Аннотация: Пишу прямо сейчас - это черновик - получается что-то странное. Но доставляет удовольствие. Во всяком случае, вернуло в художественную литературу (сделал перерыв лет на 10).
А-др Грог - ВНИМАНИЕ! Это не окончательная редакция - текст еще будет правиться!
"МИР НАИЗНАНКУ" или "ВОЛОНТЕРЫ ВРЕМЕНИ"
(фантастика для взрослых) - главы 1-4
0. Рассказывает Алиса - "Седая Русалка" (специализация "СЛИНГВИСТ"):
Наш универ - следствие известного договорняка. Его любят, его ненавидят, склоняют, клеймят или восторгаются, но о нем всегда с заглавных - для одних он "Постыдный и Проклятье", для других "Величайший и Благо". Убеждение важнее истины! Убеждению уже неважно - истинно ли оно или порочно. Правда за теми, кто без понятия - что происходит в его стенах. Ведь, не знать - это и благо, и проклятие, и тут уже не ошибешься. Боги не лгут! Мы не боги, но как никто, близки к ним. Мы меняем время. Мы его казним, стирая прошлое. Нагло и цинично. Почему это делаем? Потому что можем! А как его должно менять, если знаешь, что хуже не сделаешь?.. Подари себе какую-нибудь категорию. Что выберешь? Благородство? Честность? Доброту?.. Нет! Ты выберешь - силу. Поначалу лишь ненамного большую, чем у других, затем войдешь во вкус, пока не возжелаешь силу бога. И тогда, возможно, поумнеешь, и тогда захочешь исправить свои ошибки. Но много ли времени пройдет, когда поймешь, что для того, чтобы создать собственный "золотой век", век, в котором хочется жить, нужно исправить ошибки прошлого - чужих веков? А каким бы ни был богом, понадобятся пробы, эксперименты, поиск корней зла, нужны кадры, исполнители... И что для этого придется создать как минимум Университет. И даже не один, поскольку измены не миновать! Такова моя ненаучная теория истории возникновения нашего Университета. А как оно было на самом деле - кто бы зна...
Так в чем правда? Правда в том, что в войне городов между собой, проиграли города, а за самоуничтожением пришло и унижение - победителем себя, поскольку иного и не было, назначила деревня. Та самая, которую никто не брал в расчет. Обретшая власть в "переходный период", грозивший, по представлениям оставшихся в живых горожан, живущих иными ритмами, затянуться едва ли не на вечность, она навечно его и утвердила. "Великий Договорняк" встал на страже невозврата к прошлому. "Если примитив работает, значит - это не примитив, а эталон!" "Если не хватает, значит ты на земле лишний!" Люди стали жить по средствам, долги исчезли. "Казнь Последнего Ростовщика" - всеобщий календарный праздник. Не в числе наиважнейших, поскольку возник естественным путем, но... Городам постановили больше не быть, впредь никаких городов! Несогласные умерли от голода, поскольку в стремлении "восстановления прежнего" не смогли решить одной маленькой проблемы - кто будет кормить? И чем расплачиваться? А даже если есть чем - примут ли?..
Потомкам горожан, числа тех выживших, что разумно рассосались "до событий", дозволили поучаствовать в проекте, но уже без права голоса. Итогом осталось лишь одно наследие прошлого. Правда, кармическая и двусмысленная, заявила о себе во всей неприглядности - с одной стороны, знания, приведшие к самой опустошительной из войн, следовало отсечь, с другой - они, как и люди к ним стремящиеся, что вирус. Проще собрать в одном месте и ждать пока переболеют. Пусть сами выясняют - на сколько это опасно. Те, кто это затеял, исходили из того, что все это, так или иначе, следует сортировать, отсеивать... Но как не дать им вырваться, чтобы те не овладели тобой? В смысле - всеми? Ведь чума на знаниях! Так что?.. Университеты! Так мы и возникли. Окруженные кольцом деревень - защитой, но и надсмотрщиками, вечным недоверием, сомнениями в благоразумности... А внутри? Можем ли себя понять, если в себе же и сомневаемся? Очередное изобретение, сродни тем, что остались за временной линией, и опять всему кардык, кранты, капут? Чтобы начать, во славу прогресса, с очередного круга, но уже с пещер?..
По счастью, на великой незадаче нашли для себя и Великую Цель!
Приоритеты выстраиваются так: первое дело - твоя восьмерка, затем курс, следом студенческое братство, потом Университет, хотя его и пытаются выставить первым, чтобы ты, за его дело, рискнул жизнью, поставил на кон все, что имеешь. Обязан во имя его и на благо его. А сверх этого Идея, та самая, которая всем главенствует, общая Идея Университетов. И наконец - Собственное Время и Собственное Пространство, ради чего все и делается. Защита и верность своей восьмерке и является защитой Времени и Пространства лучшего из миров. Так я считаю.
Нас отправляют в города. Город - зло. Со злом не договариваются. Нас отправляют к вождям, и мы становимся их главными советниками. Неспособных слушать советы мы убиваем, проводя на их место иных вождей. И наш мир меняется, эти изменения столь наглядны, что и служат доказательством верности избранного пути.
Университетский городок круглый. Китайские Тулоу народа хакка - ульевые общинные дома-крепости, его прототип. Спасибо Чингизу! После серии налетов, первыми под новый стандарт стали "подстраиваться" пригороды. В ту пору еще квадратами, наглухо заделывая первые этажи, копая перед ними рвы, вынося на все стороны ловчьи ямы, капканы и прочие средневековые прелести. Затем округло и наконец в круг - лучшей формой самозащиты.
Рассказываю от времен, когда "линеились" все, кому не лень - любой алхимик, начхав на законы общественного развития, мог обеспечить "большое переселение". Сведение счетов на страницах учебников истории превратилось в сведение счетов в самой истории. Индейцы, когда им удалось отлинеиться к началу своих проблем, взялись, чего бы это ни стоило, вырезать всех высаживающихся на их континент. У русских же, по слухам, первым обиделся какой-то профессор с окраины. И вот уже конницы Чингиза, Батыя и Тамерлана, попутав времена и географию, вместо китайской стены, взялась штурмовать московские жилые комплексы. Кому-то было весело, тем, с кого снимали кожу, не очень... Подробности под грифом "не сыплем соль на раны", но любого, у кого горожанин в предках, спроси - краснеет и пар из ушей. До сих пор не можем разгрести последствия и разобраться в той истории времен, когда те стали перемешиваться, прежде чем разойтись в отдельные линейные - которые мы, университетские бедолаги, под руководством профессуры, и пытаемся теперь успокоить, очистить, перенаправить, собрать в приемлемый пучок. Время пластично, но оно избирательно пластично. Внезапно оно стало работать под девизом: "вернуть и перевоспитать".
