ГЛАВА 1. Мавлодат - командор группы душманов.

Октябрь подошёл не заметно. Ещё не было холодно, но смена сезона стала ощущаться: по посвежевшему воздуху, по появившимся желтым листьям на редких деревьях, по все чаще дующему холодному ветру с гор, да и глиняная пыль, поднимавшаяся в летнее время столбом, как-то вдруг стала гуще и тяжелее опускаться на ещё больше потускневшую землю. Однако радовало то, что стали меньше обстреливать посты, на аэродром так вообще в течении последних трех месяцев не было произведено ни одного выстрела. Зато участились нападения на волостное управление в Гуля Мали, да посты в Калаий-Биланде и Саяде также держали в напряжении. Там всё чаще стали минировать подъезды к постам. Заметно усилилось минное противостояние. После начала боевых действий только за последние три месяца батальон потерял девять бронетранспортеров и более десяти человек раненных. В этот день прикатил я управление злой как черт. Каким же ещё быть, если во время движения на пост в Калаи-Биланд, идущий передо мной БТР подлетел на фугасе. Троих пришлось отправить в медсанбат, а боевую машину оставить в виде огневой точки на посту. Так и хотелось взвыть от отчаяния и бессилия перед этой невидимой силой. В открытую не могут, всё норовят из-за угла. Вспомнилась Великая отечественная. Здесь такая же партизанская война, но уже против нас, советских. Да, есть над чем задуматься. Однако злоба, ненависть не пойдут, хоть и хочется временами крушить всё и всех. Смотришь порой на добродушные, милые улыбки, их худые изможденные лица, натруженные руки, ужасающую нищету и поневоле проникаешь к ним жалостью, стараешься чем-то помочь, а что в замен? Выстрел в спину, мину под колеса. После такого "гостеприимства" сжимались кулаки. Так и хотелось ударить в ответ! Да побольней! Но всё же старался сдержать себя, не подаваться эмоциям. Считал, что на ответных ударах, злобе и ненависти нельзя сберечь людей, да и выполнение поставленной задачи будет под сомнением. Надо было искать другие пути. В таком состоянии и чувствах, я встретил новых посетителей. Под вечер к управлению батальона подкатила белая "Нива", меня позвали. Я, не отошедший ещё от дурных мыслей, увидел двигающихся ко мне двух, уже знакомых советников КГБ.

Я кивнул головой и с невольным уважением посмотрел вслед быстро удаляющейся маленькой и юркой коробочки. Назначенный для свидания пост, находился в полутора км восточнее взлетно-посадочной полосы аэродрома и представлял из себя зарытый в землю танк с экипажем из четырех человек. Рядом с танком притулилась палатка, состоящая из тента натянутого на каркас. Внутри располагался стол и две скамейки. Устройство примитивное, но в данных условиях это считалось комфортом. Танковая рота придавалась мне для усиления обороны и находилась в боевых порядках батальона. В данный момент один из взводов был выставлен на боевые позиции мотострелкового взвода, убывшего на пост в Калайи-Биланд. Танковый взвод находился у меня в резерве и заодно прикрывал тыловые подразделения, как-то: медицинский, ремонтный, материального обеспечения и строительный батальоны, а также инфекционный госпиталь и хлебопекарню. В этом районе уже происходили события, которые я описывал в первой книге. После тех мероприятий, жители ближайших от нашей обороны домов ушли, ставив их пустыми. Это с одной стороны облегчило задачу и в тоже время усложнило её, создавая ещё большее напряжение. Покинутые дома развязывали руки противоборствующей стороне, душманы могли преподнести с них в любое время какой угодно сюрприз. Я, уже зная по приобретённому раннее опыту, что такое вполне возможно, организовал несколько занятий по захвату этих зданий. Что в конечном итоге смягчило обстановку и предупредило такое, не желательное для нас, развитие событий. В дальнейшем на протяжении всего моего пребывания в Афганистане не только с этих домов, но и с кишлака не было произведено ни одного выстрела.

Мне часто приходилось бывать на постах по долгу службы, поэтому данное появление ни для кого не было неожиданным. По прибытию на пост, я собрал командиров танков и предупредил о готовящейся встрече. Как только стемнело появились советники. В горной местности смена дня и ночи происходит очень быстро. По небу стали рассыпаться холодные бусинки далекого мира. Впереди еле просматривались темные силуэты высоких глинобиток, которые своими очертаниями вызывали тревогу и настороженность. Я нутром ощущал волнение и беспокойство рядом стоящих советников. Это ещё больше усиливало моё любопытство. Вспоминалось прочитанное о прошедшей войне. Ведь там также посылали кого-то в разведку или сами с кем-то выходили на связь и также наверное дожидались, надеясь на лучший исход. В голову лезли разные дурные мысли. А вдруг это провокация? Подойдут, не замеченными, обстреляют или забросают гранатами и разбирайся потом кто виноват! Если, конечно, сам останешься в живых. Вдруг тишину разорвал шипящий свист и вверх взметнулась ракета, кишлак на время выплыл из темноты. Как я не ждал этого сигнала, но неожиданно прозвучавший звук, заставил всё же съёжиться. "Это они! - прозвучал тихий голос Лекарева, - ну, теперь поосторожнее командир, надо, чтобы твои только бы не открыли огонь при их появлении". Конечно, надо! Люди предупреждены, поэтому будем надеется, что такого не произойдёт. Однако с каждой минутой ожидания напряжение возрастало, появилась чуть заметная дрожь. Ведь это первая встреча с теми, кто стрелял тебе в спину, ставил по ночам на дорогах мины, лазал по кяризам, работал в виноградниках, а затем устраивал засады и обстрелы. Кто они и, что из себя представляют? Это мне предстояло через несколько минут узнать. Я стоял и напряженно всматривался в темноту. Наконец, у ближайших от нас домов раздался предупреждающий свист и вскоре три тёмные фигуры выросли возле окопа.

С моей стороны возражений не последовало. Я вышел из палатки и задумался. Что это за душманы? Почему они вышли на связь с Хадом и почему именно к советникам пришли? Кто и что их заставило ? Все это вертелось в моем напряженном мозгу. Теперь уже привлекала не только одна встреча с ними, но и захотелось узнать от них почему они взялись за оружие? Мы ли виноваты в этом или были ещё другие причины? На сколько они враги нам? Многое зависело от того как мы поймём друг друга. Дальнейшее определяло или мы станем настоящими противниками, или... Странно даже не мог предположить, что такое может произойти. Я встречаюсь с врагом! Вскоре меня пригласили под навес. Из-за узкого стола мне навстречу поднялся безбородый и, протянув руку, представился:

- Разумеется, кое-что он получает от нас взамен информации. Но всё же не надо считать, что он работает только ради подачек. Есть более важное - это мир на этой земле.

ГЛАВА 2. Праздничные торжества, чарикарские встречи.

Как-то в конце октября в управлении батальона появился начальник Хада аэродрома Анарголь и спросил не поеду ли я 2 ноября в Чарикар?

Дать согласие на поездку в провинциальный центр, да ещё на такой праздник, не простое дело. К этому времени езда по дорогам, даже по усиленно охраняемым, становилась всё опаснее. Душманы не только чаще стали закладывать мины, но и смелее устраивать засады в самых, казалось, безопасных для нас местах. Дорога "жизни" от Саланга до Кабула, несмотря на все нашу охрану, всё же контролировалась душманскими группировками Ахмад Шаха и Карима. Они не только выставляли засады и минировали дорогу, но и довольно часто стали подвергать минометным обстрелам расположения войск, а также нападать на советские и афганские посты. Если год назад можно было ещё прокатиться на легковой машине, то сейчас уже не было речи об этом. Категорически было приказано двигаться на бронетехнике или в её сопровождении . Что же касалось других дорог провинций Парвана и Каписа, где не было нашего присутствия, то по ним можно было наблюдать довольно частое движение различной легковой и грузовой афганской техники без всякого охранения и особенно белой "Волги". По словам Бабаджана и Мавлодата в ней находился один из главарей ИПА, Убадулай. Он чувствовал себя в абсолютной безопасности. Почти год я не ездил в сторону Чарикара. Выглядела она по сравнению с тем периодом намного хуже. Частые выбоины на асфальтном покрытии и разрушенные дома сопровождали меня до самого провинциального центра. Глиняных заборов, ограждающих кустарные виноградники, практически не существовало.Они были практически уничтожены и всё равно приходилось ехать на максимальной скорости, в постоянной готовности к открытию огня. Бронетранспортёры буквально набиты людьми. В них размещались советники из Хада, Царандоя, представители местных структур. Все не прочь были поучаствовать в предстоящем празднике. Опасность обстрела не исключалась, однако были приняты соответствующие меры. Усилены посты, ужесточен проверочный режим при въезде в города. Особенно наблюдалось это у Чарикара. Все население, пришедшее в город проверялось. На дороге, при въезде в город, большое скопление различного автотранспорта. Однако особой тревоги ни в лицах людей, ни у представителей власти я не наблюдал.

Перед моим взором предстало двухэтажное здание современной постройки, а через дорогу ограждение из красного кирпича. Возле его железных ворот сиротливо стояла БРДМ первого выпуска и воле неё группа царандоевцев. Мы выехали на площадь - "майдан".Там полное разнообразие красок. Праздник ощущался во всём: развешанные повсюду транспаранты и флаги, улыбки людей и множество различного товара по периметру всей площади. Как будто не было никакого противостояния. Между тем среди многообразного люда довольно часто мелькали фигуры с оружием. Ещё один поворот и мы останавливаемся возле здания управления провинцией. Оно почти ничем не отличается от партийного, пожалуй единственное отличие, нет ограждения вокруг него. На крышах обоих властных учреждений установлены пулеметы, обложенные мешками с песком, за ними настороженные лица советских десантников. Лекарев и Дедов быстро соскочили с БТР и, пообещав скорую встречу, вошли в здание. За ними разбежались все остальные пассажиры. Однако и я не находился долго в гордом одиночестве. Вскоре за мной пришли и мы двинулись за высокий каменный забор. За ним я увидел большой сад, а на его территории много народа. На ограждении можно было видеть множество национальных и красных флагов. Имелась, наскоро сделанная, деревянная трибуна. Она была обшита красной материей. Так власть решила обезопасить себя и народ от нападения душманов, укрывшись за каменные стены. К митингу всё было готово, ждали руководство. В толпе я заметил высокую фигуру Лекарева, очевидно, он и его ребята были на "боевом" посту. Появившаяся вскоре власть, быстро заняла место на трибуне. Втолкнули и меня на неё. Меня заметили и стали здороваться. К моему удивлению многие уже знали командира ОБО из Баграма. Было приятно. Значит не даром ел хлеб. Удивило то, что основная масса афганских женщин в толпе стояли без паранджи, с открытыми улыбающимися лицами. Новое время давало им возможность быть свободными. В руках некоторой части народа находились маленькие флажки, много было улыбок и детей. Явно ощущалось желание людей иметь такие праздники. Начались выступления. Я не знал о чем говорило руководство, но видел как дружно и радостно хлопали в ладоши окружающие. Заставили выступить и меня. Стоял я рядом с Акрамом, он и помог вытолкнуть меня к микрофону. Пришлось посмотреть народу в глаза, а переводчику 108 дивизии перевести моё короткое выступление с приветствиями и добрыми пожеланиями ко всему афганскому народу. Не знаю как это получилось, однако хлопали дружно. После торжественной части началась концертная программа.

Неожиданно ко мне подошел Михаил Дедов и позвал с собой. Мы вышли из толпы и зашли за трибуну. Там нас ждали Лекарев в неизменной зеленной куртке из-за плеча выглядывал ствол автомата и незнакомый круглолицый афганец среднего роста с черными на выкате глазами.

Отказаться я не решился. С таким должностным лицом необходимо было познакомиться поближе. Этого, очевидно, хотел и Подча Гуль, потому что ко мне был представлен его сотрудник, который уже не отходил от меня ни на шаг до самого конца праздничных церемоний. После окончания торжеств меня ввели в большую комнату, двухэтажного особняка. Там стоял длинный, накрытый восточными яствами, стол. Среди всевозможных южных фруктов и бахчевых культур, возвышались бутылки с лимонадом, тогда была в моде "фанта", водкой и коньяком местного производства. Советские обычаи внедрялись постепенно и в эту страну. На банкете было много народа, среди них присутствовали и первые лица провинции: первый секретарь партии НДПА Набард и губернатор провинции Мусави. Вскоре поступило предложение наполнить бокалы. Стали весело заполнять рюмки кто водкой, а кто какой-то темной житкостью. Я спросил у Лекарева, сидевшего рядом со мной, что это за жидкость? "Афганский коньяк!" прозвучал ответ. Я попросил налить и мне налить местного напитка, захотелось испытать его на вкус. Пили за всё хорошее много и шумно. Питьё оказалось настолько дурным, что я за всё присутствие еле осилил две рюмки. На недоуменные вопросы присутствующих, мне приходилось ссылаться на мои служебные обязанности, связанные с боевой службой, ответственностью за подчинённых и безопасностью аэродрома. Большинство относилось к этому с пониманием. Но меня такие "понимания" меньше всего волновали, так как мое присутствие здесь было не ради выпивки, а ради знакомства с людьми, с которыми мне необходимо в дальнейшем работать. Я не был обделен вниманием, даже больше того, каждый из этого представительного клана непременно подходил ко мне и, представляясь, говорил лестные слова в мой адрес и адрес моего подразделения. Со одной стороны было приятно слышать, с другой я не совсем понимал, почему именно к моей скромной персоне такое пристальное внимание? Какие бы не были сомнения и недоумения, всё же знакомство с руководством состоялось. Несколько больше мы говорили с хозяином вечеринки, Подча Гулем. Мы быстро нашли с ним общий язык. Этот контакт сослужил нам неплохую службу в дальнейшем. О душманах говорили мало, однако их "дух" витал между присутствующими постоянно. Их боялись. Временами до меня доносились крики часовых, предупреждающих об опасности, я часто наблюдал незнакомых людей, шепотом докладывающим своим начальникам об обстановке. Всё это придавало беспокойство и напряжённость. Но мне хватало и своих забот. Поэтому я стал собираться в Баграм.

ГЛАВА 3. Трагедия в туннеле Саланг. Российское авось! Кандалин.

На другой день меня срочно вызвали в штаб дивизии. Опять планировалась операция в Чарикарской долине и необходимо было выставить пост на гору возле Саяда. Задание ответственное. После определения состава и подготовки её к несению боевого задания, поручил выставить группу зампотеху. Почкай, за год пребывания в Афганистане, из молодого, розовощекого юнца, превратился в мужчину с обветренным, сухим и обоженным на солнце лицом. Большие, рыжие усы, концами опущенные вниз, придавали ему вид запорожского казака. Но это был только внешний облик, внутренне он почти совсем не изменился. На первом месте женщины, втором техника и только после этого служба. В этом он был от начала до конца. Общительный по натуре, он часто путал свои служебные обязанности с наслаждениями. Что меня не могло удовлетворить такое отношение и поэтому между нами иногда пробегала "черная кошка". Обычно после нелицеприятных для нас обоих бесед, он начинал быстро работать над подбитой техникой и порой у него это получалось не плохо. Отправляя его в этот раз, я хотел разнообразить его жизнь, дать возможность почувствовать ответственность за людей, за самого себя. Задание было не из легких. Промчаться 11 км на предельной скорости между кишлаками, приблизиться к горе, взобраться на неё как можно выше. Затем уже в пешем виде, загрузив на плечи оружие, боеприпасы, имущество, продукты, подняться на высоту 1600 метров и там организовать оборону, быт и отдых людей. Напомнив его о возможных засадах по пути следования и уточнив маршрут движения, я дал "добро" на выдвижение. На душе было тревожно как и всегда в таких случаях, когда приходилось отправлять подчиненных на ответственные задания. Так с "занозой" в мозгах, я весь день проработал в управлении батальона. Все службы были в постоянной готовности к немедленным действиям в случае получения сигнала о нападение на колонну. Однако всё прошло без происшествий. Почкай вернулся в приподнятом настроении. Группа прикрытия обосновалась на горе. После чего, успокоенный, я убыл в штаб дивизии.

Докладывая Кандалину о выставлении группы в указанном районе, я невольно обратил внимание на его тревожное состояние. За то не продолжительное время, что были знакомы, мы успели подружиться и стали относиться к друг другу (насколько это было возможно)с некоторым доверием. - Что-то случилось, Геннадий Иванович? - спросил я - Да! - ответил он тихо, - на Саланге пробка, в туннеле задохнулось много людей. Известие было не из приятных и выходило за рамки обычных боевых потерь. За безопасность и пропускной режим через туннель отвечала 108 дивизия. И всё, что там происходило, полностью ложилось на плечи руководства. Мне сразу же представилось: тусклый свет редких лампочек, пробивающийся сквозь жуткую темноту, и плотная завеса отработанного газа, забивающего дыхательные органы и глаза. Не передаваемый словами ужас, буквально год назад пережитый мною и моими ребятами. Я даже интуитивно почувствовал этот тошнотворный и удушливый запах, а во рту свинцовый привкус. Но это лишь отпечаток прошлого благополучно прошедшего, реальную же картину всей трагедии, которая произошла на Саланге в этот раз, представить было сложно. Всё это случилось за два дня до 7 ноября. Предпраздничные дни и сам праздник прошли в мрачном ожидании. Никто не мог хоть приблизительно сказать, что там произошло и какие были там жертвы ? Хотя разговор об этом происшествии не утихал ни на минуту. Наконец, 8 ноября я услышал усталый голос начальника штаба в телефонную трубку. Поздоровались. Поздравил с праздником и услышал в ответ. - Какой к чёрту праздник! - в раздражении проговорил он, - только, что с верху. Вечером подъезжай ко мне в модуль. Посидим немного.

Несмотря на дружеские отношения, я никогда не забывал про служебную иерархию. Хоть батальон не входил в состав дивизии, но располагался в зоне её ответственности и выполнял задачу по охране и обороне как аэродрома, так и штаба дивизии. В территориальном отношении я подчинялся начальнику гарнизона, которым являлся командир дивизии. Так, что моя судьба в какой-то степени зависела и от командования соединения. В тоже время и им не было бы покоя, будь в моем подразделении беспорядки, плохая дисциплина, недобросовестное отношение к служебным обязанностям или же большие потери. Однако за прошедший период к батальону не было больших претензий, поэтому ко мне сохранялось доверие, а отсюда и дружба. У меня был богатый жизненный опыт, что определяло моё осторожное отношение к вышестоящим друзьям. Настоящая дружба может быть только тогда, когда нет зависимости друг от друга. Я был бы рад, ошибиться в своих суждениях в отношении Кандалина. За нашу совместную службу в южном государстве, он мало изменился, может только посуровел, да ещё, пожалуй, больше округлился. Он жил в модуле, где размещались офицеры управления и разведбата, но в отдельной специально оборудованной квартире. Она состояла из двух небольших комнат, кухоньки и туалета. В гостиной, если её так можно назвать, стоял диван, кресло, стол и в углу телевизор. - Проходи в комнату и смотри телевизор, - сказал он, встретив меня в дверях, - а я что-нибудь приготовлю на стол. Он пошел на кухню, а я, сняв свои тяжелые ботинки, присел на диван в гостиной. На экране показывали кадры из фильма "Живые и мертвые". Как фашистские танки, двигаясь по полю, давили наших безоружных и обезумевших от страха солдат. Ещё не успев досмотреть этот эпизод, как вдруг услышал голос хозяина квартиры. - У тебя как дела? - Пока нормально. Завтра в10 часов утра еду на гору, проверю как устроились мои "мужики". Заодно дров подвезу. Докладывают холодно там. Когда снимать-то будем? - Когда закончим операцию, тогда и снимем. Где-то к середине ноября, не раньше.

Однако в его голосе я не услышал уверенности, твердости в принятом когда-то решении. Очевидно, всё не так просто происходит в жизни как он думал в начале. Одно дело поддержка от кого-то, другое когда приходиться всё добывать собственным потом, талантом, трудолюбием. Кандалин не обладал в полной мере всеми этими качествами. В нём больше ощущалось самодовольства, избалованности и даже самоуверенности, но пришло время переоценки и вот я заметил первые признаки её. Он уже привык к лёгкости восхождения по служебной лесенке, а сейчас оставшись без всякой поддержки и с близкими "врагами" в тылу, необходимы определенные усилия для перестройки всей жизненной позиции. Есть ли они у него? Время покажет. Хлопнула входная дверь, в комнату заглянула молодая симпатичная особа. Поздоровалась.

Мы знали друг друга уже давно. Первый раз я её увидел в группе таких же молодых девчат, которые прибыли к начальнику штаба с жалобой. Кто-то их крепко обидел. Конечно, без слёз не обошлось. Молодой полковник, добряк по натуре к тому же холостяк, не мог оставить их в беде, разобрался, но с той поры между ним и молодой дамой завязалась дружба. Им приходилось не легко. Ему доставалось от командования за моральное разложение, ей от подруг:одних от зависти, других за любовь. Как везде и всегда на обслуживание боевых частей прибывает женский пол. Одни едут для того, чтобы поживиться за счет мужиков, другие надеются найти друга на всю жизнь, создать семью, обрести семейный уют. Первые обычно не хотят думать о любви, для них главным мерилом отношений являются деньги и они их получают. Потому что охотников на такой "товар" в армиях, где ведутся боевые действия всегда было много. У других свадьбы бывают, но очень редко. Я не знаю дальнейшую судьбу этих двоих молодых людей, но в тот момент можно было поверить в их счастье и не осуждать за это. Через несколько минут они также появились вместе в дверях, но уже с горячей пищей. Трапеза продолжилась.

Мгновенно наступила тишина. Я взглянул на Кандалина и сразу же ощутил дуновение ветерка, будто кто открыл форточку. Лицо его, минуту назад такое добродушное и веселое, превратилось в неподвижную маску. Он с трудом выдавил из себя.

- Геннадий Иванович! - поспешил я перевести разговор на другую тему, - ты пом

ГЛАВА 4. Ахмад Шах и его моджахеды. Чьи караваны? Подрывы у Саяда.

В разговоре с Кандалиным я вспомнил о Мавлодате. При последнем свидании тот рассказал о караванах, которые приходили к Хакимину из Пакистана, а от него отправлялись в Пандшерскую долину. Эти сведения подтверждались Бабаджаном. Так, что о переправки оружия таким способом, всякие сомнения отпадали. Тем более мне было известно о большой группировке в Пандшерской долине, которую возглавлял Ахмат Шах Масудом. Караваны в основном принадлежали ему. Ещё в июне месяце, после завершения операции в Пандшерской долине, Ахмад Шах вынужден был заключить договор с советской стороной о ненападении друг на друга, однако обязательство по прекращению укрепления своих боевых позиций и воинства, он не брал. Молодой, независимый, талантливый политический и военный деятель, прекрасно понимая, что открытая война с " шурови" не возможна, А. Шах избрал другой путь. Удерживая своё влияние в своей вотчине, наращивая усилия в обороне и в боевом обучении отрядов, он вместе с тем стал активно работать над укреплением своего авторитета в других регионах страны. Он один из первых кто поднялся на вооруженную борьбу против правительства Тараки-Амина. Находясь почти постоянно в Афганистане и формально входя в партию Бурхануддина, он вместе с тем вел свою не зависимую политику, поддерживая прямую связь с некоторыми влиятельными странами мира. Поэтому многие попытки заинтересованных кругов, в том числе и советских, привлечь его на свою сторону терпели неудачу. Он прекрасно знал положение дел в стране, в правительстве, в руководстве партии, умело играл на чувствах простого народа. Всегда в движении, он неоднократно бывал в Кабуле, Чарикаре, в других городах и населенных пунтах. Это был настоящий лидер, с которым приходилось считаться. К этому моменту я уже достаточно много слышал о нём и в основном от начальника царандоя. Для меня эта была интересная фигура. Постоянно находясь среди властных структур волости, а затем и провинции, я видел их отношение к народу, их работу среди него, оторванность и боязнь выйти за пределы своего управления, не понимания или просто не исполнения своих функциональных обязанностей, вызывало во мне общее негативное мнение об общественном строе как таковом. И на фоне этого безобразия слухи о руководителе, который оказывал всяческую помощь своему народу, давал ему спокойно работать на своих виноградниках, организовывал школы, построил целый госпиталь в горах, который был уничтожен нашими войсками, мне до сих пор не понятно, зачем? Он пресекал мародерство, всякое насилие над людьми, всё это вызывало уважение. Во время мнимого перемирия Масуд не сидел сложа руки, а готовился к войне. Укреплял пещеры, возводил всякие укрытия для людей, крупнокалиберных пулеметов, тяжелого вооружения, принимал новых моджахедов, вооружал и учил их воевать. Для всего этого необходимы были средства, поэтому он и снаряжал караваны с лазуритом, изумрудом, рубином. Драгоценные камни добывались поблизости в горах и отправлялись за границу. На вырученные деньги закупалось вооружение, боеприпасы, продовольствие, строительные материалы. Конечно, все эти подробности о пандшерском " льве" мне пришли не сразу, не так подробно. Была и другая информация в кровавых оттенках. Поэтому слухи о проходивших караванах всегда вызывали повышенный интерес.

10 ноября раннее, холодное утро группа бронетранспортеров в сопровождении танка двигается в направлении Саяда. Вот и гора " богатырь".Приказываю ехать на неё по чуть заметному следу предыдущих заездов. Машины, пыхтя, доползают до высшей точки своих технических возможностей и останавливаются. Груз перегружается на плечи и через полчаса всё сопровождение потянулось дальше к вершине. На верху нас уже дожидались полу замершие люди. На их лицах без вопросов можно было прочитать " Скоро ли нас заберут отсюда ?"

- Скоро, - проговорил я, чуть отдышавшись от крутого подъёма, своим боевым соратникам.

- Необходимо не много потерпеть. Начальник штаба дивизии обещал 15 ноября вас отозвать.

ГЛАВА 5. Афганский аскер.

Лазаретные дни летели быстро. Под занавес меня посетил Бабаджан. Он сказал, что к нему пришел войсковой сержант с просьбой организовать встречу с комбатом, то есть со мной.

" Что это ещё за афганский аскер?", думал я, когда начальник царандоя покинул меня, предварительно договорившись о месте встречи. С солдатами и сержантами афганской армии я ещё дело не имел. Они боялись подходить ко мне, а у меня в них не было нужды. В основном это была безграмотная и обездоленная масса различных возрастов от 16 до 50 лет. Набор в регулярную армию был принудительно-добровольный, служба два года. Ввиду раздвоенности политического положения в стране, большой конфронтации и присутствия советских войск, значительная часть её просто не могла разобраться в сложившейся обстановке в Афганистане, но очень искренно придерживалась вековых традиций, верой в аллаха и своего хозяина. Поэтому в армейских частях часто происходило дезертирство, измена в пользу душманских формирований, к не желанию воевать. Может быть это один из таких? Но долго я не думал над этим солдатским порывом, потому что не придал ему большого значения. Однако обещание надо было выполнять и я в назначенное время прибыл на место встречи. В комнате командира поста меня уже поджидал Бабаджан и молодой афганец в солдатской форме с погонами сержанта, который при моём появлении встал и вытянулся в струнку. Сразу бросились в глаза его военная выправка и внимательные умные глаза на худощавом чуть вытянутым к низу лице. Роста он был среднего. Я протянул руку, сержант некоторое время растеряно смотрел на неё, затем быстро схватил своими обеими руками и крепко сжал. " Руки интеллигента, - промелькнуло в голове, - очевидно, грамотой обладает."

Я смотрел на сержанта и мне самому было как-то не по себе. Передо мной стоит военнослужащий афганской армии и предлагает свои услуги. А, кто я? Ни разведчик, ни работник КГБ, простой армейский офицер! Может это совсем не доброволец, а подосланный? Тогда зачем? С какой целью? И вообще возможно ли такое? У меня были основания сомневаться в искренности этого неожиданного визитёра. Слишком уж было много противоречивого в афганской повседневной и политической жизни. В умах людей, с которыми я встречался, не наблюдалось революционных порывов, стремления идти по социалистическому пути. Подавляющая масса народа боялась и слушалась тех, кто призывал к "джихаду" против "неверных" и продажного правительства. Как в такой обстановке можно было поверить в добровольное сотрудничество незнакомого человека. Поэтому я смотрел на Гулоджана и ждал от него более вразумительного ответа, а тот, чувствуя к себе недоверие, ещё больше морщил свой лоб и краснел под пристальным вниманием окружения. Наконец, после долгого напряжённого молчания, он тихо и взволнованно произнёс:

ГЛАВА 6. Облава. Воровство.

В конце ноября была получена информация о появлении группы душманов вблизи

Так ли это? Можно ли верить ему? Я посмотрел на Бабаджана. Тот растерянно

Старики довольно быстро определились и назначенные на поиск поспешно скользнули в проходы между дувалами. Часы стали отстукивать тревожные минуты ожидания. Однако ждать пришлось не долго. Стрелки не успели пройти получасовой оборот, как в дверях появился силуэт пропавшего. Оказалось всё очень просто. Сержант заблудился в сложном лабиринте дуваловых проходов. Мне пришлось извиниться перед людьми за вынужденную задержку, затем поблагодарить за гостеприимство и попрощаться. Однако покинуть кишлак быстро не получилось. Во время посадки на технику к Бабаджану подошел один из аксакалов и стал о чем-то ему говорить. Хол, стоявший со мной рядом, прислушался.

Новость не из приятных! Хотя при прочёсывании и не такое тащили. Однако нельзя было оставлять этот случай без внимания, поэтому я сказал командиру роты построить людей.

