ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Грог Александр
Время Своих Войн - 1 глава

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
Оценка: 7.42*6  Ваша оценка:


  
   От автора:
   Мне как-то подумалось: если соединить воедино крепкий современный боевик, "Семь Самураев" Акиры Куросавы, "Робинзона Крузо" Даниеля Дефо (а это первая книга по количеству тиража после Библии), "Капитал" Карла Маркса - лучшую бухгалтерскую книгу всех времен и народов, "тетради Михея", доставшиеся мне по наследству, имея перед глазами наглядный пример состоявшихся "Протоколов сионских мудрецов", включив собственную практику службы и командировок в Афганистан, Кампучию, Румынию, Израиль, некоторых африканских и даже в Гонконг, и именно в их сложные переломные годы, практику выживания, да свое детство, расчленив его на несколько персонажей, но взяв конкретных людей, живых и мертвых, которые вечно будут стоять у меня перед глазами, то может получиться книга о России.
   Всему есть аналогии, и какой-либо путь есть повторение пути кого-то.
   Благослови, Михей!
  
   --------
  
   "В собственном эхе слышит уже он грусть и пустыню и дико внемлет ему. Не так ли резвые други бурной и вольной юности, поодиночке, один за другим теряются по свету и оставляют, наконец, одного старинного брата их? Скучно оставленному! И тяжело и грустно становится сердцу, и нечем помочь ему..."
   (Николай Васильевич Гоголь - "Тарас Бульба")
  
   "Что случилось, уже случилось, и случится еще когда-нибудь..."
   (зулусское)
  
  
   Александр ГРОГ и Иван ЗОРИН (аватары) представляют:
  
   "ВРЕМЯ СВОИХ ВОЙН" - книга первая - "МОТИВАЦИЯ"
  
   /сетевая версия по состоянию на июнь 2010 года/
  
   "Нам в какой-то мере повезло, мы жили во времени прошлом, живем при времени нынешнем, мы можем сверять то и это без чуждых вливаний в уши, более того, мы вправе судить всякое время подставив ему зеркала..."
  
  
   ПРОЛОГ
   (за три года до часа "Ч")
  
   Как мало иной раз надо, чтобы перекроить карту мира, отправить в места "дикой охоты" людей достойных, а еще больше случайных. И все из-за того, что решето, которое просеивает людей и события, один раз то ли сбилось с ритма, то ли прохудилось по краю, и тот, кому по должности положено быть всеведающим, от скуки ли, а скорее от тоски по настоящему, от того ли, что ячейки решета век за веком становятся все мельче - соразмерно тому, как мельчает людская порода и вырождаются народы - решил не предугадывать ничего и дать полную волю течь событиям во все стороны разом...
  
   Съехались на братчину...
   - Вот это я понимаю - были времена! Собрал полк, взял город на шпагу - три дня твой - гуляй, и никакой трибунал ни пикни, если помяли кого-то не того. А не взял город, просто отстоял под ним, то можно и контрибуцию срубить. Теми же девами, например, взять.
   Это "Третий" речь заводит, Миша-Беспредел путает рассказы о средневековье со сказками о кощеях.
   Вполне возможно, все обошлось бы шутками, а "Шестой" (Лешка-Замполит) сварганил бы залихватский тост, но кто-то говорит:
   - Жаль, что сегодня невозможно!
   И произнесено:
   - Как два пальца!
   Слово сказано "Пятым", а к тому, что говорит "Пятый", носящий прозвище "Извилина", следует относиться со всем вниманием. Сергей-Извилина зряшными необдуманными словами не бросается.
   - И не какой-то отдельный городишко - столицу, страну!
   И умолкает, не собираясь ничего объяснять. Значит, взвешено, как на аптекарских весах, значит, так и есть, все взаправду - не отмахнешься. И только "Третий" по взятому разгону хочет еще что-то сказать, да и сказал бы, если бы не поперхнулся. Все притихают.
   - То есть, хочешь сказать, в современном мире можно силами полка выставить на цыпочки какое-нибудь европейское государство, и никто не пикнет?
   - Да, - подтверждает "Пятый": - Примерно так. Скорее столицу - что, в общем-то, для некоторых государств приравнивается к сдачи страны в целом, - уточняет он. - Только не полком, а силами до полувзвода войсковой разведки. Захватить город и удерживать под собственным контролем в течении двух-трех суток. В старом понятии - взять на шпагу, со всеми из этого вытекающими.
   - До десятка бойцов целый город?
   - Семь, - еще раз уточняет Извилина. - Примерно миллионный, более крупный вытянуть уже сложно, - голосе его слышится сожаление, - Но миллионный вполне...
   Извилина едва ли умеет шутить, да и не пытается - все это знают, но сейчас сомневаются, все-таки жизнь ломает человека, мало ли что произошло за последний год...
   - Да... - задумчиво соглашает и как бы подыгрывает "Первый" (Георгий-Командир, за которым всегда первое и последнее слово): - Всемером тяжеловато. Вот если бы восемь или дюжина!
   Все расслабляются, даже улыбаются. Все-таки еще никто не воспринимает сказанное настолько всерьез, чтобы озаботиться.
   Если бы Извилина улыбнулся со всеми, к этому и не возвратились бы, но он, вдруг опять:
   - Увеличение состава усложнит задачу и уменьшит шансы. Парадоксальность конкретной войсковой операции.
   - Войсковая операция? - переспрашивает "Первый", которому положено все знать.
   - Большей частью можно пройти в личной форме, с нашивками.
   В правде слов мало: либо - да, либо - нет. Надо бы знать о чем собственно говорит Сергей-Извилина, на какие струны нажимает. Каждый держит у себя форму периода Державы, но шансов когда-то ее надеть остается все меньше и меньше.
   "Седьмой" отодвигает стопку. Разговор начинался серьезный - не под вино.
   Номер "Третий" - детина редких размеров с сожалением смотрит на стол...
  
   Можно ли представить себе что-то более несерьезное, чем восемь голых мужиков в бане, которые под водочку планируют - ввосьмером! - поставить раком какое-то европейское государство? Причем, всерьез настроены, без дураков. Иной бы отмахнулся, другой усмехнулся, и только редкий бесшабашный, которых, нет-нет, но еще рождает русская земля, задумался - а почему бы нет? И попросился бы в соучастники...
  

--------

  
   Часть 1 - БРАТЧИНА
  
  
   Глава ПЕРВАЯ - "БАНЯ"
   (дозорные "ЛЕВОЙ РУКИ")
  
   СЕДЬМОЙ - "Петька-Казак"
  
   Петров Юрий Александрович, воинская специальность до 1990 - войсковой разведчик, пластун в составе спецгруппы охотников за "Першингами", в 1978-79 - проходил практическое обучение в Юго-Восточной Азии (Вьетнам, Камбоджа). В начале 70-х войсковой разведчик 357 полка ВДВ (Боровуха-1) Сверхсрочная. Спецкурсы. Командировки в Афганистан. Был задействован в составе группы в спецоперациях на территории Пакистана (гриф секретности не снят). В 1990 был уволен за действия несовместимые с (...) сидел, бежал, несколько лет находился на нелегальном положении. Принимал участие в сербско-хорватских событиях. С помощью бывшего командира спецгруппы легализировался по новым документам, и после официального роспуска группы, проходил ежегодную переподготовку в ее составе частным порядком. Последние десять лет регулярно работает по контрактам в Африке (подготовка групп и участие в мероприятиях), соглашается на частную разовую: как розыск пропавших, доставка выкупа, обмен заложниками и пр.. Мастер ножа - фанатик, практик. Личный счет неизвестен.
   По прозвищам разных лет:
   "Петрович", "Петька", "Казак", "Черный Банщик" (в местах заключения), "Африка", "Шапка" (производное от "шапка-невидимка" - за умение маскироваться и скрытно приближаться к объектам), и другим (около 20 - по числу операций)
   Вербовке не подлежит. См. приложение.
  
   АВАТАРА - псимодульный внеисторический портрет основанный на базе новейших исследований ДНК - (литературная форма):
  