Каким боком здесь хакка? Хакка были обозниками, обслугой, на все руки мастера, уцелели и в том нашествии, уцелели и в последующих. Просочившись в наше время, прижились и предложили свое - проверенное, а в условиях запрета на порох, все взрывчатые и даже колеса - рабочее. Мир без городов? Прекрасный мир! Города - слава и вечный покой тому, кто это придумал! - доигрались до желейных бомб - "уснули до востребования". Миллионники и стотысячники на взаимных обидах через новейшее "гуманное оружие" запаковались едва ли не все разом, остальным помогли, и где-то, есть такой слушок, до сих пор разбирают эти "консервы"... и судят. Горожанин? Виновен! Поколения судейщиков на этом выросли. Бог против города! А иначе он бы их не оставил. Может, и не божье предприятие, но очень своевременное.
Беда всех времен, что из своего прошлого человечество извлекало отнюдь не урок, а раз за разом использовало его как инструмент. Понятия цивилизованности и преимуществ цивилизации - ложные и противоречащие, это, в конце концов, и сформировало наиглавнейшее преступление городов - явление "цивилизованности" они воспринимали через наращивание "комфорта". Жить "лучше и правильней" понималось - как жить с большим комфортом, чем у предков. А то, что не на всех хватит и не может хватить - их проблемы. Вот только предки, когда им выпало столкнуться со своими потомками, смертельно оскорбились тому во что превратились, во что выродились. Результат был предопределен. Как там у классика на этот счет? Я тебя породил - я тебя и сотру?.. Это не война времен, пока еще не война, тем не менее, время уничтожает время, чтобы создать время. Странно прозвучало?..
Глава ПЕРВАЯ.
"История человека с перспективой" (ВРЕМЯ ПЛАТИТЬ)
Степан Иванович О-ский, женатый на красивой, но холодной хазарке, взявший ее фамилию и, благодаря ее связям, вошедший в круг, о котором даже не помышлял, проснулся от того, что солнце било в глаза. Потолка не было. Не было стен и мебели, можно сказать, не было самой квартиры - всего их верхнего этажа-студии нового, улучшенной планировки, дома. Кругом было пепельного цвета желе, похожее на то, что умела готовить его теща, а Степан Иванович любил потреблять с обезжиренным молоком, заливая миску по края.
- Этого не шевели, не суйся, - донеслось до него, - теневая сторона, сейчас опять застывать начнет! Смотри туда, где лизать пошло.
- Гляди! - сказал кто-то подле. - А этот уже глазами хлопает - дозревает...
- Высоко, спускайся - сегодня от края берем. До завтрего полежит. Воткни метелку.
Степан Иванович скорее почувствовал, чем увидел, как подле него выбирают большой кусок желе и кладут на лицо. Приятно захолодело.
- Не успеваем - торопись!
Надо бы помочь, - шевельнулась тяжелая ленивая мысль. Степан Иванович повернул голову - ком с лица упал. Голоса удалялись. Степан Иванович с чмоканьем выдрал себя из мягкой стенки, неловко на четвереньках переместился и заглянул за край.
Внизу, сколько виделось глазу, раскинулась тайга. То есть, это Степан Иванович решил, что это тайга, хотя таких деревьев не видал даже в ботаническом саду Ялты. Еще стояли лошадиные повозки, на которые грузили тела. Изредка лошади нагибались и фыркали на желе. Спасатели были все как на подбор - в беловато-серой материи и с бородами. Ясно - спецгруппа.
Степан Иванович поправил трусы и стал осторожненько спускаться по склону. Желе было кругом. Справа, слева... Желе нависало бесконечным пологим склоном за спиной... На теневой стороне упругое, приятно пружинящее под ногами, на солнечной уже раскисшее скользкое. Один раз Степан Иванович провалился по пояс - приятно и знакомо захолодило, вылезать не хотелось, но почувствовал, что стало вокруг затвердевать, испугался и выкарабкался.
На солнце было хорошо. Степан Иванович посидел и, кажется, даже вздремнул...
Когда приоткрыл глаза - телег стало меньше. Бородатые спасатели подтаскивали, подносили тела, аккуратно грузили. Повозки сразу же уходили...
Степан Иванович заторопился, забоялся, что уедут без него, и теперь смотрел только под ноги.
Внизу, желе, по которому ступал босыми ногами, уже не было таким упругим - размочилось в кашицу.
- Гляди! Ходюнчик! Иван, гляди сюда - ходюнчик пришел!
Спасатель оказался не молодой, но задорный.
- Эй, мужики! А у нас - ходюнчик!
От соседней группы телег поздравили. Сказали, что ходюнчик - завсегда к удачи.
Степан Иванович приглядывался к спасателям. Униформа у них была схожей с той, что на картинке в одном из кабинетов - писатель Толстой в полный рост стоит рядом с другим писателем. Холщовые рубашки без пуговиц и воротников, навыпуск. Мешковатые штаны, а на ногах... Ноги у всех были босые.
Степан Иванович постоял, посмотрел, как, укладывают мужчину с огромным животом - голого и почему-то в носках, рядом со столь же необъятной голой женщиной - должно быть супружескую пару. Все скользкие от желе. Поднесли ребенка, полную копию, неясного возраста...
- Эй! Ходите все сюда! - заорал кто-то призывно.
- Глянь - какая краля и с двумя! И как их? Отмачивать, разделять или всех разом? Давай не расцеплять, так и погрузим, а?
- Дети увидят.
- Рогожей прикроем. Давай! Вот у старцев-то очи поползут!
- А осилим?
- Я поближе подгоню. По жердям. И ходюнчик поможет. Эй! Поможешь?
Степан Иванович понял, что обращаются к нему. Неловко кивнул.
- Тут слега нужна, подковырнем. Одним куском пойдут.
Сняли борт с телеги. Один конец подсунули под узел тел, второй удачно лег на телегу - стали пихать, разом поднимая край...
Степан Иванович тоже помогал и кряхтел, как все.
- Федор! Ты хоть бы доски отскреб, после того как навоз возил.
- Ничего! - с придыханием отвечал тот, кого назвали Федором - он подлез под борт, удерживать снизу и теперь кряхтел под грузом: - Они более навозные. Смотри, чего удумали, в какие места запихали. Разве они для того уста нам даны... как там давеча старец говаривал?.. убей - не упомню. Ну, а про второе, он не говорил - я бы вспомнил - но то дело все с младенчества знают и пользуют, только успевай стирать за ними...
И все не мог успокоиться, даже когда загрузили.
- Дивчина молодая совсем, недозрелая, а эти два бугая стриженных... Разве ж можно так тело рвать?..
- Вот и будет им от щедрот старца! Давай, к Кузьмичу повезем - покажем!
- Шутишь? Это ж еще на две версты. А у нас четвертая ходка.
- Жаль. Хотелось бы глянуть, как у того глаза оквадратятся.
- Можно конечно и к Кузьмичу, но уже поутру.