В середине декабря, при снятии поста с горы Пахлаванкох, на мине подорвался танк. Пришлось провести ответную акцию в близлежащим селении Аруки. В одном из домов были обнаружены и изъяты: автомат АК-47 с боевыми патронами, пятизарядный американский винчестер, мелкокалиберная винтовка чешского производства и два ружья. Хозяин этого арсенала, находящийся в толпе собранного народа, не стал отрицать, что это оружие не его, но проявил изрядное упорство и находчивость в отстаивание право на него для борьбы с душманами. Посоветовавшись с начальником царандоя, мы решили не арестовывать виновного, тем более у него оказался документ о прохождении службы в национальной армии. Однако оружие не вернули. Боевое оружие было сдано на склад в дивизию, мелкашку и ружья забрал с собой Бабаджан.

ГЛАВА 7. Перекрытие караванного пути. Аксакал Мустафа.

Подрывы техники у горы ускорили моё давно назревавшее решение о выставлении в этом кишлаке поста. Согласовав решение с командованием армии и дивизии, я 28 декабря выехал в Аруки. Пустующее здание, в котором предлагалось разместить взвод, располагалось на перекрёстке широких проходов. Это были пути движения караванов как в сторону Пакистана так и обратно, что вносило соответствующие неудобства и беспокойство в стан противника. Этим противником был Ахмад Шах и его группировка. Данный маршрут был отработан до мелочей. На всём его протяжении от Паншерской долины до Пакистана находились группы подчиненные " пандшерскому льву" и принадлежащие партии ИОА(исламское общество Афганистана, председатель Бурханитдин Раббани). Я знал об этом от своих доброжелателей и всё же пошёл на такой шаг, при этом определённо догадываясь, на мирный исход рассчитывать не придётся. Поэтому первые несколько дней, ожидая нападения, не покидал его. Однако вокруг стояла тишина, никаких изменений не происходило. Ещё раз убедившись в обороноспособности поста и готовности к отражению внезапного нападения, я убыл в управление батальона. Я знал, что нападение неизбежно, но когда это произойдёт оставалось загадкой. К восьми часам вечера 31 декабря меня вызвали на пост, куда пришёл Мавлодат. Он поздравил с праздником и сказал, что есть указание Масуда, во чтобы не стало избавиться от нашего поста в Аруках. Это сообщение ещё раз подтвердило мои опасения. Встреча Нового года прошла весело, но в тревожном ожидании. С поздравлениями в роты и взвода ездили мои заместители, сам я оставался в штабе, поддерживая постоянную связь с постом у горы. Утром 1 января мне позвонил Беляев и сказал, что на пост в Калайи-Биланде пришёл какой-то аксакал и просит встречи со мной. - Раньше он когда-нибудь был?

ГЛАВА 8. Война за сферы влияния. Смерть солдата Юдина.

Вечером пятого января я прибыл на пост в Аруках. Само здание и прилегающая к нему территория была обнесена сплошным двухметровой высоты глиняным забором (дувалом). Крепость небольшая, но взвод смог разместиться в ней. Бабаджан говорил, что всё это принадлежит кочевникам, а они вольны в своих решениях. Когда придут? Неизвестно! Да будут ли вообще? Так, что выселять нам никого не надо было, точно также и наживать новых врагов среди мирных жителей. На посту меня встретил Горшков, замполит первой роты. Чернявый, стройный лейтенант, со своеобразным характером. Я попросил доложить обстановку. - Всё спокойно, ничего нового, - докладывал Горшков, - только приходил какой-то афганец, спрашивал будете ли здесь и когда? Я ему сказал, что не знаю. - Долго он был здесь ? - Около часа, всё ходил у поста, но затем куда-то исчез. Это сообщение ещё больше утвердило во мнение о неизбежности скорого обстрела. Мы пошли проверять оборону. Я уточнил, все ли знают свои места при отражении нападения? Лейтенант утвердительно кивнул головой. Мы поднялись на крышу. В дальнем углу за тонкой глиняной перегородкой стоял АГС( автоматический гранатомет станковый), самый эффективный вид оружия в ближнем бою, разрывов его гранат боялись душманы. " Хорошая мишень для ручного гранатомёта! Да и от пули не преграда" - мелькнуло в голове. Надо его убирать отсюда. - С наступлением темноты гранатомёт перенесёте за толстую перегородку, - сказал я командиру поста, - а в этом укрытии людей не должно быть, пусть стреляют по нему сколько хотят. Расчёту гранатомёта вести наблюдение и открывать огонь только по моей команде.

Спустились этажом ниже. Здесь размещались комнаты для сушки винограда. Заставил заделать лишние отверстия в стенах. Вокруг стало быстро темнеть. Горшков остался внутри помещения, а я вышел во двор, надо было ещё проверить боеготовность БТР. Рядом со мной шёл Хол. За последнее время он ещё больше похудел. После окончания пандшерской операции, солдат постоянно со мной. Мне с ним легко и просто. Танкист становился для меня вторым я. Без него не проходило ни одной встречи с афганцами. Он всегда присутствовал при переговорах, с ним я советовался в вопросах взаимоотношений с населением, просто с людьми. Хол был связывающим звеном между мной, представителем государственно-военной структуры, и людьми различных слоёв государственно-общественных и военных формаций Афганистана. Несмотря на службу в других, не подчиненных на прямую мне, войсках( танковая рота 285 ТП 108 МСД была придана мне для усиления обороны аэродрома), он никогда не проявил недовольства в отношении его использования не по назначению( он являлся наводчиком орудия). В тоже время я благодарен и всем командирам танкового полка, от его командира полковника Литовченко до командира танка, за понимания тех условий, в которых мне приходилось работать. То, что мы делали с Холом выходило за рамки обычной боевой жизни и служило во благо всем проживающим на территории аэродрома и даже далеко за его пределами. Время показало правоту и полезность наших усилий в этой опасной для жизни работе.

Я осмотрел технику, уточнил секторы обстрела и действия экипажей во время боя, после чего немного успокоившись, вернулся на свой командный пункт. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, я натолкнулся на напряжённую фигуру наблюдателя. Его взор был устремлён в темноту. Попадавший в оконце лунный свет, высвечивал матовое лицо молодого солдата. Я дотронулся до него, тело вздрогнуло, словно по нему пробежал ток. Вытянутое лицо резко повернулось и испуганные глаза уставились в меня. Некоторое время он молчал, собираясь с мыслью, затем губы разжались и запинаясь произнесли: " Там огни, много огней! Наверное, душманы." - Успокойся. Они же ещё не стреляют! Дай-ка я взгляну, - и, чтобы отвлечь его, спросил, - ты давно в Афганистане? - Нет, в декабре прибыл, товарищ подполковник. - Вот, видишь, совсем недавно. Пообвыкнешься. У нас тут очень часто стреляют, но убивают очень редко и то в основном тех, кто по-дурацки себя ведет. Например, высовывает голову из-за укрытия или долго стоит и смотрит в щель, а душман не дурак, он давно уже прицелился в неё и обязательно выстрелит. А ты должен перехитрить его. Смотреть мало, но видеть много и запоминать где и что находится, чтобы потом уничтожить врага быстрее, чем он тебя. Как звать тебя? - Рядовой Юдин! Во время разговора я смотрел в темноту и наблюдал мигание огней. Скорее всего это были фонари. Что они обозначали, можно было только догадываться. Однако боевой опыт и внутреннее состояние подсказывало, что духи готовятся к нападению. Готовы ли мы отразить его? Я старался хотя бы внешне быть спокойным, но разве можно успокоить свои мозги, в которых словно в кипящем котле бурлили вопросы. Правильно ли построили оборону? Сможем ли без потерь провести бой? Как сберечь людей и вообще возможно ли такое? Куда противник нанесёт главный удар? Будут ли применять пушки и миномёты? Страшнее всего для нас минометы. Успеем ли спрятаться от мин, всё ли для этого предусмотрено? Смогут ли наши артиллеристы нанести своевременный и точный ответный удар? Не попадут ли наши ракеты на наш же пост? И много другого вертелось в беспокойном сознании. Молодой солдат оказался не случайно в наиболее, казалось бы, безопасном месте. Такое положение касалось и для других молодых, которые расставлялись с таким расчётом, чтобы как можно меньше подвергаться опасности, быть под постоянным контролем прошедших боевую школу товарищей. Они должны были освоить науку воевать. Но кто мог предположить, что именно для этого молодого солдата место между двумя этажами окажется роковым. Темнота сгущалась. На далёком небе беспокойно мерцали звезды. Их хаотичное появление ещё больше вселяло тревогу. Создавалось впечатление будто и они предчувствуют приближающуюся беду. С появлением свиста, огни за дальними дувалами стали приобретать смысловое значение. "И не боятся, - подумал я - освещают себе путь фонарями, сигнализируют, будто в игру какую играют. Наверное, попугать решили, создавая вид своей многочисленности. Жалко только, что после боя люди могут из кишлаков уйти.". Время шло. Два часа ночи, со стороны душманов одни огни. Может попугают, да разбегутся? Но эта мысль не закрепилась в сознании. Хорошо, что ещё людям дал отдохнуть. Всё же на свежую голову легче будет ориентироваться. Когда же они, стервецы, начнут? Может самому открыть огонь? Нет! Пожалуй, не надо. Разговоров потом не оберёшься о том, что шурови безобразничают, по ночам мирным жителям не дают спать. Сразу раненные и убитые среди них появятся, жалобы пойдут." Я сдержал свой порыв, а вот духи не выдержали и первыми заявили о себе стрельбой из гранатомёта. Граната прошелестела и ударилась по верху здания, именно в то место, где располагался днём расчёт АГСа. Сразу же послышалась команда Горшкова, о занятии своих мест для отражения нападения. Раздались автоматные очереди, затем опять прозвучал гранатомётный выстрел и удар в стену. Послышались команды на открытия ответного огня. Когда все разбежались, я также вышел из своей комнаты и стал подниматься по лестнице. Сверху донёсся истеричный голос: " Куда! Да не туда стреляешь, правее же, что ждёшь, Огонь!" С крыши на встречу мне спустился лейтенант.

Прозвучавшие выстрелы, долго молчавшего автоматического гранатомёта, вели панику в стан противника, огонь с их стороны на время прекратился. Не дожидаясь пока они опомнятся, сержант открыл стрельбу по группе, которая двигалась в обход. Кажется выстрелы были удачными. Опыт и умелые действия расчёта предотвратили выход противника в тыл. Очевидно, получив потери, он отошёл. Затишье было не долгим, но за это время расчёт успел переместиться на другое место, а я спуститься вниз. На площадке между вторым и первым этажом стоял знакомый солдат. Прижавшись к стене, он вёл огонь из автомата короткими очередями. В его действиях я уже не заметил той неуверенности, которая была у него при первой нашей встрече. Боевая обстановка учит и определяет человека быстро. Трус становится ещё трусливее, нормальный делается опытным бойцом.

ГЛАВА 9. Кэгэбист Лекарев.

Утром следущего дня, убедившись, что нападения больше на пост не предвидится, вернулся на аэродром. В управлении меня дожидался Лекарев. После приветствия и поздравлениями с очередным успешным завоеванием "отдельно взятой" территории и сожаления по потери солдата, он сказал.

Через несколько дней после этой встречи, меня познакомили с новым старшим оперативной группы Чуриным. Майор на редкость оказался приветливым человеком. На его круглом белом лице с курносым носом высвечивали голубые глаза, голову покрывала, цвета слоновой кости, густая шевелюра. Он, наверняка, имел уже информацию обо мне, поэтому разговор сразу же принял непринужденный, доверительный характер и по той теме, которая нас обоих волновала. Положительный контакт, установленный с первой встречи, продолжился до самого конца моего пребывания в Афганистане, что существенно облегчило выполнения той цели, которую я ставил перед собой. Лекарев ещё около месяца находился в группе, вводя нового начальника в курс дела, а затем тихо убыл в другую провинцию. Откуда я изредка получал от него "приветы", не забыл и я его и особенно последний разговор с ним, который и передал почти дословно в своих воспоминаниях. Такова была обстановка и таковы были условия, в которых приходилось работать. Не все были просто исполнителями, пешками в этой кровавой, не нужной для нашего государства, войне, которая кроме горя и унижения ничего не дала. Однако были такие как Лекарев, (к нашему общему стыду их было не так уж много) которые не на словах, а на деле, в таких сложнейших условиях, выполняли свой человеческий долг. Они своими действиями сдерживали тенденцию перехода к ненависти между людьми, окончательному разрыву дружеских связей между нашими народами и странами в целом. Они знали к чему может привести такая война, поэтому работали не ради своего собственного "я", а ради общего дела, на будущее, выполняя тем самым общегосударственную задачу.

ГЛАВА 10. Минная война. Трудяга сапёр.

После последнего нападения, душманы вроде как присмирели, но ни в минно-подрывной борьбе. Однако приобретённый нами опыт, не давал расслабляться. Изменения маршрутов движения на посты, постоянные проверки дорог на наличие закладки мин и организованная информационная разведка от некоторых добровольных помощников из числа лояльно настроенных к нам жителей кишлаков, приносили положительные результаты. Обнаруженных и обезвреженных моими людьми мин, стало появляться всё больше. Они были разные: английские, французские, итальянские, китайские и даже наши, советские. Корпуса также различные: деревянные, металлические, пластмассовые, от 2, 5кг до 6кг весом. Попадались, так называемые, фугасы. Это усиленные заряды до 10кг. Состояли они из обычной мины и начиненной взрывчатым веществом отстрелянных гильз снарядов. Всё это сооружение подводилось к одному детонатору. Если при подрыве на обычной мине, на технике отлетали колёса, звенья гусениц и небольшие сравнительно повреждения, то фугасный взрыв выводил её из строя полностью. В первом случае средства передвижения или оставались на ходу, или их можно было восстановить, смертных случаев при этом почти не наблюдалось. Во втором же они, как обычно, восстановлению не подлежали и оставались грудой металла, которую можно было использовать только в виде огневой точки. При таком взрыве без жертв и серьёзных ранений не обходилось. Самыми многочисленными считались итальянские, в пластмассовом корпусе. Эти мины нашими миноискателями не обнаруживались, только щупами или специально обученными собаками. И то собак хватало на одну, две мины. Условия работы для их обаяния были слишком сложны. Разъезженная колёсами глинистая почва, покрывалась густым слоем пыли, которая очень быстро забивала дыхательные пути у животного и мешала почувствовать запах взрывчатого вещества. На дорогах с асфальтным и бетонным покрытиями выбивали их из рабочего состояния запахи отработанных газов, бензина и других нефтяных продуктов, оставляемой различной техникой. Единственным долговременным способом оставалось - втыкание щупа в землю. Долгая и изнурительная работа сапёра, идущего впереди боевой машины и через каждый шаг вонзающего заострённый к снизу металлический прут в землю. Его рука должна почувствовать не твёрдые удары о почву, а мягкое вхождение в небольшую ямку и прикосновение к корпусу мины, готовой в любой момент взорваться. Которую затем надо было очень аккуратно проверить на предмет извлекаемости, обезвредить и изъять. Сложнейшая работа представителя данной профессии заключается не только в том, чтобы обеспечить безопасное движение, но и самому не подорваться или не попасть под обстрел из-за угла. Был ещё другой способ нахождения и обезвреживания, введённый уже после нашего двухгодичного пребывания в стране. К боевой машине подвешивался вращающийся каток с выступами. При движении, он давил своими шипами на землю и попадавшиеся в калиях мины, вызывая их тем самым к действию. Таким образом никто не страдал кроме устройства, которое принимало на себя удар взрыва. Однако мина могла взорваться и после прохождения навесного оборудования. Это зависело ещё и от того на какой глубине была зарыта злодейка. Но всё же этот способ был наиболее безопасен, если рядом с этими взрывными устройствами не находились управляемые мины. Они обычно выставлялись в стороне от полотна дороги и подрывались человеком, находящемся в засаде, по радио или контактным способом по проводам. Мой батальон в основном испытывал действия простых взрывных устройств, однако и этого хватило, чтобы за год лишиться больше половины боевой техники. Несмотря на это я с большим чувством благодарности вспоминаю трудяг-сапёров. Можно с уверенностью сказать, что основная тяжесть "необъявленной войны" легла на их плечи. Это они "рабочие войны" были всегда впереди, принимая на себя первыми душманский огонь и, выполняя свои задачи, дважды подвергались смертельной угрозе. Поэтому я всегда с большим уважением относился к ним. Благодаря их профессионализму и бесстрашию, многие тысячи молодых парней вернулись на свою родину, спасено множество техники, сэкономлено на миллионы рублей народного добра. Героизм сапёров на сегодня не оценен по достоинству, они поистине заслуживают всеобщего признания и уважения.

ГЛАВА 11. " Самоубийственное выселение". Кому это надо?

За столом я увидел ещё одну фигуру в темном генеральском бушлате без знаков различия. На мой доклад о прибытии, черноволосый генерал с любопытством посмотрел на меня и буркнул, не вставая: " Генералов!" "Наверное новый, - подумал я, - не давно прибыл."

ГЛАВА 12. Невольные признания Мустафы и его помощь в розыске захваченных специалистов.

Было поздно, когда мы с ним простились. Как оказалась эта встреча для нас была последней. Через два дня он позвонил в батальон, но я находился в Кабуле и прощания не состоялось. В армии начальник особого отдела протянул мне телефонограмму и спросил: " Читал?" Я присел на табурет и внимательно пробежал глазами. В ней говорилось о захвате душманами на севере Афганистана автобуса с 23-мя гражданскими специалистами и уведшими их в неизвестном направлении.

Такая просьба не могла не польстить моего самолюбия, значит моя скромная работа по безопасности вверенного мне объекта представляет какую-то ценность, если даже на таком уровне с такими большими возможностями, решили обратиться ко мне за помощью. Однако я не был настолько наивен, чтобы не знать своих возможностей. Север для меня был за облачной далью, преодолеть которую даже мысленно не мог, не говоря уже о физическом состоянии. Поэтому я сразу же засомневался в выполнении данного поручения. Однако отвергать просьбу, я не стал, слишком серьёзно было ведомство, которое все побаивались. А, мне тем более нельзя было конфликтовать. Этот отдел курировал мой батальон и всё, что там происходило, наверняка, ему было известно. С другой стороны, зная об этом, я даже не пытался скрывать от них свою работу среди афганцев, тем более с душманами. Если откровенно говорить, то мне приходилось больше опасаться своих ребят из отдела, чем противника. По всей вероятности, на меня у них было досье, в которое заносились все мои прегрешения, связи явные с бандгруппами и даже просто выдуманные. Всё это для меня могло в любой момент плачевно кончиться. Это какой-нибудь неверный шаг с моей стороны, или же по чьему-то недопониманию, злобе к моей персоне, в этих случаях мне была бы обеспеченна жизнь в какой-нибудь отдалённой точке нашей необъятной Родины. К счастью таких дураков не нашлось и папка с компроматами лежала спокойно. И всё же я думаю, не малую в этом роль сыграли Лекарев, Подча Гуль, Чурин, которые были для меня своебразным прикрытием. Которые давали мне возможность спокойно жить и трудиться во благо общей безопасности. Я также благодарен и войсковой контрразведке, которая с пониманием и доверием отнеслась к моей особе.

Мы простились и я тут же выехал в Баграм. Попытка не пытка, но кому это дело доверить? Кто из главарей сможет справиться с этой опасной и. тяжёлой задачей в короткий срок? Одиночек я не рассматривал, такое одному было не под силу. А, что если поручить Мустафе? Это имя крепко засело в моей голове пока я добирался до аэродрома.

В управлении батальона, предупредив начальника штаба, я сразу же выехал на пост в Калайи-Биланд. Вскоре две зелённые ракеты описав дугу, опустились в районе кишлака Туркман. Погода была плохая. Дул порывистый холодный ветер. Его сила сопровождалась резким свистом, ударами в стены крепости и качающимися из стороны в сторону крон деревьев. Поднятая пыль не успевала ложиться на землю, забивала глаза, уши и нос. Я спустился в комнату командира поста. "Придёт или не придёт?" сверлила мысль.

Командир вышел, а я сел на стул и стал смотреть на кровавую полоску в дверном

- Мустафа! Я, что тебя позвал? - лицо аксакала ещё улыбалось, но глаза, как два уголька, впились в меня. Они как будто говорили: "Я и пришёл к тебе, чтобы услышать это! Говори, я слушаю!" - В середине этого месяца на севере в районе Мазари-Шариф была захвачена группа советских гражданских специалистов, ты о них, что-нибудь слышал?

С минуту аксакал молчал, углубившись в себя. Я ему старался не мешать думывать

Неделю от него не было ни каких известий. Из армии и дивизии данным вопросом также никто не интересовался. По видимому им было не до меня, как впрочем и мне до них. За своими внутренними проблемами, которых не убывало, я не замечал дней. Они пролетали один за другим с быстротой молнии, что я уже стал забывать о каких-то далёких специалистах. Да и надежды, откровенно говоря, что Мустафа может выполнить такое задание, было мало. Однако на восьмые сутки пришло сообщение о появлении аксакала. Радости и надежды от этого не стало больше, но я выехал на встречу. Что меня удивило, это его появление в дневное время и не скрываемая радость встречи. Мы дружески обнялись, припадая к друг другу щеками. На мои приветствия он отвечал.

"Причём тут Шер? - подумал я, - разве он воюет с мирными людьми, впервые слышу об этом."

Мустафа внимательно слушал, ни разу не перебив меня. Выражение его лица менялось от улыбчивого до совершенно серьёзного. Он вникал в услышанное, пытаясь, очевидно, понять на сколько это возможно сегодня. Наконец, вздох сожаления вырвался с его уст.

Произнеся последние слова, старик вдруг растерянно посмотрел на Хола и спросил

Перекинувшись ещё несколькими словами мы попрощались. По приезду в управление, я доложил о том, что услышал от "купца" в особые отделы и на ЦБУ (центральное боевое управление). Не знаю насколько сослужила добытая людьми Мустафы информация о наших пленённых специалистах, но то, что она была добыта за такой короткий срок и на таком расстоянии, свыше четырехсот километров, это больше всего то и поразило меня. Так выполненное поручение, ещё больше укрепило моё доверие к аксакалу и вызвала ещё большую симпатию к нему.

А война между тем продолжалась, но отодвигаясь всё дальше от аэродрома. То у одного поста, то у другого вспыхивали перестрелки между группами различных партий. Остановить их практически было не возможно. Но главное постепенно стала вырисовываться схема обороны, задуманная мною. Уже появились кишлаки, вооруженные группы которых защищала не только свои вотчины, но оказывала помощь моим постам в отражении нападения душманов на аэродром. Зато волостной центр в Гулямали всё чаще стали подвергаться обстрелам. Приезжая туда, я слышал от Бабаджана неоднократные просьбы выставить рядом с ними пост шурови.

Начальник царандоя не совсем доверял своим подчинённым и на это были основания. От этой разнородной массы можно было ожидать, что угодно. Однажды, переговорив с Бабаджаном, я стал собираться к себе в батальон и моё внимание привлёк один из царандоевцев. Он выделялся от своих коллег ростом, кудлатой, густой, черной как смоль, копной волос и длинной шинелью, застёгнутой на все пуговицы. На продолговатом тёмном лице высвечивали любопытные тёмно-коричневые глаза. В его поведении я заметил стремление быть всё время на виду, как будто он, что-то задумал. Раньше я его не видел. Я полюбопытствовал у главного царандоевца, что это за парень?

Мы уже разместились на технике, когда высокий красавец вдруг решительно подошёл к своему начальнику и заговорил с ним. Тот выслушал его и кивнул головой. После чего парень стремительно взлетел на БТР. Я привык ничему не удивляться, но всё же предупредил Хола, чтобы тот проследил за ним. Уже подъезжая к батальону, мой переводчик наклонился ко мне и сказал о том, что кудлатый хочет переговорить со мной. Я оглянулся и встретил устремлённый на меня, немигающий взгляд. В батальоне мы втроём зашли в мою комнату и сели к столу. Он начал первым, не дожидаясь моего вопроса

- Как же можно совмещать службу в царандое и работу со мной? А, если кто-то узнает об этом?

" А, тебе-то можно верить?" - подумал я.

ГЛАВА 14. Усиление сопротивления. Первые воинские формирования. Женщина и коран.

Мы попрощались, но не надолго. Первое время я остерегался доверять ему, но с каждой встречей мне он всё больше нравился. Его внутренний мир оказался намного шире и разнообразнее, чем я представлял.

Если вокруг аэродрома за последние месяцы установилось относительное спокойствие, даже посты стали редко обстреливать, то доходившая до меня информация по Афганистану вызывала тревогу. Противостояние усиливалось. Особенно заметно было возрастание боевого сопротивления в юго-восточной части страны. Возросла активность на главной магистрали Хайратон - Кабул. Тревожно было в Пандшере. Несмотря на подписанный договор о мире, находящиеся в долине войска наблюдали как укрепляет свои позиции Ахмад Шах. Его боевые группы свободно передвигались по горным тропам и вдоль реки. Такая близость непримиримых группировок вызывали излишнюю тревогу, напряжение и страх. Выполняя сугубо определённую задачу, я всё же не мог оставаться в стороне от того, что происходило за пределами моих обязанностей. По мере того как я раздвигал сферу своего влияния, у меня становилось и больше возможности получения информации. Всё больше разрастался круг доброжелателей. Я их специально не искал, они сами находили меня и предлагали свои услуги. И мне трудно было отказывать им в их добрых намерениях. Я знал, что большинство из этих добровольцев шло не просто помогать шурови, а наоборот через меня пыталось решить свои проблемы или проблемы своего кишлака. Это были благородные порывы, с которыми приходилось считаться. Отсюда уважение и доверие взаимные. Мой рабочий день уплотнялся с каждым днём всё больше, часто приходилось прихватывать и ночи. Книжки для чтения, которые брал в батальонной библиотеке, теперь долго лежали на столе или под подушкой не дочитанными. Поездки на посты теперь необходимы были не только для контроля, но и для ведения переговоров с душманами. Информация возрастала. Стали известны имена или псевдонимы многих командоров групп, их партийная принадлежность, качественный и количественный состав как вокруг моего объекта, так и далеко за его пределами. Очень часто в донесениях стали появляться имена Шайдо, Ракип, Осиф, Хакимин, не говоря уже о Шере из Балтухейля, который был назначен Ахмад Шахом командующим группами ИОА в провинции Парван. Поступили сообщения о ракетах "земля-воздух", о развёртывании сети радиостанций в юго-восточной части страны. Бабаджан из своих источников сообщил мне, что ИПА стали формировать регулярные подразделения и части на афганской территории. Причём первый полк стал создаваться у нас под боком в провинции Каписа, командиром его назначен наш старый знакомый Убадулай. В состав этой части попадают и жители близлежащих к аэродрому населённых пунктов. Вся эта и другая информация передавалась в различные органы для их отработки и уточнения. Одни подтверждались, другие не имели реальной основы. Спустя некоторое время появилась и у меня возможность перепроверки поступающих сведений. Что давало быстрее реагировать на изменения обстановки и принимать наиболее верные решения по выполнению своих задач, а также оказывать необходимую помощь заинтересованным в ней сторонам. Крепла наша дружба и взаимосвязь с Бабаджаном и его соратниками. Я всё активнее старался включать их в работу с населением. Теперь уже ни одного мероприятия не проходило без их ведома и участия. Сфера нашей деятельности расширялась с каждым днём всё больше. Не везде нас встречали дружелюбно, однако уже переставали бояться и прятаться.

Февраль начинался холодами. Морозы были не большие от 1-3 градуса, но холодный и колючий ветер, дующий с гор, пронизывал до костей. Особенно это ощущалось по утрам. Верхний слой глинистой почвы промерзал и отдавал при ходьбе глухим стуком. Скудная полёгшая трава, покрывалась бело-серым налётом, а канавы и ямы заполненные водой тонким слоем льда. Небо давило низко опустившимися тяжёлыми тучами, придавая окружающему миру мрачный вид. В один из таких дней Гулоджан сообщил о прибытии в кишлак Гуржухейль группы душманов якобы с целью обстрела аэродрома. Этот кишлак находился в пятистах метрах от бомбосклада, размещавшимся возле взлётно-посадочной полосы, что вызвало не малое беспокойство. В Гуржухейля ранее я не бывал, в этом не было необходимости, так как жители всегда присутствовали на всех беседах, которые проводились в Калайи - Биланде. Однако приход банды не оставлял мне выбора. Поэтому я, вызвав к себе Бабаджана, с резервным взводом выехал в посёлок. При окружении его, люди наблюдали как из него убегали вооружённые душманы, но преследовать их я не стал. Хол, идущий рядом со мной и начальником царандоя по узким проходам в дувалах, не довольно бурчал.

Я также склонялся к этой мысли. Холода в 83 году наступили раньше обычного. Стоявшая пасмурная погода в долине не давала осадков, они стали выпадать на много позже, но в горах снег валил и это осложняло душманскую жизнь. Поэтому многие душманские группы не выдерживали и спускались в свои насиженные места, поближе к родному очагу.

И правда, Бабаджан вёл нас через какое-то подземелье, где едва просвечивался дневной свет. То справа, то слева неожиданно для нас появлялись отводы, углубления, ниши. Наконец, после всех плутаний, мы выбрались к намеченному объекту. Здесь нам подвели молодого парня, обнаруженного в одном из помещений. Мы стали осматривать, найденные в доме документы. В руках у меня оказалась маленькая записная книжка, в красном переплёте, я обнаружил в ней фотографию молодого мужчины и показал начальнику царандоя. Тот взглянув на неё и долго не думая, изрёк: "Душман!" В этот же момент я услышал визгливый голос Хола. - Куда! Стой гад! Стрелять буду! - Но, сообразив, что убегающий не русский, закричал на местном. Я вздрогнул от неожиданности и оглянулся. Обнаруженный афганец стремительно приближался к высокому дувалу, ещё мгновение и он заскочил на него. Раздался выстрел. Пуля, выбив фонтан пыли буквально в нескольких сантиметрах от тела бежавшего, впилась в дувал.