   ...Для одних мир распахнут, как окно, для других он - замочная скважина. Для Петьки "Козырька", карманника и щипача, мир с колыбели приоткрылся на два пальца, и в эту узкую щель сыпались, как горох, тусклые будни. Осенью в ней отражался двор, задыхавшийся под шапкой серого, клочковатого неба, а зимой, мертвецами из могил, вставали сугробы.
   Петька был мельче мелкого, к тому же последыш, про таких говорят, что родился в довесок. Его братья казались старше своих лет, а родители младше своих болезней. При этом и те, и другие бросали свой возраст в общую копилку, и семья становилась древней, как разросшийся за околицей дуб. На всех у них была одна крыша, одна печь и один смех. Поэтому, если кто-то смеялся, остальные плакали.
   А плакать было отчего. Дыры они видели у себя, а деньги у других, и, точно слепцы на веревке, беспрестанно дергали друг друга, ощущая свою жизнь, как вставные зубы. Прежде чем париться в бане, они должны были наломать дров, а по нужде шастать в ночь, как филины...
   Петька оказался смышленым, и рано понял, что живот у одного сводит от смеха, а у другого от голода. От постоянных дум о куске хлеба голова делалась, как вата. "А, правда, что людей на свете, как листьев в лесу?" - спрашивал он, ложась на желудок, чтобы заглушить его звон. "Да, сегодня четверг", - шипели ему. Не все ли равно о чем говорить, когда на уме одно...
   Годы просверлили в Петькином мире черный ход, но через него пришли только сидевшие на шестах куры, да крикливый петух, которого зарезали за то, что пел раньше срока. Стуча крыльями, он бегал без головы, а его кровь потом долго мерещилась в блестках на бульоне. Раз Петьку водили к знахарке, она катала яйцо, заговаривая грыжу, и гадала по руке: "Не доверяй мужчине с женскими бедрами и женщине, с глазами как ночь..." Вернувшись домой, Петька никак не мог уснуть, ворочался с бока на бок, всматриваясь в ночь с глазами женщины, и видел в ее темных размывах женские бедра...
   А потом он подрос, став выше табуретки, на которой сидел, и шире улыбки, за которой прятал слезы. Однажды ему надели картуз, всучили вместо портфеля плетеную корзину, и утопили в перешедший по наследству сюртук. Из школы Петька вынес, что "обедать" это существительное несовместимое с глаголом, а "время" местоимение, потому что у каждого оно свое. На уроках математики он постиг также, что мир проще таблицы умножения, и что "деньги" это числительное, он считал их в чужих карманах, а галок на плетне - по пальцам...
   Восемь дней в неделю Петька ерзал на стуле, ловил ворон, и его драли, как сидорову козу...
   У его учителя лицо было таким узким, что с него постоянно сваливались очки, и казалось, он может хлопать себя ушами по щекам. Он носил низкую челку, за которой прятался, как за дверью, и не ходил в лес, опасаясь наступить на ежа. Опускаясь на стул, он прежде шарил по нему руками, отыскивая кнопки и проверяя спинку. Когда Петька подложил ему очки, которые выкрал с носа, учитель побледнел, решив, что хрустнул позвоночник, а потом расстегнул верхнюю пуговицу, чтобы выпустить пар.
   "Кто эта паршивая овца?.. - наткнувшись на молчание, как на штыки, заревел он. - Кто эта ложка дегтя?..."
   Петьку будто окунули в погреб, со дна которого небо казалось с овчинку. В дверь уже просунулась лошадиная морда воспитателя, от которого за версту несло чесноком и розгами. На войне он потерял ногу, и в спину его дразнили "культей". Он жил бобылем, потихоньку спивался, и, вымещая обиду на паркете, стучал в коридоре протезом...
   "Кто напакостил? - в последний раз спросил учитель. - Повинную голову и меч не сечет..." Он вел грамматику и Закон Божий, и любил поговорки не меньше чужого раскаянья. Но все молчали. Даже инвалид усмехнулся, ведь на признание ловят, как на блесну. И вдруг на ее пустой свет клюнул Иегудиил, с которым Петька сидел за партой. Они были одногодки, но Иегудиил успел вытянуться, как осока, и погрустнеть, как река. Он был, как плакучая ива, про таких говорят: однажды не смог понять, что проснулся, и с тех пор живет во сне. "Дурак..." - дернул его за штаны Петька. Учитель завернул лицо в ладонь, как в носовой платок, сквозь который змеилась улыбка. "А ты, почему не донес?" - близоруко щурясь, скомкал он Петькино ухо. - Я из вас сделаю граждан..."
   Их заперли в сарай, длинной не больше семи локтей, в котором мир представлялся таинственным, как темнота, которую носят в кармане. Они вышли оттуда, спотыкаясь о собственную тень, и долго стояли под яблоней, подбирая падалицу и наподдавая огрызки босыми ногами...
   И стали свободными, как стрелка в сломавшихся часах...
   Поначалу Петька еще выдергивал перо из шипевшего гуся, садился в поле и под стрекот кузнечиков представлял, как его будут пороть. Но когда это случилось, все пошло своим чередом: мыши по-прежнему проедали дырки в карманах, а жизнь текла, ветерком по ржи...
   И все вставало на места: хромой воспитатель, сосчитав однажды глотками бутылку водки, разбил ее о плетень и вскрыл себе вены, родители не пережили своих болезней, братья разбрелись куда попало, а Петька стал промышлять на ярмарках и нахальничать в кабаках. Заломив картуз, он ходил по базару, затыкая за пояс мужиков, и лез бабам под фартук. Для вида он бойко торговался, вытаскивая гроши, которые те берегли, как зубы. Случалось, ему фартило, и деньги, как мыши, сновали тогда по его карманам. Он спускал их тут же, не успев распробовать вкуса, просыпаясь в постелях женщин, имен которых не знал. Накануне он представлялся им купцом, клял их убогую жизнь и обещал, что утром увезет за тридевять земель. Женщины всплескивали руками, прикрыв рот ладошкой, ахали а, когда он засыпал, плакали...
   В Бога Петька не верил. "Устроилось как-то само..." - думал он, глядя на бегущие по небу облака и шумевший под ними лес. И жил, как зверек, в этом лесу...
   Бывало, он засыпал богачом, а просыпался нищим. Но, засыпая нищим, всегда видел себя богачом. "Да у меня сам квартальный брал под козырек", - бахвалился он во сне и слышал, как кто-то невидимый рассыпался тогда смехом: "эх, козырек, козырек..."
   В городе Петька ходил в синематограф, смотреть комика, который уже давно преставился и, беседуя с Богом, продолжал кривляться на экране. "Чудно..." - думал Петька, и опять вспоминал, что время у каждого свое. Теперь он думал руками, а ел головой. И все чаще видел во сне мужчину с женскими бедрами и женщину с глазами, как ночь...
   А потом пришел суд, плети и каторга с одним на всех сроком, одной ложкой и одними слезами. Петька вышел оттуда седым, как расческа набитая перхотью, и принялся за старое...
   В отличие от Петьки, овладевшего единственным ремеслом, Иегудиил стал мастером на все руки. В драной, пыльной рясе он ходил по деревне, совмещая должности звонаря, пономаря и богомаза. В народе Иегудиил считался малость не в себе. "Слово, как стрела, - бывало, учил он, сидя на бревне и чертя веткой пыль, - тетива забывает о нем, и оно свистит пока не застрянет, как крючок в рыбе, или не потонет, как месяц в туче. Слова, как птицы, рождаются в гнездах, живут в полете, а умирают в силках..." Он изощрялся в метафорах, подбирая сравнения в деревенской пыли, а заканчивал всегда одинаково: "Слово, как лист, гниет на земле и сохнет на ветке, а живо, пока летит..." Он мог распинаться часами, но слушал его только бредущие с пастбища козы, да деревенский дурачок с тонкими, как нитка, губами...
   Навещал он и учителя, тот постарел и лежал теперь, разбитый параличом, шевеля глазами, как собака... "События тусклы, как лампада, - говорил ему Иегудиил, - это люди возвышают их до символа. И тогда их слава, как тень с заходом солнца, оборачивает землю, зажимая ее, точно ребенок, в свой маленький, но цепкий кулак..."
   Пробовал философствовать и Петька. Раз, на голой, как палка, дороге, когда этап отдыхал после дневного перехода, он встретил бродягу, сновавшего между деревнями за милостыней. Повесив на клюку котомку, нищий опустился рядом с Петькой. Он поделился с ним хлебными крошками, а Петька солью, которая была их крупнее. Еду жевали вместе с мыслями. "Вот галка летит, попробуй, приземли ее... - чесал до плеши затылок Петька. - Мир сам по себе, а человек сам..." В ответ бродяга кинул свою палку и перешиб птице крыло. С тех пор Петька понял, что его речи скликают неудачи, а счастье убегает от них, как от бубенцов прокаженного...
   Встречались они всего раз. Стояла осень, ржавчина крыла деревья, но в погожие дни солнце еще съедало тени. Петька, куражась, привез из города гармониста, который знал все песни "наперечет", и, запуская глаза в стакан, третий день горланил на завалинке. "Эй, святоша..." - обнимая бутылку, окрикнул он проходившего за оградой Иегудиила и, хлопнув калиткой, полез целоваться. Ему хотелось рассказать, что в Сибири, далекой и холодной, как луна, слез не хватает, как денег, и там, если кто-то плачет, то остальные смеются, хотелось пожаловаться на судьбу, горькую, как водка, и, быть может, найти утешение в прошлом, когда они стояли под яблоней, рвали дичку и видели перед собой длинную-предлинную дорогу...
   Но вместо этого подковырнул: "Значит, ждешь воздаяния..." В церковь Петька давно не ходил, а из Закона Божьего усвоил только, что в пятницу нельзя смеяться, чтобы в воскресенье не плакать, и что Иоанна Предтечу зарезали, как петуха, кукарекавшего раньше рассвета. Но над Страшным Судом смеялся: чай, не хуже Сибири. В глубине он был уверен, что мир встречает, как сиротский дом, ведет через дом казенный, а провожает богадельней...
   Не получив отпора, Петька озлобился. "Уж лучше синица в руке..." - подняв бутылку к бровям, икнул он.
   "С синицей в руке не поймать журавля в небе..."
   А потом, старой телегой, загромыхала гражданская война, и в деревню пришли враги. Они так долго воевали, что уже и сами не знали "красные" они или "белые", посерев от пыли трущихся об их шинели дорог. Вначале они расстреливали и рубили, а потом, жалея патроны и, затупив сабли, стали отводить на лесопилку и давить досками. Их начальник, с усами, как крылья летучей мыши, и взглядом, как клинок, выбрал для постоя самый худой, покосившийся дом и судил, перевернув бочку, словно говоря: "Не ждите от меня доброты, все вокруг и так валится..." В молодости он был актером, и одно время его имя гремело, пока не затерялось эхом в горах, оставив на его душе разочарование и безмерную усталость. С тех пор, забыв настоящее, он носил свое театральное имя, и пачкал его кровью, как мясник фартук. Пафнутий Филат был младше своих подчиненных, но по утрам у него хрустели суставы, а от сырости ломило кости...
   И он был привязан к своему времени, как стрелка в часах...
   Чистили всех, и всех под одну гребенку. На допросе Петька косился на колени с повернутым в его сторону револьвером. Играя желваками, Филат поднял предохранитель. "Бывает, и палка выстрелит", - мелко перекрестился Петька. Пламя над свечой заплеталось в косичку, по углам плясали тени, и казалось, что в их паутине развалился черт. Перевернув пистолет курком вверх, Филат почесал рукояткой подбородок. "А когда ты коней в эскадроне воровал, не боялся?" Земля ушла из-под Петькиных ног, защищаясь, он вскинул руки. "Врешь, - пригладил слюной брови Филат, - ты их еще, как цыган, надувал через камыш..." В сенях кособочилось зеркало, и, мелькнув в нем, Петька вдруг заметил своей смерти глаза, как ночь...
   А потом вернулось детство, его заперли в тот же сарай, сквозь бревна которого мир представлялся таинственным и жутким. Он вытянул руку, и она утонула в темноте. А вместе с ней стал проваливаться и Петька. В углу ворочалась тишина, которую он не слышал, ему хотелось закричать от ужаса, покрывшись гусиной кожей, он часто задышал, и слюна сквозь щербатые зубы стала липнуть к стене...
   А на утро пришел черед Иегудиила. Филат горбился над умывальником, фыркая как кот. "Так это ты называл мои прокламации мертвечиной?" Иегудиил растерялся: "Буквы, как телега, что положить, то и несут..." Он прятался за слова, но жить ему оставалось пол абзаца...
   Привели свидетелей, и Филат поднял на них глаза с красной паутиной. "Он, он, - запричитал юродивый, окончательно съевший свои губы, и вытянул мизинец, - говорил: слово живо, пока летит..." Филат побагровел и, смывая пятна, плеснул воды, которая вернулась в раковину красной. "Эх, Расея... - зажмурился он. - На твою долю выпало столько боли, что рай должен стать русскоязычным..."
   "И ад тоже..." - хмыкнул кто-то внутри.
   И его глаза сверкнули безумием. Он резко взмахнул пятерней и схватил скакавшего по воздуху комара. "Чем звенит?" - зажав в кулаке, поднес его к уху Иегудиила. Тот смутился. "Кровью... - отвернувшись к окну, прошептал Филат. - Жизнь не знает иной отгадки, а смерть молчит..."
   И сделал жест, которым отправлял в райские сады...
   Иегудиил хотел сказать проповедь, но выдавил из себя лишь: "Мы пришли из света и уйдем в свет, а на земле нас испытывают в любви..." Филат вздохнул. "Твои слова, как бараний тулуп, - греют, но мешают рукам... Как же тогда убивать?" Он пристально посмотрел на Иегудиила. "А помиловать не могу... У вечности нет щек - ни правой, ни левой..."
   Покатую крышу долбил дождь. Слушая его дробь, они молчали об одном и том же, и, как и всем людям перед смертью, им казалось, что они не повзрослели...
   Петька дрожал, как осиновый лист, и эту дрожь принес на лесопилку. Вокруг грудились деревенские, радовавшиеся, что еще поживут, что их срок оплатили чужие смерти, и от этого их глаза делались, как у кроликов, а лица - страшнее их самих. Петька проклинал белый свет, который встретил его, как сироту, а провожал, как бродягу. "Вот и все, - думал он, и перед ним промелькнула вся его жизнь, которая, уткнувшись в дощатый забор, остановилась у ворот лесопилки. "Из пустоты в пустоту..." - кричал ветер; "из немоты в немоту", - стучал дождь; а из ночи глядели мутные глаза Филата...
   И Петьке передалось их безразличие, его больше не колотил озноб. "Каждый привязан к своему времени, - смирился он, - а мое - вышло..." Пахло опилками, и он равнодушно смотрел на валившиеся крестом доски, которые все прибывали и прибывали...
   "Ошибаешься, - донесся сквозь шум голос Иегудиила, - скоро мы опять будем собирать яблоки, только в них не будет косточек..." Случается, и сломанные часы показывают правильное время, бывает, и устами заблудших глаголет истина, а за одну мысль прощается семь смертных грехов. Петька уже покрылся занозами, как дикобраз... "А вдруг, - корчась от боли, подумал он, - вдруг он прав..."
   И тут, у стены смерти, его мир распахнулся, как окно...
  