- Не оттают ли? Очухаются, расползутся. Весь интерес пропадет. Вроде у того ягодицы подергиваются?
Вместо ответа тот, кого называли Федором, стал руками выбирать куски и бросать на телегу.
- До утра достоят, а там первыми в очередь.
- А эти трое все место заняли. Норму не сделаем.
- Ходюнчика возьмем, посидит с краюшку.
И еще Федор буркнул себе под нос - никто не услышал, но Степан Иванович на всякий случай запомнил:
- Штабельками бы их - но не велено...
- Садись ходюнчик - прокатимся!
- И чего по два раза возим? Ведь если, как с этими, то ясно уже все. Сразу в Рощу. Отодрать дивчину, а этих к лешакам.
- Нельзя - положено расспросить - каков, откуда, какого роду племени, какого отца сын.
- Да чего уж тут! Все они единого городского рода-племени, как отцы их, а, потому порчены в третьем колене, оторваны от земли, то уже безвозвратно!
- Вот что ты, Василий, сразу - сказнить-сказнить! То, что сказнить, это ясно - раз городской и не дитя. Вопрос - как? Быстро или медленно? Если чиновничьего или бизнесменского роду-племени - отцы велели медленно. Но, а если неясными псевдословами изъясняется, либо телегазетчик какой... тьфу-тьфу, спаси от нечистого - вот и я словом опоганился! Тогда - очень медленно. Чтоб, значит, осознал, и природные слова все-все до единого вспомнил...
- Молоденькая совсем. Как дочка моя, а та еще и не на выданье. Наших-то не поймешь. По-бабски пожалеют, а может наоборот. Кто их... У них свои ведуньи. - Как ты думаешь, забьют?
Федор не ответил, только буркнул что-то нечленораздельное себе под нос.
Ответил Василий.
- Если нужда заставила, да безысходность - одно. Если от черноты или давно, да нравится - другое. Плохо, если давно...
И сокрушенно поцокал языком.
Степан Иванович слушал их разговоры как через вату. Мысль уползала. Ноги приходилось держать навису, часто приподнимая колени - дорога была лесной, узкой, нахальная низкорослица пыталась укорчеваться едва ли не в колее и теперь цепляла за ноги. Еще он жутко боялся угодить пяткой промеж спиц колеса. Когда встряхивало, инстинктивно отклонялся назад на тела.
Наверное, в госпиталь везут. Видно не подъехать на транспорте. Надо сразу ... позвонить, чтобы отдельную палату... Где это я отдыхал? Надо же, как память отшибло...
На голое плечо сел комар потоптался на тоненьких ножках, кусать не стал, взлетел будто обиженно.
Рука, торчащая из нагромождения, неприятно подергивалась. Степан Иванович старался не смотреть на тела. Смотреть стал на лес. Деревья были вековые толстые.
Государственный заказник - не иначе. И на дачи никто не отмеряет, заборы не городят... еще не растаскали. Подумал удовлетворенно с потаенной гордостью - велика Россия!
Надо тестю это местечко показать...
- А у новских один из парней в низы ушел, - вдруг сказал Василий.
- Это каких новских? Те, кто у Восточной пяди подбирают?
- Нет. Те новские из Нового Копнино, а ввалился новский с тех выселок, что за Чудиловом отстроились. Из семьи Лешенского Митрофана - старший его. Урочно отскоморошил, вернулся и оженился.
- У них там еще не один под желе уйдет! - заявил Федор. - Сколько раз им говорили, не любопытствовать, не шляться! И что не сверху надо брать, а только с краев. Верхние отогреются - сами сползут - вот тут их и грузи. Или придут, как тот ходюнчик. Эй! Ходюнчик! Правильно я говорю? Вот видишь - ходюнчик и тот понимает.
- Да, неймется им, молодым, - неодобрительно сказал Василий. - Все бы шлындать, трогать, разглядывать. Хорошо, если не глубоко вошел - глядишь, пару годков выберется. А если по лунке вниз? Для живого внизу минутка с наш год. При внуках выползет - стыдоба будет им в глаза смотреть. Жену-то, поди, уже обрюхатить успел? Ей теперь каково?..
Степан Иванович задремал и очухался, когда были уже под крышей. Распрягали и тут, вдруг, понял, что не лошадей, а каких-то неизвестных ему животных. Попытался описать и сообразил, что не опишет - не с чем сравнивать. Возились недолго, слажено, Степан Иванович даже не пытался помогать, а как закончили, пристроился сзади.
- Куда - покойника в дом!
Степан Иванович стоял и слушал отстранено, будто говорят не о нем. Да и не могли такое говорить о нем - разве он не ... разве тесть его не сам... Мысль не додумал, потерял и расстроился.
- Нежить в хату! Ополоумели? Еще бы за стол удумали посадить! Пусть в хлевах устраивается, но только не в ясли, а если на сено - то не где свежее, а что на подстилку.
Командовала женщина, и мужики притихли, слушались. Степан Иванович откуда-то вспомнил прочитанное, запало, а теперь вспомнилось: "Баба кошкой в доме, мужик - собакой на улице..." И отметил, что собак не видно, странно для хозяйства, что никто не подбежал, никто не лаял.
- Рогожу ему бросьте, а то исцарапается - кожа смотри какая.
Последнее то ли с завистью, то ли с сожалением - Степан Иванович так и не понял.
Внезапно захотелось что-то сказать. Но не удалось выдавить из себя ни звука, только мычание. Перегнулся в позыве рвоты, и из горла выпал крупный ком желе...
Степан Иванович, вдруг, понял - что дышит. И уже не мог вспомнить - дышал ли до этого?
- Быстро оживаешь, - с одобрением сказал Василий. - Но спать будешь там! - махнул в сторону постройки. - И это, возьми там что-то, а то взаправду исколешься.
Но хозяйка тут же вынурнула, и - когда успела? - сунула в руки свернутый домотканый кусок холстины.
Степан Иванович отошел в сторонку, нашел место не выбитое, и сел на островок травы, подставляя щеки вечернему солнцу...
Через какое-то время из избы вышли мужики, ковыряясь щепками в зубах. Рассаживались на длинную - во всю стену - скамью под наличниками. Смотрели, не щурясь, на солнце, готовое свалиться на закат...
- А мне раз Старец Митрофан одного показывал собственным взором своим - это страсть что делалось! Ни души у человека, ни совести...
- А что заместо?
- Пустота и чернота! И даже не чернота, а нечто вроде золы серой. Уж Старец Митрофан при мне сдувал-сдувал, сдувал-сдувал, да так и не откопал жизни в ём.
- Не может такого быть, - сомневался Василий - не может, чтобы человек вовсе без души. Тогда это и не человек вовсе... И какой урок ему назначать? Супротив тех, у кого души хоть и гнилые, но все-таки есть? Десять раз же не сказнишь? Хотя многих бы, к слову, следовало... Уж я-то тоже на иных взором Старцев смотрел - показывали, когда жалость стала к земле клонить, душу дергать.