Пока мы говорили, молодого афганца будто ветром сдуло. Бабаджан начал отчитывать своих помощников, упустивших душмана. Меня же это происшествие нисколько не смутило. Ни досады, ни злости я в себе не испытывал, а наоборот ощутил какое-то не понятное для себя чувство удовлетворённости в том, что афганец остался жив и так умело преодолел двухметровый дувал. Такой ловкости можно было только позавидовать. Душмана так и не нашли. По окончанию осмотра, на окраине посёлка, нас ждала большая толпа народа, собранная царандоевцами. Бабаджан подошёл к жителям кишлака и стал вести с ним беседу. Я, чтобы не выступать самому и не задерживать людей на холоде, передал ему через Хола единственную просьбу от себя, чтобы люди не разрешали обстреливать аэродром с их кишлака. Стоя у большой искусственной ямы, залитой на половину водой, я увидел маленькую девочку 4-5 летнего возраста, сидевшей на корточках в стороне от толпы. Она сидела сжавшись от холода в комочек, из носа в два ручейка стекали сопли. Одета она была, как и большинство афганцев, в сатиновую одежду, на босых ножках калоши. На красивом круглом личике застыли два больших тёмных шарика, в них можно было одновременно прочитать: и боль от колючего холодного ветра, и испуг перед незнакомцами, и детское любопытство. Ребёнок тяжело дышал, изо рта вырывался хрип простуженного человечка. На девочку было больно смотреть и подумалось может с этих лет и начинается здесь, в этой стране, женское "счастье". До поры забытое, никому не нужное, не обеспеченное родительским теплом, оно быстро, словно дикий одуванчик, растёт и до конца не распустившись, срывается, вянет и угасает. Я подошёл к ребёнку, приподнял и посадил к себе на руку, затем вытащил из кармана платок и вытер её нос. Она, испугавшись, ещё больше сжала своё дрожащее тельце, на её круглых глазах выступили слёзы. Готовая зареветь, девочка вдруг почувствовала тепло моего тела, как-то обмякла и сильнее прижалась к нему, схватившись своими ледяными ручками за меховой ворот моей куртки. Так, прижимая её к себе, я простоял до конца разговора Бабаджана с народом. После окончания беседы, ко мне быстро подошла женщина в парандже и, как бы стесняясь и извиняясь передо мной, протянула темные потрескавшиеся руки к девочке. Однако ребёнок, пригревшись у меня на груди, не очень охотно перебралась в руки своей матери. Мне также какое-то мгновение не хотелось лишаться детского прикосновения. Во мне пробудился отец, дети которого далеко от этих мест и их близость передавалась через это маленькое существо. Как давно я их не видел и всё равно сейчас мне было больнее смотреть на эту девочку, по всей вероятности больную бронхитом. Доведётся ли ей увидеть мирную жизнь, найти своё счастье, увидеть счастливые и радостные лица, освобождённых от страха и унижения людей? Доживёт ли она до времён, когда не будет вооружённых пришельцев? Когда не надо будет ходить с закрытым лицом, бояться за своих детей и жить в ненормальных для человека условиях? Доживёт ли? Мы уже собрались покинуть кишлак как вдруг ко мне подошла старая женщина и стала засовывать в мои руки маленькую чёрненькую книжицу с золотой каймой, выговаривая при этом не понятные для меня слова. Я посмотрел на Хола. Что это и зачем? Переводчик подошёл к нам и улыбнувшись, сказал:

- Возьмите! Это она вам каран даёт. Берите, а то обидите её.

ГЛАВА 15. Брат ТУРА. Внезапное нападение с юга.

В батальоне я получил известие от начальника штаба, что на одном из постов ме

ГЛАВА 16. Гулоджан и его предчувствие. Мёртвые за это не прощают.

После обеда в управлении батальона появился мой юный друг Воит, который передал просьбу Бабаджана о встрече с ним в управлении З роты. Это удивило, никогда ещё начальник царандоя не назначал мне встречи на моих постах, если ему нужно было увидеться, он свободно появлялся в управлении батальона. Очевидно, что-то необычное заставило его пойти на это. Командир З роты встретил меня возле входа в крепость. Спокойная жизнь в боевой обстановке округлила его, сделала спокойнее и вальяжнее. Стрельба в его зоне ответственности за последние месяцы почти прекратилась. Духи откатились за пределы объездной дороги и постреливали между собой. Последний случай обстрела его взвода из кишлака, заставил пошевелиться, побегать и понервничать. Одним словом снять дремоту. Однако опыт, знание обстановки и владение ситуации, сняли растерянность, излишнюю нервозность, присущие большинству в первоначальный период выполнения боевых задач. Этот процесс формирования боевых качеств касался не только капитана Неустроева, стоящего передо мной, но и других офицеров-солдат, включая и автора этой книги. Все мы учимся в жизни "чему-нибудь и как-нибудь", однако боевая обстановка заставляет конкретизировать и убыстрять учёбу, без этого нельзя остаться живым или выиграть даже мелкую стычку, не говоря уже о крупном сражении. В тоже время нельзя хорошо воевать при самоуспокоенности и беспечности. Эти качества приводят только к поражению, к гибели людей. Помня это, я поэтому и не давал покоя своим подчинённым, заставляя их постоянно работать, благоустраивать свой быт, совершенствовать боевую выучку и бдительность. Бабаджан на встречу пришёл не один, рядом с ним в комнате находился Гулоджан в своей солдатской форме. Поздоровались. Лица растерянные и хмурые. - Что-то случилось? - спросил я. - Да! Товарищ комбат, дела совсем плохие. Гулоджана Анарголь хочет в тюрьму посадить!

Сказанное было на столько серьёзно, что мне стало не по себе. В случае подтверждения его работы со мной, сержант мог стать "шпионом" и спасти его

ГЛАВА 17. Подзарядка энергией. Пришелец и Пакистана.

Кохбача, небольшая каменная возвышенность среди пустынного места у подножья гряды высоких гор Гиндукуша. Буквальный перевод "маленький мальчик". Поднятая на 100-120 метров над плоскогорьем, эта горка состоит из огромных кварцевых и гранитных глыб, готовых в любой момент скатиться вниз. Но занесённый ветрами песок сковал их плотным слоем, превратив в неподвижные монументы. Почему-то лазая по этим глыбам, я всегда испытывал какое-то внутреннее наслаждение, а поднявшись на вершину, обласканный тёплым ветром и солнцем, получал не забываемое удовольствие от созерцания окружающего мира и прилив новой ничем не объяснимой энергии. Отдыхая, я любил смотреть, казалось бы на безжизненное пространство, однако это было совсем ни так. Несмотря ни на жарко палящее солнце, вызывающие маревые всплески, ни на серость дождливого дня в дикой окружении предгорья чувствовалось движение. То камень скатиться с высоты, то ящер выглянет из расщелины, то услышишь шелест чешуи, проползающей змеи, то над пустынным местом замашут крылами огромные грифы, а высоко в небе увидишь парящего орлана, готового ринуться на показавшуюся на земле добычу. А то, вдруг, заметишь вдали двигающийся предмет: лошадь, осла, верблюда в сопровождении человека или просто одинокого скитальца. Мир велик и разнообразен, но я сейчас был ограничен в пространстве и это пространство уже как профессионал должен был не только наблюдать, но и изучать. Поэтому отдохнув, я спускался вниз и шёл со своими помощниками дальше от горы, в намеченный мною район. Мне важно было знать неизвестные подступы к району обороны, тропы по которым могут водить караваны с оружием или ходить вооруженные группы душманов, возможные места засад, укрытий и прочее.На ровной, казалось бы издали, местности, были большие перепады, крутые и глубокие овраги, пещеры, поймы пересохших ручьёв. Возможность спрятаться или пройти не замеченным всегда существовала. Мы должны были это учитывать в своей работе. Вот и сейчас, оставив БТР у горы, я с группой сопровождения двигался в направлении, видневшихся вдали, лысоголовых грифов. Шли по не большой впадине. Солнце светило, чуть поднявшись из-за горизонта, осенне-зимним теплом. Было не холодно, но если сравнивать с нашей зимой, то вполне могло сойти за летний день. Шли тихо, переговариваясь между собой, между тем не забывая внимательно осматривать дикую без единого дерева местность. Достичь необходимо было два углубления на склоне одного из крутых и высоких оврагов, замеченных с горы. Оставалось до них менее километра, когда вдруг на горизонте появился человек. Он двигался в направлении аэродрома. Я бы не обратил на него внимания, если бы не Хол, у которого вдруг проснулась бдительность. Несмотря на моё сопротивление, он всё же настоял на своём и, перерезав путь, остановил прохожего. Мне пришлось так же остановиться со своей группой и наблюдать за переводчиком. Однако разговор затягивался и мне пришлось подойти к ним. Хол протянул мне несколько бумажек и попросил, чтобы я внимательно посмотрел на их. Это оказались документы на афганском языке. Я тупо всматривался в них, пытаясь хоть, что-нибудь уяснить, но всё это оказалось мне не по силам. " Плохо быть безграмотным!"-подумал я. Однако на кое-какую разницу в оформлении документов пришлось обратить внимания. Во-первых их было несколько, во-вторых бросалось в глаза разность печатей и один из бланков был подкреплён английским слогом. Фотографии была идентичны, но само оформление, печати и подписи разнились. Всё это не могло не вызвать подозрения, поэтому возникло вполне естественное желание узнать побольше. Я внимательно взглянул на афганца. Мужчина среднего возраста. Лицо круглое, обросшее щетиной. Взгляд добродушно-усталый, умный и не заискивающий. Держится и отвечает на вопросы прямо. Одежда на нём обычная для жителя здешних мест, но грязная и помятая. На ногах чёрные изрядно истоптанные ботинки.

Афганец взял из моих рук один из бланков, в пластиковой прозрачной основе, и стал тыкать пальцами на печать и английский шрифт. Переводить и дальше разбираться не было времени. Но стало очевидным, что в руки Хола попала не совсем обычная "птичка". Откровенность моджахеда удивила и даже озадачила. Такое произошло впервые. Обычно при задержании, что угодно, но только не душман. А, здесь? Для меня такое поведение было не совсем понятно. - Хол, ты молодец, чутьё тебя не подвело. Ты поймал не обычного душмана, поэтому сади его на БТР и вези к Бабаджану, а от него к Подча Гулю в Чарикар, пусть там разбираются с ним.

То, что у лидеров движений иногда ( конечно, не без содействия и нажима спецслужб заинтересованных сторон в усилении вооружённой борьбы, в особенности США) возникало желание к объединению, я уже слышал. Однако дальше этих желаний и слабеньких усилий у них дело не шло. Работая, как у нас говорят " на публику", они между тем оставались непримиримыми врагами союза. Дважды собираясь и заключая соответствующие договоры об объединении, лидеры семи существующих в тот период партий, всё же оставались одиозными фигурами и каждый из них считал себя истинным духовным руководителем борьбы за свободу и независимость страны и претендовал на главную роль в этом движении. На мой взгляд эти партийные руководители больше думали о своём кармане нежели о борьбе. У каждого из них имелись покровители из других стран, оказывающие им финансовую и материальную помощь, которую сами руководители использовали в своих корыстных эгоистических целях. Поэтому они и не стремились к объединению, которое лишало их такой кормушки. Но видимость нужно было создавать и они вынуждены были готовить и посылать таких " объединителей", на какого мы случайно вышли в пустыни. Хол, подхватив своего визави и двоих ребят для сопровождения, двинулся к бронетранспортёру, а я с остальными к пещерам. С Кохбача они хорошо просматривались. Для чего они могли быть использованы и кто в них мог располагаться? Вот главные причины побудившие моё любопытство. Ранее мне неоднократно приходилось слышать, а в кишлаке Аруки даже пришлось столкнуться с жизнью бездомного люда в таких убежищах. Но в данный момент меня интересовало не столько жизнь людская, сколько не являются ли пещеры укрытием для душманов? Не прячут ли в них оружие и боеприпасы? С учётом внезапной встречи с противником, мы двигались осторожно, внимательно осматривая местность. Наконец крутой спуск к высохшему руслу реки и искомый объект. Не спеша окружили его. Понаблюдали за выходами, ни какого движения. Оставив наблюдение и прикрытие, я спустился к пещерам. Искусственно выдолбленные, они, очевидно, когда-то и служили убежищем для человекообразных, но не в наше время. Возле входа валялись обглоданные кости, шерсть и перья животных и птиц. Зайдя во внутрь, мы обнаружили такие же останки, тяжёлый запах какого-то крупного зверя и небольшую охапку соломы, лежащую у дальней стены. Здесь человеком давно уже не пахло, хотя жилище когда-то принадлежало ему и сделано было его руками. При осмотре второй пещеры, которая как две капли была похожа на первую, сверху поступил сигнал опасности. В пол километре от нас наблюдатели заметили неожиданно появившуюся группу вооружённых людей. Мы залегли и стали наблюдать за её действиями. Количество двигающихся было явно не в нашу пользу и превышало нас в несколько раз. Ввязываться в бой было бессмысленно. Хорошо ещё, что мы их заметили первыми и я успел подумать, что делать дальше? В любом случае необходимо вызывать подкрепление. Что я и сделал, соединившись с постом. Вскоре послышались звуки заведённых моторов. Заметили это и душманы. Остановились в растерянности. Беспокойно посмотрели в сторону Кохбача. Затем короткое совещание и ускоренное движение в обратную сторону.

ГЛАВА 18. Амир Шафак.

Мы сидели в небольшой комнатке на первом этаже бывшей больницы. Низенький столик упирался своими краями в наши колени. За ним находились я с Холом и Бабаджаном, напротив знакомый по прежней встрече здоровый афганец и его командор Шафак. Высокий, худой, с пронзительными и настороженным взглядом на тёмном продолговатом лице, он словно дикая кошка, вцепившись в длинноствольную винтовку, лежавшей на длинных и худых коленях, готов был в случае угрозы к немедленным действиям. Напряжение и недоверие витали в воздухе, мешая разговорному процессу. Бабаджан иногда пытался разрядить обстановку, но у него это никак не получалось. Мы долго перебрасывались незначительными фразами, присматриваясь и изучая друг друга, определяя степень доверия и откровенности. Шафак, наверняка, знал обо мне на много больше, чем я о нём. Моя деятельность была на виду, цели, которые ставил, на слуху у людей. Он же для меня был "тёмной лошадкой". Неизвестно кто и откуда появился? И всё же было заметно, что он меня боялся!

ГЛАВА 19.Налоги на войну с населения.Шайдо-Ракип (отец - сын) - душманы!

Пост в Калайи-Биланде всё меньше стал беспокоить нас. С завязыванием друже

Здесь Мустафа откинулся назад и громко рассмеялся. Заулыбался и сидящий рядом с ним молодой афганец, на которого я подумал, что это его телохранитель. Но когда последний улыбнулся, я невольно обратил внимание на сходство этих двоих людей. Аксакал заметил мой заинтересованный взгляд в сторону молодого афганца и, перестав смеяться, сказал: - Ракип! Это Ракип! Мой сын. Познакомься. Я на какое-то время потерял дар речи, словно удар грома прозвучал над моею головой. Выходит передо мной два известных главаря крупных душманских групп ИПА, известных не только в Чарикарской долине, но далеко за её пределами. Наконец, ко мне вернулся дар речи.

Я думал, что аксакал покажет на себя, но тот продолжал только хитро улыбаться. По какой причине он так и не назвал свою боевое имя, для меня до сих пор загадка. Но для меня в ту пору и этого было достаточно, потому что я уже знал определённо с кем имею дело. Затронуло моё самолюбие ещё то, что Мустафа не побоялся привезти с собой сына и назвать его душманское имя. Доверие для меня было важнее всего.

ГЛАВА 21. Встреча с Шафаком. Нелицеприятный разговор.. Властно-партийные перипетия.

Нам не дали договорить. В темноте за окошком послышались шаги и тихий говор. Затем дверь отворилась и в дверях появился Бабаджан с гостями. В комнате стало тесно. После приветствия, я пригласил всех садиться. Однако Мир Хамза, пошептавшись с амиром, вышел, забрав с собой заместителя. Я улыбнулся, значит командор уже не так остерегается за свою судьбу, как это было в первое время наших встреч.

Настороженное пожатие рук и знакомство состоялось. Цель всей беседы у меня с амиром состояла в том, чтобы склонить последнего к подписанию договора с правительством. Говорить об этом было тяжело и очень сложно, но я шёл на это вполне осознано. Соглашение необходимо было прежде всего для обеспечения безопасности местной власти. Подписываясь, командор поневоле брал на себя обязательства не только не нападать на Гулямали, но и других сдерживать от таких действий. Для обороны аэродрома это также было выгодно, её защитные функции расширялись. Но Шафак был против любого соглашения с властью. - Вот с тобой я подпишу, - говорил он мне, - с Бабраком нет! Он не наш человек. Он плохой мусульманин. Он может много обещать, но мало делать. Я не хочу подписывать с ним никаких бумаг.

Начальник Хада согласился со мной, очень неохотно. Я понимал его, всё-таки опыта работать с такой категорией людей у него было больше, чем у меня, однако боязнь спугнуть командора неожиданным появлением должностного лица особого отдела провинции, заставляла меня быть предельно осторожным. Подча Гуль понимал и сравнительно хорошо разговаривал на русском языке, поэтому общаться с ним было просто и легко. Он закончил лётное училище на Украине. Молодым служил в авиаполку на севере Афганистана. Затем его забрали в особый отдел. Рос и жил он в достатке, но несмотря на это вступил в партию " Парча"(знамя), возглавляемую Бабраком Кармалем. При приходе к власти Амина, был посажен в тюрьму "Пули Чархи", где и был замечен Бабаджаном, который также находился там. По его рассказу, на Подча Гуля он обратил внимание лишь по тому, что тот всегда на прогулку выходил один под охраной, аккуратно одетым и в чистой белой рубашке. Бросалось в глаза его интеллигентность и спокойный вид. Начальник Хада и на самом деле по своему облику был таковым. Скорее всего это было от природы и воспитания. Сколько мы с ним не встречались, а в 83 году это было довольно часто, он всегда, при любых обстоятельствах, не терял присутствия духа, был тактичен, спокоен и внимателен. Хоть с советниками он был дружен, но как мною было замечено, в своей деятельности он всегда имел своё мнение и не всегда соглашался с их советами. Мне рассказывал Лекарев, а потом на одном из партийных совещаний, куда я однажды был приглашён, я и сам обратил на это внимание, у Подча Гуля очень сложные отношения сложились с первым секретарём Набардом. Пухлый, небольшого роста с чёрными длинными волосами, партийный руководитель провинции выделялся от окружающей его массы белым чуть удлинённым к низу лицом и надменным видом. Нескрываемое превосходство и высокомерие сквозило от него за версту. Когда я смотрел на Набарда, то мне сразу же представлялась копия нашего партийного босса последних десятилетий. Тот же высокомерный, всё знающий и всё видящий взгляд, та же чванливость и исключительность, пренебрежительное отношение к нижестоящим и почитание вышестоящего. Набард как и большинство наших партийных начальников, считал, что имеет право вмешиваться во все стороны жизни, вплоть до личной. Поразительное сходство. Афганские аппаратчики были достойными учениками и подражателями наших партийных идеологов. Говорили, что Набард был хорошим оратором, но даже если он хорошо выступал то это не значило ещё, что он также хорошо и работал. Несмотря на их отношения, наша деятельность и взаимосвязь с Подча Гулем с каждым днём всё больше укреплялась и приобретала дружеский характер. Итак, я его убедил подождать.

Из записей Чурина: Группа " Суфи-бала" ИПА воюет с Миралимом ИОА. 18 убито у Миралима и 4 у "Софи"

ГЛАВА 22 . Повзрослевший Воит. Непримиримость группировок

В середине февраля в один из выходных дней ко мне пришёл Бабаджан в сопровождении Воита. За прошедший год пацан здорово изменился. Подрос, округлился, возмужал. Выглядывающий из-за плеча автомат ещё больше подчёркивал эти изменения. При беседе он уже не смущался, в голосе появились нотки самоуверенности. Уроки и опыт, приобретённые при нахождении на постах с советскими солдатами, не прошли даром. Хоть он так и не освоил русскую грамоту, зато в разговорном слоге ему среди его сверстников не было равных. Не говоря уже о владении оружием и бдительном несении службы. Я искренне рад был встрече с Воитом. - Здравствуй мой юный друг, здравствуй! Как дела ? Что-то ты, Воит, долго не был у меня?

Воит с опаской посмотрел на своего начальника и, смущаясь, тихо произнёс: - Пятнадцать!

Он явно говорил не правду, но желание быть при деле, да ещё с оружием в руках, толкало его как можно быстрее повзрослеть. На самом деле он был на года два моложе. Позже Бабаджан скажет мне о нём.

Несмотря на проводимую работу среди населения, душманских групп не убывало, а скорее наоборот становилось ещё больше. Но, что характерно для многих из них, они не стремились нападать на аэродром, и редко обстреливали советские посты. Зато усиливалась война между непримиримыми группировками Исламской партии и Исламского общества. Война между ними носила стихийный характер за сферы влияния с одной стороны, с другой же определяла защитные функции своих мест проживания. И тем и другим необходима была помощь извне в основном оружием и боеприпасами. Поэтому всё больше росло желающих выйти на связь с "шурови", а от них с правительством. Для ещё большей эффективности этого процесса, в Кабуле по центральному телевидению была проведена передача с участием командиров легализованных групп. Это известие воспринято было неоднозначно и очень напугала руководство исламских партий. Незамедлительно из Пешевара последовало указание о физическом уничтожении этих командоров. Более того, мне стало известно о подготовке специальной группы в Пакистане во главе с Бисмуллой из кишлака Гульбахар, временного центра провинции Каписа, для проведения террористических акций в провинциальных центрах страны. Эти сведения мне принёс Маматгамат из Хандаржхейля, кишлак напротив Калайи-Биланда, в котором находился мой пост. Но о нём не много позже. Так вот в одном из этих командоров, подписавших договор о мире с властью, Воит узнал своего отца. О чём он с гордостью поведал мне, будто он сам в этом принимал активное участие.

Да, время летело быстро. Казалось совсем недавно, я с молоденьким заместителем по политчасти "штурмовал" виноградники, проводил беседы с жителями кишлаков вокруг аэродрома, беседовал с ним о жизни и любви к своей невесте, а потом молодой жене, но вот уже пролетело несколько месяцев с тех пор как мы расстались. Однако память об этом жизнелюбивом пареньке не угасла, что-то милое и непосредственное от его общения осталось на душе, в моих воспоминаниях и оно продолжает жить. Однако на войне быстро взрослеют. Впоследствии Оман приезжал ко мне, но это был уже не тот жизнерадостный и влюблённый паренёк. Время и боевые будни внесли поправки в его внешний облик и внутренний мир. Он стал на много старше выглядеть, серьёзнее смотреть на окружающий мир, на своё существование и место в жизни. Но несмотря на всё это у него ещё оставались непосредственность и простота в обращении. Это природные качества, их нельзя воспитать в себе, принять от внешнего мира, создать искусственно, но под действием обстоятельств и суровых будней они могут уйти в глубину человеческого существа и на долго там затаиться или вообще исчезнуть. Дай бог, что бы с ним этого не произошло.

ГЛАВА 23. В гостях у Амира.

Ждать пришлось не долго. Послышался тихий свист и мы гуськом двинулись между дувалами. Гулко застучало сердечко, я ещё крепче сжал рубчатую поверхность гранаты. Так, не вытаскивая правую руку из кармана, я шагал за душманами. Сзади, учащённо дыша мне в затылок, шагал Хол., за ним с автоматом в руках Бабаджан. Мир Хамза находился спереди. Продвигались мы очень осторожно, часто останавливались, прислушиваясь к тревожным шорохам в темноте. Абдула временами куда-то исчезал, затем также внезапно появлялся и мы продолжали движение. Почти за каждым поворотом стоял вооружённый воин с оружием в руках. Время и путь для меня показались долгими. Но я всё же сумел сосчитать количество поворотов, их оказалось шесть. В одном месте мы чуть не натолкнулись на другую душманскую группу, которая словно призраки появились перед нами, пришлось залечь и переждать их прохождение. Наконец, после некоторых блужданий, мы попали через маленькую дверцу во внутрь двора, а затем к стоящему в глубине дому. Возле его входа нас поджидал сам хозяин. Дверь открыта и через её проём просматривался тусклый свет от керосиновой лампы. Попадая на амира, он ещё больше удлинял его тощую фигуру, делая схожим со стариком Хатабычем, появившимся из кувшина. Шафак обнял нас по очереди, шепча слова приветствия. Затем пригласил меня, Бабаджана и Хола в освещённую комнату, остальных распорядился отвести в другую.

Конечно, у нас с ним и раньше возникали подобные разговоры, но так откровенно это случилось впервой. Этому, очевидно, послужили те обстоятельства, что он был у себя дома, в своих родных пенатах и под собственной охраной, где не надо было думать о своей безопасности, бояться за свою жизнь.

Хотя разговор уже принял непринуждённый характер, однако я не забывал, где и у кого нахожусь. Был всё время настороже. При малейшем подозрительном шорохе, рука невольно опускалась в карман и металлическая ребристая болванка успокаивающе холодило пальцы. Я взглянул на часы, полтора часа пролетели быстро, пора было собираться в обратный путь. Шафак предложил ещё выпить чая, но я отказался и мы поднялись с пола. Хозяин проводил нас до дувала, там нас уже ждала группа сопровождения. Мы попрощались. Нервное напряжение не покидало меня ни на минуту. Тоже самое ощущали и другие. Обратная дорога показалась на много короче, но ожидание нападения не проходило до самого порога здания, в котором размещался советский пост. Пальцы рук пришлось потом долго разминать, так как они одеревенели, сжимая нагретый металл. Засыпал также тяжело, в мозгах долго сверлила мысль с начальным словом: " а, если...".

Известий от амира ждать пришлось не долго. В тот же день к вечеру мне сообщили о согласии Шафака встретиться с представителем власти. Тут же я позвонил Чурину и передал это сообщение. Подча Гуль также не заставил себя долго ждать. С его появлением, мы выехали к Бабаджану и договорились о времени и месте встречи. А, ещё через день она состоялась. Начальник Хада был очень доволен, в приподнятом настроении был и я.

ГЛАВА 24. Фантазии и звериный оскал человечества. Незабываемые дни.

Мысленно возвращаясь к тем временам, я только сейчас стал понимать в каком

Такие мысли меня посещали не часто, но особенно ярко они проявлялись тогда,

Такова была действительность. Она же и заставляла крутить своими

Шафак выполнил своё обещание, сходить к Хакимину и поговорить с ним о

23 февраля началось как обычно с поздравлений, затем культурно-спортивные

ГЛАВА 25. Вазир с Хароти. Опасные игры при луне.

Уже в темноте я прибыл на пост. Через час после меня появился Вазир и сразу же предложил выдвигаться. Я посмотрел на часы, стрелки показывали 20часов 30 минут. Мы вышли из дома. Со мной кроме незаменимого Хола, двигалось отделение солдат. Было темно и сыро. За день до этого прошёл дождик, глина, не успев высохнуть, скользила под ногами. Стояла тревожная тишина. Она давила и вызывала обострённые чувства опасности. Вазир шёл впереди, несмотря на темноту, быстро и уверенно. В начале мы двигались между дувалами, затем дували внезапно раздвинулись и в промелькнувшем лунном отблеске открылось ровное поле. " Сюда, " - сказал впереди идущий и свернул с дороги. Поле оказалось вспаханным. На сапоги с разу же налипла грязь, ноги стали разъезжаться в стороны, проваливаться в рыхлую почву. Стало трудно шагать. Луна будто играла с нами, то пряталась за чёрными тучами, мгновенно погружая всё в непроглядную темноту, то внезапно появляясь, освещала всё вокруг серебристо-голубым сиянием, создававшим видение чего-то потустороннего, нереального, мистического. При виде такой картины, становилось не спокойно на душе. У Хола не выдержали нервы и он взволнованно сказал.

Вазир, очевидно, сам не ожидал такой подлости от своего начальника, поэтому стал испуганно лепетать что-то в своё оправдание. "Однако, если бы они захотели стрелять, то открыли огонь без всяких остановок", - пришло, наконец, мне в голову и мы опять двинулись дальше. Но не успели сделать двух шагов, как вновь послышалось ещё более грозное : " Дрешь! Файер меконан!"( Стой! Стрелять буду!) И до меня вместе с командой донеслось лязг передёргиваемых затворов. Здесь уже ничего не оставалось, как только залечь. Ощущение от земли, холодной и сырой, также не вызвало прилива радости, но всё же это было лучше, чем перед дулом автомата, готового пронзить тебя свинцом. Я с людьми оказался в ловушке, заложником своей доверчивости и глупости. С самого начала была допущена ошибка не я управлял, а мною руководили. Но оставалась надежда на благополучный исход. Во-первых Вазира я не отпускал от себя ни на шаг, да он и не пытался куда-либо исчезнуть. Второе я был не один, это видели душманы, может поэтому и остановили меня, испугавшись. Исходя из всего этого, можно было заключить, что Хакимин не жаждет крови, так что можно было ещё надеяться на его порядочность. После минуты томительного ожидания, мы услышали с душманской стороны разрешение пойти дальше мне и Холу. Мы поднялись и пошли. В кромешной темноте, стук наших сердец с Холом ощущался на расстоянии, его тяжёлое отрывистое дыхание усиливало тревожную тишину. Я не видел людей командора, но до кончиков пальцев чувствовал их присутствие, где-то совсем рядом, свирепые взгляды и направленные на нас автоматы. Такое ощущение будто я шёл на голгофу. Мы прошли дувал, вышедшая из тучи луна на мгновение осветила тени, стоявших за ним людей, чуть дальше в кустах виноградника блеснул ствол автомата. Я успел заметить впереди высокое здание и две, отделившиеся от него, тени. Через некоторое время мы уже стояли в метрах пяти друг от друга. Сзади них, за углом крепости зашевелился ещё кто-то, но мне это было не так важно, всё внимание переключилось на эту пару. Оба здоровые, с автоматами в руках. В глаза сразу бросилась огромная мохнатая шапка на голове у одного из них. Мы с минуту стояли и присматривались друг другу, не зная кому начать первому. Наконец, в меховой шапке, как-то нервно вдохнул и напряжённым голосом, обращаясь ко мне, прокаркал.