* * *

  
   - Каждый из нас уже жил на этом свете, - втолковывает свою мысль Лешка-Замполит разбитному малому, что играется длинным тонким ножом, пропуская его между пальцев. - И был ты в какой-то из жизней своих не гвардии разведчик ВДВ, не диверсант, и уж не гроза африканского буша и других теплых мест, а вор-щипач. По сути, делам и мыслям - мелкий карманник, неведающий какого он рода и не желающий знать, что от семени его будет.
   - А в рыло? - спрашивает Петька-Казак.
   И все, кто присутствует, понимают - что даст. Обязательно, если только его напарник не расфасует мысль таким "панталоном", что не стыдно будет и на себя примерить.
   Двадцать лет достаточный срок, чтобы притерлось и то, что не притирается, чтобы разучиться обижаться всерьез на сказанное. Слово - шелуха, дело - все. Первые дни выговаривались за весь год. Работа предполагала высокую культуру молчания, и только здесь - среди своих - можно было высказаться обо всем, заодно приглядываясь друг к другу - кто как изменился. В иной год пяти минут достаточно понять, что прежний, а случалось, замечали тени. Не расспрашивали - захочет сам все скажет. А не расскажет, так ему с тем и жить. Но все реже кто-то светился свежим шрамом на теле и душе - грубом свидетельстве, что где-то "облажался".
   Если "истина в вине", сколько же правды содержится в водке? Языки развязывались. Лишь раз в год позволяли себе такое - "выпустить пар". Слишком многое держали в себе, теперь требовалось "стравить" излишки, иначе (как частенько говорит "Шестой") только одно - "мочить"! Не хмелели, больше делали вид. Сказать в подпитии разрешалось многое; это трезвому - только свои трезвые, выверенные мысли, да чуждые неуклюжие словеса... Сейчас слово шло легко. Пили только один день, когда встречались. Поминали тех, кто достоин и... говорили всякое. Это после, даже не завтра предстояло тяжелое - входить в форму. Недели две измота, прежде чем почувствуешь, что "сыгрались", что тело обгоняет мысль. Потом столько же на закрепление и отработку всякого тактического "новья".
   Чем крупнее подразделение, тем сложнее с ним, труднее удержать в общей "теме", направить точно, заразить "идеей". Еще и текучка... Именно от нее потери, от несыгранности все - тел, душ, характеров, мыслей. Уж на что, казалось, небольшая группа в семь человек, но и ту приходится дробить на три части - звенья. Боевой костяк - тройка и две пары "дозорных" - как бы руки - левая и правая. В самих звеньях притерты до того, что с полумысли друг дружку понимают, потому в большей степени приходилось отрабатывать взаимодействие двоек и центра, чтобы были как один организм.
   Работать вместе - отдыхать врассыпную. Работать врассыпную, "отдыхать" вместе. Стол накрыли в пределе, что прирублен к бане.
   Баню стопили рано, еще не обедали. Когда парились и мылись, никогда не пили спиртного, ни пива себе не позволяли, ни лишнего куска - утяжелит, не в удовольствие. Баня тогда правильная, когда тело потом само несет по тропинке к избе, к столу, где ждет рюмка водки, когда ноги земли не ощущают, не давит в них, и, кажется, оттолкнешься чуть сильнее - сразу не опустишься на свою тропку, не попадешь, оттянет ветерком в ласковую холодящую зелень.
   Хорошо после бани - настоящей русской бани "по-черному" - минут двадцать вздремнуть, положив веник под голову, пока хозяйка возится, наводит последнюю красоту на стол. Еще хорошо посидеть на скамье под окнами - душевно помолчать. Все умные и неумные разговоры уже за столом.
   Хорошо, когда баня топится едва ли не с утра, нет перед ней тяжкой работы и срочных дел - можно подойти ко всему обстоятельно, как должно. Как водилось испокон веков...
   Однако по заведенной собственной традиции стол накрыли не в избе, а прямо в бане - ее широком пределе, и нет хозяйки - одни мужики...
   Бане уже пятнадцать, но повидала всякого, в том числе и того, о чем следовало бы стыдливо умолчать. Внимательный прохожий... (редкость для здешних мест - чтобы прохожий, да еще и внимательный) определил бы, что баню недавно перекладывали, белели два венца - новые подрубы, и грядками висел на стенах еще не подрезанный свежий мох. Еще заметил бы место, где она стояла раньше - густо заросшее крапивой, со старой обвалившейся закоптевшей каменкой. Подойдя ближе, можно было понять, почему хозяин, крепкую, и, в общем-то надежную баню, решил переложить - отнести с этого места. Тяжелая, непривычно крупная для этих мест баня, стала утопать. Два венца вошли в черную жирную землю, а камни, наверняка стоящие под углами, даже и не угадывались. Нижние венцы набрали сырости, но, как ни странно, лишь то бревно, что ближе к каменке, обтрухлявело по боку. Хозяин обкопал старые венцы, зачем-то натащил жердей - не берись, затеял в этом месте соорудить теплицу. Не слишком умно, - решил бы человек, чей корень от земли, - тут с одной крапивой война будет бесконечной - любит крапива потревоженные человеком места...
   Теперь баня стоит, хотя и ближе к воде, почти вплотную, но надежно, как бы "плавает". Нижний несущий венец покоится на плотно поставленных друг к другу автомобильных покрышках, числом не менее полусотни, каждая с вырезанным нутром и засыпанным внутрь песком. Второй крылец с "запуском" и крышей козырьком, плавно, без щелей, переходит в крепкие кладки, покоящиеся на вбитых в дно реки струганных столбах - получается так, что, как бы, зависает над водой. В эту сторону врублена внушительная широкая дверь, в проеме можно запросто разойтись вдвоем и затаскивать в предел лодку. Сразу же отсюда еще одна дверина, уже в саму баню, где едва ли не треть занимает новая каменка. Плоские валуны, стоящие торчком на песочной присыпке определяют жерло.
   Роскошная баня. У иных и дом не многим крупнее. Щедрая каменка. Всю баню определяет удивительная щедрость; тут и веники, о которых следовало бы остановиться особо, и окно... действительно, настоящее окно, а не привычное "смотрило", что чуть побольше верхнего душника - располагается оно, правда, в самом низу, от уровня колен, зато выглядывает прямо в реку, улавливает солнечные блики от воды, позволяя поиграть им внутри, на стене. Потолок уже изрядно закопчен, но сажа еще не висит лохмотьями, и стены относительно чисты. По жердине связанные пучки трав - для запаха.
   Парятся все разом. Едва ли не пятеро могут поместиться на пологе - широченной байдачной доске, протянутой вдоль всей стены, и еще трое, на пологе-лежанке от угла. Просторно, хватило место и на тяжелую длинную скамью - того же струганного байдака. Хозяин, по просьбе, поддает порциями из ковша на горбатую каменку - холм раскаленных булыжников, грамотно поддает - не в одно место, а расплескивая по всей ее ширине. Сразу бьет, поднимался кверху березовый дух (вода настаивается на свежих вениках), потом облаком опускается, прихватывает по-настоящему - густой нестерпимой волной, жирным тяжелым слоем жара сверху, от которого хочется сесть на корточки и дышать в миску с ключевой водой.
   Все в возрасте, но без жировых наслоений на боках, тех, что у большинства современных мужчин, перескочивших 40-50 летний рубеж, принимают такие формы, что носят название "слоновьи уши". Поджарые, словно масть к масти подобрались - полный расклад "козырей".
   Один, лежа на самой верхней полке, где нормальный человек и двух минут подобной пытки не выдержит (а всякого европейца придется на руках выносить), задрав ногу к потолку, лупит по ней сразу с двух веников...
   Думается, ни одна баня со времен Отечественной не видела столько шрамов и отметин разом. Самые крепкие знания не книжные, они расписаны, располосованы по собственной шкуре. Некоторые, возможно, не были шрамами в полном их понимании - могли возникнуть от нарыва, от укуса какого-то зловредного насекомого или змеи, удара мелкого осколка, что пробил кожу, но не вошел глубоко, был выдернут самостоятельно, а след, от невнимания к нему, еще долгое время сочился... Отметины, похожие на ожоги, отсвечивали своей тонкой блестящей гладкой кожей. Сложно определить - где что, и осколки иной раз оставляют удивительные рисунки. А вот у того, что ухает вениками по ноге, шрамы расположились четко по кругу, будто проверили на нем испанский пытошный сапог - след, могущий озадачить кого угодно... и только очень редкий специалист определит, что нога побывала в бамбуковом капкане - изощренном изобретении кхмерских умельцев-партизан.
   Просто знание - шелуха; слово прилепится на время и отпадет, если только жесткостью его не вбивать, не найдется такой учитель. Металл не выбирает кем ему быть. Отольют наковальней - терпит, молотом - бьет. Русский человек таков - просто слово, и пройдет срок - забудется, затеряется среди множества. Знание, подкрепленное конкретными примерами, удержится дольше, но самые крепкие - это вживленные под кожу, в кровь, те, что отметинами по душе, либо по шкуре...
   Огнестрельные, осколочные, а только у одного Петьки-Казака ножевые. Но сколько! Мелких не сосчитать. Располосованы руки - большей частью досталось предплечьям, внешней их части, будто специально подставлял под тычки и полосования. Досталось и иным местам. Неглубокие, тонкие белые полоски, словно работали дети, и рванина, словно пришлось нарваться на чужого черта. Сам сухой, жилистый, загар какой-то неправильный - красный, не такой, как обычно липнет на тело слой за слоем, превращая его в мореный дуб, а нездешний, причем не всего и прихватило - в основном руки до плеч и лицо, словно не одну смену отстоял у топки, бросая в ее жерло лопату за лопатой.
   А в пределе стол, а за дощатой стеной теплый день - до вечера далеко. И вот Петька-Казак, погруженный в себя, сосредоточенный, балансируя на мизинце тонкий кхмерский нож - "раздвойку", слушает словоблудия Лешки-Замполита - своего напарника времен Державы и времен сегодняшних - лихолетья, когда каждый рвет свой кусок...
   Знание, что ты можешь убить сразу, не задумываясь, не относится к числу успокаивающих, но весьма дисциплинирует характер.
   Особенно, если убивал.
   Именно так. Сразу. Не задумываясь.
   - Ну-ну...
   Петька-Казак, хотя не смотрит волком и выглядит даже слишком спокойным, но с него вечно не знаешь - в какой-такой момент взорвется. В свои едва ли не полста, кажется подростком: юркий, непоседливый, а сейчас подозрительно невозмутимый - жди беды, вот что-то выкинет... Все время умудряется "выкинуть". И когда с вьетнамской спецгруппой, не от границ, а высадившись в заливе, осуществляли бросок через горные джунгли Камбоджи по вотчинам красных кхмеров к Пномпеню, и когда топтался по контрактам в Африке - пол континента исходил из любопытства - по самым злачным подписывался, да и сейчас, вернувшийся с очередного... - не берись, опять что-то было, выкинул! Не расскажет, так слухи сами дойдут - за ним обыкновенно шлейф тянется, только никак самого нагнать не может.
   - На бесптичье и жопа - соловей! - резюмирует Казак.
   Не дерись с лодочником, пока сидишь в его лодке. Не рискует Лешка-Замполит мять тему, что девку, комкает разговор, понимает - хоть и напарник, но всему мера... сворачивает желание (всем заметно), и разом перепрыгивает на иное, словно перемахнул через плетень совсем в другой огород.
   - И как там у нас? В смысле - у них?
   (Это он про Африку)
   Петька немножко думает.
   - Либо страшно скучно, либо страшно весело.
   - Значит, как обычно...
   Африка... Африка... А что, Африка? Тут и коню понятно, в Африке и без войны люди мрут, как мухи. В ближайшей высшей ревизии много недостач будет обнаружено по России, а там совсем оптовые замеры пойдут...
   - До чего же в Африке все просто! - делится Замполит. - Набрать до сотни негритянских детишек, а там хоть половину из них поубивай в ходе обучения! Исключительно в воспитательных целях, - спешит добавить он. - Исключительно - в воспитательских! - повторяет с нажимом. - Это чтобы успеваемость повысить, чтобы остальные проникнулись учебным процессом.
   - Ага! - соглашается кто-то. - Только какого черта чужими заниматься? Не пора ли на своих переходить?
   - У своих тоже некондит отстреливать? - интересуется Казак.
   - Шутите? - Леха смотрит в упор - подозрительно на Петьку-Казака, а на остальных мельком - как бы зажевывает.
   - Угу.
   - Ну и дураки! - восклицает Замполит. - Нашли чем шутить!
  
