевлением и радостью воспринимали идеи нового руководства страны. Но именно потому, что новые идеи по своей сути действительно были революционны, часть населения, в том числе и членов партии, не воспринимали их, не понимали новое мышление. А на роль диссидентов стали претендовать закоренелые сталинисты, не желавшие демократических перемен.
   Пресса усиленно сопоставляла ценности социализма и капитализма. Но настало время, когда эти термины уже мало что могли объяснить простому человеку. Теперь противостояли друг другу догма и здравый смысл, демагогия и реальность, алчная жажда власти и бескорыстное желание справедливости. Все ненавидели эксплуататоров и не желали быть эксплуатируемыми. И как ни называй общество, хоть социалистическим, хоть капиталистическим, там, где нет настоящей справедливости, строй без конца не может прикидываться народным и справедливым.
   О каком коммунизме может идти речь, если именно нацеленность на коммунизм и остервенелое движение к нему привели к "русскому чуду", необъяснимому ни войной, ни засухой, а исключительно лишь бездарностью и упрямством руководства. Советский Союз - самая богатая природой и пространством страна - на глазах становилась самой неприспособленной для жизни и человека, и зверя. Родину загубим, зато принципами не поступимся - так, что ли?
   Об этом и много еще о чем размышлял, находясь на реабилитации в госпитале полковник Герман Курилов, досрочно возвратившийся из спецкомандировки и не имевший представления, как сложится в дальнейшем его служба. Еще недавно мысли его были о том, выживет он или нет. Теперь же следовало заняться собственным трудоустройством. В Житомире, он знал, его место занято, и раньше чем через год полковник Кузьмин не уволится в запас, а о повышении он и сам, кажется, перестал уже думать. Первой была мысль задействовать знакомство - его бывший начальник штаба полковник Иванов к тому времени успел пробиться в "Сухопутку", в управление РВ и А.
   Телефоны там Герману были известны и, позвонив с автомата в вестибюле кардиологии, он легко отыскал бывшего сослуживца. Но с первых слов ему стало понятно, что от этого "петуха", как прозвали его в управлении армии, помощи ждать нечего. Он даже не счел нужным навестить больного коллегу. Такие добра не помнят, - думал Курилов, вспомнив, как помог он выпутаться Иванову. Е, еще в первый месяц его службы в Житомире тот чуть не вдребезги разбилвшему штабной УАЗик, и Герману пришлосьдля чего пришлось ему задействовать все свои связи с автомобилистами и ремонтниками, чтобы в кратчайшие сроки и втайне от командарма восстановить его.
   Не говоря уже о том, что поначалу в роли начальника штаба РВ и А Ивановон, прибывший с должности командира ракетной бригады, вообще без Курилова шагу не мог ступить, таская его с собой на все совещания. Теперь же уроженец глухого полесского села, неизвестно откуда взявший такую фамилию Иванов, очевидно, почувствовал себя на недостижимой для своего бывшего замаестителя высоте, и Герман поспешил "закруглил"ть тот их разговор ни о чем.
   Следующим ходом, который предпринял Герман Иванович для своего трудоустройства, было его письмо в Одессу, "батьке" Шеремету. Адрес ему дал генерал Близнюков при встречееще в Ленинграде, он же сообщил, что тот Шеремет тоже получил генеральское звание. На ответ Курилов особо не надеялся, достаточно хорошо зная "батькину" натуру, но все же письмо отправил. А вот во Львов, где начальником РВ и А округа стал генерал-лейтенант Шишаков, с которым у негоего были прекрасныхорошие отношения, он почему-то решил писать не напрямуюпрямо ему, а через своего воспитанника майора Максимова. Володя занимал тогда бывшую должность Германа в разведотделе, сменив там своего училищного однокурсника Валентинаю Таланова, который поступил в Артакадемию.
   Герман Иванович поручил Максимову зайти к генералу и передать его просьбу о трудоустройстве после выздоровления. Вот от Володи очень скоро пришел ответ: генерал Шишаков сразу проникся его проблемой и обещал что-то придумать, хотя и высказал некоторую обиду, что полковник Курилов не обратился к нему лично. На этом Герман Иванович поиски нового места службы прекратил, полагаясь на слово Шишакова, в чьей порядочности он не сомневался.
  
   * * *
  
   Возвратившись из Москвы домой, Тамара собиралась ехать в Золочев проведать младшего сына, как позвонил старший, что он едет - по велению отца - в Житомир. Пришлось ей задержаться немного да еще и помочь Игорьку с авиабилетом до Омска. И лишь проводив его, отправилась она во Львов, где остановилась в новой квартире у старых друзей - Вали с Валерой.
   А уже оттуда поехала автобусом за сорок километров в Золочев, где застала своего Мишеньку крайне удрученнным и расстроеннным. Он не прошел комиссию для поступления в училище, и в перспективе у него были еще полтора года службы сержантом внутренних войск - выпуск уже не за горами. Мама расстроилась еще больше, чем сын, особенно, когда узнала от него о недавней войсковой стажировке ...на охране Чернобыльской атомной станции.
   Их взвод охранял КПП в десятикилометровой зоне, и за полмесяца ребята нахватали "кучу бэров", но сколько конкретно - им никто не говорил. Обман был во всем, и даже срок пребывания там проставили 14 дней, чтобы после они не могли претендовать на статус участника ликвидации аварии на ЧАЭС, для чего был установлен минимум 15 дней.
   Жили солдаты в палатках рядом с шоссе, ни о каких душевых для мытья после смены и разговоров не было - хорошо, если в полевом умывальнике вода найдется. Да и с пищей они поглощали немало радиоактивной пыли, обедая у себя в палатке. Химиков к тому времени на постах не было, а выезжающий из зоны транспорт десорбирующими растворами не мыли, так что вся та "зараза" оседала на юных бойцах и их жилищах.
   К вечеру Тамара, расстроенная и не знающая, что дальше делать, возвратилась во Львов, где поделилась своими безрадостными новостями с друзьями, у которых она остановилась. И тут Валера напустился на нее.
   - Да как ты можешь так безропотно принять это. Гера там в госпитале переживает за Мишку и надеется на тебя. А ты, видишь ли, домой ехать собралась. Нет уж, завтра едь снова в Золочев, и пока не добьешься пересмотра решения - не вздумай отступать!..
   Воодушевленная такой нотацией, Тамара наутро была опять в учебной бригаде, но не к сыну она пошла, а в штаб. Начальник строевой части, невысокий коренастый майор поначалу не хотел и говорить с неведомо откуда появившейся матерью курсанта.
   - А где вы раньше были, когда комиссия проходила? Сами спали, а теперь с претензиями ко мне.
   - Где была? Очень далеко, - возмущенно ответила Тамара. - Я привезла тяжелобольного мужа в госпиталь из-за границы. Он и сейчас в Москве, не то давно бы уже был здесь...
   В конце концов до майора дошло, что ситуация нестандартная, и он посоветовал матери ехать во Львов к председателю комиссии, чтобы договориться о переосвидетельствовании сына. В поликлинике УВД ей удалось быстро найти пожилого полковника медицинской службы, и тот, подняв документы, подтвердил, что рядовой Михаил Курилов не подходит по зрению для Ленинградского ВВПУ.
   - Почему Ленинградского? - с недоумением переспросила мать. - Он ведь писал рапорт во Львовское.
   - Львовское? Ну, тогда совсем другое дело. Привозите его завтра на повторное обследование.
   Снова поехала Тамара в Золочев, чтобы передать вызов в строевую часть и обрадовать сына, а затем возвратилась во Львов, где Валера с Валей похвалили ее за настойчивость. На следующий день она неотступно сопровождала Мишу по всем кабинетам поликлиники, и на сей раз решение комиссии было положительным: годен к поступлению. С облегчением вздохнув, проводила Тамара сына снова в часть, а сама поехала домой, намереваясь в ближайшие дни возвратиться к мужу в Москву.
   А Мише, оказывается, довелось пройти еще одно нелегкое испытание, о котором маме он не стал рассказывать. Когда в феврале вспыхнул карабахский конфликт и произошел армянский погром в Сумгаите, в Ереване возникли серьезные уличные беспорядки. И мишина рота оказалась среди множества других подразделений внутренних войск, по воздуху переброшенных в столицу Армении.
   К счастью, генералам хватило тогда благоразумия не бросить в самую гущу событий необстрелянных молодых солдат. Мишино подразделение, простояв день в оцеплении в центре города, на следующую ночь тем же самолетом было возвращено во Львов. Тем не менее, впечатлений от армянских событий и переживаний солдатикам досталось предостаточно.
  