Поэтому все приготовления проходили в обыденной манере. Визуальный осмотр

Собрав всю информацию, мы внезапными для противника действиями, захваты

Для меня это был не плохой сигнал. После нападения на кооператив в кишлаке Калай-Девана и ракового для роты боя, где получили ранения сразу шесть человек вместе с Асташковым, западная часть аэродрома надолго выпала у меня из процесса переговоров с бандформированиями. С той поры в этом районе не велось активных боевых действий, а захват крепости и выставление там поста вообще стабилизировало обстановку. Однако это не означало, что в ближайших населённых пунктах не было душманов. Здесь они были и в не малом количестве, но их действия теперь ограничивались борьбой между собой и выходом для нападений в другие районы. Очевидно, одна из таких вылазок не очень удачно закончилась для Заира.

Уже порядком втянувшись в систему нормализации, и главное, воочию наблюдая за её положительными результатами, я не мог и в этот раз отказаться от случая встречи с командором одной из душманских групп и через него перекинуть мирные мосты к другим формированиям в этом районе. Поэтому в тот же день, вызвав к себе фельдшера батальона, я отправился к раненному. Сопровождал меня, вызванный из кишлака аксакал. Было около пятнадцати часов. Солнце стояло над головой высоко в чистом небе, сбрасывая на землю осеннее тепло. Дом, в который мы вошли, стоял посредине кишлака и ничем не выделялся от окружающих его строений. Оставив охрану во дворе, мы, я, Хол, Шевчук и аксакал, поднялись на второй этаж. Заир оказался не один. В комнате находилось человек пять афганцев, среднего возраста. Раненный лежал на матраце, укутанный в тонкие одеяла. Бородатое, осунувшееся лицо ничего не говорило о возрасте, зато чёрные глаза, заметив нас, молодо засветились. Возле него валялась куча грязных и окровавленных бинтов. Все присутствующие спокойно отнеслись к нашему появлению, поздоровались и отошли в сторону от больного, освобождая место работы для фельдшера. Рана оказалась не опасной, но успела загноиться, запах которого неприятно распространялся по комнате.

Заир смотрел на меня в упор, не мигая. Лицо без того тёмное, ещё больше потемнело и заострилось. Хоть он и не подавал вида, но я замечал как ему трудно говорить, превозмогая боль. "Сильная натура" - мелькнуло у меня в голове и я пожал его горячую руку. Он улыбнулся и это искренняя улыбка сопровождала меня всю обратную дорогу. Шевчук сделал всё, что мог: промыл рану спиртом, смазал йодом, обсыпал каким-то белым порошком, перевязал. Затем рассказал как пользоваться оставленными лекарствами, но при расставании он тяжело вздохнул и произнёс: - Наверное, всё это уже не поможет, он слишком долго лежал без медицинской помощи.

ГЛАВА 27. Обелиск. Недовольство Шафака. Месть.

ГЛАВА 28. Подписание договора .

На второй день Подча Гуль был у меня. Довольный, он коротко рассказал мне о

После праздничной трапезы, попрощавшись, все в приподнятом настроении разо

ГЛАВА 29. Неугодных надо убивать! Прочистка мозгов.

Всё это прозвучало внезапно, громко и довольно в грубой форме. В зале наступила гробовая тишина. После этого монолога, я ещё что-то говорил по инерции, но в голове уже возникла пустота. Затем я услышал тихий настойчивый голос полковника, подошедшего от куда-то незаметно к трибуне, о моём скорейшем прекращении выступления. Все эти действия высшего руководства не прошли для меня бесследно, хладнокровие покинуло меня даже быстрей, чем я ожидал. С минуту я ещё мямлил чего-то, но затем, оборвав себя на полуслове, собрал докладной материал, подошёл к президиуму, положил его на стол и спустился в зал. На этом моё ораторство закончилось. После заседания был разговор с самим начальником, где он прочитал мне мораль о вреде, нанесённым всему офицерскому корпусу, моим выступлением.

Так, преодолевая дорожные невзгоды, я, несколько успокоившись, прибыл в свою обитель. За два дня моего отсутствия ничего не изменилось в округе. Только стало потише, даже душманские группировки и те лениво перестреливались друг с другом. Во всём виноват был снег. Однако это не помешало духам выставить мину в самом казалось людном месте, на дороге в Гулямали. На ней и подорвался наш БТР, следовавший в уезд по заданию во главе с начальником артвооружения батальона лейтенантом Сбоевым Ю. Подрыв был сильный. Лейтенанта и водителя увезли в медсанчасть, а оттуда в Союз, откуда они уже не вернулись. Так что я уже не увидел того юного лейтенанта, который бледным стоял у стены в медсанчасти и с его губ невольно слетали слова: " Неужели в Афганистан?". Но время, проведенное им в боевой обстановке в корне изменило его, он стал настоящим Офицером. Мне его искренне было жаль. После выздоровления, Юра хоть и не смог вернуться в южную страну, но всё же остался продолжать военную службу в своём родном училище. Что я мог для него сделать, так это представить к ордену и к очередному званию.

В тот вечер, когда я прибыл из Кабула, вновь повалил снег. Шёл он часа два-три вначале мелкий, а затем большими мохнатыми хлопьями. Они кружились и качались под лёгким дуновением ветерка, зависали в воздухе и затем мягко опускались на крыши строений, на деревья и покрытую снежным пухом землю, с каждым часом всё больше утолщая её покров. Красавица ёлка, облепленная белыми хлопьями приобретала поистине сказочный вид и в отражении электроламп излучала таинственный свет. Впервые за всё пребывания в Афганистане в этот вечер и ночь, я не услышал выстрелов. Тишина и покой были дополнением к этой очаровавшей взгляд картине. Было такое ощущение, будто сама природа решила подарить нам эту сказку. В эту ночь я засыпал в приподнятом настроении, на сердце стало легко и спокойно. " Чёрт с ними! Как работал так и буду продолжать!" - пронеслось у меня в сознании, прежде чем оно погрузилось в приятную дремоту.

ГЛАВА 30. Хакимин просит о новой встрече. Климат потеплел.

Пришлось согласится. К этому времени у меня уже сложилось вполне определённое мнение о войне в Афганистане, названной мною "вторым Вьетнамом", только в роли пораженца была не Америка, а Советский Союз. Поэтому я ясно представлял к чему эта противостояние может привести. И оно приводило. Наращивание боевых походов против так называемых бандгрупп не усиливали наши позиции, скорее наоборот ещё больше ухудшали. Только такими методами действовать было нельзя, они просто заводили нас всех в тупик. Мы подрывали саму основу - это уважение народа к нашей стране и не просто к СССР, а именно к России, потому что в сознании у людей ещё со времён нашей революции, сложилось прочное мнение о доброй и великой стране на севере. И большинству жителей страны было обидно и не понятно, почему русские пришли к ним с оружием и воюют на их земле? Ещё больше их поразило, когда своими глазами они увидели разрушенные дома, кишлаки, убитых и покалеченных детей и в тоже время были в недоумении, когда их пытались убедить в праведности и справедливости предпринимаемых войсками оперативных мер. Иногда мне приходилось самому наблюдать и даже быть участником таких действий, когда созданные в Афганистане агитбригады, заходили в кишлаки уже после того как там отгремели "бои" и единично отловленным жителям, на фоне разрушенных снарядами домов, объяснялись в любви и верности к афганскому народу. Пытались убедить их в том, чтобы они уважали Б. Кармаля, афганское правительство, Советский Союз и создавали свою советскую власть в кишлаке. Более как кощунством такое назвать было нельзя. Хотя есть и другие определения: трусость, неумение, неуважение, безответственность. Ничего, кроме вреда это не приносило. В таком ключе я действовать не мог и поэтому стал работать среди народа не силой оружия, а средствами убеждения, доверия и уважения к людям. В особенности большой интерес был к тем, кто был с оружием в руках. Из них я хотел сделать не врагов, а своих помощников и между тем я всегда помнил, кто в этой стране хозяин. В тоже время на своём примере, я хотел показать как нужно было работать, чтобы впоследствии, после нашего ухода "а это по моим соображениям обязательно должно было произойти", не всех россиян считали злодеями и чтобы осталось хоть немного уважения и доброго отношения между нашими народами. Однако не всё зависело от меня и случай на семинаре яркое тому свидетельство. Но всё равно им нужно отдать должное, хотя бы зато, что ни высшие, ни низшие чины не мешало мне. Особенно тёплые чувства у меня остались к Кандалину и советникам ХАДа, они почти всегда были на моей стороне и защищали от ретивых и бестолковых служак. Что касается начальника штаба дивизии, то в его обязанности входило всё, что касалось безопасности, разведки, сбора и обобщения информации и одним из источников всего этого был мой батальон. Вывод постов далеко за пределы военного объекта ( без помощи начальника штаба мне было бы трудно это осуществлять), дружеская связь с народом, обеспечила мне устойчивый сбор информации, а сложившаяся к этому времени целая сеть добровольных помощников, давала возможность мне иметь реальную картину не только вокруг Баграма, но и далеко за её пределами. Кроме этого появилась возможность в случае необходимости перепроверки некоторых данных поступающих ко мне, в штабы различных частей и соединений. Чем не мог не пользоваться Кандалин. Кроме этого у нас с ним сложились дружеские отношения, что имело не маловажное значение в моей "мессианской"деятельности.

Я думаю не малый интерес к моей работе был у советников ХАДа и органов разведки, группу которой возглавляли при мне вначале подполковник Рюмин из Москвы, а затем майор Медведев из Алма-Аты. Почти все мои действия в отношении безопасности аэродрома, вся проводимая мною работа вокруг него, довольно часто пересекалась с их прямыми задачами. Хадавским работникам нужны были дела связанные с бандгруппами, работа с ними, привлечение тех на сторону власти, за что они в основном получали награды, звания, повышения по службе. Разведгруппа использовала меня для сбора информации и уточнения ряда разведданных. Отношения между нами были дружескими, никто друг другу не мешал, а скорее наоборот в случае необходимости оказывали всяческую помощь. Весь этот созданный союз Кандалин-Чурин-Медведев и я, дополняя друг друга, усиливал работу по всему спектору безопасности.

Памятуя о первой встрече с Хакимином, на этот раз я организовал более тщательно меры прикрытия. Однако подошедший на пост Вазир, повёл меня уже не по паханному полю, а по твёрдой тропинке между дувалами. В нём не было и того налёта беспокойства и страха, который сопровождал его в первый раз. Не заметили мы по дороге ни одного охранника с оружием в руках. Несмотря на это, шли осторожно с опаской поглядывая по сторонам. Белоснежные тучи низко зависая над землёй, медленно и величаво проплывали по тёмно-синему небосклону. Они, освещённые лунным светом, на сей раз были пушисты, белы и снимали напряжение. На тропе лежал снег, превратившийся местами в лужи. Возле входа в крепость нас встретил с улыбкой на худом лице отец Везира, который проводил нас дальше. Когда я вошёл в комнату, освещённой яркой керосиновой лампой, мне навстречу поднялись две рослые фигуры, Хакимин и Шафак. По отношению к ним я выглядел пигмеем. После настороженного приветствия, хозяин комнаты предложил нам сесть. Мы заняли положение сидя на лежаках, вокруг большой и красивой керосиновой лампы, которая шипела и ярко освещала комнату. Я не впервые видел это чудо человеческой мысли и всегда при этом вспоминал наши отечественные "керосинки" и сравнивал нашу передовую державу с отсталой, нищей, с древними традициями и укладом страной. Конечно, можно сослаться на лампочку Ильича, но не везде она есть.

При первых же словах, произнесённых Хакимином, я сразу ощутил разницу в его поведении. В этот раз голос его излучал дружелюбие и доброжелательство. При первой встрече в темноте я не мог рассмотреть " прокурора", хотя и запомнил его фигуру и мохнатую шапку на голове. Сейчас же передо мной предстал молодой человек лет тридцати, с крупными, но правильными чертами лица. Покрытое густой бородой и усами, лицо между тем излучало какой-то странный тёмно-синий цвет. Оно не было худым. Большие, тёмные и выразительные глаза пытливо поглядывали на меня. Во взгляде ощущалась сила и усталость. Очевидно, от постоянного напряжения в борьбе за жизнь.

В тот вечер я вёл беседу с представителями партии ИОА, второй по количеству и активности группировки, руководимой профессором Р. Бурханиддином. По национальности тот был таджиком, родом из Бадахшана, горный район Афганистана и Таджикистана, раннее он преподавал в Кабульском университете. Одним словом учённый и уважаемый муж. Общаясь с командирами групп различных партий, я заметил одну особенность в том, что командорами групп ИОА были люди наиболее грамотные, образованные, такие как Шер являлись исключением. То в ИПА, основная группа командоров состояла из малограмотных и бедных слоёв населения, наверное поэтому она была наиболее многочисленной. Если участники ИОА ещё ставили перед собой какую-то определённую цель, намечали задачи, боролись за идею, могли оценивать ход событий, видеть какую-то перспективу, то у большинства членов ИПА была кровная обида и оружие, которое давало им возможность отомстить обидчикам и они использовали это в более активной и жестокой форме. Очевидно, в этом была своя закономерность и логика борьбы. Но все борцы за свободу ощущали раздвоенность в своих действиях, как собственно и мы. Пропаганда и реальная жизнь не всегда стыковались. На ряду с военными действиями, наша страна и наш военный контингент на самом деле оказывали помощь народу Афганистана и этого нельзя было не заметить. Наверное, поэтому население и большинство вооружённых групп не было так агрессивно настроено против нас и охотно шли с нами на контакты. Особенно это стало заметно в Баграмском районе, после годичного пребывания моего батальона. Но на ряду с этим, поводов для сопротивления с каждым днём становилось всё больше. Прямой причиной для этого служило всё более активное вмешательство во внутренние дела нашими партийными советниками и возрастания армейских боевых операций на территории страны.

Амир был доволен организованной встречей, однако мне с самого начала было ясно, что если бы не собственный интерес Хакимина, то вряд ли она состоялась. Но какой это интерес? Только ли помощь оружием и боеприпасами ? Навряд .ли. Ещё при нашем первом знакомстве, он ясно услышал от меня отрицательный ответ на эту тему. Не дурак же он, чтобы не понять, что я не волен сам решать этот вопрос, даже если бы захотел. Тогда, что? Пока мы обсуждали второстепенные вопросы, эта мысль никак не выходила из моей головы. Наконец, я услышал.

Переговоры велись долго. Время было за полночь, когда мы пожали руки на прощание. Выходя из здания, я обратил внимание на двух вооружённых афганцев, стоящих по обе стороны двери. Выглянувшая из-за тучи луна на мгновение осветила их лица и на них я заметил улыбку. Это мгновенно сняло с меня напряжение, которое преследовало меня с самой первой встречи с их группой. Стало легче дышать и идти. Всё же сдвиг в лучшую сторону наметился. Почувствовал это и Хол, который не закрывал рот до самого поста. " Всё же какой он молодец!" с отцовской нежностью подумал я о нём.

ГЛАВА 31. Начальник ХАДа провинции Подча Гуль. Трудные переговоры.

На следующий день я приказал начальнику штаба оформить на Хола наградной

Впереди ещё оставался целый год и о продлении своих полномочий, думать было рано, да и нужно ли об этом мечтать? Что ещё полезного могу я здесь сотворить? Когда свои с трудом понимают или вообще не хотят понимать, ради чего я бегаю по ночам на встречи, с так называемыми командорами бандформирований? Или о руководстве Афганистана, которое со страхом думает о своём народе и боится его? А, что я могу противопоставить огромной своре деляг, которые заботятся не о благе людей, государства, его престиже и развитии, а больше о своём благополучии, не заслуженных наградах? Им такие патриоты словно бельмо на глазу, они их ненавидят лютой ненавистью, потому что те тревожат их, подталкивают к действию и положительным результатам. А, на что он им нужен это положительный результат, когда проще " ловить рыбку в мутной воде". Понимал ли всё это, сидевший передо мной афганец? Наверное, понял, потому что к этой теме мы больше не возвращались. И, чтобы окончательно "похоронить" её, письмо в ЦК нашей родной партии от афганского руководства об оставлении меня ещё на год в южной стране, всё же было, но об этом я узнал на много позже.

Подча Гуль задумался. Я подумал, что он в этой сфере лучше меня разбирается, может и определит истину. Перед сном мне захотелось выйти на улицу и подышать свежим воздухом. Выйдя во двор я тут же услышал окрик, пришлось назвать пароль и восстановить ночное равновесие. Погода очень быстро поменялась, принеся с собой весеннюю прохладу. Необъятное небо, освободившись от тяжёлых туч, усыпалось яркими, сверкающими звёздами. На фоне звёздного ковра, чётко вырисовывались вершины горного гиндукушского хребта. Эта сказочная чёткость, сразу же напомнила мне картины Н.Рериха. Всё, что мне приходилось видеть в музеях, я видел здесь в реалии, та же первозданная величавость, тишина и обманчивый, какой-то застывший, покой. На кишлак, где я находился, тенью ложилась гора " богатырь". С его высоких склонов временами доносились завывания ветра, удары о скалы которого вызывали ассоциации потревоженного зверя. При этом звуке на душе не становилось спокойно. Однако глаза неотрывно смотрели в ночную высь, вбирая в себя величественную картину стремление земли соприкоснуться с вечностью. С горы потянуло холодом. Я поёжился. В голове вдруг тревожно пронеслось: "...что день грядущий нам готовит?" Откуда-то из глубины вдруг выдвинулся образ Хакимина, этого умного, но хитрого душмана. В предыдущей встрече, он говорил о своей независимости от Шера. Может быть это и самом деле так? Но не выходила из головы, кого он боится? Не Мавлодата же с его десятью членами группы, двоих из которых уже нет? Надо будет уточнить? А поручу это сделать Мир Хамзе и Мавлодату. А там и будем строить планы на счёт него и его группы.

7 марта звонок от советников застал меня в раздумье: идти на очередные встречи в праздник или сделать хотя бы маленький перерыв? Однако он помог мне сделать выбор в сторону перерыва. Чурин приглашал меня на вечеринку посвящённую в честь прекрасного пола. Пришлось сходить по магазинам и выбирать подарки для жён советников. Этот выбор был не просто для женщин в честь их праздника, а дань уважения к прекрасной половине человечества за их нахождение здесь, на передовом фронте, где мужья выполняли боевые задачи. Они заслуживали этого уважения, потому что жили в дали от своего дома, от своих детей, в постоянном напряжении, под стрёкот автоматных очередей, свист пролетающих снарядов и грохот их ближних, и дальних разрывов. Хотя это был их праздник, но как и всегда они не могли сидеть целый день сложа руки. Еда на столе считалась женской привилегией, от которой даже в этот день они не могли отказаться. Мужчинам, а их было в большинстве, оставалось только расставить столы, помочь милым созданиям накрыть и поставить на них бутылки с водкой. К моему появлению, всё уже было готово. Так что мне пришлось только раздать подарки и сесть за стол. Вечер прошёл в непринуждённой обстановке, весело, с танцами и песнями. Было бы ещё лучше, если бы не постоянная мысль, "а, что там? Всё ли в порядке?" Что не давало уйти в мир веселья и беспутства. Поэтому на сколько можно было, расслабился, а через два часа, попрощавшись, отправился к себе в батальон. Всему своё время.

Середина марта ознаменовалась прилётом огромных стай различных птиц.

Дуканщик-капитан недовольно причмокнул губами, услышав о том, что в Союзе есть свои бахчевые и такое недовольство оставалось у него на лице ещё долго. Очевидно, в его планах было на арбузах заработать неплохой капитал, но я поколебал его мечты.

Возле разрушенного дома мы остановили БТР. Соскочив на землю, мы двинулись вниз по течению. Я перешёл реку и зашагал по другому берегу. Моя задача заключалась в том, чтобы гнать плавающую дичь к засаде, где уток встречали бы огнём из ружей. С автомата стрелять по ним бесполезно, а попугать вполне можно было, чем я и занялся. Дичи плавало мало, уже напуганная выстрелами она была пуглива и осторожна. Поэтому большого улова не получилось. И всё же уложив в мешок штук пять, Кандалин и такой добычей был доволен. Однако утятины мне не довелось испробовать, так как пришлось вытаскивать БТР из глины почти до самой ночи. Охотников же пришлось отправил, на вызванной с поста технике.

В двадцатых числах марта мне позвонил начальник ХАДа аэродрома Анарголь и спросил не желаю ли я присутствовать на церемонии перехода душманской группы из Калаходжи на сторону Правительства. В его голосе звучали неподдельные радость и самодовольство. Я не мог, конечно, пропустить такой момент. На аэродроме это был первый такой случай и не случайно Анарголь этому был рад. К этому времени в нашу Армию поступила директива о более активных действиях по налаживанию связей с бандформированиями и привлечению их на нашу сторону. А так как руководство НДПА и правительство Афганистана пыталось во всём нам подражать в политике и даже некоторые моменты копировать, то и эти указания наших стратегов так же оказались на столах у афганских руководителей. Правда, что характерно, до нас офицеров среднего и низшего звена эта директива не была доведена. Мы оставались в полном неведении и действовали как обычно на свой страх и риск. Почему это было так сделано не трудно догадаться. Высшее руководство не очень доверяло своему офицерству и боялось за то, что вдруг все начнут брататься с бандами, что может привести к плачевным результатам. Впервые об этой директиве я услышал от начальника штаба армии генерала Тер-Григорьянца при личной беседе с ним. Это было так.

В тот раз я был вызван на военный совет, который проводил командующий Армии генерал Ермаков. Совещание проходило на втором этаже Аминовского дворца в небольшом зале, в который был заполнен на половину, офицерами командного состава от командира отдельного батальона и выше. Те кто был поближе к столице Афганистана прибыли на технике, остальные на вертолётах и самолётах. Прибытие со всей страны было небезопасно, поэтому нас собирали не так часто. Дорожили не столько временем, сколько людьми. Обстрелы на дорогах, несмотря на зиму не только не ослабевали, а некоторых случаях наоборот увеличивались. Появились сведения о наличии в душманских группах ракет "земля-воздух", что естественно не на шутку всех встревожило. Переносное ракетное вооружение могло значительно увеличить потери в людях и в воздушной технике. В основном по этому поводу и был собран совет. Однако командующий заострил своё внимание на ещё двух моментах: это о расширении зон безопасности в районах расположения наших частей и соединений и о более тесных контактов с населением. Как только совещание закончилось меня позвали вначале в разведотдел, а затем к начальнику штаба армии. В кабинете генерал подозвал меня к карте и, указав на Баграм, спросил меня доложить об обстановке вокруг аэродрома. Я ему в краткой форме изложил её, потом несколько слов добавил о проводимой мною работе среди населения и командорами душманских групп. Тер-Григорянц об этом, очевидно, знал и поэтому отнёсся к моей информации хладнокровно.

Группу душманов Делаги, так звали командира, привели рано утром в расположение афганского батальона охраны аэродрома. Ночь до этого они провели в тюремных камерах начальника ХАДа. Оружие было у них отобрано, утром возращено. Этот спектакль был разыгран специально для публики, которая стараниями Анарголя была собрана отовсюду: с Кабула, Чарикара, уезда, аэродрома, а так же от всех советских представительств. Группу душманов вывели и построили в одну шеренгу посреди небольшого двора, окружённого со всех сторон солдатами и офицерами охранного батальона. Я насчитал в шеренге тринадцать человек, больше половины из них были парни школьного возраста. Вскоре началась церемония. Команда на передачу оружия солдатам, которые после сбора автоматов, унесли их в казарму. Анарголь ходил "гоголем", принимая поздравления со всех сторон. На обычно хмуром лице, светилась улыбка. Я в первый и, пожалуй, в последний раз видел его таким раскованным, довольным и улыбчивым. Тем приятнее было пожимать ему руку. У всех остальных также было приподнятое настроение, будто лучшего праздника для окружающих не существовало. Большинство моджахедов так же улыбалось, однако среди них были двое, которым явно было не по нраву такое событие. Их лица были хмуры и взгляд исподлобья, не скрывающий ненависти. После уноса оружия, к душманам стали подходить солдаты, офицеры, представители власти, которые обнимались и, улыбаясь, говорили в их адрес приветственные слова.

Глядя на Анарголя, мне всегда вспоминались наши фильмы про чекистов начала революции, такая же непримиримость, жёсткость, которые определённо знали чего они хотели и к чему стремились. С его облика хорошо бы получались плакатные образы, призывающие к бдительности и непримиримости к классовому врагу. И всё же иногда при разговорах с ним, я замечал в нём внезапные переменны: то тяжёлый вздох, то вдруг обрыв на полу слове и мысленный уход в никуда. В такие моменты он низко склонял голову и руки его лихорадочно перебирали лежавшие на столе бумаги. Он делал вид, что ищет какие-то документы, но от меня не ускользало его состояние. Я видел в нём одинокого человека. Чем-то внутренне неудовлетворённого и даже в какой-то мере несчастного. Что определялось не только самой службой, но и ещё сложившейся вокруг него обстановкой, упорно распространяемыми слухами о его диком нраве, связями с душманами. Может в этом было больше надуманности, но даже эта надуманность приобретала какой-то устойчивый характер, что вызывало невольное недоверие к нему. Наверное, в этом состояла трагедия этого человека. Всё это в конечном счёте привело к тому, что к нему вскоре был назначен заместителем человек из Кабула, в звании выше его.

По прибытию в Баграм полковник Подчагул, так звали назначенца, первое что сделал, это пригласил к себе на "ужин", всех тех от кого зависела его дальнейшая карьера. В числе таковых почему-то оказался и я. Причём он сам прибыл ко мне в управление и лично пригласил на вечеринку. Однако среди приглашённых я не увидел Анарголя, чему был порядком удивлён. Реакция хозяина на моё удивление было мгновенной. Тот подозвал одного из младших офицеров и тот вскоре исчез в дверях. Анарголь оказался более воспитан, прибыв на встречу с улыбкой на устах. У присутствующих не вызывало сомнения в том, что время старого начальника ХАДа аэродрома истекало. Впрочем он и сам прекрасно понимал, что Подчагул прибыл на его место. Однако несмотря на явное, Анарголь на своём месте умудрился продержаться ещё целый год, а затем только отправлен на пенсию. Нематулла же был очень просто без, всякого объяснения, смещён с должности заместителя и переведён на низшую должность. Среагировал он на такое внезапное смещение словами: " Если это было сделано, значит так надо!" Но на лице всё же я заметил элемент растерянности. Однако такая перегруппировка нисколько не повлияла на наши с ним взоимоотношения. Они продолжали оставаться тёплыми и доверительными.

Через два дня после сдачи группы душманов, Анарголь вновь пригласил меня к себе на совещание. Кроме меня на нём присутствовали начальник аэродрома Акрам, Нематулла, командир батальона охраны аэродрома, советники ХАДа, царандоя. Вопрос стоял один: " Что делать с этой группой?" Мнения сразу разделились. Одни считали, что бывших душманов надо оправить в армию служить, вторые были за то, чтобы включить их в систему охраны аэродрома, выставив отдельным постом, где-нибудь поблизости от объекта. Я был зато, чтобы организовать пост в родном их кишлаке. Пояснил это тем, что в первом случаи члены банды были слишком молоды для армии и их могли просто не довезти до Чарикара. Во втором моменте присутствовал фактор осмотрительности. Ведь людей этой группы никто не знал и соответственно никто не мог гарантировать того, что не найдутся среди них предатели, которые могут попытаться совершить какую-нибудь диверсию на аэродроме. В моём предложении присутствовал чисто практический элемент. Кишлак находился в полутора километрах от аэродрома, это уже гарантировало кое-какую безопасность от проникновения на объект, во-вторых они будут защищать свой родной кишлак, а заодно штаб дивизии и аэродром. Мои аргументы внимательно выслушали, но всё же решили пока поселить их рядом с аэродромом, для охраны подъезда к нему. Однако не прошло и недели как члены этой группы передрались между собой и двое из них ранив заместителя командира, убежали. После чего командование гарнизона вспомнило о моём предложении, но уже с условиями от которых я не мог отказаться. Группа в течении двух недель должна была находиться под прикрытием советского поста. Согласовав кое-какие мелочи, я стал готовиться к выезду. Доложил командованию дивизии решение принятое на совещании. Командир дивизии и начальник штаба были не против выставления поста в указанном месте.

Переводчик кинулся к ним, но в этот момент раздались автоматные очереди. Охранный взвод словно ветром сдуло. Мгновенно солдаты перескочили двухметровый дувал и оказались в винограднике. Моему восхищению не было предела. Ещё раз окинув взглядом район обороны, стал вместе советником и Холом пробираться в здание, но не ту-то было. Возле двери всё клокотало от пуль. Мы оказались в изоляции от всех. Слышалась ответная стрельба. Начал работать АГС, затем крупнокалиберные пулемёты на БТРах, наконец раздался оглушительный выстрел из танкового орудия. Он находился рядом от нас. Нас накрыло не только грохотом, но и облаком глиняной пыли. Ощущение довольно неприятное. Впервые пожалел о том, что не отправил отсюда Анарголя с Чуриным. Но, что характерно, я не увидел на их лицах не растерянности ни страха. Выходит я за них боялся больше, чем они сами за себя. Однако надо было как-то попасть в здание. Но, что это? Возле танка запузырила пыль. Почему стрельба с тыла? Прозвучал выстрел из гранатомёта и танк вздрогнул от взрыва гранаты. Увидел бледное лицо Чурина и откуда-то появившегося Анарголя, тыкающего рукой в сторону здания с тыльной стороны. " Мать вашу! Как они попали туда." Не предусмотрел, дурак! Приказываю Холу выдвинуться к охранному взводу. Чтобы тот немедленно захватил дом с которого вёлся огонь. Однако Анарголь остановил Хола и сам короткими перебежками побежал к дувалам и, не перепрыгивая их, скомандовал на захват здания. Афганский взвод выполнил приказ, но прежде чем он это сделал, с дома ещё раз выстрелили из гранатомёта и вторая граната разворотила ствол танка. Анарголь вернулся и вместе с Чуриным, сидя за дувалом, вели огонь из автоматов. Я ждал известий от афганцев. Вскоре с той стороны послышались радостные возгласы, а через минуту появился сержант, который доложил о захвате дома, об одном убитом душмане и двух раненных солдатах. Я послал к ним санинструктора. Первые моменты скованности и напряжения прошли. Стало спокойнее. Появилась уверенность, что скоро всё закончится.