   --------
  
   ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
  
   /25 июня 1998 года/
   "Государственная Дума Российской Федерации разрешила взрослым вступать в половые сношения с детьми, которым исполнилось 14 лет. (До этого момента возраст половой неприкосновенности ребенка, оговоренный в ст. 134 УК РФ, был 16 лет.) С 16 до 14 лет понижен и возраст, с которого можно начинать развращать детей (ст. 135 УК РФ), не боясь быть за это наказанным. Против этого закона проголосовал только 1 (один) депутат. За -- 280. Еще 170 депутатов отсутствовали и не приняли участие в голосовании. Есть сведения, что закон пролоббирован высокопоставленными педофилами..."
  
   (конец вводных)
  
   --------
  
   Жаждущий воды на свое поле, копать будет по старому сухому руслу, а не поведет новое. Разговаривали не "по-городски", не на телевизионном омертвленном наречии последних лет, въедавшемся в людей вроде язвы, а на природном - русском. Проскальзывали тональности Севера, певучесть Поволжья, и псковско-белорусский диалект, который сохранился лишь в тех местах, где так и не привился обычай пялиться в мерцающий выхолащиватель речи и смысла. Потому от "братчины" впитав природного, находясь в Москве или других крупных городах, ощущали себя как на чужом, не в живом русском поле, а средь жизни, словно бы изъятой, вывернутой и завернутой в целлофан, где половина мужиков ходила с видом, будто у них месячные, и закончились прокладки, еще одна, малая часть, напоминали людей, что держатся за счет сохранившихся у них ключей от сгоревшего амбара - лишь они придавали им уверенность неосознания, третьи... Третьих почти не видели. Но едва ли не все выговаривали слова, значения которых не вполне понимали, оттого еще более пустыми, "телевизионными" казались и заботы их. Их теленяни, без устали лепя новую модель мещанина, или, что вернее - "телемещанина", случайно ли, нарочно ли, но не придерживались ни русской речи, ни обычаев, - дикторы, начиная передачи, уже и не здоровались (что совсем не по-людски), штопали пустоту собственных речей чужими краткомодными словами, стараясь этим придать значимость. Телевидение вдалбливало новую модную фразу, то о "местах благоприятного инвестиционного климата" (а разуму незамутненному слышалось истинное значение: - "клизма и климакс"), то... Через месяц приходило время новой модной фразе, потом следующей... Сути они не меняли - их предназначение было служить дымовой завесой истинных действий.
   Но уничтожение народов идет через язык. Это непреложно. Именно в языке содержится основная родовая память, чем больше в него заложено, тем сильнее он обогащает человека духовно. Уничтожение живого русского языка, столь ярое в последние два десятка лет, сложилось явлением не историческим, не случайным - целенаправленным! И самое мерзкое - это осуществлялось и продолжает ресурсами самой России, силами новых владык государства.  
   Люди в бане, словно отмывались от всего, от того, что было и будет, загодя наводили такую чистоту, чтобы к ней не липло.
   Не уходили в утрирование, не "заговаривались до полной диалектики" (как подшучивал Замполит), не было про "чапельник" на "загнетке", как в северной части области, или уже "шостаке" - как звали "загнетку" южные псковские, суть друг дружке разъясняли: "подай-ка мне ту рогатую херовину, называемую ухватом, я тебя ею по спине вытяну". О всем только так: чтобы красиво и самих себя понимать. И музыка речи, свойственная месту, сперва как бы шутейно, помаленьку, но начинала проскальзывать, лезть в щели средь заскорузлого омертвевшего. Инстинкты ли подстраивали под слог Седого - хозяина бани, что шкурой и душой прикипел к этим местам, но через некоторое время в речах своих, не замечая того, уже копировали Седого полностью. Являясь ли ему отражением-учениками, но рождали схожее на разные голоса, и из всех речей, если собрать и музыку, и смысл, мостился такой ряд, словно писал его один человек.
   Знали за собой множество имен-прозвищ, помнили - за что "наградой". И это тоже обычай - давать и менять "имена" к случаю, к истории...
   Словно в старом "классическом" разуме люди. Когда спорили, и жестко, вовсе на "вы" переходили. Что-то типа: "Вы, блин, ясно солнышко Михайлыч, сейчас полную хню сморозили..." А если разговор выпадал за некие условные рамки, опять обращались к друг другу исключительно уважительно: Иваныч, Семеныч, Борисыч... Неважно что в этом случае склонялось - имя или фамилия. Звался ли Романычем Федя-Молчун (по собственной фамилии - Романов), а "Миша-Беспредел" Михайлычем по имени...
   Любопытно, но как раз в этих местах когда-то (вроде бы совсем недавно) существовал обычай давать фамилии по имени отца. Какой бы не была прямой семейная линия, а фамилии в ней чередовались. Если отца звали Иван, то сын получал фамилию - Иванов, хотя отцовская была Алексеев, по имени деда Алексея. Должно быть, шло от приверженности к тем древним обычаям, в которых закладывалась ответственность отца за сына, а сына за отца. А, может, из-за простого удобства. К вопросу: "Чей он?", шел моментальный ответ: "Гришка Алексеев - Алексея Кузина сынок!" Далеко не помнили. Мало кто мог назвать имя прадеда или еще дальше. Только в случае, если был тот личностью легендарной, но тогда он и принадлежал уже не отдельной семье, а всему роду, а то и краю, был предметом гордости. И были здесь друг дружке, если копнуть, дальняя родня или крестные побратимы. Из живых, только к самым уважаемым людям добавлялось второе отчество, а если следующее поколение это уважение закрепляло, не становилось сорным, то становилось и фамилией, которая сохранялась долго - как наследственная награда...
  
   Уже выпили первую рюмку - "завстречную", Вспомнили молодость, когда в суровую метель их сводное подразделение, потеряв связь и дальше действуя по тактической схеме: "А не пошло ли оно все на хер!", в поисках места согрева (тела и души), совершило марш-бросок по замерзшим болотам, и дальше (то каким-то большаком, которого так и не смогли обнаружить на карте, то оседлав две "условно попутные" молоковозки - черт знает куда перли!) ближе к утру вышли-таки к окраинам какого-то городка, где самым наглым образом (под ту же "мать") - это замерзать, что ли? - заняли все городские котельные. И как-то так странно получилось, совпало редкостное, что этим, не зная собственной тактической задачи, решили чью-то стратегическую. Если бы только не нюансы... С одной стороны "синие" бесповоротно выиграли, а с другой стороны - сделали это без штаба и старших офицеров.
   Вспомнили "потную страну", когда Георгий, чтобы пристрелить одного надоедливого гада, по песчаной косе (а фактически - зыбуну) заполз на прибитый плавающий островок, а тут стали сыпать минами, и его с этим островком отнесло вниз по реке едва ли не в тьмутаракань - за две границы, да так на тот момент совпало, что это началась военная операция "того берега", и всем стало не до чего остального. В тот день "правый берег", поставив на карту все, начал масштабную операцию, возможно последнюю, которая должна была принести либо успех, либо окончательно его истощить. Как, когда он спустя неделю вышел, удивлялись, потому как давно "похоронили" и даже поделили его немудреные вещички. Впрочем, тогда хоронили не его одного...
   А потом дали слово "Седьмому" - так было заведено - ему начинать...
  