  
   * * *
  
   Апрельский(1985г.) пленум ЦК КПСС, на котором М.С. Горбачев провозгласил основы своего будущего курсаnbsp; на перестройку, был с надеждой воспринят большинством населения страны. Всем было давно понятно, что так жить, работать, как это происходило многие годы, нельзя - это было равносильно самоубийству для страны. Но аппарат на всех уровнях, теряя влияние на массы, начал сопротивляться перестройке и она забуксовала на месте. А главная беда Горбачева состояла в том, что он не имел глубоко продуманных и теоретически обоснованных планов этой самой перестройки - одни только лозунги.
   И ситуация за годы его правления страной обострялась все больше. Особенно катастрофичным становилось состояние экономики. Здесь боязнь Михаила Горбачева делать решительные и крайне необходимые шаги проявилась в полной мере. Он все больше любовался собой, своими речами - говорить округло он любил и умел - и становилось видно, что власть захватывает его и он теряет чувство реальности. В нем еще жила иллюзия, что перестройка широко и глубоко развивается, что она быстро захватывает новые территории и массы людей. А в жизни все было не так.
   Первым попытался открыть глаза Генсеку Борис Ельцин - недавно переведенный из Свердловска в Москву и возглавивший столичную парторганизацию. Будучи кандидатом в члены Политбюро, он стал на его заседаниях подавать голос - вначале тихо, потом громче, а затем уже стал вступать в споры, видя, что какой-то вопрос решается неверно.И н На местах народная политика, начавшись с народной дипломатии, все больше расширяла арсенал своих средств, форм и методов.
   Общественная жизнь была взбудоражена забастовками и созданием забастовочных комитетов. Появилась народная пресса в виде изданий разных самодеятельных организаций, фондов, инициативных групп. В ряде национальных республик возникали народные фронты, нередко претендовавшие на роль политических партий и ставившие такие вопросы, от решения которых правящая партия страны уклонялась.
   Состоявшийся в октябре 1987 года Пленум ЦК вызвал массу разговоров, поскольку материалы его были засекречены. С резкой критикой курса руководства партии выступил там Ельцин, что привело к его отставке, к небывалому на таких форумах скандалу. Все продолжали купаться в восторгах и эйфории от перестройки, и не хотели видеть, что конкретных-то результатов нет, за исключением разве некоторых сдвигов в вопросах гласности и демократизации общества. Вместо реального и критического анализа складывающейся в стране ситуации на Политбюро вновь, все громче и отчетливее, вновь стали зазвучатьли славословия в адрес Генерального секретаря.
   Резкой критике Борис Ельцин подверг Секретариат ЦК КПСС и руководившего его работой Егора Лигачева. Сославшись на недостаток опыта работы в ЦК и отсутствие поддержки со стороны своих коллег, Ельцин попросил освободить его от обязанностей кандидата в члены Политбюро. А, а по поводу другой должности - первого секретаря МГК, то этот вопрос должен был решать пленум горкома. Ответ на этот небывалый выпад дал сам Горбачев, заявив, что Ельцин как бы объявил борьбу возглавляемого им МГК против ЦК КПСС. Вот эЭто и явилось началом непримиримой схватки Ельцина и Горбачева...
   Когда Курилов оказался в московском госпитале, пресса еще продолжала обсуждать отстранение Ельцина. Ведь сразу после его скандального выступления он не мог быть выведен из состава Политбюро - вначале должен был состояться пленум горкома, который бы освободил его от обязанностей первого секретаря. И лишь очередной Пленум ЦК, состоявшийся в феврале 1988 года, удовлетворил его просьбу, дахотя с таким шумом и треском, как будто он виноват был во всех смертных грехах.
   Правда, Горбачев не стал с Ельцинымним расправляться, как прежде, а предложил должность министра в Госстрое, должность вполне приличную, иа главное - в Москве, а не где-нибудь на периферии, либо послом в одной из развивающихся стран. Сам Ельцин удивлялся этому, пока не понял, что он нужен Горбачеву именно такой. В том живом спектакле роли были распределены так: Егор Лигачев - консерватор, отрицательный персонаж, Борис Ельцин - это забияка, с левыми заскоками, а Михаил Горбачев - мудрый, все понимающий главный герой.
  
   После второго приезда Томочки в Москву, когда Герману стали известны сроки выпуска Миши из учебки и вступительных экзаменов в училище, желание вылеживать в госпитале положенные сроки у него окончательно исчезло. Если бы дело было только в его трудоустройстве, он не стал бы рисковать собственным здоровьем, но тут речь шла о судьбе сына, а он в подобных ситуациях уже не раз ошибался.
   И потому Герман Иванович при каждой встрече с лечащим врачом заводил разговор о его скорейшей выписке, но так же регулярно получал от нее отказ. Она настаивала на том, что срок реабилитации ему определен два месяца, и раньше у нее просто нет возможности подавать его на выписку. Ответил отказом и начальник кардиологического отделения, удивленный, что есть кто-то, кто торопится покинуть его престижное и высококлассное лечебное заведение.
   Действительно, условия и качество лечения в госпитале Бурденко для неизбалованного пациента - советского офицера были превосходные, а попасть туда провинциалу, без московской прописки, можно было лишь в исключительных случаях. Что и произошло с полковником Куриловым, доставленным в него из-за границы, по линии 10-го ГУМО. Проживание в отдельном боксе, питание на высшем уровне - икра, крабы, апельсины. Правда, вся кардиология сидела на бессолевой диете, и задачей дежурного врача была охота за флакончиками с солью у больных.
   А вот у отставного генерала Анашкина, который жил этажом выше в таком же, как у Курилова, боксе, было все - и соль,и и пряности, а в углу стоял и телевизор. Случайно встретившись на лестнице, они обрадовались этому и отставной генерал позвал полковника зайти в гости. Герман не стал вспоминать невыполненное генералом обещание, но тот сам завел разговор о несостоявшемся его переводе в Москву и все свалил на Гаврилова. Сам Анашкин выглядел довольно хорошо, а в отделение кардиологии он, оказывается, ложился ежегодно - для профилактики, пользуясь своими старыми связями в этом госпитале.
  
   Вскоре после приезда Тамары, вновь остановившейся у Иры, Герману удалось добиться все же выписки из госпиталя. И поселились, наконец-то, они вместе, в той же самой гостинице на Мосфильмовской, где он останавливался полгода назад. Дня три ушло на оформление всех бумаг в "Десятке", сдачу анализа на СПИД, что было обязательным для всех прибывающих из-за рубежа. Но он-то ведь больше месяца в госпитале пролежал, где не раз сдавал анализы, и никак не мог понять, что после этого ему, как и всем, только прибывшим, дан тот же трехдневный срок.
   Томочка уже успела побывать во всех московских "Березках", доживавших последние дни, а теперь еще с Германом посетила их вторично, растрачивая заработанные в Йемене чеки. Многое из купленного там в обычных магазинах не продавалось вообще, либо - по блату, из-под прилавка. Система советской торговли себя изжила, а для возникновения новой еще не созданы были рыночные отношения. И возле каждой "Березки" околачивались десятки ловчил, скупавших чеки по курсу в 2-3 раза выше, а затем перепродававших втридорога закупленные там товары.
  