- Жалость - это правильно, жалость это хорошо. Вот ты опять на этого взгляни - на ходюнчика, что нам помогал - ведь работник же. Старался. Скажут старцы его вешать или березами рвать - ведь не буду, пока душу его не покажут - что поделом. Да и тогда тошно будет.
- Ну, так что с тем черным-то, без души? - нетерпеливо спросил молодой.
- Не видал я его более. Старцы ведают, что стало, а я нет. Понимай так, раз отправили, что не подвластен он суду нашему - мирскому. Иной суд у него будет.
- Какой же такой суд может быть, если до души не достучишься, и совесть ему ничего не напомнит? Как ему этот суд прочувствовать?..
Замолчали надолго. Солнце, коснувшись своим краем деревьев, стало краснеть, наливаться, расти в размерах и опадать... Внезапно все разом встали, отбили поклон и стали молча расходиться.
Степан Иванович тоже встал, поправил свои французские трусы...
Против ожидания спал хорошо, без сновидений. Проснулся от того что шкворкало. Доилась корова. То есть не сама доилась, а видны были ловкие пальцы, глиняная бадья и коленки голые, царапанные, потом из под брюха глянула веснушчатая голова.
- Жрать еще не хочешь? Четыреста лет, поди, не жрал?
Внезапно поднырнула под корову, оказалась рядом, надавила пальцем на кожу...
- Смотри - гладкий какой...
Девочка была невозможно рыжей и обстоятельной.
- Ты давай, паря, собирайся - пора. Твой судный день!
400 лет - это без срока давности, значит, - решил Степан Иванович. Аккуратно сложил холстину.
- За детишек, если есть, не беспокойся, - стала по-бабьи утешать девочка. - Им другой суд - суд времени. Если без червоточины - обойдется. Дети, они изначально безгрешны.
- Что будет? - спросил Степан Иванович и понял, что это его первые слова.
Мужики запрягали. Были они поутру, как и все мужики, хмуры и немногословны.
На телегу сел сзади, подобрав под себя ноги.
Тела были большей частью перебраны, даже, как показалось обмыты. Иные пошевеливались, раз рогожу приподняла рука, с припухшего лица на Степан Ивановича взглянули удивленные заспанные глаза, потом лицо зевнуло, и рука снова накрыла голову.
Степан Иванович сидел и смотрел в сторону, где бесконечно широкой стеной леса было огорожено огромное поле-холм под древним забытым именем Москва...
Глава ВТОРАЯ
Рассказывает Алиса - "Седая Русалка" (специализация "СЛИНГВИСТ"):
Мы, университетские городки, необходимое наглядное зло! Странно прозвучало... Пусть так. И я даже согласна, что зло, природное зло, должно быть наказуемо. Но не раньше, чем принесет пользу! И оно не обязано играть в поддавки! Так что, еще побарахтаемся.
Наш универ не "ставили на место" очень давно. Но мы-то помним! - откровенничал передо мной старенький уборщик-особист. Подбить его на эти воспоминания, не удавалось никому, кроме меня, и всем он только советовал - штудируйте хроники или ныряйте сами! Нырять в историю, пусть даже ближнюю, дорогого стоит. Не к моему - слава всем Восьмым! - это профилю. Новой заварухи не ждем, все держится на круговой поруке и разумных рисках. Четыре раза в год открыты для посещений. Смотрите - арбалеты всех мастей, по обычаю, направлены в небо - пусть нападения с небес и не ждем, последнее такое безобразие случилось аж два поколения назад. От края первой крепостной стены обводной канал - заявят карантин, запросто никто не сбежит и не проникнет. В стене кельи первокурсников - первый расходный материал. И за ним, учтите, еще семь! Университет - это вариант Тулоу, только не одна, а восемь жилых стен-колец, одинаково толстых, одинаковые по высоте - все согласно договору. Стены и ни одно из зданий не должны быть выше самого высокого дерева в округе. Хотите - измеряйте! Но не чаще четырех раз в год - лишь в дни празднеств, когда в университет допускаются все желающие. Можете даже дерево спилить, притащить и приставить. Видите? Все по древнейшему проекту, все как завещано, все по природе - лучшем инженере. Все стены - жилые кольца, уменьшаются к центру, как в стволе дерева, если его распилить. Все календарно...
Что за восьмым? Сердцевина. Детинец. А вокруг - не то, что можно ожидать, здесь хаотично, никаких кругов и линий, все в зелени - усадьбы педагогов, шатры, ангары исторического моделирования и, наконец, сердечник, о котором нельзя с определенностью сказать - как он выглядит. Пугающая мистика за иллюзорной бутафорией! Там то, что бережется уже и от нас. За Детинец мы не в ответе. Пример того, что и мертвая история может послужить. Наглядность хазарского подхода к решению проблем доверия - обслуга и охрана за стенами, а элита и управленцы внутри. Типичная Самакарда, Восьмой меня забери!
Я? Ты либо несешь свою сортность, что досталась тебе по наследству, либо используешь высший подарок, оставленный тебе как человеку - способность ее менять. На меня косятся. Привыкла. И да - не дождетесь! - из принципа не перекрашиваюсь. Светловолосые сегодня редкость - это вызов, а черносмольные утешают себя, что такими мы стали от испуга, вся наша "трусливая порода". Сама я из озерного края, а удивляю еще и тем, что в наших краях все умеют запросто - ныряю ласточкой в обводной канал, а плаваю что рыба. Этими ли причинами, но прозвали "Седая Русалка". Но признайте, есть во мне что-то от хакка - приплюснутое лицо, раскосые глаза... Пусть все мы, весь наш род, от тех страстей и ушел в Озерье - край без границ, где поселились на сваях, благо воды перестали замерзать, но есть такая поговорка - "хакка придутся везде"! В смысле - окажутся полезными. А еще говорят: "лишь хакка без обид". Нет, я категорически не хакка, что касается последнего! Я - Алиса - взяла себе такое имя, а она (Я!) не спустит!
Но как бы вы себя сами не называли, приживется то прозвище, что дадут соседи. Нас звали "болотные люди", хотя мы жили на озерах, а те были чисты - одно к одному средь лесных грив, выпячивающихся, что ребра древнего левиафана... Озерный край? Бездонные чаши озер, укрывшиеся в распадках, озера мелкие песчаные, волнующиеся, с избитыми волнами берегами, озера засечные, окруженные мелким кривым переплетенным лесом, илистые, где шаг от берега и уже завяз... Но хакка придутся везде - и вот уже и на сваях стали строиться не беспорядочно, не как придется, а кольцами, аккуратно-круглыми, удобными защите, удобными общению...
Слизняк за ухом завибрировал и возопил:
- Алиска!! Раз-так-переэтак, где тебя вурлаки носят, коза ты деревенская!