   - Я, между прочим, в этом сезоне без денег, - без малейшего сожаления объявляет Петька-Казак: - Все кто там с нами был - тоже. Работодатель - полный банкрот! По последнему разу расплатился девственницами. По десять штук на брата...
   Рты поразеваны - бегемот гнездо совьет!
   - Без балды?
   - Привез? Пару, между прочим, должен был бы доставить - законные двадцать процентов в общий котел, так договаривались.
   - Верно! Тут Седого надо женить, окреп уже, пошли бы у них дети интересные - в полосочку, как тельник!
   И дальше, придя в себя, уже разом.
   - Довез хоть?
   - Не попортил?
   - Точно девственницы? Сам проверил?
   - Как делиться будем?
   - Все сказали? - хладнокровно интересуется Казак: - Теперь гляделки в кучу и вот сюда...
   Берет одежду, ищет, щупает по шву, надрывает над столом, стряхивая неровные стекляшки.
   - Один камешек - человек, хотя и баба!
   - Странно... - произносит Извилина в общей тишине: - Там жизнь полушки не стоит, а расплатились... это то, что я думаю?
   Берет один, проводит по бутылке - сдувает, пробует пальцем, улыбнувшись, принимается что-то выцарапывать.
   - По серьезному подошел! - говорит Седой, и непонятно - упрекает или нет. - За каждый такой камешек, даже и не в тех местах, сто душ положат, не поперхнутся!
   - Так девственницы же! - восклицает Петька, удивляясь недопониманию. - Это средь любой теплой местности редкость, а тут еще и личный сертификат на каждую от монарха - мол, подтверждаю своей монаршей волей - девственница! Такой диплом три поколения будет на стене висеть - гордость породы! Новые кланы так и создаются - на гордости за предков, на материальном тому подтверждении.
   - Пакору заплатили за вторжение в Иудею женами, - говорит Извилина задумчиво.
   - Много?
   - 500 штук.
   - Ого! Были же времена! А Петьке всего десять? Обмельчали мы, обмельчали...
   - О, дева-Мария, - закатывает глаза "Второй" - Сашка по прозвищу "Снайпер".
   - Погодь-ка, погодь... - привстает Леха и еще раз пересчитывает: - Камушков-то восемь?
   - Вот я и говорю - законы знаю! Двадцать процентов, как было, доставил живьем и в относительной целости. Там деревенька вверх по реке на пять дворов, четыре заколочены - ночевал у хозяйки - печь хорошая, сильно им понравилось, залезли и слезать не хотят.
   - Это не у Пилагеи ли? - уточняет Седой - едва ли полный старик - небрежный заметит то, что на виду: что подсовывается в качестве ложного, оправдывающее прозвище - "Седой" - действительно седой, что лунь, без единого темного волоса; внимательный отметит живость и остроту взгляда, да и вовсе нестариковскую точность движений, никак не "в масть", не в "мерина".
   - Угу...
   - Тогда уже не на печи, а на грядках, - уверенно заявляет Седой. - Она баба ушлая, любого дачника припашет, а эти, уж на любой, даже самый привередливый взгляд, достаточно загорели.
   - Пусть! - отмахивается Петька. - Утомили!
   "Третий", которому вышло сидеть промеж беседующих, глядит во все глаза - встревоженным сычом водит направо и налево, да и остальные на время немеют, только слушают, как Петька-Казак с Сеней-Седым между собой рассуждают.
   - Таки ты это всерьез? - спрашивает кто-то.
   - Что?
   - Привез негритосок?
   - Драться умеют? - прорезается, вдруг, голос "Четвертого" - Феди-Молчуна.
   - Федя, не заговаривайся!
   - Ну, привез... - недоуменно отвечает Казак: - А как надо было? Уговаривались же - двадцать процентов с каждого. Привез! Без балды. Протрезвеете - сдам, а там уж сами решайте - куда их?
   Кто-то настолько захмелел, что сразу говорит - "куда", только не уточняет - кому.
   А вопрос, надо сказать, образовывается интересный.
   - Удивил! - только и выдавливает из себя "Первый".
   Играют в "Удиви" - всегда так делают - давняя традиция. Каждый рассказывает что-то свое, из того, что узнал - "вынес", либо случилось с ним за год. Петька-Казак начал первым, и теперь сомневаются, что кому-то удастся перебить собственным - попробуй такое переплюнуть!
   Выпивают за прецедент, сойдясь на том, что работодатель-то у Петьки-Казака оказывается и не настолько уж банкрот, и что, пожалуй, если не будет других забот, стоит к нему прогуляться - поправить его и свои дела...
   - У него после сезона дождей столпотворение начнется - затопчут! - говорит Извилина. - Качество пострадает.
   - Кстати, о качестве... - роняет Лешка-Замполит, и... говорит все, что думает о качестве.
   Выпивают за качество.
   - Седой, что на это скажешь? Ты в возрасте умудренном, можно сказать - трижды дед, яви что-нибудь из мозговой глубины!
   Седой откидывается к стене. Кот с рваными ушами тут же прыгает в колени. Седой морщит лоб, жует губами, словно что-то вспоминая. Кот принимается топтаться, требовательно подлезая под руки.
   Кто как есть замерли, ждут...
   - Мой дед говорил - бери бабу непочатую!
   Разом хмыкают, соглашаясь, налегают на закуску: мелкую молочную картошку, сваренную как есть, с кожурой и посыпанную резаным укропом, прошлого года моченый чеснок, маринованные, отборные, один к одному, грибы...
   - Человечий язык хоть знают?
   - Недостаточно, чтобы понять, что рабства не существует!
   Слова Петьки звучат убедительно.
   - У Пилагеи в этом укрепятся, - уверяет Седой. - Решат, что сданы в аренду на плантации.
   - Как добирались?
   - Нормалек! Паспорта алжирские сварганили. До Прибалтики сошло, там прицепились, ушел в отрыв, несколько шумновато получилось, да и приметные. Машину взял на блошке за двести баксов, в полста километрах от границы бросил, а дальше большей частью бегом. Благо, что основное на ночь пришлось - да мазать их ваксой не надо. Бегают они, скажу, как косули, не потеют. Не по-нашему бегают.
   - В ночь, значит, переходили? - спрашивает Извилина.
   - Перебегали. Но ходят они тоже хорошо, местность чувствуют, есть какие ужимки перенять.
   - Повезло. Прибалтам НАТО тепловизоры поставило, понатыкали на всех вышках. Заснули они там, что ли?
   - Быстро бежали, - сознается Казак. - Нахалкой. А прибалты бегать не любят, объевропеились как-то разом - там в европах пешком ходить не принято, хоть дваста метров, но обязательно на машине. Угробит их эта жизнь, совсем осоловеют.
   - Нам ли их жалеть...
   За прибалтов решают не пить.
   - Винюсь, схроном пришлось воспользоваться на западной линии, истрепались, одел их в военное, - предупреждает Петька-Казак
   - Не наследили?
   - Прибрался.
   - Потом укажешь - который, - говорит "Первый". - Тебе и восстанавливать. Закладки на подходах те же самые?
   - Угу.
   - Смотри, тебя напрямую касается... И чтобы комплект был!
   Казак кивает.
   Дело серьезное, касается цепочки промежуточных схронов, что подготовлены на расстоянии ночных переходов друг от друга. Последний десяток лет этому уделяли самое пристальное внимание, много потрачено времени, сил и средств по созданию этих укрытий - своеобразных опорных баз, закладок с амуницией и продовольствием в лесных массивах вдоль западных границ с Прибалтикой и Белоруссией...
   - Еще скажу - все равно докладывать. Ревизию надо делать. Я там сперва в другой схрон сунулся, так порушен. Медведь схрон попортил - зимовал, не шучу - берлогу устроил, и сейчас топчется по тому же сектору - старый повал полосой, частью уже прогнил, малины много наросло - жрет, не уходит.
   Рассказывает, что каким-то образом вынюхав ближнюю продуктовую закладку, подлец этот, ее разрыл, вынул понадкусывал, да раздавил все банки, разбросав их по периметру.
   - Прибраться прибрался, - жалуется Казак, - но можно ждать, что этот "мясник-фокусник" набрался наглости и больше не уйдет. Явно намеривается в том же схроне зимовать. Будем восстанавливать или нет? И с медведем как? Устатусквосить беспредельщика?
   - Пусть как есть. Потом всем покажешь на карте - оставим как пищевой ресурс.
   - Кстати, о пище... Тут недалеко, и тоже в малинняге, змей немерено - гад на гаде сидит! - говорит Казак и подмаргивает здоровяку, что рядом.
   - Во! - у "Третьего" загораются глаза. - Удачно!
   - Змею поймать, да на пару ее... - любовно причмокивает "Седьмой".
   - Придурки! - объявляет Седой. - Ну, прямо дети какие-то! Жратвы вам мало? Картохи хочется? Так молодую копай, чистить не надо. Рыбы - сколько хочешь, барана - в любой момент, еще весной договорился - нескольких откармливают.
   - Барана - это хорошо! - говорит "Третий", привстает во весь свой внушительный рост, тянется к потолочной балке - снять с гирлянды вяленого леща "с дымком", которых очень любит. - А ползунов не трогал? Остались там еще?
   - Хоть жопой ешь! - обнадеживает Петька-Казак про "змеиное царство".
   Во время разговора Извилина камушком Петьки-Казака успевает покрыть часть бутылки вязью. Откладывает, чтобы взять другой, тоже неровный, но с отколом потоньше.
   Лешка-Замполит тоже протягивает руку, но берет неловко - роняет, камешек падает на пол и сваливается в щель меж широких струганных досок, что свободно лежат на слегах.
   - Да шут с ним, потом достанем!
   А Седой, подумав, сгребает со стола остальные и аккуратно ссыпает туда же - в щель.
   - А то и эти затеряем! - поясняет он. - Давай и свой, Пикассо Иванович!
   Извилина не отдает. Увлеченно, отстранясь от всего, покрывает бутылку то ли узором, то ли арабскими письменами.
   - Нравится? Бери! - заявляет Казак. - Берите - какой кому нравится! Как раз - восемь! Сейчас доску подымем.
   - Нет, - говорит Седой, хозяин бани. - Завтра! На трезвые глаза. Если не передумаешь. И может быть, сменяюсь на одну из тех негритянок, что ты привез - но только на выбор. Согласны?
   - А хоть обоих забирай, ты у нас мужик хозяйственный, пристроишь.
   - Это те о ком я думал? - уточняет Седой. - Африканский эталон?
   - Даже не в эфиопа мать! - подтверждает Петька-Казак. - Эталоннее хрен где найдешь. Газели! На мой вкус - длинноваты, но остальное без чрезмерностей.
   Петька любит, чтобы женщины были меньше его ростом, но надеется, что поколениям это не передаться - переживает, что в этом случае, век от века, можно выродиться и в мышей.
   - Как зовешь их? - спрашивает Седой у Казака.
   - Одну Уголек, вторую - Сажа.
   - Логично, - одобряет Извилина, не отрываясь от своего занятия. - Седой, так может, обеих?
   - Одну возьму, - неуверенно отвечает Седой. - На пригляд...
   - Брать надо на приплод, да двух сразу, какая приплоднее, ту и оставлять, - заявляет Леха - большой знаток по женской части.
   - Логично! - повторяет Извилина. - Случается, православному одной хватает - если приплодная. А если нет? Как проверишь? Двух бери в проверку! Ставь на полный контроль!
   - Седина бобра не портит!
   - Иной седой стоит кудрявчика!
   - Седой, только ты осторожнее - если мужик по натуре своей мул, то дочка у него запросто мулаткой может родиться, - хихикает Леха.
   Седой озабочен.
   - Оформить бы тогда отношения... Как мыслите?
   - Как подарок африканского народа братскому народу Псковской губернии, - говорит Извилина. - Научишь их щи варить!
   - Документ какой-нибудь надо, - настаивает Седой.
   - Как же без документу? - простодушно удивляется Извилина, пряча искринки в глазах: - Сделаем... Сколько девкам лет? Петрович, а?
   - Кто их разберет, - отмахивается Казак. - Они и сами не знают. Там вызревают рано, и жизни у них короткие.
   - Малолетки?
   - Да не знаю я! Жарко там, все быстро портится.
   - Писать - двадцать, даже, если по двенадцать. Кто их темненьких сверять будет без образца? Подпись монарха скопировать, и в брачное свидетельство влепить, как бы там же на месте и оформленное - пусть попробует кто-нибудь опровергнуть! На французском, английском... Кто там топтался?
   - А все!
   - Тогда на дойч вдрочим до кучи. В сельсовете две бутылки выставим - печать будет местная и справка-перевод. Дашь мне все писульки, что есть, я потом на хорошем ксероксе... И бумагу организую ненашенскую, какую-нибудь рисовую с разводами. А ихний? Пролог на каком языке писать? Петрович, ты же накуролесил, что там за диалект?
   Петька-Казак от воспоминаний ли, но как-то быстро хмелеет, и все не может угомониться:
   - Там такая ксива, такой сертификат приложен, такой, такие печати понавешаны, и все с личной подписью монарха ихнего - мол, своей личной волей велю считать, что девственница! А значит, так оно и есть, а кто сомневается - враг меня и государства, со всеми из него вытекающими! В любой семье, если такую взять - почет уважение всей семье, и диплом будет висеть на стене до третьего поколения, пока не стырят... Нечто я не человек?
   - Ты конечно человек, но баламут - ой-ей! - перечит не переча Леха, одной парой слов отчерчивая характер напарника, а интонациями неповторимость особенностей.
   Петька-Казак - пластун от бога, умеющий так прятаться, что, пока не наступишь, и не обнаружишь, в засадах лежать тяготится. - Лучше проникнуться, чем дожидаться, - говорит он, путая слова. Деятельный, неугомонный, страшный во хмелю и "навзводе" - не остановишь, не уймешь, если вошла какая-то бредовая мысль в голову. Мастер ножа. Лучший пластун группы и... седьмой - "последний". Звеньевой той руки, которая рискует больше всего, что подставляется первой. Иной раз генерал в Африке, но вечным старлеем по России - самый младший по званию среди присутствующих. Но специальные части всегда отличала несоразмерность, и козырять званием считалось дурным тоном. Случалось, что командиром разведроты ВДВ (на капитанской должности) был лейтенант и оставался лейтенантом за свою отпетость весьма долго, кроя все рекорды, шагая по ступеням лишь по выслуге лет и грехами своими скатываясь назад.
   Никто из них больше не состоял на "государевой службе", все как бы враз остановилось, уморозилась выслуга, исчезли сами, обрезали связи. Не числились "пропавшими без вести", не ходили в школьных примерах ("героических покойниках"), только шепотком в родственных, но уже едва ли схожих подразделениях, говорили примерно так, как принято говорить о недостоверной легенде, о соре в избе, о веревке в доме повешенного...
   "Какой водой плыть, ту и воду пить!" - сыскались слова утешения наемничеству.
   Война грязна, там все сгодится, но жить в миру. Потому осваивали - "купались в грязи" в пору наемничества, но мылись в трех водах до возвращения домой. Заимка Седого - что чистилище. Ходя лишь первыми контрактами заказывали (надеясь здесь найти) костыли собственным хромым убеждениям, быстро привыкли, и под собственную мысль об этом не спотыкались.
   Каждого по сути "ушли"... Но отсутствием умножили слухи средь "своих", уже бывших, поскольку принадлежали тому племени, про которое во все века было принято уважительно говорить: "старая школа", да и возраст соответствовал... Вона - в пол башки седины у каждого! А хозяин - так сивый полностью.
   Драчливый не зажиреет.
   Казак - лис. Такой, что где бы не прошел, там три года куры нестись не будут.
   Казак - тот еще доныра. Иногда состязаются - "кто дольше", "кто дальше". Становятся как близнецы - отчаянные, упорные. Седой ругается - велит страховать, если что - откачивать. Было уже и такое, а часто на грани... Заводные, черти!
   - За бессмертие! - поднимает тост глупый и жестокий Лешка-Замполит, их "Шестой".
   Не поддерживают. Иное время - иное бремя.
   - Никто не может быть бессмертен, даже у бессмертного какая-то сущность должна каждый раз умирать, иначе он не живой. То, что живешь, понимаешь только когда умираешь. Каждый раз, раз за разом!
   Петька-Казак немножко псих, иногда на него накатывает, и он говорит страшные, но правдивые вещи. Словно действительно имеет чувство умирать с каждым убитым, не упуская случая подучиться. Известно, что всегда оставляет пленнику шанс. Нож и шанс. Нож настоящий, шанс призрачный.
   - А бог?
   - И бога нет, пока мы есть.
   Хмурятся.
   - Ты это брось, - суровится "Второй". - Бог есть! Бог, он всегда есть - хоть Аллах он там или Кришна. Он - во что верят, а исчезает с верой - вот тогда и уходит, чтобы вернуться в последний час.
   - Бога нет! - упрямится Петька-Казак.
   - Бог есть всегда - как бы он не назывался. Везде!
   - Тогда бог на кончике моего ножа!
   Петька-Казак подбрасывает нож и ловит на средний палец - острое как жало лезвие протыкает кожу, - течет по пальцу, по тыльной стороне кисти, потом к локтю и капает на доски пола, а Петька все удерживает нож, балансирует - веселится.
   - А сейчас его там зажало, и он захлебывается моей кровью! - заявляет нагло. - Оспоришь? Или дать ему захлебнуться? Думай! Либо есть, и сейчас там, как вездесущий, либо его нет, и тогда переживать нечего?
   - Бог есть и в твоей мозговой дотации не нуждается! - объявляет Змей, по обычаю ставя точку в разговоре.
   И Петька притихает, по-детски сует палец в рот. Кто-то бросает на капли крови старый веник...
   - Не все по морде, иногда и объясни! - бурчит Казак.
   И "Первый" ("Змей") говорит еще, будто вбивает гвозди - один в один.
   - Мы только за счет веры держимся. Уйдет от нас вера - последнее уйдет. Не в бога верим, и не в половину его лукавую, во что-то покрепче. В то, что до нас было и после нас останется...
   - С богом у меня полюбовные отношения, - едва слышно, ни на чем не настаивая, врет Петька. - Я не верю в него, он в меня!
   - Кому молится Бог, когда ему самому худо? - задумчиво спрашивает Извилина.
   - Этого не знаю, но догадываюсь - о чем просит.
   - И о чем же?
   - Оставьте миру лазейку! - говорит Седой.
  