  
  

Глава третья
   ТРЕТЬЕ ПРИШЕСТВИЕ

  
  
   Накупив для всех родственников подарки, и получив напоследок в "Десятке" отпускной билет на тридцать суток - по болезни, да положенные к нему деньги, полковник Курилов отправился с женой к себе домой, в Житомир. Однако по истечении срока отпуска он обязан был снова прибыть в Москву, но уже - в управление кадров "Сухопутки", для получения нового назначения.
   Отдохнув с дороги несколько дней и "реанимировав" стоявшую в гараже "ласточку", Герман Иванович собрался ехать к сыну в Золочев. Еще в Москве его донимало нехорошее предчувствие, что Мишка снова может "пролететь". И первое, что они с Томочкой услышали от сына, встретившись с ним на КПП учебной бригады, было отсутствие вызова ему на экзамены.
   Тот самый майор, который напутал с документами и заставил мать солдата самой организовывать ему медкомиссию, изрядно перепугался, увидев вошедшего в кабинет полковника, и тут же отыскал в папке тот злосчастный вызов ...на вчерашний день. Видимо, этот чинуша ожидал, что снова приедет мать рядового Курилова и с нее можно будет что-то содрать, но катастрофически просчитался. Опасаясь последствий, он стал сам срочно готовить выпускные документы - до официальной церемонии оставалось еще два дня - и распорядился, чтобы в роте немедленно рассчитали выпускника Курилова. А Герман Иванович поднялся с сыном в казарму и, пока его там обеспечивали всем положенным, взялся пришивать на мишин парадный мундир новенькие "краповые" погоны с двумя золотистыми "лычками".
   А еще через час полковник КуриловГерман Иванович, погрозив на прощание пальцем хитрому майору, повез своих жену и сына в Хмельницкий, где на базе 17-й мсд был устроен сборный пункт для всех кандидатов из войск округа. Там для поступающих - во все училища - солдат и сержантов были организованы занятия и консультации, а впоследствии - и приемные экзамены. Вначале Куриловы заехали к Дембицким - своим старым друзьям, еще по Емильчино.Они давно уже перебрались в Хмельницкий, где Павел Васильевич служибыл финансовым инспектором дивизии.
   Вместе с ним и отправился затем Герман Иванович определять на сборы своего младшего сына. Сдав в канцелярию Мишины документы, они все вместе возвратились на квартиру, где их дожидались с горячей ванной и обедом. Павел Васильевич договорился со знакомым подполковником - начальником сборов, что младший сержант Курилов до утра погостит у него дома. Убедившись, что их сын зачислен кандидатом, Гера с Томой со спокойной душой возвратились в Житомир.
   Когда же подошло время экзаменов, родители Миши снова приехали в Хмельницкий и вновь остановились у Паши с Катей. Тамара проводила все время со своей подругой, а Герман наблюдал со стороны за сдачей экзаменов сыном. И вновь донаблюдался!.. В списках принятых во Львовское училище его фамилии не оказалось - Миша недобрал какой-то балл. Лишь тогда его отец начал действовать, подойдя к представителю Львовского училища и представившись ему.
   - Так что ж вы раньше ко мне не подошли, - с удивлением взглянул на Германа преподаватель из Львова. - Я видел, что вы все время ходили вокруг здания, но не думал, что это ваш сын поступает к нам.
   - Да я надеялся, что он пройдет, и не хотел вам надоедать. К тому же сын у меня - чернобылец.
   - Как чернобылец? - изумился подполковник. - А почему же он мне ничего не сказал? Я ведь сам тоже чернобылец, так что ему помог бы обязательно. Хотя у нас на журналистику очень мало мест...
   - И что же теперь делать? - огорченно вздохнул Герман Иванович. - Я специально выписался из госпиталя Бурденко досрочно, чтобы помочь сыну, а ничего не получилось.
   - Знаете, что нужно сделать, - подумав, сказал львовский "препод", - к нам-то уже поздно, все списки составлены и утверждены, а вот в Таллинское и Симферопольское училища кандидаты сейчас еще сдают математику. Давайте я зайду туда, поговорю с экзаменаторами и все будет решено. Согласны?
   Отец был не в восторге от предложенных военно-строительных политучилищ, но он понимал, что снова упустил момент, и другого выбора просто не было. А Миша заупрямился: не хочу в строители и все. Вместе с тем львовским подполковником Гореваловым уговаривал его отец, и в конце-концов сумели убедговоритьли: если ты действительно хочешь стать офицером-политработником, какое окончишь училище - не так уж важно.
   "Письменная математика? Ну и что, ты не решишь пару примеров? Главное - зайти и получить задание, а там - решишь сам или помогут другие. В общем, смелость города берет!" И через два часа Миша уже был в списках Симферопольского училища, получив четверку по математике, а его отец искренне отблагодарил проявившего участие подполковника китайской авторучкой - - другого подарка у него при себе просто не было.
  
   Остаток отпуска Курилов провел дома, ничего не предпринимая для собственного устройства. У него ведь на руках было предписание в Москву, в УКСВ, а что там ему предложат - неизвестно. В канун отъезда, точнее - отлета, у них с Томочкой произошла какая-то пустячная размолвка, так что в аэропорт Герман Иванович приехал в отвратительном настроении. А во время посадки его окончательно доконала стюардесса, прицепившаяся к плащу и портфелю - почему не сдал в багаж.
   Других дел в столице у Курилова не было, и он сразу же отправился на Фрунзенскую набережную. Минувшей осенью он уже бывал там, но в штатском, и тогда швейцары из отставных прапорщиков достали его: почему не при галстуке, да почему в гардероб не сдает свой кожаный пиджак. Узнали они теперь его в подтянутом полковнике с портфелем в руках или нет - Германа это мало интересовало, а те церберы помалкивали.
   Да и само новое назначение его почти не волновало - если что не так, он может и уволиться. Выслуга у него есть полная, а с зачетом Афгана - месяц за три - и того больше. Поэтому со столичными кадровиками полковник Курилов говорил без обиняков: есть что предложить - говорите, а нет, так давайте предписание в родной Прикарпатский, будем там что-то решать. Самолет на Житомир летал из Быково не каждый день, и Герман Иванович, получив предписание во Львов, отправился на Киевский вокзал.
   Ближайшим оказался поезд Москва - Хмельницкий, и все еще расстроенный полковник взял билет на него, надеясь пересесть потом на электричку до Львова. Домой он не звонил, и жена его там маялась в неизвестности. А в Хмельницком он навестил сына - их еще только собирались рассылать по училищам. Лишь с Львовского вокзала, перед тем, как ехать в штаб округа, он позвонил домой и сказал жене, что домой не вернется, а поедет сразу к новому месту службы. Тамара пыталась хоть что-то выяснить, но Герман еще не отошел от гнева и повесил трубку.
   В управлении кадров округа знакомых офицеров полковник Курилов не встретил, и уныло расхаживал по коридору в ожидании вызова, как вдруг на него чуть не налетел стройный блондинистый полковник, в котором Герман узнал Дурышева, бывшего начальника отдела кадров 40-й армии. Оказалось, что теперь он возглавляет окружное управление и, узнав, в чем дело, велел сослуживцу по Афгану зайти к нему через час. Но направленец на РВ и А ничего путного предложить Курилову не смог, и Дурышев направил его на беседу к генералу Шишакову. Пока Герман Иванович добирался на пятый этаж, да в другом, смежном здании, направленец успел доложить генералу о нем по телефону, и дежуривший в приемной майор сказал: "Проходите, товарищ полковник, вас ждут".
   Шишаков встретил Германа Ивановичаполковника приветливо, выйдя из-за стола и крепко пожав ему руку. Не став расспрашивать о спецкомандировке и болезни, - об этом генерал, видимо, имел достаточно информации - он сразу завел с бывшим своим замначштаба разговор о возможных его назначениях. От предложенной ему должности командира артбригады кадра Курилов сразу отказался, мотивируя слабым здоровьем, а ехать в другую армию - в Ровно или Ивано-Франковск, где снова мыкаться без квартиры, ему просто не хотелось.
   И тогда Герман Иванович попросил генерала, пользуясь давним их взаимным расположением, направить его в распоряжение командующего РВ и А 8-й танковой армии, а там, дескать, время покажет. Так вот и состоялось его очередное, третье по счету, "пришествие" в Житомир, который он сам давно и, очевидно, навсегда выбрал городом своей жизни.
  