Слизняк интонации не передает, отбарабанивает все одним голосом, хотя я подбирала успокаивающий, а "на сейчас", указывала ему спать, не беспокоить, но вдруг прорвалось: одно слово басом, другое фальцетом, и ясно кто связался. Стратиг! Липуны, пусть и примитивны, тоже страх имеют. Оттянула рукав, глянула на предплечье, на липуна-счетчика, отвечающего за контроль - пропущенное зашкаливало. Не знаю, когда начали теребить, но никогда такого не было, чтобы светилось красным. Фавн! Взломали, воспользовались лазейкой через экстренный случай! Данька-стервец! Теперь либо залечивай липуна, либо иди на "блошку" - торгуй себе там нового. Расходы, промежду прочим, не маленькие даже для стипендиата-отличника восьмого курса... Ладно, за козу он мне потом ответит!
- Данила, не будь мерином! Я ведь могу и смерзглявить, и даже отсюда - ты только слух не отключай! - с копыт на "одуванчик" опустить и попрощайся с копчиком!
Да. Слингвисты так могут! Да, именно так - самым, что ни на есть, во всех смыслах натурально-буквально-подлым образом! Пусть ненадолго, но заморочить, и вот уже ваши ноги - не ваши - уже не идут, заплетаются. Пусть и моих команд не слушаются - это было бы уже слишком, ни одна рагана на столько не сильна, и даже профессура, но... Кто заранее уши не скрутил, выставил их парусами, у того под кодовое слово ноги завязнут, откажутся служить. И вот он уже грохается без понятия что происходит, и как такое случилось. А еще можно заморочить - отвести глаза. Но не на всех действует, и здесь нужно подать много слого-осмылов в одной тональности. Здесь нужно придерживать, чтобы я нашептывала в ухо. А еще есть удар-смыслы, что словно печать на разум - бац! - мгновенное помутнение. Но далеко не на всех. Восприимчивого можно осадить, поставить зачур, тогда получится, будто с размаху лбом о препятствие, которого нет, и не редкость, что и шишка будет. Можно мозг "вскипятить", можно мозг "остудить", но и это, если они девственные, не знакомые с нашими заморочками. Еще можно сделать так, что обо всем забудете, и стоять вам соляным столбом, отыскивая - где начало, где конец, и о чем это было. Только все это - увы! - одноразово. И когда поймете, в вас словно беси вселяются. Таков побочный эффект. А потому все рагана очень быстро бегают, держат себя в форме - издержки профессии.
Нас, когда видят, если знают или вычисляют, уже и упреждают - частенько слышу в свой адрес этакое:
- Она слингвист - затыкай уши!
- Слингвячка? Ну-ка, слингвянь отсюда, пока хавальник не засмолили!
На умных не потренируешься. Умные учатся препоны ставить, распознавать. Мы обратному - ломать менталку, морочить ауру - да и как сдержаться, если умеешь? Слингвистов не любят. А мы не любим тех, кто это показывает. Педагоги требуют "держать себя в руках", не обострять. И опять же - как можно "себя" - вдумались? - "держать в руках"! Пробовали такое проделать? Вот вам, к слову, примитивный "казус-слинг", который стопорит, но который у нас перестали замечать. Зато в деревнях, в самой глуши, этот "посыл" наверняка еще работает. Еще много неиспорченных мест, где все буквально понимают. А говорят неторопливо, зная цену словам. Вот там, за тем что вылетает, приходится следить. Не простится! Здесь же, в универе, все меньше понимают вес слова, путают и смешивают значения, не видят красоты, не держатся за смыслы - извечные болезни города, связанные с перенасыщением. Чем? Да всем! Разнообразием продукта, специй к нему, а равно людей и слов, значения которых перестают улавливать - вникать и восхищаться. И даже не знаю, кого мне больше жаль - себя или тех, кто не слингвист? Но чтобы это понять, надо стать либо мной - слингвистом восьмого курса, либо Данькой, поскольку он "стратиг", а значит - универсал. Он разберется, кто чего лишен, а кого не мешало бы лишить. Но за козу ответит! Потом...
- Дань, хоть ты, пожалуйста! Не трепи мое запрошлое, сегодня и так несладко пришлось - на мне штрафных больше всех - сели на хвост, сядут и на загривок.
(Бью на жалость, давлю на логику, но зачуров не ставлю - Данька свой!)
- Отсвечивать? Не пойду! Без меня все решат. Там все университетские язвы соберутся, все наши геморои. Явлюсь - сорвусь, наору на старцев - кому от этого будет хорошо?
- Ты светишься уже тем, что тебя нет. Сюда! На всех четырех! Понимаешь насколько это важно?! Подставляешь всю группу!
- Еще не вызывали?
- Нет. Дуй сюда! Немедленно!
- Не желаю. Соври про меня что-нибудь!
- Что?!
- Конечности сломала - все разом, торнадо унесло, псивирус сожрал - одни уши торчат, рожаю я!..
Данила хоть и стратиг, чьи нервы канаты, вспылил. А может и не вспылил, сыграл в сердитость, но пробрало до пят.
- Ты, фавн-козерак, штатная девственница, даже со мной так не шути! Не истери!
- И не думаю. Я душевно заявляю.
Соскакиваю на примирение, но про козу помню.
- Скажу Сивому, что ты последние штирихи к... Фавн! Да, неважно к чему и почему! Просто будь здесь, держись скромно, а смотри серенько. Глазки не забудь сменить. Ты не опоздала, а задержалась... по общему, короче, делу. И мордочку лица, пожалуйста, поправь - плакала, небось?
Вдарила по липуну. Теперь не скоро очухается. Когда это мы в последний раз плакали? Это чтобы Данька знал? Когда по очередному запросу "на лишение девственности" запрет пришел? На стыдную русалкину неделю с пьяных мухоморных глаз? Когда "то самое" обидное поражение, засчитали по рукопашке, взъярилась и рвалась доделать то, что недоделала?..
Сняла очки-зеркалки, развернула на себя. Глаза и вправду припухшие, но это от недосыпа. Достала липуна-косметолога. Вот здесь уберем, здесь освежим, здесь подтянем... Но цвет глаз, хоть Данька и настаивает, менять не будем. Серенькое не по мне. "Бедово-зеленые" глаза, вызывающие. Сразу видно - восьмой курс. Нет никого внушительнее, чем без пяти минут выпускник! Сейчас как развернусь, как внушу всем уважение! И... Но! Словно те самые очки, "развернула мысль на себя", на любимую и безответственную, есть такой тренинг...