   Кто знает, может, некая Сущность или малая часть от Этого наблюдала за ними, и позволила себе улыбнуться - веселили "Его Величество Неясность" все эти разговоры, и множество других, происходящих в разных концах света. Как всякие ухищрения людей в стремлении избежать того, что избежать нельзя...
  
   Бог копирует не тех, кто ему поклоняется, он с теми, кто за счет своей выдумки одевает его в плоть и кровь. Как человек хочет походить на выкроенного им Бога, так и Бог подстраивается под выдумку. Человек должен отодвигать от себя Бога, как некий идеал, к которому надо стремиться, и чем, на первый взгляд, недосягаемее он, тем мощнее можно взять разгон в попытке его догнать. Не ради ли этого когда-то человек в собственных сочинениях означил Бога как "свое подобие"? Думал, что Богу приятно то, что ему подражают? Верно так... Кому бы такое не льстило? Человеку, например, льстит.
   Казак в бога не верит - бог связывает, препоны ставит, сомнения - любит волю и ножи.
   Разведчикам дается полная свобода задумок и свобода в выборе снаряжения, чтобы эти задумки реализовать Если считаешь, что облегчит задачу нечто нестандартное, неуставное, то почему бы и нет? Это ему в тылу врага, в отрыве от своих баз, выполнять задание, а какими методами - дело твое, главное, чтобы задача была выполнена. Потому, кроме основного снаряжения, определенного на группу решением командира (по задаче), каждый подбирает себе сам - по любви, по умению. Нож - обязательная принадлежность разведчика. Не штык-нож от автомата Калашникова, чьи изыскания в сторону универсальности превратили этот, когда-то замечательный инструмент, в нечто многофункциональное, но едва пригодное основной цели - убийства человека человеком, а свой особый - нож разведчика.
   Казак не единственный, кто носит с собой два ножа. Когда-то, во времена относительно мирные, был и третий - стропорез, крепился поверх запаски. Но с мирными временами исчез сперва запасной парашют, а потом и само понятие выброски. Практически ни одна из боевых задач последних тридцати лет не решалась с помощью парашютного десантирования. В немалой степени по причине, что пришлось бы десантироваться в условиях горной местности, а треть десанта уже на начальном этапе переломали бы себе ноги, но в большей все-таки с прогрессированием наземной техники слежения, с появлением переносных ракет. Проблемы доставки взяли на себя вертолеты, способные идти над самой землей используя складки местности и путать противника - выполнять ложные посадки.
   И ни одна техника не способна заменить ножа. Так думается, когда греешь, ласкаешь, поглаживая ладонью гладкость бамбукового обрезка, который плавно переходит на длинный острейший шип, и потом не решаешься с ним расстаться, некоторое время таская с собой. Нож бамбуковый входит в брюхо ничуть не хуже металлического, тут с ним только финка может соперничать - но она вне подражаний, недаром нож разведчика почти полностью ее копирует - легка удачлива, в межреберье входит, словно заговоренная, ничто ей не мешает, сама что надо отыскивает... Недаром первый штык-нож к автомату Калашникова похож на нее лезвием, все-таки еще близко к практике - к большой войне. У Петьки-Казака до сих пор есть такой - переделка. Только рукоять обточена (задник), и шланг резиновый на нее натянут, да от металлических ножен отказался - слишком звучные. Но дульное кольцо, что у самого лезвия, оставил. Сам не понимает - зачем? не для красоты ли? - ладони давно не потеют, не скользят, без упора работает - не нуждается, да и человека знает.
   Сунь нож, куда следует, и ни вскрика - охнул, сдулся, осел, мелкой дрожью ноги подернутся, как нежданной рябью средь глади озера, и тут же затихнет, словно не было ничего. Спокоен человек, впервые по-настоящему спокоен...
  