  
   * * *
  
   Походив еще по этажу управления РВ и А, заходя в те кабинеты, где остались знакомые офицеры, побеседовав с Володей Максимовым, который немало порассказал ему о бывших сослуживцах, и пообедав в столовой, где столько было съедено за пятилетку службы в артразведке округа, Герман снова отправился в управление кадров. Генерал Шишаков успел позвонить Дурышеву и тот, не став доказывать, что так нельзя, подписал полковнику Курилову желанное предписание: в распоряжение командующего 8-й танковой армией.
   Рабочий день приближался к концу, и Герман решил, что нужно позвонить Валере Рубинштейну, у которого он намеревался переночевать. ЗатемВстретились друзья встретились возле цирка, неподалеку от которого находился институт, где Валера работал ГИПом - главным инженером проекта. А дома Валя, получив "ценные указания" от мужа, приготовила к их приходу сытный ужин. Правда, за бутылочкой "беленькой" Герману пришлось зайти в ресторан, поскольку в магазинах она стала редкостью - в стране продолжалась антиалкогольная кампания "имени Лигачева".
   Валера с Валей были в курсе всех дел Куриловых, в том числе - и о размолвке Геры с Томой, но в застольной беседе разговор об этом не заводили, пока, по их мнению, он еще "не созрел". А потом вдвоем принялись они "пропесочивать" его, чтобы не терзал свою замечательную Томочку и ехал, "без фокусов", сразу домой. После всех злоключений последних дней Герман, попав в гостеприимный дом своих друзей, начал приходить в себя, и уже жалел о том звонке супруге. Допозна засиделись друзья по институту, так давно не встречавшиеся и общаговорившиеся лишь по телефону. А на следующий день Гера с "прочищенными мозгами", как выразился Валера, поехал домой к жене, которая с нетерпением ждала его, заблаговременно извещенная Валей.
   Хотя со времени отъезда полковника Курилова в спецкомандировку прошло всего лишь девять месяцев, в управлении Житомирской армии многое изменилось. Командармом вместо отправлявшего его генерала Головнева стал прибывший из Германии генерал Золотов - коренной москвич и потомственный военный. А начальником штаба армии пришел, после академии ГШ, генерал Торшин -, балабол и хитрован, сразу же получивший у подчиненных кличку Шурик.
   В РВ и А армии начальником оставался все тот же полковник Панфилов, по прозвищу "Балерина", а начальником штаба недавно назначили прибывшего из Никарагуа полковника Иванюту. Лицо его Курилову сразу показалось знакомым, но откуда - он вспомнил позднее, когда услышал, что окончил в свое время Иванюта Одесское артучилище.
   ...В казарме, где свободно размещались две батареи - вторая и третья - среди второкурсников было несколько сверхсрочников, большинство из которых не занимали штатных должностей, и в свободное от занятий время они болтались по училищу, а то и в городе. Одним из них и был, как припомнилось Герману, старшина Иванюта. В дальнейшем по службе их пути не пересекались, а встреча в Житомире, очевидно, не обрадовала Иванюту - еще один, после Кузьмина, вероятный претендент на его место.
   Советником в Никарагуа он поехал с должности начарта дивизии, аи по возрасту уже подлежал увольнению в запас, но сумел как-то в Москве договориться о назначении на родину, в Украину, чтобы получить там квартиру. Штабная работа его не интересовала, и он либо ходил без дела по кабинетам, либо сидел в своем - покуривая и поигрывая с кем-нибудь в шахматы. Основной темой его баек была "Никараговка", как он именовал Никарагуа, где они работали вахтовым методом, постоянно базируясь с семьями на Кубе.
   Прежнее место Германа занимал полковник Кузьмин, которому так и не удалось стать начальником штаба, но фактически он эту должность исполнял, поскольку Иванюта чувствовал себя только замом начальника управления. И Курилов, находясь за штатом, понемногу стал привычно исполнять функции замначштаба, тем более, что в этом статусе посылать его в командировки нельзя, почему он постоянно был на месте.
  
   Но за штатом можно находиться не более двух месяцев, и в августе Герману Ивановичу предложили уйти в очередной отпуск, чем он был весьма доволен. Подготовив "ласточку" к дальней поездке, он отправился со своей Томочкой на юг. Вначале они побывали в Скадовске, в гостях у мамы, а затем решили навестить своего младшенького в Симферополе. Но на КПП училища им сообщили, что первый курс находится сейчас в учебном центре в Перевальном. Выяснив, как туда доехать, Герман взял курс в горы.
   Своего Мишу они нашли довольно быстро - он успел стать среди однокурсников личностью заметной - и удовлетворили свое любопытство расспросами, а его завидный аппетит - домашними припасами. Когда же он упомянул, что уже две недели они не были в бане, Герман Иванович договорился с командиром роты, что заберет сына до вечера, чтобы помыть его. Правда, в Алуште, куда они отправились в поисках бани, даже купить простой кусок мыла оказалось проблемой - такие времена настали, "горбато-перестроечные".
   С самим городом супруги Куриловы были неплохо знакомы - из Афганистана в 81-м Герман приезжал в отпуск с семейной путевкой именно в алуштинский военный санаторий. Так что вначале прошлись они по знакомым улицам и магазинам, оставив машину в переулке, а затем окунулись в море на городском пляже. И лишь ближе к вечеру отец с сыном отправились в баню, оставив мать дожидаться их в скверике.
   В обратный путь родители, завезя Мишу в Перевальное, двинулись лишь на закате дня. Главное было - до темноты пройти довольно путаный Симферополь, а дальше дорога уже несложная. Правда, к часу ночи, как планировал Герман, они в Скадовск не попали, больше того - в четырех километрах от родного города закончился бензин и машина встала. Полная тишина и глубокая тьма сразу окружили путников, которым иного не оставалось, как надеяться на помощь других полуночников.
   Но никто не ехал ни в город, ни из него, и Герман предложил толкать машину. Однако метров через двести они, запыхавшись, остановились, поняв, что таким способом далеко не доедешь. Тогда Герман решил откинуть передние сиденья и попробовать поспать до рассвета, когда уж точно кто-нибудь поедет по этой дороге. Стоило, однако, им устроиться на ночлег, как на фоне тусклых скадовских огней замелькал свет фар. Мужик, на таких же как у них "Жигулях", не побоялся остановиться ночью и без особых расспросов плеснул им пару литров бензина, посмеявшись над неопытностью путников.
   После отпуска вопрос с назначением полковника Курилова на должность встал с новой остротой: заканчивался срок его пребывания за штатом. Ему все настойчивее предлагалась должность замначштаба в Ровенской армии, но перевозить туда семью Герман не собирался, даже если бы дали квартиру, а жить там до пенсии, еще три года, холостяком ему "не улыбалось". И пришлось снова обращаться к генералу Шишакову, но и у него новых вариантов не было. Тут уж Герман сорвался, перейдя на повышенный тон:
   - Ну, что ж, товарищ генерал-лейтенант, если я больше никому здесь не нужен, представляйте меня к увольнению в запас.
   - Герман Иванович, ты не горячись, - попытался урезонить его начальник, - тебе ведь предлагают равную должность в Ровно, но ты отказываешься переезжать. Командиром ракетной бригады ты тоже не пойдешь, поэтому я даже не предлагаю. А что, в армии так ничего тебе и не подобрали?
   - Единственное, что я сам себе подобрал, это бывшая моя должность начальника разведки - она вскоре освобождается, Рассохин ждет приказа на увольнение. А в следующем году уйдет на пенсию Кузьмин, тогда я бы смог восстановиться...
   - Ну, если ты согласен пойти пока с понижением, тогда я поддержу. Пусть Панфилов мне позвонит.
  