Что, фавн, происходит? Да, все разом! Но что можно контролировать? Алиса - это я! - ждет порцию горячего кофе. Настоящего - контрабандного! Гулять так гулять, коль все кувырком. Напольные часы - огромные, допотопные и неумолимые - подгон с кафедры материального времени (сама в том хищении участвовала!) - указывают пять... нет, вот уже шесть минут пополуночи. Сбродище назначено на "ведьмин час", а явиться следовало точь-в-точь, как всякой добропорядочной... как послушной... Тьфу! Начнем заново. Алиса - это я! - обожает размышлять о себе в третьем лице, этим она успокаивается. Сейчас она решает... нет, еще не решает, пока она только прикидывает. Комбинирует, строит планы? Нет, это еще рано. Измышляет? Вот оно! Хитрое? Умное? Умное - это философское. Философам на все пофиг. Отсюда - а стоит ли тратить душевную энергию на то, что сегодня произойдет, если повлиять никак не можешь? Все решат без тебя, и даже опоздание ничего не изменит. Однако... Сивый меня убьет! - лениво думает "она" (я!). Затем воскресит и снова убьет. А еще раньше Данька, Степка, Санька, Славка... а Валька-стерва будет пинать бездыханное... И правильно! Тьфу! Неправильно! Фавн-козе-рак! Сначала?.. Берем мысль за хвост, разворачиваем на себя, любимую... и...
Ну, наконец-то! Кофе! Изобретение подпольных богов - студенческая недозвольщина... Законы университетского городка просты, честны, незатейливы. Попался? Виновен! Не попался? Гуляй голытьба! Решил ничего не делать, чтобы не попадаться? Виновен! Втройне виновен! В глазах студенчества ты теперь "человек московской области" - "чмо", если коротко. Иди и попадись! Дразнить полисников - древняя традиция. Сокурсники жестоки, когда дело касается престижа курса. Всякому обществу требуется козел отпущения, пусть даже реальные парнокопытные в нашей реальности - проклятые города! - исчезли. Контрабанда - приварок, пусть на студенческую пенсию не отощаешь, но хочется и разносолов. Уважения хочется. Удачливые контрабасы на слуху. Полисники в очередной раз с носом остались? Все счастливы, все студенческое братство. Попавшегося головой с руками в колодке защемили, в цирке выставили? Горюем все. Контрабанда идет в студенческую складчину. У каждого курса своя. Но на Восьмом никто уже не делится - не до этих игр. Недозвольщину запрещено проносить - это да, но пользоваться ею, раз уже пронес - запретить никто не может. Что за стены городка попало, то принадлежит уже ему. Что из стен его наружу вышло - не наше дело. Там своя ответственность, свои заморочки, свои смотрители, победы и поражения - там деревенщина. А промеж нас полисники. Гвардия самоназначенцев, что в Университет не смогли поступить, а деревенский мир обратно за какие-то известные им грехи не пускает. Вот и приходится идти на службу прослойкой, ненавистной тем и другим.
Кофе выносят и подают два шнура-первокурсника. Так теперь принято. Новый модный ритуал. Торжественно, одевшись в белое, слившись за подносом, будто сиамы необрезанные. Хороший визуал, запоминающийся. Не каждый день такое заказывают. Не всем и можно. Почтила, можно сказать, подпольное ночное заведение. Аплодисменты как начались, так и заглохли, даже не зыркнула, только глазом повела. Под хмельное настроение могла бы разухариться - вдарить голосом. Да с таким звуко-смысловым посылом, что особо впечатлительные посудой бы принялись закусывать. Но не будем, мне здесь авторитет качать - только портить. На шнурков-студентиков, что красиво поднесли и по-детски вздохнули невпопад, "не в рифму", ноль внимания - сами в молодости здесь подрабатывали. Зелебки! Научатся. Видно, что от души, искренние. И мы такими были. С восьмикурсников, не то что вздыхали - млели! Что угодно готовы были для них сделать. В заявках - лишь бы допустили! - завиточки в древнем стиле вырисовывать, заглавные буквы облагораживая, да что угодно, лишь бы дозволили к бумаге прикоснуться. А как пахнет! Тысячами легенд!
Мы не черствы. Пройдешь, примером, вдоль шатров второго или третьего курса, и назойливый лес воспоминаний тебе обеспечен. То ли дело - первый. О нем - но это не странность, это в порядке вещей - плохо помню. Сумбур, каша, рванина... Это от того, что все было внове, всего много и сразу, и непонятно - кто товарищами и будущими друзьями, кто конкурентами и врагами. Но и многое хотелось забыть. Результатом, перестаралась с липунами-стирателями лишней памяти.
Сделала глоток, зажмурилась - вот оно! То, что нужно! Чувствуя, как тело заряжается энергией, еще глоток, потом несколько маленьких кряду... Пошла волна от горла к копчику, оттуда мурашками обратно, по плечам и в макушку. Уф! Уставилась на часы - уже не страшные, не давящие. Есть что-то в допотопных исторических предметах прошлого, как и их пищевых-наркотических, что-то, что будоражит не только тело и ум. Определенно есть! "Одушевленные, невоодушевленные и недовоодушевленные предметы и напитки прошлого, возвращающие астралу астрал..."? Чем не тема, если размахаться? Но название - заумь - стопорит, сразу видно - слингвистом сочинено. Нужно переслингвянить. Только не под кофе. Была бы парой курсов ниже - читай - тупее, клюнула бы. Так и чую, занесет кого-то с этой идейкой, прикуют к профессору, что исписался. И ведь буквально прикуют - цепью! Творите! Практикуют у нас подобное для тех, кому отчисление грозит. Фавн им в сраку! И это похороним...
Доела гущу серебренной ложечкой, оставляя по краям "на чай" - еще один древний недопонятый обычай - вскочила, ощущая легкость, груза проблем как небывало. С достоинством кивнула, когда поднесли картонку с золотым теснением, "кофейный счет" - мамочки мои! - нужно было чашку вылизать! Подтвердила, как бы рассеянно, с высокомерием небрежности, коснувшись липуном идентификации, оставила мазок. Мысли о предстоящем, загнанные в угол, засучили ножками, готовясь сыграть в перегонялки. Ну, поехали! В смысле - потопали... Или как?
Отсюда, с верхнего яруса восьмой стены, либо "ступенями смерти" - по длинной узкой ленте без перил, прилепившейся к ней, либо косым - на 40 градусов - скольжением по жестко натянутому канату во тьму. Внутренняя часть стены, кроме хозяйствования, кроме того, что здесь наши кельи, создана для того, чтобы обеспечить максимум неприятностей тем, кто и ее захватит. Занять ее можно только через верх. Либо, если есть такие идиоты, сунуться в один из "сквозных" туннелей. Стена на внешнюю сторону словно остеклена, гладка, крепка. Птичьи дыры, в которые едва можно просунуть кулак, дают хороший обзор. Все пристреляно. Неистощимый запас арбалетных стрел, пробивающих человека насквозь, наносящих страшные режущие раны керамическим опереньем, ядовитым, хрупким, распадающимся внутри. Стену внутреннюю, все ее вторичные скрытые боевые кельи, опять же наполнят иноки. Тем, кто каким-то образом все же займет верх стены, придется спускаться. Ступенчатые лестницы, влепленные в стену, узки, перил и ограждений не имеют, они сходят нитками, пересекаются, создают бессистемный узор. С них тебя спихнут выдвижным камнем на колья, что будут ждать внизу, либо затянут внутрь, и получится будто стена сама заглотила... Возбуждаюсь. После кофе легко стать жертвой воображения, сердце стучит. Выбираю канат, хотя скользить со света в темноту, в заморочье - не те волнения, что сейчас хочется испытать.