   - Надо бы опять общее для всех.
   - Туда, где Макар телят не пас?
   - Согласен, но чтобы исключительно по причине отсутствия Макаров, а не телят. На последнем общем так исхудал, домой заявился - сын двери не открывал: "ты, - говорит, - мумие шагай в свою пирамиду!"
   - Это от загара! Говорили же тебе - меньше жарься, в России потом демаскируешь. Панамку носи!
   - Я не виноват - ко мне так липнет!
   - Кремом мажься! Сейчас такие есть - ниче не липнет, даже бабы!..
   - Теперь сами влипнем - вон, смотри на Серегу, манеру узнаешь? Давно такое было? Что-то легендарное задумал... Сергеич, подтверди!
   - С легендами не борюсь, - говорит "Пятый" чуточку рассеянно: - Внедряю!
   - Угу! Сильные правде не изменяют. Они изменяют саму правду! - как обычно безапелляционно объявляет Лешка-Замполит.
   Всякие излишне красивые слова, произнесенные вслух, вызывают недоверие.
   - Леха, не мельтеши, дай Извилине сказать. Серега, это как?
   - Как обычно и как должно, чтобы удобно. Перенеси войну туда, где ты хозяином.
   - Понятненько... Если все время думать о невозможном, то постепенно можно приблизиться к нему на расстояние действенного удара?
   - Свеженькие речи! - бурчит Казак. - Я уже сказал - год терплю и объявляю всем войну! А то состарюсь, как все вы, и зафилософствуюсь до мутной лужи. Под "партия - наш рулевой!"
   Лукавит. Когда-то подобные фразы казались ему трескучими, шли неким фоном, едва ли не шелухой. Но, должно быть, и правда - ценишь, когда теряешь. Майские лозунги выкрикиваемые диктором на демонстрации под нестройное "ура", транспаранты, настолько привычные, что глаз едва замечает, а мозг вовсе не задумывается над смыслом написанного... Поколения, которым не было с чем сравнивать, воспитанные на лозунгах общей справедливости, не представляли, что может быть иное, потому как справедливость была рядом - за окном, старое же, то что было до них, не только научилось с этим жить, но и как-то управляться с собственной памятью.
   При хорошем здоровье - плохая память на "болячки" прошлого. Надо всерьез заболеть, чтобы терзаться настоящим, прошлым и будущим - жить не впуская в жилы усталое равнодушие, что готово моментом опаутинить душу, заключить ее в серый мешок и уже никогда не отдать.
   Легендарная неприхотливость русского солдата сошла на нет, когда вместо деревенских парней, которые издревна составляли костяк русской армии, простых и прямых рассудком, взращенных на природном, стали все больше поступать подростки рабочих окраин и "сотого километра", что, как заразу, внесли в армию замашки приблатненные, прихватили пены, не отсидев (с отсидками в армию не брали), внесли - впервые в истории русской армии - деление на касты: "дембелей", "дедков", "салаг" и прочих, едва ли отличающиеся от уголовной иерархии воров: "паханов", "мужиков", "сук" и "опущенных".
   До 70-х никто не мог вспомнить факта так называемых "неуставных отношений" старослужащих к молодому призыву. С уходом ветеранов Отечественной постепенно исчезла практика прикрепления молодого солдата к старому, который полностью отвечал за него, в том числе и за адаптацию и индивидуальную подготовку - что обеспечивало преемственность передачи навыков, неких секретов мастерства, лучшее прохождение нормативов.
   Чем дальше государство отшагивало от социальной справедливости, того, что объявило своим стержнем, за которой держалось, тем более это корежило, опускало армию.
   Власть истребляла армию во все время реформ, действовала в этом направлении вполне осознанно, потому теперь ей осталось только поддерживать состояние постоянной "неготовности" многочисленными структурными изменениями и системными издевательствами, которые отчасти носили и инстинктивный характер. Рабоче-крестьянская армия капитализм защищать не будет, а угрозу ему представляет.
   Удар по Армии был двойной, хотя били со всех сторон. Был момент, что главным казался материальный. Он разложил ее вверху и внизу, униженное оскорбленное среднее звено стало таять. Верхнее и нижнее сошлось на общем интересе - на воровстве. Впервые прапорщики сравнялись с генералами... Солдаты выстраивали собственные "линии справедливости": едва ли не нормальным, уж во всяком случае привычным, стали голодные обмороки, поступления в госпитали с диагнозом "дистрофия" - солдаты-первогодки попросту недоедали, за их счет выживали те, кто прослужил дольше, считая это вполне справедливым, естественным и даже, едва ли, не законным. Ведь разве они сами не прошли через это?.. Скотское отношение друг к другу, а государства к офицерству, давление прессы, кующей собственное "общественное мнение", в 90-е взявшейся брехать с подвываниями на армию, чтобы остальным, враз определившись - "против кого сегодня дружат", было легче ее рвать. Словно разом спустили с привязи сотни осатаневших шавок. Тщательно замалчивалось общее: причины и следствия, но всякий единичный случай в более чем миллионной армии молодых людей в военной форме - скопления, большей частью (во всяком случае - ночью) предоставленных самим себе, воодушевлял пламенных борцов за свободу и демократию петушиного корреспондентского пера. Землячества, переродившиеся в кланы, групповщина, деление на касты, и как следствие - сведение счетов с сослуживцами и собственной жизнью... пусть меньшее в процентах, чем в тот же период на "гражданке", но каждый случай подхватывался "демократической прессой" и давал повод давить и давить Армию. Армия перестала быть Советской.
   В Российской армии демократическими нововведениями принцип "отрицательного отбора" был доведён до абсурда. В армию, за редкими исключениями, попадали те, у кого не хватало возможностей от неё уклониться. Призыв стал питаться частью и человеческими отбросами. Величайшее "достижение" демократии -- это призыв в армию людей, имеющих судимости. Раньше дело невозможное кроме специальных строительных батальонов. И эта категория людей стала формировать армию как организм. Но что гораздо страшнее, сложившаяся среда стала формировать и офицеров, чьим обязанностям выставили роль санитаров в заштатном сумасшедшем доме.
  
   --------
  
   ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
  
   /23 декабря 2005/
   "Согласно расследованию, проведенному Пентагоном, около 6 процентов женщин в академиях сухопутных войск, ВМС и ВВС заявили, что подвергались сексуальным нападениям в 2004-2005 учебном году, а около половины из них сказали, что подвергались сексуальным домогательствам. В корпусе резервистов и в подразделениях Национальной гвардии 60 процентов женщин и 27 процентов мужчин подвергались сексуальным нападениям или домогательствам, 11 процентов женщин были изнасилованы..."
  
   "По данным, опубликованным Бюро юридической статистики при министерстве юстиции США, общее число заключенных на конец 2004 года составляло 2.267.787 человек. Это означает, что за решеткой находились 724 человека на каждые 100 тысяч, что на 18 процентов больше, чем 10 лет назад, и на 25 процентов больше, чем в любой другой стране мира..."
   /"Вашингтон пост"/
  
   "В исправительных учреждениях США содержится четверть заключенных планеты - притом что жители этой страны составляют всего одну двадцатую часть общего населения Земли. По официальным данным Министерства юстиции США, рост числа заключенных по большей части связан с преступлениями, совершенными с применением насилия. В среднем по таким приговорам отбывают наказание 49% заключенных. Остальные 20% - по наркостатьям, еще 19% - за покушения на частную собственность и 11% - остальные преступления. C 1987 по 2007 год общее число людей, приговоренных к лишению свободы, утроилось..."
   /из доклада исследований Pew Center/
  
   (конец вводных)
  