  
   * * *
  
   На том и порешили: чтобы не уезжать из Житомира, Герман Иванович еще на год возвратился в разведку, приняв вновь должность от Валентина Рассохина, которому он сдавал ее четыре года назад. Правда, "в очереди" на нее стоял другой Валентин - Тяжлов, один из тех, кого Курилов так тщательно подбирал в свою команду.
   Но сразу же после его отъезда в Йемен в штабе произошел небольшой переворот, который инициировал тогдашний секретарь парторганизации отдела подполковник Комаров, направленец на ракетную бригаду.
   Что он там держал за пазухой, пока Герман был при власти, неизвестно, но выместил свою злобу на двух ближайших его помощниках - Феде Якушевиче и Юре Маркове. Старательных и добросовестных офицеров обвинияли в лицемерии и подхалимаже также Тяжлов, которого Курилов лично вытянул из Новограда, и прибывший из Забайкалья Язин - направленец на тактические ракеты.
   И вдруг такое неожиданное возвращение полковника Курилова! Больше всех этому обрадовался Якушевич, которого Герман Иванович экзаменовал на пригодность к штабной работе, поддерживал в его заочной учебе в академии и поднял в должности до старшего офицера. Маркова, бывшего советником в Афганистане, Курилов вначале разместил в жмеринском полку, но вскоре забрал к себе в штаб, хотя он и не имел высшего образования, помог также ему и в первоочередном получении квартиры. Но "заговорщики" сумели и его перетянуть на свою сторону, так что первое время Маркову неловко было Курилову смотреть в глаза.
   Обо всем этом Герман Иванович узнал еще сразу после возвращения в отдел, причем не только от Феди Якушевича, но и от Кузьмина, который держался в отделе особняком. Осенью Комаров ушел в запас, а остальные "путчисты" постарались постепенно восстановить нормальные отношения с бывшим и будущим своим начальником, прекрасно понимая, что Кузьмин вскоре уйдет, и Курилов возвратится на прежнюсвою должность.
   Герману Ивановичу было непонятна и даже обидна вся эта возня за его спиной. Но в Йемене он достаточно насмотрелся на "хабиров", которые только и занимались кознями да склоками, и уже ничему не удивлялся, тем более - не стал ни с кем выяснять отношения. Став снова начальником разведки, он и делами занялся прежде всего соответствующими. Наступило время итоговых проверок войск, и Курилов опять не вылезал с полигонов - Игнатпольского, Новоградского, Житомирского.
   Ракетную бригаду к тому времени из Новограда перевели в Емильчино, так что довелось ему посетить и места своей молодости. Но такого безобразия у ракетчиков, как при комбриге Пронькине, ему даже у арабов видеть не приходилось. Семьи большинства офицеров и прапорщиков остались в Новограде, соответственно, и мысли их были там, а в этом райцентрпоселке их интересовало лишь, как говорил Беня Крик, "об том, как выпить и закусить"...
  
   Зима прошла более-менее спокойно, на зимние каникулы приезжал Миша, у которого учеба шла нормально и в службе тоже все было хорошо - его назначили командиром отделения. Но к весне надумал увольняться из армии Игорь, которого "пьяный" ишимский полк начисто лишил военной романтики. На первый его порыв отец ответил: погоди, подумай еще. Когда же сын снова завел разговор об увольнении, Герман Иванович написал ему: если твердо решил - не тяни, подавай рапорт по команде.
   Неумолимая военная судьба свела тогда в Сибири сына с давним недругом отца - генерал Тартышев возглавлял РВ и А округа и не раз посещал их учебный полк, заходил в его батарею. Молодого лейтенанта в полку все отговаривали, но он твердо стоял за увольнение. Затем Игоря вызвали в Омск, в политотдел дивизии, но и в Омскетам не сумели его переубедить. Документы ушли в округ - оставалось лишь дожидаться приказа.
   Минувшим летом Игоря чуть было не отправили в Афганистан, но не пропустила медкомиссия. А в феврале 1989 года советские войска были выведены оттуда и этой "перспективы" больше не стало. Что было главной причиной "дембеля", Игорь своим родителям так и не сказал. А на Мишу отрицательный пример старшего брата воздействия, очевидно, не оказал, и он с гордостью продолжал носить курсантские погоны, мечтая получить со временем офицерские.
   Но становившийся все более явным развал Вооруженных Сил СССР, на фоне той невразумительной горбачевской перестройки всей страны, куда лучше был виден и понятен их отцу, полковнику Курилову - опытному боевому офицеру, служившему в достаточно высокомй армейскойм штабе структуре. И дело даже не в том, что лучшие артсистемы и самые мощные боеприпасы изымались из частей и отправлялись за Урал, хотя и это не способствовало поддержанию их боевой готовности и морального духа личного состава. А расплывчатой становилась уже сама идея защиты и обороны Отечества.
   Состоявшийся в том же году Второй съезд народных депутатов СССР осудил ввод ограниченного контингента советских войск в декабре 1979 года в ДРА. Но в том же постановлении было однозначно подчеркнуто: "Политически и морально осуждая решение о вводе советских войск... необходимо заявить, что это ни в коей мере не бросает тень на солдат, сержантов и офицеров, направлявшихся в Афганистан. Верные присяге, убежденные в том, что защищают интересы Родины и оказывают дружественную помощь соседнему народу, они лишь выполняли свой воинский долг".
   Длительное умалчивание в советских средствах массовой информации о событиях в Афганистане и отсутствие объективного освещения действий наших войск в этой стране, а также активное воздействие западной пропаганды привело к формированию искаженного общественного мнения в Советском Союзе относительно миссии ОКСВ в ДРА и оказываемой ими интернациональной помощи.
   Конечно же, среди сотен тысяч военнослужащих, прошедших через Афганистан, попадались и преступники, и мародеры, и негодяи, но не они определяли лицо нашей армии. Главными характеристиками "шурави" - советских воинов - были гуманизм, доблесть и интернационализм. Для многих из них Афганистан стал близким и они, уходя из страны, переживали за дальнейшую судьбу ее народа.
   Последнее из наших подразделений покинуло Кабул 4 февраля 1989 года, а еще спустя десять дней практически все советские войска были выведены на Родину. К утру 15 февраля на афганском берегу Аму-Дарьи оставались всего лишь два разведбатальона, прикрывавшие вывод войск. Вместе с ними последними ушли из Афганистана оперативная группа штаба 40-й армии и сам ее командующий генерал-лейтенант Б.В. Громов. Для советских людей афганская война в тот день завершилась...
  
  
   * * *
  
   На весеннюю проверку Герман Иванович должен был ехать в Жмеринку, в реактивный полк Гены Миронова, но в последний день Кузьмин, занимавшийся распределением офицеров и подготовкой отчета в округ, вдруг решил кое-что поменять. У него появились какие-то дела в Коростене, где он когда-то был командиром полка и где по-прежнему жила его семья, и он вписал себя в состав комиссии, проверявшей 23-ью танковую дивизию. В штабе вместо него теперь оставался Курилов, а в Жмеринку Кузьмин направил подполковника Бойко - своего бывшего коростенского командира батареи.
   С должности начальника штаба дивизиона тот был направлен "хабиром" в Ливию, по возвращении откуда полковник Кузьмин пристроил его в штаб своим "подручным", а со временем помог и получить очередное звание. Минувшей осенью Миша Бойко реализовал привезенный из Москвы талон на внеочередное приобретение автомобиля, и тогда, в разгар весны, он готов был не вылезать из своей "восьмерки".
   Когда перед обедом в кабинете раздался телефонный звонок из Винницы, Герман Иванович уже терялся в догадках, куда подевался Миша Бойко, рано утром выехавший на своей "Самаре" из дому, но в Жмеринке до сих пор не появившийся. Звонивший представился начальником отделения Винницкого госпиталя и сообщил, что погибший в результате автокатастрофы подполковник Бойко находится у них в морге, и тело можно будет забрать на следующий день. Поскольку Курилов на то время не занимал руководящей должности в отделе, он ничего не стал предпринимать, а принялся разыскивать по телефону начальников, чтобы доложить им о происшедшем ЧП.
   Находившийся в ракетной бригаде Панфилов дрогнувшим голосом попросил Германа Ивановича отыскать Иванюту и передать ему, чтобы он возвратился в Житомир и решал все вопросы. Но и тот нашел повод уклониться nbsp;от такой мисии, переадресовав приказ Кузьмину. В конце концов все замкнулось на Курилове, который, вместе с жившим в той же, что и Бойко, "малосемейке" Тяжловым, вынужден был нести страшную весть семье офицераБойко. А затем они же помогли в организации его похорон, которые родители Бойкоофицера, жившие в Левкове под Житомиром, решили провести у себя, на сельском кладбище.
   Все трое артиллерийских начальников получили затем от командующего армией изрядных "пенделей" - и за гибель офицера, и за путаницу с переназначениями, которая предшествовала той трагедии. Но к самому Герману Ивановичу претензий быть не могло, хотя полковник Иванюта и попытался обвинить начальника разведки в том, что он не поехал в жмеринский полк, как первоначально планировалось.
   А спустя несколько недель в РВ и А разразился новый скандал, на этот раз - квартирный. Иванюта уже успел получить в новом доме трехкомнатную квартиру, и был озабочен ее начальной меблировкой за казенный счет, поскольку жена и дочь, жившие в Киеве, не спешили переезжать в Житомир. Времена те были перестроечные, демократические, и кому-то удалось выяснить, что семья полковника Иванюты не в съемной квартире там проживает, а в своей собственной, полученной им перед отъездом в "горячую точку".
   Решение квартирной комиссии было аннулировано, сам полковник срочно представлен к увольнению в запас, а политотдел армии предложил парторганизации РВ и А исключить его из партии. Но секретарем к тому времени был избран Курилов, который вел свою, независимую линию. Он высказал Иванюте на собрании ряд упреков, в чем его поддержали многие офицеры, и предложил ограничитьсяобъявить ему строгимй выговором - "за обман коллектива".
  