При луне звезд не считают, а луна удалась. Огромная, круглая, но не кровавая - хорошая луна! Может и обойдется? Ночь теплая и влажная, как и положено этому времени года. Темным богам не молятся на вершинах - дела жертвенные, дела распределения выпускного курса положено решать в ночи. Покажется край солнца, и все! - словно ничего не было. Разойдутся по кельям старцы - досыпать, педагоги, позевывая, по своим делам, кто-то и уляжется - им со второй половины дня читать свои уроки-лекции. Ночная смена полисников передаст дежурство дневной. Дисциплинарщики - на инструктаж и за последними сводками, а инструктора по рукопашным и прочим гимнастическим дисциплинам, метнутся поднимать младшие курсы, но начнется все неспешным усвоением сложностей... Лучше 20 минут утром, чем два часа вечером - так говорят. Но - подтверждаю, так оно и есть! Сутки цикличны, год цикличен, жизнь циклична. Пики известны, спады тоже, и не стоит ни на кого грешить, а тем более на себя самого, если затеял дело, либо проворачиваешь дело, на спаде.
Уф! Шикардос как вставило! Виват, старцы, виват! Иду на Ва!
"Ва" - это земля, если не знали. Отсюда - ваганты - "по земле идущие", отсюда "варага" - "скользящие под солнцем между небом и землей". Ведь "ва" - это одновременно и вода. И "мокрая земля", и "мать-земля", а еще "власть и богатство". Так что, получается - иду на "землю старцев" испить той водицы, отдаваясь под их власть - вот что в моем значении - "иду на ВА"! Я в этом деле как бы Святослав с его знаменитым "летописным", потому как вы, хазарские дети, края попутали!.. Отличный кофе!
Древние слоговые смыслы опять в значениях. ВА-РА-ГА-ЛА-МА-КА! Так проще запомнить первичные. Они база, они главные образные, они основа всему. Они открывают мир и воспитывают. Языку, русскому языку, который со времен оных считался богатейшим языком в мире - за что и преследовался - наше время, вразрез временам прошлым, чтобы выжить, чтобы стать победителем над временами линейными, потребовало вернуть образность. Теперь она основа всему, ее изучают, но никогда не познают до конца, такое невозможно. Она развивается вместе с нами, толкая нас вперед. Мы, слингвисты, первопроходцы!
Желание и способность думать - внутренний дар. Распределенный случайным образом, редкий и не наследуемый. Во все времена, во всех мирах и любых исторических обстоятельствам - но, к сожалению, и в среде элит это слишком рано это заметили, отметив угрозу себе - им обладали, обладают и будут обладать, вне связи с уровнем жизни, образования и национальности, примерно 10% населения. Вроде бы лотерея, но... ключевое слово - "желание"! Системы воспитания и образования могут быть выстроены так, чтобы это желание пропало или не пробудилось, надеясь, что все меньшее число людей продолжит развивать в себе эту способность. Но каждый десятый - это все же слишком велико, чтобы ввести надежное однообразие во благо манипулирования. Потому дар, если не удавалось его разрушить или перенаправить одаренный ум в другую сторону, стремились купить и поставить на службу. В противном случае, его уничтожали замалчиванием. Одаренного человека как бы не существовало, он выпадал из собственного времени, дар не мог реализовать себя.
Русский язык - язык одаренных, а потому против него была развернута беспощадная борьба. Информационные языки для бедных духом. Во всех заново созданных университетах, поскольку технические термины, как и костыли человечества, что они озвучивали, больше не востребованы, ввели преподавание на русском. Простое линейное знание уже не работало. Потребовались знания образные, умеющие смотреть во все стороны разом. Речь не об информации, а понимании этой информации. Самой системе обучения, которой подходил лишь русский язык, равно как когда-то языку торговли и терминов, лучше подходил английский. Русский язык - язык общин. Понимать предметы, людей, их дела - прошлые и будущие, возможно лишь, если видишь их стоимость в глазах общины как собственных. Лишь способность образного мышления, через умение ощущать, видеть со всех сторон, но и видеть изнутри, способно создавать ответственность. Внутренние войны исчезают той простой причиной, что люди начинают осознавать последствия через образ того, что несут другим. Ликвидируй все языки кроме русского, и в третьем поколении сами люди изменятся!..
Зачем тогда восемь стен? Мы опасаемся, отнюдь, не собственного времени.
Глава ТРЕТЬЯ.
"История человека с перспективой" (ВРЕМЯ СУДИТЬ)
За Степана Ивановича заступился Василий, попросил - "не смотреть".
Степан Иванович вошел сам, переживая за трусы, которые заставили снять, оставить у входя в этот странный шатер из живых сплетенных веток, куда через дыру заглядывало солнце, высвечивая черный плоский камень с прожилками.
Старец был усталый, какой-то опустошенный, но кольнул глазами - Степана Ивановича пробрало до печенок - вяло шевельнул головой. Отвели в сторону. Следующим был мордатый бритоголовый - из тех двух давешних - он. Ведун и перед Степан Ивановичем смотрелся небольшим, а здесь и вовсе стал несерьезно маленьким. Мордатого ввели с почетом, поддерживали под локти два старичка, едва ли не полные копии того, что прожег взглядом так страшно, прямо внутрь. Бритоголовый был гол, в наколках, но не современных, ставших модными в последнее десятилетие, а синих и словно размытых, его пошатывало, он был гол, позевывал и, вяло отпихивая стариков, пытался скрести спину. С трудом, но заставили стать на камень, отполированный, как понял Степан Иванович, тысячами ног - ему самому на камне стоять не пришлось. Поставив, спешно отступили, и мордатый словно прилип, дернулся, недоуменно посмотрев вниз.
- Ждут! - шепнул горячо зашептал Василий прямо Степану Ивановичу в ухо. - Ждут пока безволосый мир увидит, и слово свое скажет. Первые слова самые правильные - они от души. Все остальные - от мозга, а тот горазд хитрости творить, когда соображать начинает.
Стриженный, наконец, смог свести глаза, сытно отрыгнул - пахнуло перегаром.
- Ну, что козлы уставились?..
Василий вздохнул разочарованно и зашептал горячо:
- И что за напасть? Как разрисованный, так сразу про козлов вспоминает, да петушить собирается, а к делу пытаешься приставить, так ни козу подоить, ни с курями разобраться...