ГЛАВА 34. " Афганец". Назим и его команда. Сдаваться не спешите.

Небо очень быстро покрылось тёмными тучами. Огромные и мрачные, они очень

Тот кивает головой и почти уткнувшись головой в лобовое стекло, еле очищаемое щёткой, спокойно ведёт БТР. А у меня в голове не очень достойные мысли в адрес нарушителей спокойствия. "Не могли черти подождать нормальной погоды, мало ночи так ещё в ураган припёрлись. А, если на мину нарвёмся? Даже страшно подумать, что будет?" Мысли, мыслями, а всё же пытаюсь не отрывать взгляда от полотна дороги. Глаза пощипывают от пыли и напряжения. Абсолютно никакого желания уехать в сторону. Потом не известно куда попадёшь! Старики-афганцы рассказывали, что в такой ураган пропадали целые караваны. Не говоря уже про одиночек. Раньше, до войны, ещё пытались искать пропавших и часто находили, теперь не ищут. Просто не знают где искать, да и боятся сами быть убитыми. " Сколько таких теперь безымянных могил, наверное и сам аллах не взялся бы считать." Из темноты, наконец, показались дувалы. Ещё не много и пост. Пытаюсь открыть крышку люка, но не тут-то было. Будто кто камней наложил. Пришлось прибегать к помощи. Вдвоём с переводчиком с трудом осилили. Превозмогая многопудовое давление тёмно-коричневой массы, вываливаюсь из машины наружу. Следом, чертыхаясь, выползает Хол. Сразу же попадаем в безвоздушное завихрение. Пришлось приложить немалое усилие, чтобы дойти до двери. От порыва ветра он буквально вырывается из рук и отскакивает в сторону. Командир поста заводит в комнату, где дожидаются меня два молодых афганца. Оба встают и с нескрываемым любопытством смотрят в мою сторону. Затем один из них делает шаг вперёд и протягивает руку. Худощавый, среднего роста, лет 25-26, смотрит на меня спокойно.

Парни говорили несколько смущённо. Останавливались на полуслове, совещались между собой. Хол, прислушиваясь к их разговору, говорил мне, что у них какие-то сложности в кишлаке, вроде как сам народ не хочет, чтобы они находились там. Может в этом была причина. Я вспомнил, где располагался кишлак и основания для беспокойства у жителей было. Населённый пункт стоял на берегу реки в низине на приличном расстоянии от других поселений. Поэтому в случае нападения большими силами, его не могла бы спасти эта малочисленная группка молодёжи. Подобные группы есть почти в каждом кишлаке. Только разница их в том, для какой цели они созданы. Одни с явно выраженной направленностью воевать против правительства и советских войск(это идейные), другие для с преступной целью, третьи для защиты своих кишлаков. Все эти группы рано или поздно вступали в какие-нибудь партии, которые снабжали их оружием и боеприпасами. Причём одни из них вели активные действия, другие же вели бои местного значения, то есть защищали свои вотчины. Такие группы не хотели принимать активного участия в боевых действиях и крайне редко, под большим нажимом, выходили на отдельные операции, боясь лишиться помощи в боеприпасах, а, где и жизни. В основном по этим причинам нашим войскам не оказывалось большого сопротивления во время проведения ими операций в населённых пунктах. По этой причине не получалось и воинских формирований у лидеров различных партий. Одна из таких неприкаянных групп и появилась у меня на посту. Эти люди напуганные реальной силой Шера из Балтухейля, который не с проста положил свой тяжёлый глаз на их кишлак, (здесь просматривалась идея использовать этот населённый пункт, для провода караванов), решили заручиться поддержкой советских войск. Разгадав их желание, между тем, я не сказал им "нет!", но и не отказался от мысли свести их с властными структурами. Но для этого надо было их подготовить.

Мои предложения парнями были приняты. После чего мы договорились о новой встрече. Однако перед уходом Назим попросил меня никому о них не говорить, так как эта была их личная инициатива.

Ненастье переждать на посту молодёжь не захотела. Сильный ветер подхватил их и унёс в сторону реки. Я стоял у БТРа и смотрел им в след и вспоминал снежную бурю и одинокого спутника, бредущего только ему одному в известном направлении. Наверное, и этим ребятам, как и Пугачёву, несмотря на мглу, известно куда идти. Только я стоял на распутье как другой герой Пушкина, одной ногой как гражданин, другой как профессиональный военный. Кто в этой "необъявленной войне" нужней?

ГЛАВА 35. Стела. Роковая ошибка Мустафы и глупость комбата.

Ураган как появился неожиданно, также внезапно, исполнив свою работу, исчез.

Ещё не успел забыться ураган, как на пост в Чаркалы прибыл Мустафа.Он всё

Главное, что я заметил, в нём не было жестокости и ещё, несмотря на большой

Мне не хотелось встревать в их распри, однако Мустафа был настойчив, как

С Шером также "дружбы" не получалось. Все попытки Мир Хамзы организовать мне встречу с ним не имели результатов. Очевидно, Хамза его так допёк, что Шер пригрозил посадить того в яму или отправить под конвоем к самому Ахмад Шаху в Пандшерскую долину, что он сделал, но много месяцев позже. Мало этого командор из Балтухейля прислал и мне записку с угрозой. В тот момент я проводил очередной рейд на пост возле Саяда. Для того, чтобы ещё больше войти в контакт с жителями близлежащих кишлаков, мы решили со старшим лейтенантом Бабаевым, из отдела пропаганды и агитации дивизии, и первым секретарём уезда Сидыком, братом Бабаджана, взять с собой кинопередвижку для показа фильма. Задумка была не плохая, тем более с народом у нас сложились очень хорошие отношения и мне искренне хотелось их хоть чем-нибудь порадовать. Обычно, когда я приезжал на пост, то жители кишлаков Саяда и Корача собирались в одном месте и всегда дожидались моего приезда. Разговор между нами всегда проходил в дружелюбной обстановке. Вопросы были разные, на которые мне приходилось отвечать, иногда поступали и просьбы, которые по возможности я выполнял. Пока Бабаев устанавливал и испытывал киноустановку, Сидык вёл спокойную беседу с собравшимся народом, а мы с Холом затеяли разговор с аксакалами. Мне интересно было узнать у них о своих подчинённых, находящихся на боевом дежурстве у моста: как они себя ведут, не заходят ли в кишлаки, не занимаются ли вымогательством, поборами при прохождения моста? Старики были достаточно откровенны со мной, не боялись говорить правду. Их больше всего беспокоила безопасность их кишлаков, а мне было приятно слушать от них только хорошие отзывы. День был по весеннему тёплый и ясный. По небу лениво плыли белые облака. Хоть время было послеобеденное, но людей становилось с каждой минутой всё больше. Среди толпы были дети и женщины. Их присутствие говорило о том, что нас стали уважать, всё больше доверять и меньше боятся. Вдруг на дороге со стороны Баграм показался велосипедист. Я бы на него не обратил внимания, если бы не один знакомый аксакал, который переговорив с подъехавшим, подошёл ко мне.

Я пожал недоумённо плечами, не совсем было понятно как это при толпе и "отдельно"? Однако встал и пошёл с Холом к велосипедисту. Подойдя поближе, я увидел перед собой сорокалетнего мужика с грубыми, рабочими руками, напряжённо сжимавших руль, и смотрящими на меня испуганными глазами.

Велосипедист, получив ответ, очень быстро умчался в обратном направлении. А я приказал выставить заслоны и усилить наблюдение. Показ фильма продолжался. После просмотра, я видел довольные лица людей, улыбки и благодарные рукопожатия. Для меня это было важнее, чем угрозы и выстрелы из-за угла. Обратно мы доехали спокойно. После этого случая мы с Шером в течении двух недель жили мирно. Не знаю, что на него подействовало мои предупреждения или здравый смысл, скорее второе: зачем было ссориться с жителями Саяда? Однако после временного затишья, всё началось сначала: мины, выстрелы из-за дувалов, засады. Кроме этого я получал информацию о том, что у командора из Балтухейля имелись прорытые кяризы даже под рекой, достоверность этих сведений я проверить не мог. Однако неоднократно проводимые операции нашими и афганскими войсками в районе проживания Шера, никогда не были положительными, командор был неуловим. Что подтверждало о наличии у него таких укрытий, о которых никто не знал.

Все эти обстоятельства заставляли меня прислушаться к сетованиям Мустафы, в неспособности того одному справиться с главарём из ИОА и, наконец, решиться поддержать в его просьбе. Решившись на бомбовый удар, я пошёл к Кандалину и убедил его в необходимости попытаться уничтожить Шера в указанным Мустафой здании. Для того, чтобы как-то подействовать на Хакимина и заставить его более активно сотрудничать с властью, вызвал к себе его заместителя Вазира и решил показать ему наглядно как будут уничтожать Шера с воздуха. За несколько минут до бомбометания я вместе с Вазиром был на посту в Куратхейле. Оттуда лучше всего был виден объект бомбометания. Вскоре на аэродромной полосе взревели двигатели и воздух взлетела пара СУ-23. День был ясным. Солнце зависло над горизонтом. По ярко-синему небу медленно проплывали редкие белоснежные облака. Земля очень быстро нагревалась, отдавая теплом и свежесть. Вазир ещё не знал для чего я его привёл на далёкий от его кишлака пост и стоял спокойно наблюдая за действиями солдат. Я повернулся к заместителю "церондаваля".

Последнее для афганца прозвучало как удар обухом по голове. Я это сразу ощутил по его изменившемуся настроению. Тело напряглось, лицо вытянулось, глаза словно магнитом притянуло к зданию. Самолёты, набрав положенную высоту и выйдя на боевой курс, словно серебристые стрелы, заблистав под лучами яркого солнца, устремились к земле. Подлёт был сказочно красив. Не менее впечатлительно выглядел пуск ракет. Ракеты одна за другой, оставляя за собой огненный шлейф, с нарастающим свистом врезались в здание. Взрыв, ещё взрыв и светло-коричневый фонтан, поднятой пыли, окутал строение. За первой "сушкой" ракетную атаку произвёла вторая. Одна из пущенных ракет не долетела до объекта и взорвалась не далеко в поле. Я бросил взгляд в сторону Вазира. Тот стоял бледный, его пальцы выбивала мелкая дрожь. Самолёты, отбомбившись, сделали круг и стали заходить на посадку. Вазир не слова не говоря, быстро стал спускаться вниз. Я не задерживал его и так было всё ясно. Мне бы порадоваться за прекрасную работу летунов, однако перед глазами стояли трясущиеся руки афганца и его поспешное, молчаливое бегство. Поэтому вместо радости, я вдруг ощутил дикую тоску и в сознание вкралась мысль, что я совершил не поправимую глупость. Это чувство и теперь со мной, когда я пишу эти строки.

Вечером я встретился с Мустафой. По его поникшему и растерянному виду, сразу можно было понять, задуманная им акция возмездия провалилась. Мы с ним оказались не только в дураках, но и в какой-то степени соучастниками убийства двоих мирных жителей, старика с ребёнком. Шайдо стал успокаивать меня, беря всю ответственность на себя, но я был зол не столько на него, сколько на себя. Как мог я, профессионал, поверить и поддаться на уговоры аксакала, даже не пытаясь перепроверить данную им информацию? Но Мустафа был самокритичен и не меньше моего подавлен.

Аксакал как-то грустно улыбнулся и ушёл. Кто-то может посчитать это происшествие за провокацию, я же верил Мустафе и знал, что на подлость он никогда бы не пошёл. На второй день от командующего Армии в штаб дивизии пришла телефонограмма. В которой говорилось о неправомерности нанесения бомбовых и ракетных ударов вблизи аэродрома. Командование, очевидно, устраивала спокойная жизнь вокруг главного военного объекта Афганистана и оно боялось, что этот хрупкий мир будет нарушен такими действиями. Я с ним был согласен, но мне кажется, что оно не совсем понимало каким трудом этот мир был достигнут. Всегда проще рассуждать и обсуждать, гораздо труднее, что-то сделать.

Вскоре мы были у намеченной начальником ХАДа крепости. Осмотрели и пришли к общему мнению, что лучшего места для группы не сыскать. Для усиления Анарголь взял с собой, как и прежде, взвод батальона охраны. На другой день до Калаходжи мы доехали без приключений. Мы замечали вооружённых людей и были готовы к отражению нападения, но группа Поча вела себя мирно. Ни одного выстрела не было произведено, когда мы загружались на технику. Но не успели мы тронуться в обратный путь как раздались радостные вопли и победные выстрелы. Стреляли не все в воздух, несколько очередей пущено было и в нашу сторону. Одна из пуль задела палец Хола. Он рассвирепел и попытался открыть огонь из автомата, но во время был остановлен. Тогда таджик, тыкая окровавленным пальцем, с большой обидой в голосе сказал:

Группу Делаги, мы разместили в здании, которое было обследовано до момента её снятия с поста в Калаходже. Пробыла она в этом здании не долго, где-то два-три месяца. За это время состав отряда окончательно переругался между собой, произошло убийство самого командора и половина её перебежала в банду Поча. После чего Анарголь был вынужден отправить остальных на службу в армию.

Работая с душманскими группами, я заметил существенное различия между ними.

Командоры выслушали моё предложение внимательно и после дебатов, согласились подумать над ним. Разговор продолжался до полуночи. Расходились с опаской по одному, остерегаясь засад. Попрощавшись с маджахедами, я решил проверить службу постовых и заодно убедиться в безопасном убытии командоров по своим кишлакам. При выходе из помещения я неожиданно столкнулся со старшиной второй роты. На мой вопрос: "Что он делает здесь в такой поздний час?"

Закончив с проверкой, я с Бабаджаном и группой сопровождения, стал выдвигаться по виноградникам в сторону управления второй роты, чтобы там на БТРе выехать в батальон. Выдвигались мы по кустам специально, чтобы не привлекать к себе внимания противной стороны. Общее направление было знакомо, поэтому мы шли быстро, но осторожно. Наконец, последний участок. Я перепрыгиваю через дувал. Впереди открытая местность. Посты о моём появлении в такое время были предупреждены, поэтому мне не было нужды остерегаться обстрела с них. Единственно, что могло помешать это внезапная встреча с душманами. Но в том месте, где мы преодолевали препятствие их вообще не должно быть. Однако в тот момент, когда я очутился на открытом участке, неожиданно раздалась автоматная очередь и пули засвистели вокруг меня. " Душманы!" - пронеслось в голове и я повалился на землю с криком: " Не перепрыгивать дувал!" Уже лёжа на земле, я услышал команду Бабаджана на открытие огня. После ответной очереди, до меня донеслись отборный русский мат и жалобный голос старшины: " Стойте, не стреляйте! Это свои! Я прапорщик Косолапов!" Здесь уже я заорал, чтобы прекратили стрельбу. Дальнейшее обошлось без повторения обстрела и к счастью для обеих сторон без жертв. Темнота стала причиной для нападения, она же не позволила произвести меткую стрельбу. Прапорщика я не стал подвергать серьёзному наказанию, хотя имел на это полное право, вплоть до возбуждения уголовного дела и отдание под трибунал. Помешали этому боевое прошлое и конечно дети. Но то, что произошло, послужило ему хорошим уроком на будущее. Остальное время пребывание в Афганистане прошло для него в трезвом состоянии.

Расставаясь после расстрела в Куратхейле, Бабаджан сказал, что со мною хочет

Я назвал их и показал на карте. Кандалин внимательно посмотрел и отметил красным карандашом. Я понял, что опасность им не угрожает, после чего вышел из кабинета. Время приближалось к двум часам, надо было ехать в управление уезда, что я и сделал. Мир Хамза ждал меня возле ворот. Как только я подъехал, он тутже заскочил на БТР и мы помчались в обратном направлении, тоесть к аэродрому.

Мы подъехали к дуканам возле проезда на аэродром и остановились. Я слез и купил подарок, цветастый платок на голову. Затем забравшись на БТР, показал Хамзе, тот что-то довольно пробурчал и мы помчались в Калайи-Юзбаши. Я впервые попал в дом-крепость царандоевца. В общей куче глиняных сооружений, он ничем не отличался от других домов, только может быть размерами, чуть шире и выше. Внутри его стояла тишина, будто в нём никто не жил. Не был он и обставлен разной хозяйственной утварью. Но поразительно было другое, это чистота. Сразу было заметно, что здесь находились опрятные люди. Не богато, но довольно уютно была представлена нам гостиная комната. На полу лежали чистые и толстые ковры, по ним разложены красиво оформленные курпача (удлинённые подушки, обшитые тонкой ковровой материей). В комнате уже находился молодой, круглолицый парень. Он встал, когда мы появились в дверях и поприветствовал нас.

В это время в комнату вошла женщина в парандже. Светлое одеяние красиво облегало её стройное тело. Сквозь сетчатое покрывало на нас смотрели два больших, тёмно-коричневых глаза, они светились улыбкой и любопытством. В её руках поблёскивала большая светло-серебристая чаша, наполненная доверху изумительной белизны рисом. От него поднимался ароматный пар. Женщина подошла к нам, наклонилась и поставила поднос между нами. Её длинные красивые пальцы мягко соскользнули с посудины и прижались к груди. Она ещё раз обвила нас своими глазами - блюдцами и я невольно захотел, чтобы этот взгляд побольше задержался на мне. Но фея - мать, пожелав нам приятного аппетита, быстро повернулась и исчезла за дверью. Я как завороженный смотрел ей в след, начисто забыв о купленном платке. Так подарок и оставался лежать рядом со мной до самого отъезда. Хамза разложил плов по тарелкам и пригласил к трапезе. Однако, запустив свои пальцы в рис, он вдруг вспомнил, что мы с переводчиком из другого мира и что мы не едим руками. Он опять рассмеялся и поспешил за ложками. Вскоре и мы принялись за плов. Это было, что-то не передаваемое как по виду, так и по вкусовым качествам . Больше такого угощения мне никогда не приходилось употреблять. Белоснежный рис с вкраплёнными в него маленькими морковными звёздочками в буквальном смысле таял во рту. Насытиться им было невозможно. Коллектив молча, с большим наслаждением поедал плов и очень быстро освободил чашу. Только после этого мы опять заговорили. Я спросил у Мир Хамзы, где они учились и какое образование получили?

Мир Хамза изъявил желание проводить нас. Мы простились со старшим братом и вышли. У боевой машины хозяин дома задержал меня.

Мы простились. Такие же задания получили Мустафа и Мовладат, самые мои надёжные помощники. Загрузив своих "душманов" работой, я вспомнил, наконец, о предупреждении на счет Ага-Ширина. Он появился тогда, когда попытки обуздать Шера из Бальтухейля зашли в тупик. Его прямые угрозы вывели меня из себя и я думал о нём уже как о враге. О том, что Ага-Ширин со своей небольшой группой был в подчинении у Шера, я впервые услышал на много позже. В тот же раз командор появился на посту в Хаджихейле. Молодой, хитрый, изворотливый как уж, он с первой же встречи стал выставлять свои условия перемирия.

О такой группе я не слышал, но знал определённо, что в этом населённом пункте была другая, возглавляемая Саидом, с которым я уже виделся и знал, что она одно время стреляла по моим постам, выставляла на дорогах мины и даже однажды чуть не напала на меня во время беседы с народом этого кишлака. Он был полной противоположностью Ага-Ширина как по внешности, так и по поведению. Высокий, плотный, на вид суровый 30-летний мужик от сохи. После второй или третей встречи, когда мы нашли с ним общий язык и определили общие интересы, он пообещал что он не только сам не будет нападать на мои посты и минировать дороги, но постарается другим не позволять делать это в своём районе. Я ему верил, причём не скрепляя наши соглашения никакими документами. Однако к Ага-Ширину же за всё время нашего знакомства, я так и не смог испытать этого чувства. Хотя тот и подписал договор с правительством, и выступал совместно с другими командорами по телевидению и радио, и осуществлял призывы к непримиримым о переходе их на сторону власти. Но всё равно не было уверенности в его искренности и честности. В последствии до меня доходила информация, что несмотря на заверении в дружбе, он всё-таки участвовал совместно с Шером в нападениях на посты, в засадах, в установке мин на подъездных путях. В общем вёл двойную игру. Обычно он сам вызывал меня на пост. Разговоры с ним ничего не давали мне нового и сводились в основном к помощи продуктами и боеприпасами. Однажды в пылу откровения, он намекнул мне, что солдаты несут службу на постах не совсем бдительно.

Не знаю говорил ли Ага-Ширин правду насчёт встречи и оказания помощи группе телевизионщиков из Англии, однако такое сообщение для меня не было новостью. Репортёры, операторы, корреспонденты с различных стран мира в то время были частыми гостями у моджахедов( так их называли на западе). По этому поводу даже было спецуказание от нашего высшего руководства, в котором прямо ставилась задача: выявлять, задерживать, уничтожать. Также существовали определённые награды за это. И не только за такие группы, но и за всё чаще появлявшиеся передвижные средства связи для идеологической обработки населения страны. По ним шёл призыв руководящих органов партий к народу на борьбу с оккупантами. Такие радиостанции стали появляться в каждой провинции. Две из них были замечены в провинции Каписа. Буквально под боком у моего объекта. Эти средства были на много эффективнее наших агитбригад, хотя снабжены на много хуже. Такие специально оборудованные машины, охраняемые небольшими группами душманов, достаточно свободно передвигались по территориям. Заезжая в кишлаки, они всегда находили слушателей, свободно излагали речи своих духовных наставников, призывали к "джихаду"(борьбе с неверными), показывали фильмы о разрушениях, убийствах и зверствах советских и афганских солдат. Для наших же спецчастей по пропаганде и агитации, такой свободы не существовало. Единственные места, где они могли в полную силу развернуться, это были населённые пункты, находящихся под контролем наших войск или защитников революции, лояльных к существующему режиму. Но эта была десятая часть населения страны. В остальных местах жители разбегалось при виде пропагандистов, сопровождаемых боевой техникой и десантными подразделениями. Что они могли дать в таких случаях? Максимум затрат и минимум пользы, а в некоторых случаях даже вред. Один такой "эксперимент" произошёл на моих глазах.

ГЛАВА 39. Кишлак Гироншах - " А, где банда?"

В начале июня в штаб дивизии поступило сообщение о прибытии большого отряда

Мустафа говорил о нём с подчёркнутым уважением. Мы встретились. Разговор сразу принял доверительный характер. Купец честно признался в том, что знаком со многими главарями душманов в районе горы Пахлаванкох, но помогать или вмешиваться в их дела он не желал. Знакомился он со мной по той причине, что иногда приезжает на аэродром за товаром, который затем реализует в своих кишлаках и поэтому хотел бы заручиться моей поддержкой в безопасном провозе его товара по охраняемой моими людьми территории. При такой беседе, грех было отказать ему в такой помощи. По окончанию беседы, он пригласил меня к себе в гости. Я пообещал ему как-нибудь заехать в Даулатшахи, но долгое время не мог этого сделать. Сейчас эта возможность, хоть и по нужде, но появилась и я решил её использовать с пользой для дела. Мустафа не отказался поехать со мной и мы отправились в гости. Дорога была длинная, большая её часть для меня неизведанная. Удалённость от моих постов в Аруках и Саяде была такова, что рассчитывать на их помощь не приходилось. Однако я ехал с главарём из Туркмана, а он вёл себя спокойно. Значит и мне нечего было волноваться. К 10 часам утра приблизились к реке Пандшер. При въезде в кишлак, на самом высоком месте, я оставил для нашего прикрытия на случай внезапной встречи с душманами, танк. Под наблюдением экипажа находились три кишлака и пойма реки от горы до Гироншаха. Так что от неожиданного появления противника, моя группа, состоящая из двух отделений на БТРах, была застрахована. Но на что я больше всего рассчитывал, так это на лояльность самого населения ко мне. Спуск к реке был пологий, но продолжительный. От воды нас отделяло зелённое поле, засеянное пшеницей. Мы, обогнув его, въехали в кишлак. Мустафа указал на дом, стоящий на склоне. Из небольшой двери трёхметрового глиняного забора вынырнула знакомая фигура. Мы соскочили с бронетранспортёра и подошли к нему. Хозяин нисколько не смущаясь поздоровался с нами как со старыми хорошими знакомыми и пригласил в сад, засаженный лиственными туями. Под широкой кроной одного из дерева мы расположились. Купец был небольшого роста, с круглой седой бородой. На его круглом без явных признаков старения, лице высвечивались умные серые глаза. Несмотря на разницу во внешнем виде, оба аксакала были схожи между собой открытостью, простотой и доверием ко мне. Ещё они оба не боялись общения и дружбы с советским офицером.

Солнце с каждым часом становилось всё жарче. Спасало нас от его прямых лучей густая крона дерева и принесённый чай. Разговор шёл в непринуждённой обстановке и не затихал ни на минуту. Мы говорили обо всём: от того где родился до положения в Афганистане. Шутили, подтрунивали над друг другом. Между тем я не заметно попытался перевести разговор на интересующую меня тему, о душманах в ближних кишлаках, о их влияние на население и партийную принадлежность. И это получилось.

Имя Убадулая знали многие в том числе и я. Оно было постоянно на слуху. Это он пытался объединить разрозненные силы ИПА под общим руководством, создать что-то на подобие воинских формирований. Его средство передвижение нашу советскую "волгу", разъезжающую по дорогам провинций Парван, Каписа и Тагапа, знали и видели многие. Он являлся представителем лидера ИПА Гульбеддина в этом районе Афганистана. В его подчинении находилась группировка до 1, 5 тысяч человек. Другое дело во всём ли они ему починялись, оставалось большим вопросом для всех, в том числе и для меня. Из полученных данных я знал, что он из зажиточной семьи, образован, имел кроме себя ещё четыре брата, двое из которых находились за границей в Египте и Пакистане. Про первого я уже сказал, другой находился у него в помощниках. Ещё было известно, что его отец ходил в Меку. Все они родом из Гироншаха, который располагался ниже по течению в одном километре от того места, где мы гостевали, пили чай и шутили. Разделяло эти два кишлака широкое устье реки Барикав, впадающей в р. Пандшер. Ни о каких перемещениях крупных банд через этот кишлак я не услышал. Также об этом не получал я сведений и из других источников. Совершив визит вежливости и узнав всё, что мне было необходимо, я вернулся и доложил обо всём Кандалину.

Такой поворот событий устраивал меня и я с нескрываемым удовольствием принял это предложение. Они подогревали мои амбиции по привлечению жителей этих населённых пунктов на свою сторону и создания в них отрядов самообороны, входящих в общую систему обороны в её восточной части. Решение этой проблемы мирным путём давала неограниченные возможности более тесного контакта с населением, усиления безопасности, сохранения жизни и доверия к друг другу. Но произошедшие в дальнейшем события напрочь перечеркнули эти благородные цели.

Выдвигаться стали рано, в часов шесть утра. День был обычным и обещал жару и духоту. Колона, состоящая из трёх БТР и танка стремительно двигалась по знакомому мне маршруту. Возле переходов через каналы мы останавливались и проверяли их на предмет минирования, но добрались до спуска к кишлаку Даулатшахи без происшествий. Остановившись на гребне холма, я хотел дать команду командиру танка занять огневую позицию, когда вдруг со стороны Гироншаха услышал стрельбу. В сердце появился холодок. "Откуда и почему стрельба? - Мгновенно пронеслось в голове, - неужели меня как пацана провели вокруг пальца?" В сознании возникло добродушное лицо купца, его улыбка, шутливый тон. Но внутренний голос говорил: - неправда не верь, он не мог обмануть! Однако сомнения закрались в душу и уже не давали покоя. С тяжёлым чувством, я двинулся в кишлак. Он был словно вымершим, пустынным, холодным и настороженным. Проезжали мы его с опаской, внимательно осматривая подворотни, в ожидании выстрелов. За кишлаком показалось устье реки. С трудом стали преодолевать его. Вдруг на одном из каменных отмелей я заметил лежащую фигуру человека. Остановились. Подошли. Афганец лежал вниз головой, возле него красное пятно. Я потрогал, человек оказался мёртвым. " Всё! - подумал я, - мне здесь делать нечего!" С таким настроением, как в тумане, я уже двигался по Гироншаху. На проходах между домами валялись трупы животных. Овцы, коровы и скулящая от раны собака. Отойдя от неё, я услышал выстрел. Оглянулся и увидел рядом с животным офицера из агитбригады. Подойдя ко мне он промолвил: " Ненадо, чтобы животина мучилась?" Я посмотрел на него и ничего не ответив пошёл дальше. Мне было уже всё равно. Я знал, что мирной беседы с населением не получится и поста я здесь никакого выставлять не буду. Кишлак ничем не отличался от других. Единственно глиняные строения ютились по крутым предгорным склонам с одной стороны и с другой по берегу большой реки. Выше кишлака плато, откуда и велась стрельба. Людей ни убитых, ни живых не наблюдалось. Запах стоял тяжёлый, пахло порохом. Через полчаса брожения по пустым домам, мы наконец набрели на двух старых, с трясущимися от страха, женщин. От них кроме мычания и всхлипов ничего нельзя было услышать. Из-за угла вынырнул аксакал с деревянной палкой, который гневно посмотрел на нас, ткнул ею в мёртвую скотину и ничего не сказав, быстро пошёл прочь. Мой спутник попытался остановить его, но безуспешно. После долгих поисков, мы всё же обнаружили более менее нормального старика, который и поведал нам произошедшую историю.