   В середине лета Герману Ивановичу довелось еще раз побывать в Кап-Яре, на учениях с ракетной бригадой. Хотя старых знакомых на 71-й площадке почти не осталось, однако, должность замначальника учебного центра тамам занимал его однокурсник Саша Соколов. Правда, теперь это был уже лысеющий и не слишком приветливый полковник, не сразу и привспомнивший Курилова. Посидев недолго в его кабинете за воспоминаниями курсантской юности, особенно - про Саньшку Пожара, с которым дружил Соколов, Гера решил главную задачу визита - получил список координат новой геодезической сети, который прибывающим частям не давали.
   За десятилетия службы у Курилова в блокноте набралось множество записей, но эту сеть лишь недавно построили, и ее координат не было ни у кого. А старый бригадный разведчик капитан Иванов систему подготовки Курилова усвоил давно, так что Герману Ивановичу оставалось лишь наблюдать, чтобы ним ничего не было упущено. Да еще организовать рекогносцировку районов с офицерами управления, которая понравилась всем, включая руководителя учения генерала Ненькина.
   Замкомандующего армией по боевой подготовке был уроженцем Калмыкии, но в похожих степях Госполигона он был впервые и не переставал удивляться тому, как легко ориентируется там Курилов. А когда на обратном пути Герман Иванович завел их группу на полигонную бахчу, где прапорщик и два солдата вырастили огромных размеров арбузы, он и вовсе пришел в восторг. Поделившись с хозяевами "сухпаем", невиданные там гости в чинах отведали вкуснейших астраханских и гурьевских арбузов, а с собой каждому из них предложили выбрать прямо с грядки любой, "какой на него смотрит".
   Учение с боевым пуском ракеты прошло нормально, и домой бригада привезла твердого "хорька". А генерал-майор Ненькин, получивший за это "одобрямс" от командарма, на все лады расхваливал ему полковника Курилова, с которым он на полигоне подружился и, будучи на четыре года моложе, называл впоследствии не иначе как "старина". Герман же сумел довезти в подарок своей Томочке чуть не пудовый гурьевский арбуз...
  
   Вскоре Иванюту уволили в запас, и он без шума и прощаний покинул Житомир, а вместо него был назначен командир нестеровской ракетной бригады полковник Чистяков. Да-да! Тот самый Саша Чистяков, сын московского генерала, вместе с которым Курилов служил в Емильчино. Встречались они затем и в Нестерове, где Чистяков был начальником штаба бригады, а Курилов приезжал из штаба округа "оказывать помощь". Но как давно все это было!
   Теперьеперь же он прибыл начальником для старого сослуживца, который тогда был выше его. Курилов уважительно именовал его Александром Васильевичем - при том, что в отделе все, включая и Кузьмина, готовившегося к увольнению, называли нового начальника строго по уставу. Окончив за всю службу только инженерный факультет Аартакадемии, Чистяков был ракетчиком до мозга костей, почти ничего не понимая в артиллерии, тем более - в планировании общевойсковых операций. А Курилов давно стал штабным универсалом, и на любой вопрос мог дать исчерпывающий ответ.
   ИИ теперь у Германа Ивановича возродилась надежда, что осенью он сможет вновь занять прежнюю свою должность замначштаба и спокойно дослужить оставшиеся пару лет до пенсии. Командарм к нему заметно благоволил, и не раз заводил разговоры об Афганистане, куда мог еще, но явно не желал попасть. Зато не сладились отношения с начальником штаба армии, пехотным генералом Торшиным, которого бог явно умом обидел. А
   , а Курилов был не из тех, кто умеможет скрывать свои мысли за нужныприглаженными словами.
  
   Как бы не навредил ему этот Шурик, когда подойдет мне время восстанавливаться, - не раз думал Герман, вспоминая свои стычки с ним на учениях. Ведь Панфилов - не из техтот, кто ринется защищать своих подчиненных, а Иванюта - и вовсе способен на пакость. И вот теперь пришел, наконец-то, начальник, пусть и моложе его на пять лет, но с которым есть о чем поговорить и от которого можно ожидать поддержки.
   Обязанности замначштаба РВ и А армии полковник Курилов вновь стал исполнять еще с начала осени, поскольку полковник Кузьмин лег на обследование в госпиталь, а затем ушел в очередной отпуск. В октябре пришел приказ о его увольнении в запас, и тут началась борьба за освободившуюся должность. Если бы во Львове все еще был генерал Шишаков, вопросов с назначением Германа не возникло бы, но его летом перевели в Москву, и кто станет его преемником - пока было неизвестно.
   А Торшин дошел до того, что вызвал к себе в кабинет Чистякова и строго предупредил: если только представите на эту должность Курилова, будете иметь неприятности. Чистяков же, возвратившись от него, позвал Германа Ивановича и поведал ему об этом разговоре, после чего добавил, что представление на восстановление его написано и еще накануне отправлено в штаб округа. Хотя отец Чистякова давно был в отставке, смелости и решительности в действиях генеральскому сыну нельзя было отказать!..
  
  
  
  

Глава четвертая
   ВОССТАНОВЛЕНИЕ

  
  
   Уволившись в начале лета, когда ему выходил срок на третью звездочку, Игорь приехал к родителям, не имея представления о своем будущем. Отец за него думать не пожелал, сказав ему вскоре после встречи: не захотел служить - устраивайся в жизни сам. А от предложенной их соседом должности в его профтехучилище Игорь отказался, хотя других-то вариантов у него и не было. Но он все еще жил чувствами, а не разумом.
   Чувства же его были по-прежнему в сибирском гарнизоне, где он едва не женился. В одном из последних писем из Ишима он спрашивал у родителей: можно я приеду с женщиной, у которой есть ребенок? И получил категорический отказ: с твоим ребенком мы приняли бы любую твою избранницу, а с чужим - извини! - нам никто не нужен. Говорили на эту тему и тогда, когда он приехал совсем, с вещами. Отец сказал ему:
   - Если у вас такая любовь, не нужно было увольняться из армии - женился бы и служил дальше. А привозить родителям на шею чужую женщину с чьим-то ребенком - это ни в какие ворота не лезет.
   Обиделся Игорь или нет - по нему не было видно. Однако, время шло, а он все никак не мог найти себе дело по душе. И тогда отец забросил удочку: а не хочешь ли поехать в Скадовск, пожить у бабушки? Наверное, такая мысль у Игоря уже возникала, потому что он с радостью ухватился за это предложение. В тот же вечер Герман позвонил матери и спросил, не возражает ли она, чтобы Игорь приехал жить к ней, поскольку одной ей на восьмидесятом году жизни приходится трудно.
   Без особого восторга, но все же дала она свое согласие, и уже через несколько дней Игорь, оформив необходимые документы, уехал в Скадовск. А вскоре Ефим Борисович, работавший там директором вечерней школы, помог внучатому племяннику устроиться на работу в морской порт - инструктором по спорту, надеясь, что теперь он станет заботиться о престарелой бабушке.
  