Потянул Степана Ивановича за собой. Подбежал мальчишка, протянул трусы. Степан Иванович, с трудом сохраняя равновесия, стал спешно натягивать. Мальчишка прыснул и тут же получил легкого подзатыльника от Василия.
- Кыш! Беги запрягай, наши дела здесь закончены. Теперь пусть новские повозят.
- Чего скукожился, горемыка? - Степан Ивановича внезапно хлопнули ладонью по спине. Обернулся - Федор.
- Скажи - воровал? Не по карманам, а у потомков своих? Помогал вражине? Оброчничал? Прелюбословил? Способствовал, чтобы детей не стало?
- Ну что ты к ходюнчику привязался? Старец его на наряд поставил. Не управляемся!
- В сенокос всегда так. Спрашивали - что умеет? Косил хоть когда-то?
- А что спрашивать - вздохнул Василий. - Ты руки его видел? Начнет с малыми, а там как пойдет... Иные не взрослеют. Этот беззлобный, даже я заметил. Не обидится и не обидят.
Степан Иванович решился спросить.
- Это сортировочная? Чистилище?
- Куда уж чище! - заржал Федор.
- Мы бы не выкорчевывали - лежите себе до скончания времен, но тех, что оттаивают, предки наши велели обирать, свозить и судить обществом, - объяснял он Степан Ивановичу. - В мир вас пустить после того, что вы с собственным сделали? Всякому преступлению должно быть наказание, иначе преступлениям быть. Обществу недосуг, работ и без вас невпроворот - о вас бы только на праздники и вспоминать, примером, на такой светлый, как сжигание последнего ростовщика, благо знаем где тех брать, но ведь вы подряд оттаиваете, отсюда и наряды. В последние годы ни нам, ни старцам от вас роздыху нет. А глядеть в вас приходится лишь тем, кто рассудком крепок.
- Старцы видят ясно и глубоко - поддержал Федор. - Но и они не все выдерживают. И кому такое выдержать, чтобы в вашу муть, да раз за разом, да еще и не ошибись!
- Наш урок, наш наказ - всех городских разобрать, пока место не очистим. Тут работ на века, но мы и не торопимся. Вот оттаивали бы вы ровно, и не было такой суеты. В эту макушку опять все ускорилось, едва успеваем.
- А куда тех?
- Каких?
- Которые не как я, - сказал Степан Иванович и уточнил себе на пользу: - Которые грешники!
- Ты про заядлых? Судят не по грехам - примером, мыслями мы все грешны, судят по деяниям! Это животное, что помыслило, то и сделало, а ты докажи - что человек ты. Ты подумай плохо, но сделай хорошо!
- Но за лжемудрствование тоже придется несладко, - уточнил Федор. - Хочешь, пойдем, глянешь - как...
- И тащить обморочного? Еще и портки свои изгадит.
Но Степан Иванович выразил твердое желание посмотреть и... пожалел. Затем еще долго пытался разобраться в себе - что во всем этом поразило, и получалось, врезалось в память и устрашило то, как все буднично происходило. Ни ритуала, ни прощального слова, ни напутствования.
- Че делаете то?
- Как че? - удивился ловкий мужичек. - Вяжем. Вишь - одна нога к одной вершинке, другая к другой...
- И че будет?
- А это по-разному. Бывает, что только ногу из бедра выворотит. Но чаще, не горюй - удачно половинит - потроха высыпаются.
И здесь Василий взялся объяснять Степан Ивановичу, что разъяснения входят в казнь, что они обязательны. Казнь - это что, раз - и нет тебя. А вот ожидание, а вот воображение... Эти секунды, что сейчас растягиваются и есть та самая казнь за дни, месяцы, годы, в которые либо творил зло, либо ему способствовал. Время - оно, знаешь ли, и относительно, и обязательно. Во имя его все делается.
- Че делаете-то?!
- Ну, я ж тебе сказал, а ты заладил. Лежи теперь, гляди в небо. Небо-то оно красивое. Давно, небось, не любовался...
- Че делаете-то?!!
- Тьфу! Вот же недотепа... Душу будем освобождать!
Одежды у всех были кожанные. Если только это можно назвать одеждой. Гладкий лист кожи спереди, гладкий лист сзади, словно два одинаковых фартука, короткие, стягивающие края, прошивы с боков и непонятная сумка через перевязь. Разом без всякой команды ухватили их, натянули на головы, и стало понятно, что это капюшоны. Но тут Степан Ивановичу стало дурно. Березы вздрогнули, начали распрямляться, взлетая вверх, снова вздрогнули, на миг даже показалось, что не осилят... и часть кишок с куска покрупнее стала опадать и свесилась аж до самой земли. Был ли его собственный крик под это, уже не мог сказать. Не таким он себе представлял Великий Страшный Суд, если быть честным - он его совсем не представлял. Нет, не так! Не делово! Не судим бородатыми мужиками, которых если и видел, то только в кино, а если и думал... Если подумать, то и не думал никогда, что такие где-то есть. Нет и не должно было их остаться в его, Степана Ивановича, цивилизованном мире.
Роща была молодой, березы все ровные, одинаковые, должно быть похоже одного возраста, и должно быть выросшие здесь не случайно. Старший, что командовал, Степан Иванович понял так - что работает бригада, а это их бригадир, не следя за уборкой - а работали слажено, похаживал, трогая березы.
- Следующего к этим же вязать?
Но старшой все переходил, прикладывая ладони к стволам, от дерева к дереву - иногда и ухо прикладывал - слушал...
- Нет, те и эти больше не гибать - пусть отдохнут, потрудились - будя! Вот эта пара в самый раз.
- Место не хотите поменять? - вмешался Василий. - Устали березки, да и пованивает...
- И еще одну рощу засрать? Весь лес испоганить?
- Мелочь з-з-зверье приберет, - сквозь зевок сказал мужичек. - З-з-десь на сейчас лисьих нор з-з-знаешь сколько? Вот и прива-ж-ж-живаем - их мясо все одно поганое, только шкура к делу и го-о-жа.
Мужичек заикался, но при этом разевал рот так, будто ему не хватало воздуха, заглатывал его, и походило, будто он непрестанно зевал.
- Дождик бы!
- Никодим сказывал - тепло идет. С ним грозы. Поторопились бы!
- Мы? Это вы куда-то торопитесь! - сказал бригадир. - На наш век хватит.
- Ды-ак от-та-ива-ивают же! - протяжно зевнул мужичек и, с опаской взглянув вверх, сдернул капюшон.
- Нынче быстрее оттаивают, чем раньше, - подтвердил Василий. - Четвертый ходюнчик с весны!
И кивнул на Степан Ивановича. Степан Иванович сжался.
- Спустился к нам, почти с небес сошел.
- Смешные хоромы у вас, - отметил бригадир. - Жили на головах друг у друга. Небось, и гадили друг на дружку-то...