Рано утром, не ожидавшие люди ничего дурного, стали выгонять скот на пастбище. Пастух, проходя по улице, позванивал в колокольчик. День был обычным, как и тысячи лет назад. Собранные животные в стадо, должны были уйти пастись на зеленные луга. Но вдруг со стороны плато неожиданно ударили автоматные очереди. Люди сумели быстро спрятаться, но животным некуда было бежать и они остались лежать, пронзённые пулями. На мой вопрос, а где же люди и есть ли среди них убитые и раненные? Старик ответил: - " А кто знает, может их унесли с собой, ведь народ ушёл из кишлака."

Аксакал горестно кивнул головой и прихрамывающей походкой вышел за пределы здания. Я повстречался с теми кто открыл стрельбу по мирному кишлаку, но говорить на эту тему с ними не было ни какого желания. Когда агитбригада возвращалась назад, мы увидели аксакала и с ним ещё двоих помощников, которые несли убитого. Я подошёл к ним и спросил об умершем.

После таких операций, а их было достаточное количество, агитация за " социализм и коммунизма" приобретал кровавый оттенок и был не только бесполезен, но и вреден, особенно для тех кто таким способом пытался осчастливить народ. Пусть не хмурятся ребята из агитбригад, вы были роботами в этой "необъявленной войне", как и тысячи других. Верхним эшелонам власти не очень то хотелось видеть положительные результаты вашего труда, скорее всего им необходим был испытательный полигон. Где бы они могли получать свои награды, звания, должности, учённые степени. К сожалению большинство из нас этого не понимало и служило, выполняя свой долг, на благо Отечества и интернационализма.

Утром 10 апреля к управлению батальона подъехали два офицера и спросили меня.

Получив от меня информацию, офицеры быстро ушли. Вспомнил я о них только на второй день, когда дивизия подошла к Пандшеру. Вспомнил и перекрестил не добрым словом. Прежде чем десантники пошли через мост, мне многому пришлось по удивляться. Первое чем пришлось мне заниматься это приводить в чувство командира одного из батальонов дивизии. В управление второй роты в часов десять утра прибежал взволнованный дехканин и чуть не плача попросил комбата.

Я тут же посадил крестьянина на машину и мы отправились в глубь кишлаков. Возле одного из домов я увидел группу боевых машин с офицерами и солдатами. Крестьянин замахал руками и стал показывать на широкие следы техники пересекающие молодую поросль на не большом поле перед зданием. Следы вели к военным. Причём я видел другие места, которые не было ничем засажены и на которых можно было разместить, что угодно. Я объехал поле и остановился возле отряда вояк.

Я отъехал в сторону и остановился, наблюдая за действиями командира десантного батальона. Тот долго не думал, подал команду и кавалькада БТР и БМД переместилась в другое место. Дехканин радостно схватил меня за руку, потом спрыгнув на землю, со слезами на глазах прижал натруженные руки к своей груди. Затем повернулся и засеменил к дому, то и дело поглядывая на перепаханное колёсами машин поле. Жалко, что так примитивно некоторые командиры понимали свою миссию в южной стране. Отсюда с каждым годом всё большее нарастание сопротивления и ненависть простого народа к "интернационалистам". Я не стал возвращаться к себе в батальон, а двинулся в сторону Саяда. По пути посматривая на зеленеющие участки. Дивизия сегодня здесь, завтра где-нибудь в другом месте, а мне продолжать жить с народом этого района. Подъезжая к дороге на кишлак, я увидел её заполненной техникой и людьми. Колона вытянулась до самого моста. Грузовой транспорт стоял вперемешку с боевой техникой и так скученно, что между ними трудно было протиснуться. Никакого порядка не наблюдалось и среди людей. Колона хорошо просматривалась со стороны чарикарской долины и с противоположного берега реки. Не далеко от моста было развернуто тыловое хозяйство, кухни дымились. Тылы оказались впереди войск. Полная неразбериха и беспечность. Кто и как управлял этим войском было совсем не понятно.

Мой глас был услышан и пулемёты, ещё пару раз гавкнув, прекратили пальбу. Из люка послышался русский мат и показалась удивлённая голова капитана. - Прекратите стрельбу, капитан, - повторил я, уже не таким страшным голосом, - вы перестреляете своих же людей.

Мы зашли в просторную палатку. Посреди неё большой стол на нём развёрнутая карта. Возле стола небольшая группа офицеров. Напротив них чуть выше среднего роста худощавый генерал, в руках небольшая указка, которой он водил по карте. Полковник подошёл к генералу и тихо, что-то сказал. Тот посмотрел в мою сторону и кивнул головой. Полковник подошёл ко мне и сказал, чтобы я подождал, когда он закончит давать указания. Я вышел и, забравшись на БТР, стал ждать, когда комдив освободится. Беспечность и здесь бросалась в глаза. Охраны возле командного пункта я не заметил. Правда на БМД теперь уже спокойно сидели и курили солдаты и офицеры. Никто из них не зачем не наблюдал. Полная идиллия мира и спокойствия. Будто-то не было войны, душманов, только что звучавших выстрелов. Стало как-то скучно, всё у десантников оказалось прозаично и просто, надо было перестать удивляться. Я посмотрел на синее небо, оно способствовало мирному настрою, чистое и далёкое оно располагало к покою и вдохновению. Мой взгляд скользнул по небосводу и упёрся в гору Пахлаванкох. Что это? Внутри у меня пробежал холодок. Не может быть, чтобы там лазали душманы. В такой день, открыто? Тогда кто? Неужели десантники? Боже помилуй их души! Да, по склону двигалось какое-то подразделение. Именно по тому участку склона горы, который был заминирован. Меня отвлекли от этого созерцания. И первый вопрос, который я задал комдиву, это о людях на горе.

ГЛАВА 41. И всё же танки надо было уничтожить. Оружие для Шафака.

На другой день, я заехал в дивизию. Командир и начальник штаба находились в

Кандалин согласно кивнул головой и дал распоряжение оператору вызвать нужных для планируемых мероприятий командиров. Вскоре все вопросы были решены и я отправился к хадовским советникам.

Подча Гуль находился у Чурина и ждал моего возращения из дивизии. За два дня до этого, он уже получил информацию через своих советских коллег о нашем разговоре с Мир Хамзой и мы договорились встретиться с ним и обсудить оба вопроса.

Мы уточнили ещё несколько неясных вопросов и разъехались готовиться к предстоящей операции. День прошёл очень напряжённо. Надо было составить план, схему местности, определить маршруты выхода к объекту, определить огневые позиции для танков и БТРов, расставить людей в таких местах, которые перекрывали бы пути отхода противника и не позволили ему уйти из кишлака не замеченными. Всю работу я закончил к ужину. После него вызвал пост в Саяде.

Сон пришёл быстро. Уставать стал в последнее время чертовски сильно. Дел было не початый край. Вопросы боевой готовности, дисциплины, хозяйства, воспитания никто с меня не снимал. Кроме этого приходило уйма различных приказов, распоряжений, которые надо было исполнять. Осуществлять контроль и за своими приказами и распоряжениями, за службой на постах. И многое другое, незаметное для глаза, но очень важное в повседневной жизни. Однако жаловаться и обижаться было не кому и не на кого. Всё было в моих руках. Мог на всё махнуть рукой и всем начать управлять через своих заместителей. Сидеть в вагончике, попивать чаёк и созерцать мир в книжках или проглатывать стопками водочку в кругу друзей и весёлых подруг, а ещё можно просто обозначать работу и ждать замену. Но всё это мне претило, было не для меня. Я просто не мог жить такой жизнью.

Утро было прохладным. Разделившись на две колоны, мы мчались каждый по своему маршруту. Расстояние до нужного нам населённого пункта было небольшое, поэтому доехали до него быстро. Больше времени ушло на окружение и занятия своих мест. Поиск оружия и боеприпасов начался. Народ не ожидал от нас такой прыти. Однако те кто считался душманом и имел оружие, ещё раньше с приходом десантников, попрятались, другие успели уйти в Пакистан. До десяти часов утра Подча Гуль со своими подчинёнными прочёсывали дома, но не одного душмана так и не смогли выловить. Однако восемнадцать единиц различного оружия и пару ящиков с патронами от АК, всё таки они обнаружили и изъяли. Подча Гуль был доволен, не совсем с пустыми руками возвращались. У нас с ним уже был разговор, что часть изятого, он оприходует и передаст Шафаку. Один ящик патронов решил передать ему и я. Всё меньше сомнений будет у него, что его забыли. Занимаясь проверкой кишлака, я услышал со стороны реки несколько взрывов. Стало спокойнее, это сработали сапёры. На душе полегчало. Вскоре пришло сообщение с поста, что операция удалась. Отряд Шаина хоть и спешил вынести из танков всё возможное, но стрельба с поста и артиллерии помешали ему сделать это. А внезапные действия разведотряда и сапёрного взвода, навсегда похоронили его идею пострелять из танков по аэродрому. Уничтоженные БТРы, мостоукладчик и танковый тягач не представляли большой опасности, с них были сняты пулемёты, с бронетранспортёров часть боеприпасов, но вот танки могли нам попортить нервы, они были в полной боевой готовности. Однако сапёры постарались и они остались без башен. Только после этого все свободно вздохнули. А З ДПД продолжала воевать и докладывать о своих боевых успехах. Ну, что же каждому своё.

ГЛАВА 42. Змеи при луне. Бомбометание. Выстрелы в спину.

Внезапное появление на посту в Аруках Назима и его заместителя из Рогомати не

Впервые я увидел такой открытый взгляд и довольную улыбку на лицах псевдодушманах. Мы на время разошлись. Подча Гуль, услышав такую весть, обрадовался и в тот же день был у меня в батальоне. Мы обговорили с ним всю процедуру доставки отряда Назима в Чарикар и встречи его там. О своих наблюдениях и выводах о командоре и его людях из Рогомати я ничего ему не сказал, пусть разберётся сам. Группа, состоящая из тринадцати молодых ребят, к посту в Аруках прибыла своевременно. Там их ждали две боевые машины. На одну из них они и разместились. Оружие я попросил им положить во внутрь БТРа. На второй машине было размещено для охраны отделение солдат. Командир взвода, который должен был отвезти их в Чарикар, был мною предупреждён об осторожности и бдительности во время движения. Людей из Рогомати мы ещё плохо знали и ожидать от них можно было, чего угодно. Но мои опасения оказались напрасными. Всё прошло мирно и благородно. Подча Гуль подготовил встречу. Организация подписания договора о легализации группы прошла на должном уровне. Ребята были представлены губернатору Мулови, первому секретарю партии провинции Парван Набарду. Их возращение было триумфальным. Разговор сразу же пошёл о создании самостоятельного поста под присмотром ХАДа провинции. Подча Гуль попросил меня помочь ему в поиске отдельного здания для группы Назима и размещении её в нём. С этой группой он решил послать лейтенанта Гулоджана. Это был уже не тот скромный сержант, который добровольно пришёл оказывать мне когда-то помощь. Когда я его увидел перед собой, довольного и улыбающегося своей открытой белозубой улыбкой, то не очень поверил, что это тот самый афганский солдат. Хоть он и был в гражданской одежде, но в нём уже ощущался самостоятельный, уверенный в себе человек. Бывший сержант был направлен Подча Гулем для изучения людей Назима, оказания им помощи в организации охраны участка и сбора информации о душманских группировках находящихся в прилегающих к реке населённых пунктах. Затем мы совместно обговорили все эти вопросы, прежде чем выставить рядом с моим постом эту группу. Польза в этом была обоюдная. Их кишлак, откуда они пришли, находился всего в полутора километров от того места, где им предстояло нести службу. Интересующий нас район они хорошо знали. При необходимости они могли в любое время пойти туда, узнать всё то, требовалось. Их также могли посещать родственники. На такую деятельность они согласились сразу. Здание было выбрано для них быстро. Оно было на окраине, не далеко от моего поста и соответствовало всем требованиям боевого применения, жизни и быта. Я сам принимал активное участие в осмотре его, размещении людей, организации службы. Мне это было необходимо по двум причинам, во - первых я мог с ними решать информационные вопросы и во-вторых это взаимодействие постов в период возникновения сложных ситуаций влияющих на оборону аэродрома. С постановкой этого поста она становилась ещё сильнее и стабильнее. В последствии это поняли и непримиримые. Группа состояла из молодых парней от 16 до 20 лет. Грамотным из них был один Рахимголь, с которым у меня получились не плохие контакты. Умный, весёлый, начитанный, он сразу привлёк к себе внимание. В первый же день выставления поста, он не отходил от меня. Ему было всё интересно: и как я советовал разместить людей, и где выставить посты, и на что прежде всего обратить внимание при несении службы, и как лучше занимать оборону при нападении на пост. И много других вопросов, которые приходилось подсказывать молодёжи. Главное, на что я обратил внимание Гулоджана, Назима и Рахимголя, когда мы остались одни, это на занятость людей.

Не спроста я тогда затеял этот разговор. Молодёжь на самом деле надо было чем - нибудь занять. Иначе управление ими было бы для Назима тяжелы. Ребят тянуло бы постоянно к родному дому, что привело бы к неминуемым конфликтам, разборкам, самовольным уходам, а там или смерть, или переход в другие группы. Впрочем я не питал иллюзий, что они будут дружны и долго продержатся вместе. Но произошло на много трагичнее, но это было несколько позже.

В тот день общаться с отрядом Назима я закончил поздно. Уходил с поста уже в темноте. Со мной шло несколько человек. Стояла ясная, лунная ночь. Не нужно было фонарей для того, чтобы видеть тропу по которой мы шли. Мои мысли ещё были с теми, кто остался в доме. Как они там устроятся? Как уживутся? Будет ли от них польза? Вдруг совсем не произвольно я остановился с задранным носком ноги, меня будто парализовало. Глаза сфокусировались в одной точке. Под моим приподнятом носком, переливаясь в лунном свечении, плавно и не торопливо проползала двухметровая змея. Сзади меня ахнули и закричали: " Вон, ещё одна!". Змей было несколько, они одна за другой выползали из кустов виноградника и, не пугаясь стоящих в изумлении и страхе людей, спокойно переползали через тропу. Отсвет луны придавал им какую-то чудовищную загадочность, таинственность и угрозу. Это было ужасное зрелище. Я стоял в завороженном состоянии ещё долго после того, когда последний гад скрылся в противоположных от тропы кустах. Может это наваждение было знаком, знамением для будущих несчастий? Змеиное видение не отступало от меня несколько дней. На душе было беспокойно, что мешало в работе. Однако приближался май и я старался в строительстве монумента заглушать это беспокойство. Наконец замполит вкрутил в стелу последний болт. На ней высветились имена награждённых. Два прикреплённых герба и надпись на камне приняли символ дружбы народов двух государств. В день своего рождения я провозгласил открытия памятного знака. Мне исполнилось сорок лет, возраст серьёзного мужчины. Радость и печаль одновременно. Я отмечал его за столом в кругу советских и афганских друзей. Был тёплый солнечный день. Впервые за всё пребывание в южной стране, я выпил за своё здоровье полную стопку водки и не охмелел.

После тревожных праздников наступили не менее тревожные будни. Начались новые подготовки к операциям в масштабе частей, соединений. Шли шифровки, секретные и не секретные распоряжения, требовали уточнений, разведанных. Приходилось, что непосредственно касалось меня, исполнять. Подавал я данные в вышестоящие штабы и о своих постах. Не знаю наносились они на оперативные карты в этих штабах или нет, но путаницы в определении координат моих постов и нанесения по ним ударов ещё не было. Хотя до меня иногда доходили слухи о случайных обстрелах артиллерией или бомбометания авиацией постов в других местах. Как-то не особенно верилось в это и особенно в то, что такое может случится на одном из моих поселений. Если большинство частей и подразделений армии были в движении: выходили на операции, высаживались десантами в горах, выставляя там посты для наблюдения, засады или вели бои с противником. Сегодня скажем они были в одном месте, завтра в другом. Часто сами окружались и вели бои в обороне на незнакомой территории. В таких случаях места их пребывания, а соответственно координаты, могли быстро меняться и тогда у артиллеристов и лётчиков возможны были трагические для армейских подразделений ошибки. Другое дело мой батальон, выполняющий чисто оборонительные функции, где соблюдалось сравнительно устойчивое положение. Количество постов было постоянно, передвижение их проходило медленно и в основном вглубь кишлаков и в непосредственной близости к охраняемому объекту. Поэтому, что-то спутать или не разглядеть, было значительно сложнее. Однако раннее утро одного майского дня не показались мне безоблачным, хотя на небе на самом деле не было облаков и ярко светило солнце. Ко мне в комнату в вагончике вбежал с тревогой на лице дежурный по батальону.

Прежде чем убыть, дал команду начальнику штаба, сидеть у телефона до тех пор пока не выяснит причину авиаудара по кишлаку.

Командир поста не скрывал испуга. Был бледен, протянутая рука для приветствия вздрагивала в нервном тике. Мы осмотрели людей и пошли к разрушенному дому, он находился через дорогу. Две стороны дома лежали в руинах. Возле одной из этих стен глубокая воронка. Бомба была мощностью в пределах 250 кг. Если бы упала в два раза мощнее, то не стало бы обоих зданий. Людей тоже. Место бомбёжки не пустовало. К нему подходил народ из соседних домов и кишлаков. Стояли, смотрели на разрушения, что-то шептали под нос и уходили. Знакомые выражали сочувствие. Приходили и с поста Назима. Гулоджан сообщил мне, что к ним на пост прибыло ещё четыре человека из того же кишлака. Я не придал этому тогда большого значения, хотя и предупредил хадовца, чтобы тот тщательно проверил их принадлежность к этому кишлаку. Я не забывал про эту группу и иногда заезжал на их пост, смотрел как они обустраивались, несли службу, у Гулоджана брал информацию, письма для Подча Гуля. Он мне рассказывал, что дисциплина не очень хорошая, есть парни, которые без разрешения ходят в свой кишлак. Это было вполне понятно и объяснимо. Молодёжь находились не в армии, а были простыми людьми, не скреплённые никакими обязательствами ни перед кем, в том числе включая и ХАД. Продукты им доставляли с Чарикара, если им было мало, то приносили с кишлака. За водой ходить было далеко, поэтому я им разрешил брать из цистерны, которая стояла на посту и периодически заполнялась привозимой из батальона. Несмотря на некоторые недостатки, пост стоял и члены этого отряда не разбегались. Подча Гуль передал мне для них пачку газет и листовок, а также несколько учебников. Всё это я завёз и вручил Рахимголю. На посту был организован миниликбез, но к сожалению просуществовал он не долго. Стремление одних не могли совпасть с желаниями других и началось прямое давление на разложение, а в конечном итоге, на уничтожение этого поста. Члены группы, ходившие в ночное время в свой родной кишлак, рисковали жизнью. Но, что могло удержать молодых, здоровых ребят? Их стали караулить бойцы из непримиримых. И двое попались. Один был убит, другого увели с собой через реку. Этим пленным оказался Рахимголь. Кроме этого в отряд были внедрены два сородича из группы Шаима. Они следили за всем происходящим на своём и моём постах. Они чаще других ходили с ёмкостями за водой, изучая обстановку на советском посту. Очевидно, по их наводке попался Рахимголь с товарищем. Гулоджан заметил, что-то не ладное в их поведении, стал следить за ними, но не успел это дело довести до конца. Они его опередили. Определив к себе особое внимание хадовца, эти двое не желая оказаться в его руках, решили исчезнуть, но уйти " крепко хлопнув дверями".

Нельзя сказать, что люди на посту были в это раннее утро в расслабленном состоянии. Как всегда дежурная смена наблюдателей, хорошо отдохнув за ночь, вышла и заменила тех, кто стоял в тёмное время. Возле двери внешнего ограждения, был выносной пост. Место стояния наблюдателя имело форму беседки с крышей, с высокими, толстыми глиняными ограждениями и смотровыми проёмами в обе стороны, проходящей вдоль высоких дувалов улицы. Одна сторона наблюдательного выносного пункта примыкала к стене и имела непосредственную связь с внутренним двором. Поэтому наблюдателю не было необходимости выходить наружу поста. Это место было специально оборудовано для того, чтобы не дать возможности душманам подойти к посту под прикрытием дувалов не замеченными. Однако те, кто пришёл в это утро, знали, что они уже примелькались и к ним относятся с доверием. Поэтому, стоящий в это время солдат по фамилии Вовк, спокойно разрешил им пройти во двор и набрать воды из цистерны. Также он ничего не заподозрил, когда они выходили обратно. Но дальнейшее произошло молниеносно. Один из водоносов, поравнявшись с часовым, вскинул автомат и раздался выстрел. Солдат охнув, стал оседать. Напарник убийцы, отбросил в сторону уже не нужные емкости с водой, выхватил из ослабевших рук солдата автомат и они оба побежали в обратную сторону от своего поста. Пока на советском посту разобрались откуда прозвучал выстрел и увидели умирающего наблюдателя, оба убийцы скрылись в неизвестном направлении. Это был "выстрел в спину". Не принять каких-то радикальных мер, после этого кровавого случая, мы не могли. Поэтому состоялся совет троих: Подча Гуля, Гулоджана с моим участием. Мы долго обсуждали его и пришли к выводу, что пост надо ликвидировать. Весь отряд Назима был забран в Чарикар и его члены были распределены по силовым структурам на службу. Ни с Назимом, ни с Рахимголем я больше не встречался. Так закончился ещё один неприятный для меня и для родных убитого солдата Вовка момент в Афганской эпопеи, в котором есть и моя доля вины. Через некоторое время до меня дошли сведения о показательных выступлениях перед народом этих двух выродков, которые рассказывали всем о своём героизме, показывая вещественное доказательство совершённого, захваченный автомат солдата. Для кого-то они герои, для меня же были и остаются по сегодняшний день - убийцами. Подлость никогда не считалась добродетельным. Войти в доверие, а потом совершить подлость - это хуже преступления, за такое не должно быть прощения.

ГЛАВА 43. Маматгамат из Чаркалы. Встреча с муллой из Мекки. Предупреждение о захвате.

Узнав о подлом убийстве на посту в Аруках, ко мне с сочувствием пришёл мой старый знакомый из кишлака Чаркалы, который находился в ста метрах от поста в

При той первой встрече, когда он понял, что мы обосновались в этом месте надолго, сожаление и даже досада явно просматривались у него на лице. С этим афганец удалился от меня. Потом у нас было несколько случайных встреч, при которых Маматгамат обязательно здоровался и желал мне крепкого здоровья. На сколько это было искренно, я не мог разобраться. Улыбка на его круглом лице ещё не о чём не говорила. Однако с каждой новой встречей я всё больше проникался к нему уважением. Дело в том, что он всегда был спокоен и доброжелателен, ходил свободно без всякого налёта страха и унижения. Чем он занимался, я долго не мог понять. Заметно было, что его руки не знали мотыги, одежда на нём всегда была чистая и аккуратная. В дальнейшем он мне признался, что занимается оптовой торговлей, скупая у населения виноград, кишмиш, потом вывозил всё это в Пакистан. В этом как раз и была главная причина его переживаний за свой дом и бизнес. Ещё он признался мне в том, что у него несколько домов в разных кишлаках, в которых он содержит прислугу и товар для продажи. Когда ему стало ясна моя политика в отношении жителей кишлаков и защита их от грабежей и мародёрства, он уже сам искал встречи со мной и даже делился кое-какой информацией. Вот и сейчас наша с ним встреча носила дружеско-деловой характер.

Конечно последнее было даже очень интересно. Ведь это прямой намёк на крупную военную душманскую базу. Маматгамат как всегда верен себе, не желая быть доброжелателем, все же иногда подбрасывает, что-нибудь интересное и полезное для всех. Побольше бы таких, может и про оружие забыли бы.

Сведения о решении Шера вскоре стали превращаться в реальность. Охота за мной усилилась. Отдельные небольшие группы душманов постоянно дежурили возле Саяда. В кишлаки они не рисковали заходить, оттуда их гнали жители, но в канавах, в пустующих домах и развалинах обязательно находилось несколько человек с гранатомётом и автоматами. Несколько раз меня предупреждали о засаде. От простого люда трудно было быть невидимкой. Однако пару раз всё же меня подлавливали, но сумел, отстреливаясь, улизнуть. Обе встречи для меня могли закончиться плачевно. При поездках в Саяд и Аруки, я всегда менял маршруты движения. Всё равно, когда знал, что меня поджидают на одном из них, или не знал, но дважды подряд по одной и той же дороге не ездил. В первый раз я понадеялся, что в обеденное время они не будут сидеть в канаве по прямому маршруту через кишлаки и приказал двигать по нему. Мчался на обычной скорости, километров сорок в час, как всегда сидя на верху. Уже подъезжая к первым дувалам, откуда начинались дома, я услышал характерный выстрел и граната просвистела перед самым носом. Затем как горох, забарабанили по броне пули. Одна из них продырявила шлемофон, прикрывающего мою голову, другая ударилась в броню в двух сантиметрах от моей задницы и отлетела с дзиньканьем в сторону. Хорошо, что я никого не взял с собой на верх бронетранспортёра, а то бы жертв не избежать. В другой раз Шер решил исполнить наконец свою угрозу и уничтожить меня вместе с сопровождением опять же у Саяда большими силами. Развернувшись по каналу, он стал ждать моего выхода из кишлака. Как только техника вышла, тут же на неё обрушился шквал гранатомётного и пулемётно-автоматного огня. Пришлось реагировать адекватно. Стремительно развернуть БТРы и открыть ответную стрельбу. Под прикрытием техники высадить людей и, развернув их в цепь, занять оборону. Затем вызвать танк с поста и под прикрытием его пушечных залпов, совершить несколько обходных манёвров. В результате чего банда, потеряв несколько человек, удрала. Для убедительности своей правоты и в назидание другим, я приказал выпустить несколько снарядов в сторону Бальтухейля. Бой длился почти два часа, после него Шер надолго притих.

Обещанная Алимханом встреча с муллой, состоялась. Это было ранним утром. Я подъехал к указанному зданию, у входа в который ждал меня Маматгомат. Оружие я оставил на машине, но гранату на всякий случай захватил в карман. На аллаха была надежда, но всё же предосторожность не мешала. Меня завели в большую холодную комнату. Мулла сидел у дальней стены, подмяв под себя ноги. Я прижал руку к левой стороне груди и наклонном головы поздоровался. Старик не поднимаясь с места, свёл ладони на жиденькой бороде и ответил вежливым кивком. При этом взгляд его оставался холодно изучающим. Одет он был во всё белое. Чалма такого цвета, особая часть одежды, указывающая на человека, побывавшего в святом для всех мусульман мира месте. Голые ступни выглядывали из-под нижней части худого тела. Заметно было, пришедший из Мекки небольшого роста и жилистого телосложения. Переводчиком со мной был малоопытный двоюродный брат Хола, Буриев Карим. Поэтому, наверное, разговор у нас с муллой получился натянутым, не настолько интересным, чтобы пересказывать его в книге. Беседа продолжалась не долго и свелась в основном к общим фразам: о деле, о здоровье, о семье.

ГЛАВА 44. Засада 2 роты на караван.

Командир роты капитан Беляев, был не одинок в своей уверенности, что по плоско

Мой напарник почесал затылок. Но у нас было время подумать и мы тронулись в обратный путь. В расположении роты, я раскрыл карту и мы нанесли на ней его замысел, с которым я отправился в штаб дивизии. Кандалин оказался в Кабуле, комдив в медсанчасти. Пришлось ехать туда. Генерал выслушал меня, посмотрел на представленную мною карту и утвердил план предстоящей засады. Началась подготовка к операции. У меня было два расчёта. Первый: дать возможность командиру роты самостоятельно провести хоть одну боевую операцию и встряхнуть людей от застойной, однообразной жизни, второе: нарушить покой душманским погонщикам караванов и показать им, что новый их путь также обнаружен и перекрыт.

Подобные засады мы уже устраивали, но не на караваны. Тогда были более ясные задачи. Мы знали определённо, где находится банда, в каком она составе и как у неё организована охрана. Оставалось только определить места для уничтожения или маршруты выдвижения, состав и средства для нападения. Здесь же мы знали, что караваны проводят, но как? Ни временя его появления, ни маршрута движения, ни состав, нам не был известен. Так, что вся подготовка шла на "авось". То ли будет, то ли нет? Но в этот раз, расчёты командира роты оказались верны. Более того и по месту и по времени всё совпало.

Перед наступлением темноты, я прибыл к горе Кохбача, где были собраны участники предстоящих событий. Необходимо было поговорить с людьми, предупредить о возможных последствиях, дать некий баланс уверенности в успех, в благополучное завершение операции. Во время разговора, я вдруг заметил в строю старослужащих, двух сержантов, которые подлежали увольнению в запас. Было на этот счёт не гласное положение, чтобы за месяц перед увольнением старослужащих на различные мероприятия, связанные с боевыми действиями, не брать. Такое положение распространялось и на молодых, которые осваивали "науку побеждать" в течении первых шести месяцев пребывания в южной стране. Такое положение выработалось самой жизнью. Мы, основная группа боевых командиров, придерживались этого мнения и старались в практической деятельности осуществлять её. Всегда было горько ощущать гибель молодых парней, но особенно больно было отправлять гробы тех, кто погибал в период увольнения или по прибытию в Афганистан. Заметив сержантов, я строго спросил командира, почему он взял их собой? Тот стоял в растерянности, не зная, что ответить. Это было и понятно. Пошёл у них на поводу, просто уговорили. Вдруг внутри у меня поднялась какая-то непонятная волна гнева.