   Налаживались дела и у Курилова-старшего, который в ноябре все же, вопреки усилиям Торшина, был назначен на свою прежнюю должность. Работалось ему с Чистяковым легко - в функции своего зама тот не влезал, так что вся внутренняя работа штаба была в ведении Германа Ивановича. В коллективе штаба за последние месяцы произошли изменения, вызванные рядом причин. Но во всех случаях кадры подбирал Курилов, хорошо знавший офицерский состав РВ и А, на что вполне полагался Чистяков. А Панфилов все же сумел вырваться из танковой армии, где он так и не прижился, получив назначение в свое родное Саратовское училище - пока что замом, с перспективой стать его начальником.
   Перестройка все в большей мере касалась Вооруженных Сил, которые подвергались сокращению и перегруппировке. На место погибшего Миши Бойко в отдел пришел Сергей Павленко - начштаба расформированного в Староконстантинове полка. Направленцем на бригаду ОТР стал Коля Иванов, а вновь сформированную бригаду тактических ракет "Точка" курировал Язин. Друг его Тяжлов дождался назначения начальником разведки, а Юра Марков, прошедший ранее подготовку на "ядерных" курсах в Коломне, стал направленцем на пртб.
   Федя Якушевич, успешно закончив свою учебу в академии, стал подполковником, и Герман Иванович при первой же возможности устроил ему замену за границу. А коллега по Афгану Гена Миронов увел свой ареап из Жмеринки на Урал, куда чуть не ежемесячно тогда отправлялись из Прикарпатья эшелоны с техникой и боеприпасами, в угоду Западу.
   На офицерских и партийных собраниях главной темой обсуждений в ту пору была перестройка. Как она идет в армии, да и вообще идет ли? Многие добивались ответа на этот вопрос, но вряд ли кто-то был в состоянии дать его. Ведь армия в силу своей специфики, прежде всего иерархического устройства, господствующей в ней системы всеобщей подчиненности, как никакая другая государственная структура, за последние десятилетия подверглась глубокой эрозии и деформациям.
   Если общество Страны Советов уже начало от них избавляться, то в Вооруженных Силах дальше слов дело не двинулось. Подготовлено было наверху несколько проектов законов по переустройству армии, но на местах их никто не видел, и о чем в них говорится - не слышал. А волновала офицеров, прежде всего, их дальнейшая служба - как все будет?
   Но было и множество других проблем, которые всколыхнули офицерскую среду. И прежде всего - честь офицера, роль и место партийных организаций в частях и штабах, свобода слова в условиях армии. Политотдел убеждал, что "перестройка - для гражданских, а у нас был и остается Устав". А его начальник генерал Доманский убежденно заявил: "Мы никому не позволим расшатывать армию!" И подводил базис: дисциплина и единоначалие - основа армии.
   Но полковник Курилов, как и многие в управлении, понимал, что единоначалие должно опираться на законность и партийность. Нет их - рушится смысл единоначалия, как разумного командования. Единоначалие тогда превращается во вседозволенность и безнаказанность, оборачивается администрированием и просто деспотизмом. Герман Иванович резко высказывался против такого единоначалия, когда оно для командиров становится правилом: "Я начальник - ты дурак, ты начальник - я дурак", а для политработников девиз: "Делай как я" подменяется ласкающим ухо самодура: "Делай, как я скажу".
   Его авторитет - участника афганской войны и опытного штабиста - был непререкаем не только в своем отделе, а пост секретаря "первички" давал возможность высказываться и на достаточно высоком уровне. К тому же командующий армией генерал-лейтенант Золотов ценил его, да и Доманский понимал, что в сложившейся обстановке нельзя не считаться с такими офицерами, как полковник Курилов.
   При том, что ничего революционного-то они и не предлагали, лишь добиваясь, чтобы приказы не слепо выполнялись подчиненными, а сознательно. Чтобы тяготы армейской службы облегчало товарищество, взаимоуважение, чтобы солдат видел в офицере не деспота, а старшего товарища, отца-командира. А еще, чтобы каждый из них был на виду, чтобы мнение офицерского собрания не оставалось пустым звуком. Но за все это нужно было постоянно бороться.
   Разоблачая на собраниях и совещаниях "сановность" некоторых начальников, склонность иных путать казенное имущество с личным карманом, Герман Иванович все больше восстанавливал их против себя. Но офицеры среднего звена дружно поддерживали его, правда, по большей части - лишь в кулуарах. Зато специалисты "идеологического фронта" вроде Хамитова заявляли: "Мы вам партию не отдадим!" Кто это - мы, и кому это - вам? - Ввот что становилось наиболее злободневной темой дискуссий в залах заседаний и кабинетах. Явственно намечался раскол Коммунистической партии - правящей и единственной во всей огромной стране. Единомыслию в СССР приходил конец!..
  
  
   * * *
  
   Лето 1990 года обрушилось на Куриловых женитьбой обоих сыновей. Пример, как водится, дал старший, а младший теперь уже во всем старался не отстать от него. Еще зимой Игорь сообщил, что в Скадовске встретил женщину своей мечты и спросил родительского благословения. Была она, как и та, ишимская его любовь, разведенкой с пятилетним сынишкой. Единственное, что отличало ситуацию, была хоть какая-то информация о кандидатке в невестки.
   Ее мать училась в той же школе, что и Герман, на два класса старше, а после стала учительницей младших классов. Сама Света тоже окончила третью школу, и жена Ефима, которая в ней преподавала, дала молодой женщине великолепную характеристику. В общем, родители дали согласие на их брак, понимая, что в двадцать шесть лет Игорю пора обзаводиться семьей. Да и дружбы с бабушкой у него, к сожалению, не получилось.
   Вначале все как будто складывалось неплохо, и первую зиму они друг на друга не жаловались, но с приходом весны у бабушки появились претензии к поздним приходам внука домой. Затем пришлось ему менять место работы, а новое оказалось на самой дальней околице города, где недавно был построен полупроводниковый завод. И теперь он дома почти не бывал, а на бабушкины замечания реагировал не всегда адекватно, так что несколько раз приходилось отцу наставлять его по телефону.
   А однажды, после особо острого разговора со своей матерью, Герман не сдержался и наговорил Игорю немного лишнего. К согласию между бабушкой и внуком это не привело, больше того, в очередном приступе слепой ярости она выгнала его из дому. И куда было идти парню в почти чужом для него городе, хоть и считавшемся его родиной? Побродив по улицам и безлюдным пляжам Скадовска, пошел Игорек искать приюта у дяди Фимы, к тому времени неплохо обустроившему свое подворье. Нина Свиридовна, его супруга, поворчав по поводу нежданых гостей, согласилась пустить его в сарайчик, где у них помещалась еще и ванная.
   Но Игорю было не до роскошеств, и он с радостью поселился там, перенеся позднее свои вещи от бабушки, которая лишь выразила удовлетворение, что внук нашел себе другое пристанище. Характер у нее и в молодости был, как говорится, не сахар, и ужиться она не смогла ни с мужем, ни даже с сыном, которому в восемнадцать лет пришлось уйти из дому. С годами же она и вовсе превратилась в желчную и злую старуху, всегда недовольную всеми.
   Да и внук, которого жизнь не очень баловала, кое в чем был похож на свою единственную бабушку, так что под одной крышей ужиться им было невозможно. Вскоре, однако, и Спиридоновна, как звал свою жену Ефим, стала предъявлять к Игорю необоснованные претензии, а он понял - в связи с тем, что не платит ей за жилье. Сам же хозяин дома то ли не знал о конфликте между его женой и внучатым племянником, то ли сделал вид, что не ведает о том.
   Ладно хоть к тому времени у Игоря со Светой дело уже шло к браку, и он мог уйти к ней. Правда, не в просторный родительский дом неподалеку от рынка - Света еще раньше, рассорившись, ушла оттуда - а в крохотную комнатку в мазанке на околице, которую она с сынишкой снимала, работая на том же полупроводниковом заводе экономистом цеха.
   В небольшом трудовом коллективе, где потенциальные женихи все наперечет, появление нового спорторганизатора - молодого, красивого парня, бывшего офицера - не могло пройти незамеченым.
   А как-то раз девчонки, побежавшие посмотреть на него, зашедшего к ним в цех, увлекли и Свету, которой Игорь сразу приглянулся. И он с первого взгляда выделил ее из той стайки, а вскоре они стали встречаться.
   Благословение родителей придало Игорю решимости, а их общее со Светой стремление вместе преодолевать житейские неурядицы ускорило заключение брачного союза. .
   После скромной свадьбы, на которой не было никого из родителей, молодые организовали себе небольшое свадебное путешествие. К празднику Победы они приехали в Житомир, где Герман и Тамара тепло приняли новобрачных и повезли их с собой на дачу. Выросшая в причерноморских степях Света ранее никогда не бывала в настоящем лесу, и они с Игорьком чуть было не заблудились, увлеченно собирая на солнечных полянах ландыши. Быть может, молодая пара и ожидала чего-то большего от того визита, но в перспективе маячила свадьба Миши, которая потребует наверняка немалых расходов, и подарки Игорю со Светой его родители преподнесли довольно скромные.
  
   А младший сын свой выбор сделал еще в школе, и его избранница также носила имя Светлана, да и отчества у обеих невесток оказались одинаковыми. Когда же они в ЗАГСе взяли их родовую фамилию, то и вовсе стали полными тезками. Разница была лишь в возрасте - обе были ровесницами своих мужей. Мишка еще после первого курса попытался завести дома разговор о женитьбе на однокласснице, которую мать знала довольно хорошо, в отличие от вечно занятого службой отца, который даже в лицо не очень-то ее помнил.
   Светланка сразу после школы поступила в местный филиал Киевского политехнического института и успешно училась на самом "продвинутом" компьютерном отделении. К концу второго курса у Миши, а у Светы - третьего, они все уже решили сами и поставили своих родителей перед необходимостью готовиться к свадьбе во время летних каникул.
   С отцом младшей невестки Герман Иванович знаком был давно: он в то же время служил в управленииштабе округа, в службе вооружения, занимаясь родными ему зенитными системами. Вместе ходили майорами, потом Николай Иванович, старше на четыре года, стал подполковником, а после и получил назначение в Житомир, где создавалась скадрованная зенитная дивизия, в которой он стал замкомандира по вооружению.
   Ко времени, когда их дети решили соединить свои судьбы, он уже третий год был полковником запаса и работал в городском военкомате. А мать Светы, всю жизнь отдавшая физике и математике, работала в вечерней школе. Жили они также на Богунии, только еще ближе к окраине, где раньше начал застройку жилого массива Военстрой. На Мишку в школе многие девочки поглядывали с интересом, да и у Светы хватало "вздыхателей", но так вышло, что сидя за одной партой, они и жизнь друг без друга не мыслили.
   Дату свадьбы они выбрали заранее - 4 августа - и всех своих гостей-однокурсников пригласили заблаговременно. Со стороны невесты было немало и родственников, а у Миши, кроме родителей, были еще лишь старший брат с женой. По совету опытного в таких делах свата Герман Иванович намеревался попросить у командующего служебную "Волгу" для новобрачных, но в приемной его увидел ЧВС армии генерал-майор Доманский и поинтересовался, кого это и зачем дожидается секретарь первички.
   - Так незачем вам идти к командующему - с пониманием отреагировал он на ответ полковника. - Берите мою "Волгу", в воскресенье она мне не нужна.
   - Спасибо, товарищ генерал, - прочувствованно поблагодарил Курилов, не ожидавший этого.
   Свадьба прошла весело, хотя и не слишком шумно, да и кортеж состоял всего из четырех машин. Но ее не смог испортить даже дождь, начавшийся в то время, когда вся компания сидела за праздничным столом на веранде ресторана "Ялынка". Молодежь, где заводилой был мишин школьный друг Толик Мельников, веселилась от души, а люди постарше с радостью и грустью смотрели на них, вспоминая собственную молодость.
   Хотя Герману с Тамарой вспоминать свою свадьбу не приходилось, поскольку ее, по сути, и не было. А вот жена Игоря очень расстроилась, глядя на ребят, на пять лет моложе, и в слезах убежала куда-то во тьму. Пришлось не только ее мужу, но и свекру разыскивать беглянку, а затем успокаивать и уговаривать, чтобы не портила другим праздник. На второй день свадьбы гостей осталось значительно меньше, уехали и Игорь со Светой, а оставшаяся молодежь продолжала веселиться в доме жениха.
  
  
   * * *
  
   Прибывший вместо Панфилова на должность начальника РВ и А армии полковник Бабашев с первого взгляда не вызвал симпатий у Германа Ивановича, который "органически не переваривал" людей такого типа - хитрых, увертливых и корыстных. Но у него тогда было "прикрытие" - начальник штаба полковник Чистяков, который больше общался с Бабашевым и затем "дозировал" его указания штабу. Новый начальник пришел с должности начарта дивизии, и в ракетном деле был полный профан, хотя и в артиллерии, как вскоре стало понятно, он тоже не был особенно большим специалистом.
   Вся его карьера строилась, очевидно, с помощью связей, лести, подкупа и прочих уловок. И в своем отделе он постарался обзавестись "шестерками", которые на все были готовы, лишь бы начальник остался доволен. Правда, среди тех, кого подбирал Курилов, таких не оказалось, но попадали к ним офицеры и другими путями, а этих Бабашев сразу стал настраивать против него.
   В складывавшейся обстановке Герман Иванович отдушину для себя искал в прессе, благо, теперь доступ к журналам стал более открытым. Он вспоминал, что в штабе округа подписка на "Огонек" даже не всем генералам доставалась, - а ему не раз доводилось ею заниматься этим в управлении - теперь же он свободно выписал его для себя. Хотя объем журнала в связи с нехваткой средств уменьшился, зато открытости стало больше и "читабельность" его возросла.
   Его материалы приучали советских людей не молчать больше там, где еще совсем недавно и не подумали бы высказываться. У них прибавилось достоинства, они стали нетерпимее к окрику, к унижению, к доносу на них либо на сослуживцев. Оказывается, и в СССР нормальная жизнь и взаимоотношения возможны, просто к этому нужно еще привыкнуть! Впрочем, Герман Иванович и прежде ни к кому не прислуживался...
   Постепенно прояснялись авторитеты истинные и дутые, люди ощутили возможность выбора и с каждым разом все полнее ее использовали. Отвергаемые же продолжали стенать, пугая всех остальных грядущими бедами, которые непременно с ними случатся, если советский народ будет придерживаться демократических принципов. "Сказав столько правды о своей истории, вскрыв столько несправедливости, творившейся в ней, мы подняли авторитет собственной страны. Уводя нашу армию из Афганистана, мы повысили престиж и Вооруженных Сил, и всей нашей державы". Герман Иванович полностью разделял эти мысли редактора "Огонька" Виталия Коротича.
   Но отрешение от стереотипов, столько навредивших народу страны в прошлом, только лишь начиналось. Люди еще учились бесстрашно и ответственно говорить правду, учились постигать ее у других. Прежде всего - у передовой интеллигенции, во главе которой шли академики Сахаров и Лихачев, призывавшие к покаянию и очищению от скверны прошлых десятилетий.
   Еще задолго до отъезда в Южный Йемен Герман Иванович на собрании офицеров управления был избран председателем контрольной комиссии. Хотя скорее это была распределительная комиссия, а не контрольная, поскольку главной ее функцией было справедливое распределение товаров и продуктов, поступавших в расположенный в городке штаба магазин Военторга.
   Хотя чЧлены Военного совета и другие генералы тогда в нем еще не отоваривались - им доставляли все необходимое прямо с базы их адъютанты или водители. А тТакое избрание свидетельствовало о доверии, хотя самому Курилову оно доставляло только лишние хлопоты, поскольку личной выгоды он никогда не искал, порой не выкупая даже то, что полагалось ему по списку.
   За время его пребывания в спецкомандировке работа комиссии стала вызывать много нареканий и, когда он досрочно вернулся, его вновь начали обхаживать, чтобы он снова ее возг