Я смотрел на них и чувствовал в себе раздвоенность. Не верить им я не имел права, это были последние из тех, кто прибыл вместе со мной из Прибалтики. Солдаты, пробывшие в боевых условиях полтора года. Это были коллеги по войне. Самое дорогое, что формируется в такой среде. Этот был опыт, закалка, надёжность. И... страх за них!! За их молодую жизнь. Я смотрел на них и мне просто по - человечески, по-отцовски хотелось обнять их и сказать: " ребята зачем вам туда идти? Не надо! Мы справимся без вас, а вам надо живыми вернуться домой". Но я этого не сказал и не обнял их, а просто махнул бессильно рукой: " решайте сами!"

Уходили к месту засады пешком два взвода во главе с командирами лейтенантами Красиловским и Ивановым. Быстро сгустившиеся сумерки поглотили их. В условленное время поступил доклад от старшего группы о выходе и занятии позиций. Время стало отсчитывать минуты ожидания. Выйдут, не выйдут; пойдут, не пойдут? Зловещая тишина и темнота. Таинственные шорохи, звуки. Обострение слуха, напряжение и нетерпеливый холодок. Всё это вместе касалось и меня, спустившегося вниз по реке на БТРе поближе к месту засады. Я также ждал, сидя на броне и прислушиваясь к ночным шорохам. Вокруг стояла сплошная темень, буквально в двух шагах ничего не было видно. Зато было явственно слышно журчание воды, пробегающей рядом реки Барикав. Попискивала радиостанция. Из внутренней части доносились шорохи исходящих от водителя и наводчика, сидевшего за пулемётом. Проходят минуты, затем часы, вокруг молчание. Два, три часа ночи, наконец, словно выстрел, щелчок нажатой клавиши и доносившийся словно издалека голос: " Слышно, идут! Много. Люди, лошади. Проходят возле меня в вашем направлении. Мы уходим в сторону". " Уходите ребята, уходите, - говорю я им мысленно, - вы свою задачу выполнили." В наушниках слышу тихий голос Беляева: " Вас понял, уходите." И опять ожидание, но уже теперь выстрела. Наступил решающий момент, для кого он будет более удачным?

Ещё несколько минут томительного ожидания и... Хоть и ждали, но они словно взорвали ночную тишину - неожиданно звонко, яростно и мощно. Град светлых огоньков, распоров темноту, устремился в одно место. В мгновение всё вокруг ожило: затрещало, заухало, горестно заохало. Горячая волна прокатилось по моему телу - не то радости, не то сожаления. Полчаса перестрелки прошли очень быстро. Подкатившие из глубины бронетранспортёры включили фары и прожектора. Лучи света осветили противоположный берег. В этом свете я увидел людей в военной форме. Они стали расходиться в разные стороны. Свет удлинял их фигуры, делал их заметными и привлекательными. Для кого? И меня бросило в жар, сейчас должно, что-то произойти. " Убрать! Надо немедленно убрать их с поля или потушить свет!" Замелькало в сознании. Я нажал на тангетку и стал вызывать командира роты, но его радиостанция молчала. " Кто слышит, ответьте!" Радиостанция шипит, но ответа нет. Я крикнул водителю, чтобы он мчался к роте. Но уже было поздно. Сквозь рёв моторов, подпрыгивающего на камнях БТРа, я услышал несколько коротких очередей, затем вал ответного огня и завораживающая тишина. " Всё! - прозвучал внутренний голос, - всё кончилось!" На сердце стало тяжело и пусто. Подъезжая к месту боя, я уже знал, что есть убитые и не кто-нибудь, а они, эти два сержанта. Фары высветили одиноко сидевшую фигуру командира роты. По низко опущенной голове, я догадался о его состоянии. Подошёл, сел рядом и спросил: " Это они?" В ответ кивок головой. " Ты теперь знаешь, что прощения нам не будет. Про награды надо забыть". " Да!" - услышал я печальный голос командира. Рассвета прождали не долго. С началом дня передо мной открылась картина ночного боя. По берегу реки и на небольшом плато, прилегающим к нему, лежали убитые животные и душманы. Раздавался стон раненых. Животные были с грузом. Ещё не наступил полный день, как мы собрали всех убитых и раненых в одно место. Раненных афганцев и двоих наших убитых, я приказал погрузить на один из бронетранспортёров и отправить в медсанчасть. Убитых душманов было четырнадцать человек, они были собранны в одно место. В тот же день их забрали родные и близкие, отвезли в кишлаки и похоронили. А на том месте, где они были расстреляны, возник холмик, выложенный из камней. Собрали и то, что они несли и везли с собой. Трофеи оказались не малыми. Здесь были автоматы, пулемёты, несколько ручных гранатомётов, американская базука, мины к миномётам, противотанковые мины, гранаты к гранатомётам, боеприпасы к стрелковому оружию. Всё это было привезено и сдано в дивизию. Чуть позже Кандалин устраивал показы захваченного оружия, причём преподносилось это в таком виде, будто это было сделано подразделениями дивизии. Но мне такая вольная трактовка не вызывала особого протеста. Потому что при виде этих трофей, в памяти сразу же возникали две загубленные жизни и становилось не по себе. Всё это произошло в ночь с 14 на 15 мая.

ГЛАВА 45. Появление Хакметьяра из Хасанзаи. Совместно с 345 ПДП. Знакомство с Куй-Софи.

Засада на караван, проведённая второй ротой, на некоторое время смягчила обстановку вокруг Баграма. Однако перестрелка между отрядами, принадлежащих раз

Я очень благодарен Мустафе за эту прогулку и когда реально бы представился мне

Всё чаще в районе Куй-Софи возникали перестрелки. В основном это происходило

Как я уже говорил в предыдущих главах, молодым солдатам, прибывшим на

время подошло для более серьёзных испытаний. Пора их было привлечь к боевым

Неожиданно для меня появился и первый представитель с тех мест, который

Хакметьяр говорил без всякой рисовки, в своей обычной манере, не вызывающих бурных эмоций. Спокойный голос, ни тени тревоги. Только под конец разговора промелькнуло некоторое сожаление, чего? Я не совсем разобрался. То ли моего не понимания чего он хочет, то ли того, что они одни так долго там обороняются, а им никто не помогает.

Так состоялась первая встреча с посланцем из района Куй - Софи. Но она оказалась

Через пару дней после этой не запланированной встречи мне позвонил командир 345 парашютно-десантного полка Н. Федотов, заменивший год назад П. Грачёва. В первые же дни знакомства у нас с ним установились дружеские отношения, чего не было с двумя предыдущими командирами.

К вечеру я освободился и прибыл в десантный полк. В нём мало, что изменилось. Те же сколоченные из бомботары домики различного предназначения, примостившиеся между ангарами, в которых также размещались техника, оружие, боеприпасы. Однако в отношении самих десантников произошли существенные изменения. Они стали опрятнее и дисциплинированее. Командир вместе с начальниками штаба и разведки находились в штабе у карты.

На следующий день с рассвета, я с двумя БТРами двигался в нужном мне направлении за боевыми порядками десантного полка. В назначенном месте десантники разсредоточились в боевую линию. Артиллерия заняла огневые позиции и развернула пушки в сторону кишлаков. Я стоял на командном пункте и наблюдал за действиями пехоты и танков, которые уже приближались к поселениям и молил бога, чтобы какой-нибудь дурак не открыл стрельбу. Но на линии наступления было тихо. Подразделения прошли одну группу кишлаков, вышли на другую, танки остановились на высоких местах, направив пушки в сторону гор. БМД с крылатой пехотой продолжали подниматься всё выше. Наконец, они достигли самого отдалённого кишлака и десантники спешились. Дальше они стали карабкаться по горным тропам в пешем порядке. В это же самое время им на встречу со стороны Кабула продвигались, обшаривая горные кишлаки и трущобы, десантники 3 ДПД. Забегая вперёд скажу, что эта операция была для десантных войск самой результативной. Ими было захвачено, вывезено и уничтожено большое количество вооружения и боеприпасов, нанесён колоссальный урон душманскому сопротивлению. После неё командиру дивизии и командиру второго батальона 345 ПДП были присвоены звания Героев Советского Союза. На меня также был оформлен наградной лист командиром полка на орден Красного Знамени, однако он затерялся, где-то в тишине кабинетов. Но это было позже. А, в тот момент я подождал, когда войско поднимется повыше и тоже тронул своих "лошадей". Первый раз преодолевать неведомые места всегда сложно, опасно и боязливо. Хоть и находился я под прикрытием своих войск, но всё равно пробирался вперёд со всеми предосторожностями. Внимательно осматривая местность, подъезды к кишлакам и высокие дувалы. Вначале решил посетить правую сторону предгорной долины. Проехал возле кишлака Хароти. Это ближайший к нам кишлак. Отсюда до аэродрома совсем недавно доносились выстрелы. Сейчас же в нём стояла зловещая тишина, даже собаки молчали. На ближних стенах я замечаю выбоины от пуль и выстрелов из гранатомёта. Сейчас попробуй разыщи хоть одного с оружием? Бесполезное занятие. Еду всё дальше. Накатанная машинами дорога, поднимается всё выше и выше. В километрах пяти виднеются глиняные дома. БТРы, тяжело пыхтя, движутся по горному серпантину. Вскоре уже еле заметное полотно дороги выравнивается и мы въезжаем в кишлак. Народ здесь не прятался, но и не стремился к сближению. Каждый чем-то занимался, но было заметно, что большинство из людей, только обозначали работу, бросая на нас косые и любопытные взгляды. Я остановился и осмотрелся. Кишлак небольшой, состоящий из двух рядов домов, располагающихся по обе стороны проезжей части. Он находился на склоне высокой горы. Меня толкнули в бок. Солдаты, сидевшие на броне, смотрели на вершину горы.

Кишлак находился высоко. С него обозревалось вся горная впадина. Отсюда видны были почти все кишлаки находящиеся в ней. Мы с трудом развернулись и стали двигаться в обратном направлении. Я приказал усилить внимание. Наш путь лежал к кишлаку Хасанзаи. Местность была сильно пересечена. Проехали по-прежнему безлюдный и молчаливый Хороти, спустились в русло сухой пока реки, впадающей в Барикав. Летом на короткое время она превращается в "свирепого монстра", несущего с огромной силой воду, камни, песок. Дорога шла какое-то время по реке, затем свернула влево и, извиваясь на подъёмах и спусках, поползла к еле заметному за складками местности кишлаку. Проехали два небольших по размерам, но с сильно разбросанными по склонам холмов домами, кишлаки. Возле них на голых высотках расположились танки, уставившись дулами своих пушек в горный массив. От железных коробок до намеченной цели оставалось ещё более трёхсот метров. Я вытащил карту и с ориентировал её. Потом сделал на ней пометки мест откуда могут быть нападения на эти населённые пункты. Это очередные цели для артиллерии и ракетных войск, на случай, если надо будет оказать кому - либо из этих кишлаков помощь. За холмом показались дома и вот мы в Хасанзаи. Поселение находилось на высоте около двух тысяч метров над уровнем моря. И здесь, в единственном месте, за всё моё путешествие по Куй - Софи, я увидел воду. Это был водоём величиной с ванну, его пополнял ручеёк, берущий своё начало из-под груды наваленных друг на друга огромного размера камней. Дальнейшего следа вытекания воды из омута, я не наблюдал. Можно было только удивляться как могли люди жить без воды. Однако жили! Пока рассматривал водоём, ко мне спустилось несколько человек и среди них, с улыбкой на худом лице, Хакметьяр.

Рука Хакметьяра беспокойно вытянулась, указывая на хорошо утоптанную широкую тропу ведущую к перевалу. По ней поднимались в горы десантники. Между тем командир отряда пригласил меня в небольшой полисадничек, состоящий из нескольких деревьев. Мы расселись, появился традиционный напиток. За ним мы обсудили вопросы взаимодействия и оказания помощи в случае нападения на них душманов. Я вытащил опять карту, уточнил у них места обстрела их кишлака, произвёл приблизительные расчёты для артиллерии и ракетной батареи "Град". На артиллеристов надежды никакой, удалённость места, где мы находились, не позволяла им вести огонь из орудий. Зато для ракетных установок расстояние вполне было приемлемо. В дальнейшем все мои расчёты понадобились. Отряду этого самого дальнего кишлака была мною оказана помощь не только в ракетных ударах, но и в продуктах питания и боеприпасах. С этих пор кишлак Хасанзаи становился самым удалённым форпостом в моей системе обороны главного военного объекта южного государства.

ГЛАВА 46. 108 МСД воюет. Просьба генерала Генералова . На отдых в СССР.

В конце мая я стал собираться в отпуск. Он был необходим не столько физически,

С генералом мы уже были знакомы, когда мне пришлось убеждать его не выселять

Вызов к нему состоялся поздно вечером, неожиданно для меня. Он находился в

Произнося эту речь, я искоса поглядывал на лица этих двух ни то душманов, ни то моджахедов(борцов за независимость и свободу), ни то просто афганских жителей, и видел на них растерянность и испуг одновременно.

Вазир за всё время не произнёс ни слова. Сидел, опустив голову, и молчал. Но это не значило, что он не понимал о чём шла речь. За него принимал решение отец и его молчание можно было принимать за согласие. На что я и рассчитывал, задавая вопрос.

Мы все поднялись и вышли на улицу. Было тепло и душно, но луна приветливо улыбалась, излучая на нас свои серебристые блики. " Может на самом деле всё пройдёт благополучно." - подумалось мне, при виде мягких лунных переливов на ночном светиле. Однако на душе не было полного спокойствия. Оно придёт после того, когда последняя машина, перекатив через реку, весело помчится по дороге ведущей в Тагап, но это произойдёт в начале следующего дня. Я с Аджи Мутдином, так звали отца Вазира, забрались на БТР, а сын его будто растворился за тёмным поворотом дувала. Когда я приехал в штаб дивизии, её части и подразделения заполняли проезжую часть дороги, выстраиваясь в колоны. Генерала я нашёл в этой толчее и доложил о выполнении задачи.

Я исполнил его приказание. Кандалин, что-то недовольно пробурчал и, вызвав к себе начальника разведки, передал ему аксакала. Аджи я уже не увидел до самого конца операции. Дивизия без единого выстрела подошла к реке, благополучно переправилась через неё и укатила в указанный район. Не знаю как другие, но я был доволен. Тоже самое я увидел и на лицах моих " душманов". Когда мы повстречались через несколько дней вновь. Они заслужили тёплых слов благодарности, что я и сделал, прежде чем убыть на заслуженный отдых.

Я смотрел на этого здорового молодого парня и подумал, что он мог бы и не отдавать эти заработанные в бою деньги. И, наверное, многие бы согласились с этим, однако и не многие на это способны, чтобы вот так придти, замученные своею совестью, и вернуть такой трофей, как деньги.

На другой день я уже был в Ташкенте, а оттуда Киев, дом отдыха в Алуште. Время отпуска летит ещё быстрее, чем напряжённая работа в Афгане. Не успеешь отдышаться, привыкнуть к спокойной, равномерной мирной жизни, как опять надо собираться в горную страну, где солнце, душманы и мы, солдаты войны.

ГЛАВА 47. Выставление постов и провозглашение народной власти в Куй-Софи. В родном доме у Нематуллы. Захват банды в Джарчи. Хазорга из Сайгани.

Наши действия по пресечению проведения караванов, военных мероприятий душманов чарикарской долины против жителей и проведения десантниками операции по уничтожению баз в горных районах прилегающих к Куй-Софи, в конечном итоге всё это предопределило ход дальнейших событий в предгорье. Начался быстрый процесс миротворческой деятельности вокруг Баграма. За короткое время локализовалось, то есть открыто заявило о своей лояльности к существующей власти, около двадцати душманских формирований. Это был небывалый успех, но наши высокие мужи по прежнему постарались этого не заметить или сделать вид, что ничего существенного не произошло. Однако я продолжал упрямо двигаться в направлении снижения боевых действий как со стороны душманских группировок, так и стороны наших и афганских войск. Создалась благоприятная обстановка в Куй-Софи, выход на меня одной из местных групп подтверждал это. Сложившаяся обстановка потребовала более решительных мер, поэтому я стал теребить советников всех назначений и уровней о выставлении там совместных постов. Такой нажим не остался без внимания. Властные структуры провинции Парван сообразили, что у них на самом деле появилась возможность ещё больше закрепить свой успех в деле привлечения народа на свою сторону и показать свою деятельность перед властью в Кабуле. ( не даром после моего убытия из Афганистана, почти всё руководство провинции получило высшие должности и переместилось в Кабул). Поэтому ими было принято решение отправить в Куй-Софи подразделения Царандоя и ХАДа, но с непременным условием присутствия с этими подразделениями моего взвода. Я не возражал, хотя и имел уже напряжение в людских резервах. Батальон всё-таки не резиновый и образовавшийся участок обороны стал для него явно великоват. Расстояние до самого дальнего рубежа составляла более двадцати километров. Но я пошёл на это сознательно не только для того, чтобы там создать мирную обстановку и условия для очередного прогиба провинциальных чиновников перед вышестоящими властями, а в большей степени затем, чтобы окончательно обезопасить аэродром от нападений и доставки боеприпасов для группировок бандформирований со стороны Куй-Софи и прилегающего к нему горного массива с базами. Что больше всего удивило при моём появлении там, это население кишлаков, которое не пряталось и не разбегалось, как это было в других местах. Даже в том же молчаливом Хароти, которое совсем недавно встретило меня не совсем приветливо, раздавались одобрительные голоса. Несмотря на это, мы продвигались осторожно, внимательно осматривая русло сухой реки. Я уже представлял расположение кишлаков и ещё при первом появлении в этих краях наметил места, где можно было расставить в будущем посты. Поэтому вся колона машин двигалась в направлении кишлака Мухамедджалиль, расположенного в середине района. Сам кишлак находился в узкой ложбине, но с высоких мест вокруг него хорошо просматривалась большая часть всей горной долины. На них и были выставлены танки и выносные посты.Под личный состав старейшины освободили два здания, в которых разместились мой взвод и люди Гулоджана. Все организационные вопросы мы решали с хадовцем совместно. Как мы знаем это было не впервые. Он учился всему быстро и всё чаще стал проявлять самостоятельность. Это не могло не радовать меня. Я видел в нём частичку своего труда. Управлял он своими войсками не оглядываясь на меня. Что особенно мне нравилось в нём, он мог очень внимательно выслушать человека и тут же, если это было возможно, исполнить его просьбу. Не видел и не знаю доделывал ли он потом то, что не смог сделать сразу, но уже претворённое в жизнь впечатляло. Удивительно было и то, как он быстро рос по служебной лестнице, с каким доверием отнеслось к нему руководство ХАДа и Царандоя, поручив ему общее руководство над довольно большим, ответственным и сложным, по своей структуре, составом в самом отдалённом месте провинции. Вместе с людьми на советский пост был завезена большая ёмкость под воду, которой стали пользоваться вся округа. Но, чтобы не повторилось подобного, что произошло в Аруках, были приняты все меры предосторожности, вплоть до ответственного за выдачу воды. Первое время я часто приезжал в Куй-Софи, беседовал с собравшимся народом, со старейшинами кишлаков. Из таких встреч и разговоров, я понял, что большинство людей этого района за мирную, спокойную жизнь. Но она не всегда получалась. Вскоре после выставления постов, неизвестный отряд непримиримых попытался нарушить этот покой, обрушив ночью, на мирно отдыхающих людей, море огня из стрелкового оружия и гранатомётов. Однако во время скорректированный залп ракетной батареи, заставил душманов с убитыми и ранеными ретироваться. Ещё через день Гулоджан обладал данными о нападавших и принял, не долго думая, обратный визит в кишлак Джарчи, который закончился пленением 17 врагов спокойствия. Это был его первый самостоятельный боевой выход. В результате чего жители Куй-Софи стали ещё с большим доверием относиться к пришедшей к ним власти и в конечном счёте избрали свою народную власть, которая официально подписала с провинцией и вошла в её состав уже в качестве уезда. Над кишлаком Мухамедджалиль взметнулся государственный стяг.

ГЛАВА 48. Повторение операции "Облава", пленение и гибель Хакимина. Захват Шером Мир Хамзы. Встреча с Хазаргой. Вместо каравана своих.

Прямая обязанность работы с так называемыми бандформированиями, всё же лежала на ХАДе, хотя в принципе этим занимались все: политорганы, властные структуры, царандой и даже армия, но каждый делал это по своему, сообразуясь в основном с личной выгодой. В особенности это было заметно, когда кому-то из начальников нужно было ехать в Кабул или наоборот к нему ехали, для того, чтобы он отчитался за свою работу. Тогда появлялись банды однодневки, которые на виду у всех являлись в центры уезда, провинции и подписывали соглашения о дружбе и сотрудничестве с властью. Это была одна-две таких групп. Командоры - подписанты могли выступить перед народом на общем сборе, по радио или телевидению с заверениями о своей верности, с обязательным призывом к другим последовать их примеру. Однако проходило немного времени и эта группа могла также исчезнуть как и появлялась. Если вдруг кто-то из вышестоящего руководства задавал вопрос: " почему это так произошло?" Тут же шла реляция о неверности, предательстве, не понимании ситуации. О том, что на самом деле произошло знали буквально все, но строгого спроса или ответственности никто не нёс. В ХАДе также существовали некоторые элементы такого рода, но сама основа была заложена правильно и в большей степени работала на то, чтобы по настоящему привлекать душманские группы к легализации. Здесь можно сказать прямо, что основная часть работников этого ведомства работала на совесть, постоянно рискуя своей головой. И в этом не малая заслуга наших советников, которые не только советовали как это нужно делать, но и сами непосредственно участвовали в этой опасной и трудной работе. Появление Лекарева и Дедова на моём пути, их связь с теми кого было принято называть "душманами", стали главными направлениями в моей дальнейшей деятельности. Через них я понял, что одними силовыми методами решить передо мной поставленную задачу просто невозможно. Именно силовой вариант загнал бы меня в угол, сделал бы меня врагом народа. Противопоставил бы не только истинным врагам, но и всем жителям окрестных населённых пунктов и в конечном счёте привёл бы к постоянным обстрелам, боевым стычкам, огромным людским и техническим потерям. Такая "жатва" никому не была нужна, но уловили и быстрее всего поняли это наши советники во главе с Лекаревым-Чуриным и Подча Гуль. Поэтому между нами и завязались тесные отношения. Я, наверное, не сделаю большой ошибки, если скажу, что такое взаимодействие пошло только на пользу всем как шурови, так и провинции Парван в целом, которая по своим политическим показателям оказалась лучше других провинций Афганистана. Причём она шла в поступательном движении. Но для того, чтобы она двигалась ещё быстрее и качественней, не хватало порой средств, материального обеспечения и морально-политической воли руководства всех уровней. Чтобы восполнить кое-что из перечисленного, Подча Гулю с моей помощью приходилось заниматься облавами, целью которых стояла отбирания оружия и боеприпасов у одних и передачи всего этого другим, заключивших договора с властью, которая всегда старалась забыть о своих обязательствах. Поэтому начальнику ХАДа провинции Парван, с каждым пописанным договором, прибавлялось всё больше забот. Однако помощи ждать было не от кого, поэтому он в очередной раз позвонил мне.

Резон в такой операции был, так как с тех кишлаков была обстреляна колона машин моего батальона во главе с начальником штаба. Кто это совершил было не ясно. Обычно нас, когда мы выезжали из Саяда, обстреливали группы из Бальтухейля со стороны канала, но в этот раз, по докладу Мелькова, было иначе, засада была организована за дувалами. Поэтому, вполне естественно, подозрения упали на Хакимина, так как он сам и его группа находилась в этих населённых пунктах. При обстреле, выстрелом из гранатомёта, был тяжело ранен танкист, которому оторвало руку. Я не очень поверил тому, когда мне Мавлодат при встрече указал на него. Однако это был тот случай, который послужил для нас поводом проверить и почистить эти места. Поэтому, когда я услышал предложение начальника ХАДа, то долго не сомневался. Погреметь там траками лишний раз не помешает, такая бескровная, но психологически важная акция, даст лишний раз возможность подумать жителям этого района, что они также несут ответственность за случившееся.

Также как и в первый раз, определились каждый со своими задачами. Он с отрядами ХАДа и Царандоя прочесывает кишлаки, а я со своими людьми и техникой стою снаружи, окружив со всех сторон проверяемые объекты. Что мы вскоре и сделали, но предварительно поменяв маршруты выхода и время. Помню время 10 часов утра. Жара, духота и ослепительное солнце, стоящее над горизонтом. Шла третья декада августа. Во всей округе ни души. Всё вокруг выгорело под палящими лучами небесного светила и отдавало серостью и убогостью. Мир замер в предчувствии жаркого дня. Что не мешало нам на предельных скоростях выйти в заданный район и, окружив его, начать проверку. Всем и всеми управлял Подча Гуль, я же, расставив своих людей по намеченным местам, стал простым статистом. Мои ожидания были долгими. Местность знакомая, неоднократно посещаемая и не раз являвшаяся свидетелем битв, отражения засад, уничтожения техники и гибели людей. Вот там по дороге на Саяд, виднеются остовы сгоревших БМД, УРАЛов. Здесь когда-то напоролась на засаду рота десантников. Сейчас по этому месту довольно часто проезжают мои колоны, но несмотря на это ни один человек и одна единица техники не были потеряны здесь. Я уже точно и определённо могу знать, где с какого места моих людей могут обстрелять, поэтому принимаю соответствующие контрмеры. Что позволяет избежать потерь. В этом мне помогают и сами жители кишлаков, которые не только своим, но и другим, враждебно настроенным к "шурови" афганцам, не разрешают стрелять со своих мест проживания, прогоняя их в открытое поле. Уже больше года я езжу по этим местам. За заботами не заметил как быстро он пролетел. Я сидел на броне и мысли возвращали меня в недалёкое прошлое. Неимоверно сложное, опасное, но интересное, не забываемое и наполненное смыслом. Да! Здесь меня подкарауливали, много раз выставляли засады, охотились, пытаясь убить, но я знал для чего рискую жизнью и главное видел результат этой деятельности. Всё это вселяло надежду, уверенность в правильности избранного пути. Думы, думы они всегда остаются с человеком, не зависимо от обстоятельств.

Время шло, а от "чистителей" ни звука. Солнечный диск давно уже перевалил за полдень. На броне стало невыносимо сидеть, она была нагрета словно печная плита. Я спрыгнул на землю и зашагал вдоль дувалов, затем канала, который вывел меня к крутому склону. С него хорошо просматривался кишлак моего вечного врага и "охотника за моим скальпом" Шера из Бальтухейля. Неудачи не охлаждали его пыл, он также настойчиво продолжал "охотиться" за мной и в какой-то момент казалось своего добился, но и тут мне кто-то помог выползти из его стальных объятий. Наверное, он очень сожалел, но об этом чуть позже. Я так задумался. Что не заметил как из кишлаков вышла группа людей и направилась к моей машине. Меня окликнули. Обернувшись, я увидел начальника ХАДа и с ним высокую фигуру Хакимина в окружении царандоевцев. Когда я приблизился, Подча Гуль, что-то сказал своим подчинённым и те отошли в сторону. У обоих был растерянный вид, очевидно, оба не хотели этой встречи, однако захват командора произвели подчинённые начальника силовой структуры и сейчас перед ним встал вопрос, что делать с Хакимином? Соответственно и у командора возникли тяжёлые мысли. Ведь он не являлся активным помощником в налаживании спокойствия в этом районе, не очень охотно шёл на контакт с властью, хоть и подписал договор о сотрудничестве, да ещё прозвучавшие выстрелы в спину моим подчинённым, всё это складывалось не в его пользу. Невольно бросилось в мои глаза недовольство захвативших его царондоевцев, которые не очень охотно исполнили приказ Подча Гуля. Вообще складывалось такое впечатление, что между Хакимином и группой захвата произошли какие-то столкновения. Подча Гуль на полу словеоборвав не очень приятный для обоих разговор, шагнул ко мне навстречу.

Я видел, он был в не решительности, но я не захотел, чтобы мое мнение как-то повлияло на его решение и возможно даже на судьбу Хакимина. Однако возвращаясь к тому моменту, я теперь с особой ясностью начинаю понимать, что был не прав. Потому что именно мой уход от вопроса о его судьбе, послужило кому-то сигналом для убийства командора. Начальник ХАДа не услышав от меня определённого ответа, решает отпустить задержанного. Может он поступил правильно, но не учёл одного, что рядом с ним находились те, кто жаждал крови командора. Это оказалось роковой ошибкой. Хакимин как будто предчувствовал свою скорую гибель. Перед уходом он подошёл ко мне, протянул горячую руку и, посмотрев на меня прощальным взглядом, сказал: " Жаль, комбат, что ты не говоришь по-английски.". Затем тяжело вздохнув, повернулся и зашагал широким тяжёлым шагом к дувалам. Мы уже с Подча Гулем сидели на верху БТРа, когда он дойдя до прохода, вдруг остановился и посмотрел долгим взглядом в нашу сторону. Мне сразу стало ясно, что эта наша последняя встреча. Вечером того же дня на пост в Аруках пришёл Вазир и сказал, что его командора убили при возращении после ареста домой. Имя убийцы он то же назвал, это был один из бойцов Мавлодата, близкий родственник " Тура". Который, воспользовавшись отсутствием людей Хакимина и отсутствием у него оружия, устроил ему засаду прямо возле его дома. Как через некоторое время рассказывал сам участник этого расстрела, командор при встречи с ним не стал убегать и просить того не стрелять в него. Он просто стоял у стены и смотрел как в него изрыгается огонь из автомата. Меня этот рассказ ещё больше взволновал, так как полностью переворачивал моё прежнее представление о нём как о трусе. Дрожащие за свою жизнь, так не ведут себя перед дулом автомата.

Бабаджан уехал, а я задумался. Мир Хамза работал в основном с группами Исламского общества Афганистана. Он знал и владел информацией о многих командирах этой группировки. Всегда пытался кого-нибудь из них вывести на переговоры со мной. Может он нарвался на такого, который не только не захотел, но и сам не прочь был отличиться перед своими хозяевами, прихватив его как "подарок"? Такое вполне могло быть. Не исключён был вариант захвата его какой-нибудь группой ИПА. С этими мне было легче. Там был Мустафа, через него можно было узнать многое и, если он у них и жив, то можно было надеяться, что Хамзу освободят. Итак, надо двигаться сразу по двум направлениям, у кого-то он всё равно должен быть. Так как Мустафа и Ака-Ширин обитали рядом с постом возле Калайи-Биланда, пришлось ехать туда самому. Такое дело я не хотел перепоручать никому. Мустафа после вызова прибыл на пост через час. Как всегда с улыбкой и шутками на устах, в руках он тащил ящик с отборным виноградом.

Аксакалу не надо было объяснять, зачем и почему? Он очень быстро схватывал суть моих просьб и на этот раз он всё понял с полуслова. Поэтому, перекинувшись несколькими фразами, он вышел. С Ака-Ширином было несколько посложнее. Тот долго пытался уйти от положительного решения на поставленный вопрос. Стал опять торговаться как торгаш на майдане, однако, припёртый к " стенке" всё же обещал "кое-что" узнать. И как ни странно, он первым пришёл в тот же день вечером и сообщил о том, что Хамзу захватил в плен Шер и отправил того в Падшерскую долину к Ахмад Шаху. Эту информацию вскоре подтвердил и Шафак. С тех пор я уже больше никогда не встречался со своим другом Мир Хамзой. После его исчезновения мир вокруг меня стал на много скучнее. Однако прошло некоторое время и он опять начал наполняться смыслом, но несколько в другом направлении и с другими людьми.

Имя главаря душманской группы из Сайгани, впервые появилось с исчезновением моих двух солдат с поста на горе Кохбача в мае месяце 82 года. Тогда после долгого поиска стало, наконец, понятно, что они захвачены какой-то бандой из этого кишлака и отправлены в Пакестан. А ещё через полгода после этого события, мне сообщили, что моих подчинённых выкупила международная организация Красного Креста и переправила в Швецарию. Сейчас они живут один в Белоруссии, другой на Урале. В том году я впервые услышал имя командора душманской группы, захватившей солдат, им оказался " Хазарга". Так что мы были знакомы, но заочно. С той поры прошло больше года. За этот период его имя то появлялось, то надолго исчезало. Активности в противоборстве, ни против войск, ни против других душманских групп, он не проявлял. Жил тихо, загадочно и не разу не попадался на глаза. О нём почти ничего не знал и Подча Гуль. Даже тогда, когда мы с начальником ХАДа совершали проверку в его кишлаке и изъяли там более десятка единиц стрелкового оружия, реакции с его стороны на это никакой не последовало. Известия о нём и его группе продолжали поступать скудные. " Хазорга? Да! Есть такой, но находится в Пакестане." Когда тот бывает в своём кишлаке? Какой партии принадлежит? Сколько в его группе людей? Где он воюет и с кем? Никто и никогда не мог точно сказать. И вот август месяц 83 года, на посту в Аруках появляется незаметный дехканин с соседнего дома и просит командира поста связать его с Бабаджаном. Когда мне сообщили об этом, то я подумал о каком - то административном вопросе, который необходимо решить начальнику царандоя и приказал привезти того в Аруки. После этой встречи Бабаджан не поехал прямо к себе в Гулямали, а появился у меня и рассказал о том, что это был представитель главаря Хазарги из Сайгани, который выразил желание встретиться с нами обоими. На эту встречу он пообещал придти сам и в тот дом, хозяином которого является его посланник. Причём встреча была назначена на 10 часов утра. Это был первый случай, когда командор душманской группы назначал свидание с представителями власти в дневное время. Когда мы с Бабаджаном появились в указанном доме, нас уже ждали. В комнате, куда нас завели, сидело три солидных по возрасту человека. Причём оружие было только у одного. Поздоровались. Хазарга, дородный, плотный мужчина среднего роста, с круглым, нежным лицом и руками не знающих тяжёлого труда.

Двести человек это многовато, может Хазарга приврал, как это обычно у них бывает, но то что у него на самом деле большая группа я не сомневался. По одному его виду можно было определённо сказать, что он состоятельный человек и по всей вероятности занимался торговлей. Находящиеся с ним люди сидели и молча слушали. Было заметно, что они исполняли охранные функции. Это были мои личные наблюдения, предположения и выводы. Однако время показало, что я находился недалеко от истины. Вдруг запахла жаренными яйцами и в комнату внесли серебристый поднос с глубокими металлическими чашками. В них парились, пощёлкивая в толстом слое горячего растительного масла, по несколько золотистых яиц. Бедные таких блюд не подают. Аромат божественный, но вот как кушать? В виде исключения нам, неверным, принесли ложки. Остальные с большим аппетитом отправляли горячие яйца в рот руками. Традиции. За чаем, вдруг я услышал голос Хазарги обращённый ко мне.

То что двое молодых дураком, решивших перед дембелем поживиться за счёт афганского населения, попали в конечном счёте в Швейцарию, я знал, но вот при каких обстоятельствах? Это была новость и главное от кого? Что мне оставалось сделать? Представить не трудно. Мне пришлось извиниться за них и поблагодарить за его благородство. Конечно, он сделал передачу захваченных солдат международной организации не на бескорыстной основе, однако это лучше чем быть убитым и закопанным в сырой глиняной земле, где-нибудь в неизвестном месте. Только через месяц, после нашей встречи и яичной трапезы, произошло официальное подписание договора с властью и Хазарга перестал быть врагом-душманом. Однако за это время произошло событие, которое надолго выбило меня из колеи и оставило заметный след в моей дальнейшей службе. Я до сих пор не могу без содрогания вспоминать ту августовскую тёмную ночь, грохот взрывов, треск автоматных очередей, стоны раненных и безумные блуждания по ночному плоскогорью здоровых.

Утром со штаба армии я получил секретную депешу о планируемой переброске вооружения по караванным путям в моём районе. Надо было уточнить эти сведения и передать высшему руководству. Работа предстояла большая и очень деликатная. Сведения должны были собираться с проверенных и отработанных уже каналов. Но и в этом случае, я считал, что нужно провести работу так, чтобы даже у верных доброжелателей не возникло подозрения о готовившейся операции. Поэтому всё это проводилось в рамках обычной боевой деятельности. Во-первых уже было проверенно, что перед прохождением караванов усиливалось система наблюдений за моими постами, дорогами, передвижениями войск. Увеличивалось количество одиноких людей или не больших группок в два-три человека, в сопровождении осла-ишака по пути следования провозимого груза. И много других на первый взгляд не заметных деталей. Во-вторых это получаемая информация от населения. Заинтересованной прежде всего в спокойной обстановке в населённом пункте и третья самая сильная эта партийная неприязнь к противной стороне. Всеми тремя моментами я пользовался в полной мере. Таким образом собранные сведения подтверждали предполагаемое содержание документа под грифом секретно, очевидно, полученные из самого Пакистана. На основании этого было вычислено приблизительное время прохождение его возле аэродрома. После чего был издан приказ с армии выслать в засаду роту разведки от десантников. Донесение об оказании помощи и содействия в операции получил и я. Что, собственно, было в моих силах я сделал. Время выхода и место засады были определены, оставалось только ждать результата. Подразделения были опытны, не раз ходившие в засады, на различные другие операции. Расстояние от охраняемого войсками объекта сравнительно не далёкое. Я выехал на пост к горе Кохбача заранее, чтобы не вызывать подозрений со стороны наблюдателей. Моя езда по постам обычное и привычное для окружающих явление, поэтому не так сильно бросалось в глаза. С наступлением темноты, я вышел из землянки, поднялся на бугор и стал прислушиваться в ожидании выстрелов с плоскогорья. Темень сгустилась до такой степени, что не видно было в двух шагах. "Удачная ночка, - подумал я, - люди могут спокойно выйти на место. Только бы не допустили шума. В остальном каравану не пройти, если, конечно, он в этом месте пойдёт". Сзади изредка доносились мягкие шаги часового, бродившего в одиночестве по траншее. Слева виднелись огни электроламп на аэродроме, иногда оттуда доносился рокот мотора проезжающей запоздалой машины. С горы скатывались мелкие камни. Нарушая ночную тишину с её вершины прозвучал крик постового, извещающий окрестность о бдительном несении службы. Всё как обычно. А стоял и ждал. И тем не менее, совсем неожиданно, для меня прогремели автоматные очереди. Темноту прочертило море, мгновение вспыхнувших, светло-жёлтых беспорядочных линий. Тихую бесконечно дальнюю степь будто взорвало. В сознании замелькало радостное: "Неужели зацепили? Ай, да, десантники! Молодцы, ребята!" Однако долго это не продолжалось. Стрельба также внезапно прекратилась и до меня донеслись вопли людей. Внутри быстро всё покрылось льдом. В предчувствии чего-то страшного и неотвратимого, я закричал, чтобы заводили двигатели БТРов. Ещё через минуту я мчался к ручью на косогор, по нему в сторону засады. Чем ближе к месту стрельбы, тем явственнее и понятнее становилась, разыгравшаяся в ночной степи, трагедия. В свете фар всё яснее просматривались пьяные силуэты бродящих из стороны в сторону людей, всё слышнее стоны и безумные возгласы. Я ехал, а по телу пробегала судорога. В голове стоял звон и беспокойная, будто вбитая в голову кувалдой, мысль: " Почему так произошло?" Машина резко остановилась. Впереди лежало первое бездыханное тело человека в комуфляжном костюме, которое всё было покрыто тёмными широкими пятнами. Я спрыгнул на землю и словно в тумане стал бродить по полю, выискивая раненых и приказывая их в первую очередь грузить на машины. " Боже! Что же такое?" - носилось по полю вместе со мною. Наконец, последний загружен. БТР взревел и умчался в направлении медсанбата. Остальных живых и мёртвых загрузили на остальные машины. Мёртвых было больше раненых, они лежали на трансмиссиях один возле другого и молчали, им уже было всё равно. Возле меня стонал будто от зубной боли, кто-то из офицеров, который словно заговорённый повторял: " Мы же не знали! Мы же не знали!"

Всё это мне приходилось говорить через силу, скулы сводило судорогой. Ни дым, испускаемый моторами, ни нависшая вокруг пыль, поднятая техникой, не могли заглушить запах оставленной в степи крови. Их было пятнадцать загубленных жизней, молодых, здоровых ребят. Кто в этом виноват? Обе роты выполняли приказ, только одна на место вышла чуть раньше, заняла место в канаве и стала в напряжении ждать, другая запоздала и оказалась под огнём своих . Кто в этом виноват? А караван был. Он спокойно шёл до этой роковой минуты, потом свернул на другой путь, только известный его проводникам и растворился в горных лабиринтах.

  -- Пано на Саланге уничтожил советско-афг. колону: 28уничт.маш., в т.ч. танк,
  -- БМП, БТР. ; 25ч. Убито, в т.ч. 2сов.солд.

ГЛАВА 49. И свадьба бывала и любовь. Первые замены и первые поборы с людей. Реза Хан и его сыновья. Связь власти с народом.

Время шло быстро, вот уже опять осень. Вспоминаю нашу, российскую: золотом усыпанные деревья, опьяняющий свежестью воздух, облепляющая лицо паутина, разноцветные травяные поля. Настороженная и завораживающая лесная тишина. Всё это не сравнимо со здешними местами, здесь без перемен. Мартовское короткое благоухание и затем долгие месяцы выжженных солнцем предгорных равнин, песок и въедливая, никогда не оседающая, глиняная пыль. Только высокие горы, с их белыми вершинами, вносят в этот окружающий мир какое-то разнообразие. И всё же он велик, и вечен как сама жизнь. Несмотря на унылую природную картину, внутренняя наша жизнь продолжала бурлить, преображаться, двигаться вперёд. Почти два года пролетело в этом круговороте. В тяжёлой, порой невыносимой обстановке, но не иссякала человеческая страсть к жизни, к радости, к душевному покою и любви. Да! И такое случалось. Я не видел их, этих молодых влюблённых. Не был на их свадьбе, на той самой примитивной без лимузинов и фанфар, без свадебных платьев и фраков, без той помпезности принятой в родной стране. Но она была и состоялась именно в той обстановке и среде, которая была в данное временя и в данном месту. Заместитель командира 2 роты ст.лейтенант Ю. Рожко уже знал, что едет в Союз, покидая Афганистан по замене и уехал бы один, если бы не встретил здесь ту единственную, которая лишила его покоя. Не особенно разборчивый в связях: молодой, красивый, статный, "под боком" целый батальон девчат, он не испытывал недостатка к своей особе. Почти весь женский арсенал был у его ног. Причём любого калибра и содержания. Но вот однажды, за несколько месяцев до того как "пришёл ему приказ на север", появилась она, единственная и неповторимая. В один момент весь разнообразный мир его существования сосредоточился на ней. Привязанности, даже служба оказались на втором плане. Девчонка также не осталась в стороне, для неё наступили дни неимоверного счастья и восторга. Он и она, Она и он. Так состоялся очередной союз двух сердец. Но время взаимных вдохов быстро пролетело и ему поступило указание на убытие продолжать службу в другом месте. Возник вопрос, что делать? Он решился, его рука и сердце оказались в её руках. Свадьба сыграна. Шум, веселье, радость совместной жизни и сбор в дорогу. Вскоре самолёт поднял их в небо и понёс к отчиму дому. Не знаю как сложилась их дальнейшая судьба, но надеюсь на лучшее. За ними последовали другие мои боевые офицеры. С каждым из них частица моей души, не долгое, но такое сроднившее со всеми ими, прошлое. Мы пришли сюда все вместе. Плохо, хорошо ли, но вместе учились строить боевую жизнь, крепить дружбу, понимать друг друга и служить не за страх, а по совести. С этим было больно расставаться. Однако всё живое живёт и умирает. Мы тоже была часть живого организма и также менялись, но заменялись живые на живых и этим я особенно был доволен. Уходили, уезжали те кто за это короткое время приобрёл жизненный и боевой опыт, научился ценить себя, своих товарищей по службе, окружающий мир, людей вокруг не зависимо от их уклада, национальности, веры. Наконец, у офицеров батальона появилась гордость, честь и совесть - с этим они уезжали служить дальше, в другие места и условия.

Но вместе тем их места занимали другие, неизвестно где и кем воспитанные, со своими понятиями о совести и чести. Один из таких "совестливых" попал на пост в Аруках. Отдалённый пост, стоявший и исправно исполняющий свою задачу на перекрёстке дорог, до поры никому не мешал. Жители кишлаков, да и просто прохожие привыкли к нему, ходили свободно по дорогам и не думали о том, что совсем скоро придут беспокойные времена. И они появились после прибытие на него молодого лейтенанта. Офицер всего год прослужил после училища и, очевидно, уже где-то испытал "счастье" добычи дармовых денег. Поэтому, прибыв в Афганистан, он и здесь, в Аруках, попытался установить свой порядок, который приносил бы ему доход. Лейтенант не придумал ничего лучшего как обложить данью всех проходящих мимо своего поста. Была установлена мзда с каждого одинокого спутника и с тех кто вёз товары, причём в разных размерах. Люди понимали. Что это незаконно. Часть жителей стала обходить пост по другим более длинным переходам, другая, которой некуда было деваться, стали нести оброк. Я даже не мог себе представить, что этот круглолицый, по-деревенски наивный и мягкий по натуре паренёк, будет облапошивать меня почти две недели. Я приезжал на пост часто. Так как встречи с Хазаргой продолжались, иногда на пост приходили Вазир, Мавлодат, затем с Рагомати стал появляться другие командоры, с которыми мне приходилось работать. Но никогда, ни от кого я не слышал о начинаниях лейтенанта. Сам он всегда был вежлив, учтив и подобострастен, что мне не очень нравилось, однако приходилось мириться. Думал такое воспитание, что не могло повредить службе. К счастью такое продолжалось недолго. Прекратили этот "промысел" сами афганцы. При очередной поездке на Саяд, меня остановил дехканин и рассказал о производимых сборах командиром поста. Вначале подумалось, что это очередной наговор, как это иногда случалось раньше. Особенно ярко вспоминается один дикий случай, связанный с горой Пахваланкох. На нём был выставлен пост. Простоял он там с неделю и вот помню однажды ранним утром в управлении батальона появляется женская фигура в парандже. Дежурный зовёт меня и показывает на небесное создание, которое через переводчика сообщает мне, что наш пост на горе расстрелял целое стадо домашних баранов. Во мне естественно поднялась волна гнева против командира этого поста допустившего такое бесчинство. Но потом немного поостыв, я спросил у женщины о том, как эти овцы могли очутиться на такой высоте? Женщина ничего вразумительного на это не могла ответить. Тогда спросили её чьи это животные? Ну, а потом уже кто её послал? Ни на один вопрос она не смогла ответить. Пока я связывался с постом, ходок удрал. Цель наговора стала понятна через пару дней, когда пост попытались уничтожить силой.

В последнем случае также не исключалась провокация. Пришлось провести небольшое внутреннее расследование, при котором солдаты оказались порядочнее лейтенанта. Они рассказали правду. Причём не скрывали и всё сразу выложили без утайки. Командир припёртый к стенке, со злости(оказалось он мог быть и таким)крикнул: "Я здесь охраняю их, а почему они не должны мне за это платить?" Пришлось ему объяснить кого он охраняет и кому служит? Хотя этот мздоимец и сам всё прекрасно понимал. Пришлось извиниться перед людьми и вернуть им отобранные у них деньги, самого же предприимчивого молодца перевести на резервный взвод в управление батальона и там заниматься его воспитанием. Я не знаю его дальнейшую судьбу, но мне кажется из таких впоследствии получились " Пашки-мерседесы", распродавшие армию с молотка.

А между тем Реза-Хан долго не задумывался к кому идти, когда встал вопрос о переводе своего третьего сына служить поближе к своему родному кишлаку. Здоровый, угловатый, почти в два метра ростом, с грубыми словно вырубленными чертами лица. Своим внешним обликом походил на старого ворона и мог даже служить пугалом для детей. Но по характеру это был мягким, приветливым и труболюбивым дехканином, отроду пятидесяти лет. Мы с ним познакомились в самом начале моих боевых действий при расширении объекта обороны. Он стоял в одном из проходов, когда мы с трудом пробирались к намеченному для захвата зданию. Проход был узкий и танк, скребя своими траками стены высоких дувалов, с большим трудом двигался вперёд. Реза Хан стоял и безбоязно ждал, облокотившись на длинную мотыгу, когда мы приблизимся. Затем ни слова не говоря, он поднял орудие труда, приветливо улыбнулся и показал на более широкий проход, по которому мы добрались благополучно к намеченному объекту. Его виноградник находился рядом с постом и он почти ежедневно появлялся на нём, с обязательной улыбкой на лице. Причём на стрельбу он никогда не обращал внимание. Была она, не было её, он всегда приходил и работал на своём винограднике. В начале его побаивались, остерегались, думали, что он один из тех кто стреляет по постам, однако вскоре разобрались в его искреннем миролюбии, природной доброте и перестали обращать внимание. По прибытию на участок, он всегда приветливо махал рукой постовому, но никогда ни при каких обстоятельствах в друзья никому не напрашивался, просто трудился. Я даже не предполагал, что у него имеются сыновья, которые служат в армии. Причём как я узнал впоследствии, он их отослал туда сам. Он был сам по себе. Для него не было душманов, он никого не боялся и везде проходил свободно. Его знали многие и нигде никаких препятствий не чинили. В день прибытия ко мне, он также свободно прошёл по аэродрому и остановился прямо у входа в батальон. Увидев меня, он заулыбался, отстранил своей здоровой, как шлагбаум, рукой часового и пошёл ко мне навстречу. Моя рука буквально утонула в его лапище.

Из записки Чурина: 1.10. 83г. Представитель Гульбеддина МО Абдул Салод в Парване проводил совещание с Убадулаем Ниязи, Миралимом, Хаджи Робани. Готовили нападение на колону в районе Каланджархейль(район аэродрома). С ними был фотограф с Би-Би-Си. 2.10. Подписан договор с Азис Галедом, улусвали Баграм, ИОА, 21ч. 11ед.ор.; Группой Хазарги, ДИРА, Сайгани, 200ч.

ГЛАВА 50. Связь власти с народом Куй - Софи.

Выезжал я в Чарикар с советниками всех направлений, им необходимо было также

Набард: - ...надо всё активнее и смелее появляться на людях, ходить в кишлаки, бе

С места: Нужны "танки"!(это так они называли бронетранспортёры) Без них нельзя.

Голова секретаря вопросительно поворачивается в мою сторону, я также молча

Набард довольно: - Нам командир батальона охраны окажет в этом деле помощь.

Нам, конечно, ещё трудно и опасно ходить без поддержки по кишлакам, но товарищ комбат не может же выделить каждому по "танку".

Совершенно справедливо. Всех нельзя было обеспечить техникой, если бы даже

Снова Набард: - Вот и мы с товарищем губернатором Манови решили посетить

Пришлось согласиться с дельным советом главного советника по особому отделу

Два дня пролетели в заботах о подготовке к ответственному мероприятию. Мне не

В указанное время раним утром к управлению батальона подкатили три БТРа,

Среди боевой техники двигалось несколько автомобилей гружённых водой,

Пришлось подчиниться. Я спустился и стал возле секретаря, его лицо светилось от радости. У остальных стоящих также были растянуты рты до ушей. Я стоял, слушая Карваля, который с упоением рассказывал народу о счастливом будущем при коммунизме, и в мозгах сверлила неприятная мысль: " о каком коммунизме он говорит, когда перед ним стоит полуголодный, полураздетый народ, абсолютно не грамотный и забытый всеми. Если бы я здесь не выставил пост, так они до сих пор бы не знали, что есть оказывается такие понятия: как мир, власть, человеческая жизнь. Лучше бы он говорил о них самих, о какой-то народной, близкой к ним власти, чем о каком-то заоблачном счастье." Народ меня знал, поэтому несколько приветливее встретил моё короткоё выступление. В нём я не затрагивал тему о коммунизме и социализме, а сказал о нашей дружбе народов, которая не должна из-за сегодняшних войн прерываться.

После митинга стали раздавать одежду, обувь, продукты. Люди по деловому относились к выдаваемым вещам, тут же примеряли, надевали на себя. Продукты уносили, кто на чём, но в основном на своих худых горбах. Было не очень уютно смотреть на эту сцену. Но, вскоре, она закончилась и мы тронулись в обратном направлении. Весь день прошёл без единого выстрела. Так состоялась встреча "слуг народа" со своими "хозяевами". Конечно, все остались довольны.

ГЛАВА 51.

ЧП на посту у Саяда. Подрыв на фугасе. Госпиталь. Прощай Афган!

После проведённого митинга в Куй-Софи, я, очевидно, посчитал, что поставленная

Слышать такое было в двойне тяжело. Моя расхлябанность и вопросы пьянства,

Ночь выдалась холодная. Иней, покрывший деревья и траву, утром превратился в водянистые капельки, которые бисером рассыпались по зелёным листьям. На дворе стояла середина осени. Здесь она ощущалась в основном резкими температурными перепадами между днём и ночью. Я стоял возле машин в ожидании полковника Козлова и вздыхал утреннюю прохладу. Над головой висело тёмно-синие чистое небо. На востоке его подпирали белые вершины гиндукушского хребта. В сторону этих гор наш маршрут. К моей колоне подскочила БРДМ, на её броне восседал начпо. Совсем недавно заменившего на этом посту подполковника Фёдорова, с которым у меня так и не сложилось нормальных отношений.

После доклада, я сел на свой БТР и колона тронулась в путь. Ехали с ветерком. Он был настолько прохладен, что я вынужден был опуститься во внутрь машины, на место командира. Голова была в напряжении и словно "в тумане". Ночные мысли не покидали её. Ехали быстро, по давно известному и проверенному маршруту. Проехали Аруки. Командир поста всё знал. Вечером он видел БТР с раненным, промчавшегося мимо его поста. Добавить к тому, что я уже знал он ничего не мог. Колонна машин вывернула к горе Пахваланкох и поехала вдоль её подножья в сторону Саяда. Я сидел и смотрел в лобовое стекло. Надо мной открытый люк. Попадавший через него воздух, холодил спину. Утомлённый ночными переживаниями, я клевал носом. Местность, по которой мы ехали, перепахано следами различной техники. Привычной для нашего глаза колеи не было. След проходившей машины, очень быстро покрывала глинистая пыльца и он терял свой ясный и чёткий вид. Впереди глубокая канава, водитель сворачивает на старую колею и проскакивая её, подлетает к верху... Взрыв! Я чувствую сильнейший удар в колесо, над которым нахожусь. Меня подбрасывает в верх! Вылетаю в открытый люк, однако вижу как на меня, с высоко поднятого пылевого облака, надвигается что-то тёмное. Удар в голову и я теряю сознание. Очевидно, это длилось не долго.Наконец, начинаю ощущать реальность. Сознание понемногу возвращается. В голове звон. Правая рука не подаёт признаков жизни, плечи саднит от боли. Сверху на мне что-то лежит и давит вниз. Открываю глаза. Перед ними густая пыльца. Пыль в носу.Поднять голову не могу. Внутри БТРа вонь и сплошная пыль. Колени ног прижаты к груди. Пытаюсь распрямить, но не могу, они упираются в вогнутый во внутрь лист брони. Шевелю руками. Правая без движения в плече резкая боль, чуть опять не теряю сознание. Но собираюсь в комок и приказываю себе действовать. Поднимаю левую руку и нащупываю ею в резину. В тот же момент в нос просачивается запах каучука. Начал освобождать себя от резины. Вовнутрь бронетранспортёра не получилось. Напряг ноги и медленно, превозмогая боль, стал подниматься. Ещё усилие и я наружи. Огромный кусок шины полетело вниз в развороченную взрывом яму. Я не слышал стонов, а видел лежащих и корчившихся от боли людей. Смотрю на людей, а голове проносится: "Надо занять оборону!" Открыл рот и не услышал собственного голоса, но увидел растерянное и испуганное лицо, вновь прибывшего по замене, замполита, который вместе с остальными выполнял мои указания. Пыль ещё не осела и они, словно инопланетяне, разбегались по кругу, вокруг подорванного объекта. Я спрыгнул на землю и вновь потерял сознание. Пришёл в себя уже в БРДМ, который прыгая по кочкам мчал меня в медсанчасть. Привёз меня начальник политотдела дивизии, остальные прибыли чуть позже. На посту в Саяде были, но уже другие. Разобрались. Виновные понесли наказания. У меня же было три месяца скитания по госпиталям, с небольшими перерывами между ними, которые я проводил с загипсованной рукой в своём батальоне, в ожидании сменщика. Это было восстановительное время, но его оказалось слишком мало. Дальнейшее показало для того, чтобы придти в нормальное рабочее состояние понадобятся годы упорного труда над собой. Однако я находился в незамкнутом мире. Меня навещали мои друзья. Чурин со своими коллегами и жёнами умудрились прибыть в третью роту и отпраздновать со мной Новый год. Там я находился после госпиталя и поправлял своё пошатнувшееся здоровье. Забегал Мавлодат со своим другом, командором из кишлака Карачи, что находился рядом с Саядом. Они принесли печенье, конфет и радостное известие о том, что Мавлодата рано похоронили.

Мы тогда сидели долго. Они рассказывали о совместном сборе командоров, которые защищали свои кишлаки по правому берегу реки Пандшер, и их договорённости оказывать друг другу помощь, а также не допускать стрельбу в сторону аэродрома и советских постов.

Приходил Бабаджан, не совсем довольный своим служебным положением. Гулобздой ни за что не хотел ему присваивать очередного звания "капитан", мешала "парчанистская" принадлежность. Однако Бабаджан не желал менять партийный документ. Он рассказывал, что многие группы, с которыми мы работали, стали открыто поддерживать власть и перешли на защиту своих кишлаков. Мне это было приятно слышать. Значит направление, по которому мы двигались было верно. Хоть он и не отвечал за район Куй-Софи, но всё же до него доходили сведения о нём и он сказал мне, что там всё спокойно. Перед концом встречи, он неожиданно заговорил, о том, что собирается ехать жить в Кабул.

Были и другие встречи, но особенно запомнилась последняя встреча с Мустафой. Он пришёл прямо в управление батальона, за несколько дней до моего убытия в Союз. Лицо грустное. Впервые он не шутил. Мы долго молча сидели с ним в моей комнате и пили чай. Затем он тяжело вдохнул и заговорил.

Прошло уже двадцать лет с тех пор, а у меня до сих пор в памяти две фигуры, медленно бредущие по дороге от аэродрома к дувалам. Одна высокая в афганской одежде, другая низкорослая в военной форме, грозный душманский командор по прозвищу Шайдо и командир советского батальона прозванный в народе " Комбат-Чапай". Две жизни, две разные судьбы, две противоположные национальности и веры, но объединённые одним желанием - сделать мир назло войне.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

На сегодняшний день генерал-полковник Бабаджан командующий фронтом Северного альянса. Другой герой книги подполковник Подшах Гул Хан, генерал-лейтенант, гражданин России. Его жизнь также претерпела большие изменения. Вскоре после моего отъезда, он был переведён в Кабул, стал начальником ХАДа кабульского гарнизона, провинции, начальником одного из отделов ХАДа страны. После захвата столицы талибами был вынужден с семьёй эмигрировать в Россию. Гулоджан в звании полковника, погиб во время войны с талибами. Мирза Хан был одним из помощников Ахмад Шаха, дальнейшая его судьба не известна. Про душманских командорах у меня смутные данные. Приходили не проверенные сведения о гибели Мавлодата, Казима, Мустафы, но это слухи. Дети войны, Воит, его брат Амир, давно уже стали взрослыми и с оружием в руках отстаивают свою свободу.