   --------
  
   Рассуждают о новых вражьих разработках.
   Некоторые находят огорчительными, поскольку те относятся к ним напрямую, словно штатовцы и западники уже затеяли работать против их группы. Особо коснулись тех новинок, что служат обнаружению схронов и отдельных бойцов в лесу. Обсудили, и тут же, по старой российской кулибинской привычке, взялись противопоставлять многомиллионной технике русскую задумку себестоимостью в два рубля, должную превратить все это новшество в груду бесполезного, ни на что негодного хлама.
   Тела в ночной прохладе горят ярким пламенем, все сложнее его отсекать, ночь больше не может служить покрывалом, спасительницей. Придется переходить на иное, дерзкое, наглое, работать быстрее, чем прежде, и днем. Тепло же отсекать простыми подручными, вплоть до индивидуальных целлофановых укрытий, и иных отражателей тепла. Не так уж надолго и надо. Еще придется поставить многослойные фильтры и значительно удлинить отдушины в зимних схронах.
   Поговорили о приборах, что могут обнаружить пустоты в земле, а в некой поганой перспективе, возможно, даже и с вертолета - значит, в районах действия надо создать как можно больше ложных пустот - помогать природе. Их и так достаточно: дерево вырвало в корнем, часть осыпалась - уже пустота. Бобровые, барсуковые - опять пустоты. Яма заваленная сучьями, подмытый берег... Лес по-прежнему самое лучшее из убежищ. Почему бы чуточку и ему не помочь? Уговорились на то: видишь яму? - положи поперек несколько сухостоин, навали сверху сучьев и еще лапнику, дел на десяток минут, а польза навсегда. О таких приборах поговорили, что свежие тропинки высвечивают. Но и раньше собственного следа не топтали - первый принцип разведки - никогда одним путем не ходить, потому особо не обеспокоились. Разработка для дилетантов.
   О человеческом факторе - успокаивая себя, о том, что как бы не был хорош прибор, а без толкового оператора он... И человеческий фактор все еще остается решающим.
   - Работать днем, отсыпаться ночью, вот в общем-то и все, - говорит Первый. - Организму здоровее. Схроны все еще актуальны. Ставить больше маленьких индивидуальных. По принципу цепочки или виноградной грозди.
   - Схрон кто-то лепит странный, ни к месту, ни ко времени, - напоминает Петька-Казак. - Вот здесь! - отметил ногтем. - Меньше чем в полста метрах от реки. С нее заходит, в нее и уходит, словно бобер какой-то, по берегу вдоль следа нет - я проверил. Ставим засаду?
   - Нет времени.
   - Неправильно это, - возражает Казак. - Очень странный схрон. Еще не закопан. Конусом из глины. Зачем из глины, когда дерева полно? Я такие сооружения - ну очень похожие! - только в Африке и видел, там, где совсем жарко. Каким боком здесь взялся? Уже и обожжен. Смола рядом сложена - вар. Кастрюля большая. Мазать будет смолой, прежде чем закапывать..
   - С нашим следом не пересекался? О нас знает? Твои хождения не мог засечь?
   - Нет, я же говорю, он с реки заходит и обратно туда же, как бобер, его повадки. Еще и хатка эта...
   - Глиняная?
   - Нет, там еще одна есть, по-настоящему бобровая, у самой воды. Старая, похоже, что не жилая. Я таких больших не видел. Здесь вообще-то, если заметили, бобры норы роют под берег, под коренья, где рыхло, в чернозем, в ил слежалый, а поверху ольха, корни переплетаются. Именно так устраиваются. А этот, словно от ортодокса какого-то бобрового. ...
   - Эй, Африка! Не может так быть, что это за твоими девками пришли - жених или брат? Окапывается?
   Казак отмахивается.
   - Бред сивой кобылы!
   - Шатун откуда-то из этих мест. Он и в Африке был. Вот было бы совпаденьеце.
   - Ты про Шмеля? Про Шалого?
   - Да.
   - Давно косточки обглодали. Сгинул в Эритреи! - уверенно заявляет Казак.
   - А... Ну, если так. Но занятно было бы.
   - О пустом беседа! Если бы, да кабы...
   И только один, не верящий в приметы, интересуется:
   - Как сгинул?
   - Накрыло и заполировало. Вчистую! Он пешим макаром на головную базу повстанцев вышел, сообщил, что сборище, да остался наводить на цель, а те хохлы, что на "Сухарях" там подрабатывали, с радости, что, наконец-то, обнаружили, и большие премиальные будут, весь свой груз на квадрат вывалили - по площади сработали, а для надежности, потом еще и напалмом прошлись... Тут никакая индивидуалка не спасет.
   Помянули...
   Африка! Локальных войн не бывает (сие выдумано либо журналюгами, либо манипуляторами, что над ними), все "локальное" не война, а дворовая разборка. Всякая война - вне рамок, она вовсе не думает удержать себя в границах неких правил или некой территории, она пылает так, как ей "горится". Ей необходимо топливо, а также те, кто это топливо будет шевелить...
   Под более низкие расценки на жизнь (за какие "европейский пассионарий" курковым пальцем не шевельнет), русские и украинцы бросились в этот африканский котел с воодушевлением, внеся сумятицу в умы африканцев. Предназначенные воевать за отдельные корпорации, которые, споря между собой, выторговывали главное - чтобы 3 процента населения и дальше прожирали 40 процентов мировых ресурсов, появившиеся там славяне, внесли некую новую струю в африканские войны, где до сих пор воевали ни шатко ни валко - без особого ожесточения, если не считать, конечно, периодически вырезаемые до одного человека поселки крестьян - но и тут исключительно "по делу": религиозному, национальному, либо клановому признаку - что в общем-то происходило всегда. Русские и украинцы же на тех территориях и друг против друга воевали так, будто защищали собственную родину - бросались под танки со связками гранат, прикрывали командира собственным телом, не сдавались в плен, подрывая себя... Из-за чего они казались африканцам дикими, нецивилизованными пришельцами.
   До чего же интересно: переставь акценты и ты уже дикарь в глазах тех же африканцев.
   Когда же это началось, что столь ожесточенно не в собственных войнах?..
   Народились пассионарии! Приднестровские казаки... Что им было до той, уже позабытой, войны армян с азербайджанцами? Однако, пришли, воевали, как деды, да и полегли все, только остались две девушки санитарки...
   - Кина про это не будет! - бросает реплику Лешка-Замполит. - Выдумают про брошенную на произвол судьбы "девятую роту" - курвы!
   - Не всяк Бондарчук - Бондарчук.
   - Теперь за то, чтобы осиновый кол Меченому в жопу!
   Тост у Петьки-Казака, как всегда, незатейливый, но душевный, потому выпивают и за это.
   Простой, как валенок, Миша-Беспредел, очень похоже недавно начитавшийся "про древних греков", набросив простыню через плечо (любит он простыни - даже с собой, по возможности, возит - сибаритствует) пьет красное вино из ковшика, плеснув туда перед тем изрядно ключевой воды. Впрочем, этими глупостями занимается недолго - под беззлобную ругань, что переводит два хороших напитка, "перевербовывается", снова становится русским - переходит на водку. Эти стопочки Мише-Беспределу также, что слону дробинка, но не жалуется.
   Миша всегда пьет последним. Смотрит - кто сколько отпил, суммирует, потом делит, определяя себе среднее. Водку опробовал в Кампучии, До того и вкуса не знал.
   - Ну? Вдарим по кишечно-полостным - пусть упьются!
   Так было заведено, выведено в правило - три раза в день пить водку мензурками, чтобы портить жизнь тем мелким гадам, что кишмя кишеть должный в кишечнике. Как-то Миша приболел и решил вылечиться двумя большими стаканами. А потом объяснили, что в тропиках такое - форменное самоубийство. Но Миша, в жизни не испытывавший мозговой боли, да всего букета, что к ней прилагается, и сам понял - отстонал свое новое познание, пугая местных и себя. Точно так же, как до него отстонал свое, да и не раз, заезжий, появившийся там после всех интересных дел, француз.
   - Все французы душой художники! - говорил им тот французский разведчик в Кампучии.
   Соглашались. Это при таком виноделии да не стать художником? А плеяда немецких философов не иначе как с пивного похмелья, такого же тяжеловесного, как их философия... Делали бы водку! И кем бы тогда стали? Русскими...
   Извилина, не изменяя себе, раз за разом пригубляет красное вино, но в бокале почти не убавляется. Федя-Молчун исключительно одну ключевую воду, а Сашка-Снайпер прикладывает к губам рюмку чисто символически. Остальные, если не считать Седого, выпивши изрядно, но не настолько, чтобы сломалась общая беседа на несколько отдельных трепов, и совсем далеко от того, когда каждый говорит только за себя и себя же слушает.
   По животу корм, по уму - разговор. Какой водой плыть, ту и воду пить. Разговоры шли от одной реки: про смысл, про жизнь, про Россию... Потом свернули в протоку.
  
   - Между прочим, этот фетишист до сих пор тельняшку свою хранит, едва ли не с первого года службы! - к чему-то говорит Замполит, указывая на Мишу-Беспредела.
   - Точно, что ли? Это не ту ли, у которой ты рукав оторвал, когда уходили налегке, и Сеню ранило?
   - Ну.
   - Что, так и без рукава носишь?
   - Ну.
   - Всерьез?
   - Ну.
   - Во, занукал, блин. Сопрела уже, наверное? До дыр застирал?
   - С собой ношу. Одеваю, может, раз-два в год, когда сложности предвидятся - счастливый тельник. Помогает.
   - Точно, что ли?
   - Но ведь живой...
   - Вот дает!
   - А сами-то?
   - Что сами?
   - А хотя бы и ты! У кого пуля мятая в кармане?
   - Так то пуля! То случай! То везенье!
   - Так у меня тоже - случай.
   - Знаете, а я тоже... того, - вдруг сконфуженно сознается Седой.
   - Чего того?
   - Ну... Этот... Как его... фетишист? Я по первым своим армейским трусам скучаю. Классные были трусы! Просторные. Помню, если что не так, если на пляже, если западет какая - во какая! - показывает Седой большой палец, - в самые мысли западет и еще кое-куда, так со стороны выглядит, будто ветром надуло - не так заметно.
   - Ну, твое хозяйство и сейчас не больно заметное!
   - А ну повтори?!
   Русский язык богат, а предмет обсуждения могуч...
   - Э, хорош, мужики! Сейчас опять начнете концами меряться, не тот возраст, не солидно.
   - Что, возраст - это когда животами стучатся?
   - А, тож! Мужики в Европе пошли, обратил внимание? Словно беременные! И как своими причиндалами до баб дотягиваются?
   - В Штатах феминистки требуют нормальных мужиков держаться определенной дистанции, отсчет по сексдомагательству считается от 22 сантиметров в сторону уменьшения, в Европе планируют ввести от 25 сантиметров. И отчего так?
   - Замеряли, наверное, - говорит Седой озадаченно, машинально почесав сокровенное.
   - Мужики, дайте линейку, - поглядывая меж простыней, просит Леха.
   - Они в состоянии покоя замеряли? - спрашивает Миша озабоченно.
   - Кто же в состоянии покоя домогается? - удивляется Замполит.
   - Тогда ошиблись с расчетами! - удовлетворенно говорит Миша-Беспредел. - Я свое хозяйство знаю!
   - Вот объевропеимся, пересчитают и под нас, - мрачно замечает Сашка-Снайпер. - Твое за эталон возьмут, а, как страдать, так все будем!..
   Миша довольно улыбается.
   - У Миши только поверху мало - выскваживает там, а дуда его велика, этот флюгер не каждый сквозняк повернет, - занозит и тут же бальзамит Сашка.
   - Ну и что? Ежеден умен не будешь, - замечает Седой. - Передых требуется.
   - Этому месту тоже, - говорит Леха, не уточняя какому именно.
   - Как хотите, но кальсоны байковые зимой - самая вещь!
   - Да, - соглашается Миша-Беспредел. - Если незастиранные, да в размер, да байка...
   - Слышь? - удивляется Замполит. - Это когда в ротах что-либо под размер выдавали? Вот поет... Прямо Айвазовский!
   - Ладно, разобрались, а кальсоны, случайно никто не прихватил со службы? По сегодняшним дням - первый дефицит. Миша? Никак ты? Ну, ты и беспредельщик! Уволок кальсоны!
   - А что, классная вещь, особенно зимой, - подтверждает Лешка-Замполит. - Я, когда у нас в подразделении на спортивные костюмы перешли, очень расстраивался.
   - С чего это?
   - Волосатость, как вы все можете наблюдать, у меня повышенная, спортивные обжигают, а еще, когда дурная синтетика, то и статистический заряд накапливаю. Вам-то что, а один раз попробовал на сборах дочку нашего зампотеха поцеловать, уж так она удачно стояла, так стояла... А... Лучше бы не пробовал!
   - Шандарахнуло?
   - Два раза. Сперва статистическим, потом нестатистическим.
   - Она?
   - Угу.
   - Это не Марина ли? - удивляется Георгий, вспоминая ту, от чьей улыбки хотелось выстрелить себе в сердце. - Так ее кто только не целовал! Целоваться она мастерица, на ней все перетренировались. А что, в постель никто так и не затащил?
   - Она по заму начразведки сохла, - говорит Миша.
   - Иди ты! По этому сморчку?
   - Ну.
   - Точно?
   - Ну.
   - Знаешь, Михайлыч, еще раз нукнешь, я тебя ковшиком по балде.
   - Ну-у? - удивляется Миша-Беспредел.
   - Братцы, дайте ковшик...
   - Уймись! Нашел время ковшики ломать. Дело прошлое, мужики, только давайте, как на духу, а то помру, так и не узнаю - так было у кого чего с ней?
   - Кого? Чего? С ней? - раздельно переспрашивает Казак, морща лоб. - Это в смысле перепиха, что ли?
   - Да ну вас, ей богу! Как выпьете, так одно и то же залаживаете! - говорит Миша-Беспредел.
   - Залуживаете... - поправляет его Сашка-Снайпер.
   - Каждый раз одно и то же, - ворчит Седой. - Вковал бы кузнец разуму! Об чем бы разговор не шел, а сползает. Занялись-таки лобкотомией!
   - Какова девка, такова и припевка!
   - Колись, Семеныч! Ты по ней давно неровно дышал!
   - Две зарплаты извел, куда только не водил...
   - И что? До кустов так и не довел?
   - Сворачивала, и все так ловко, так аккуратно, будто это я сам...
   - Ясный тень, почти по Репину.
   - Михайлыч, а ты-то как? Всильвуплечил ей хоть пару раз?
   - Не-а...
   - Вот бестия! - восхищается "Первый" - Со всеми крутила, никому не дала. Учись, разведка!
   - А ты-то сам? Не отутюжил? Понятно...
   - И ты, Борисыч, не впистонил?
   - Не...
   - Эх ты! Чухна! Что же вы, мастера художественного флирта? Замполит, хоть ты-то? Отпердолил? Это ты у нас отставной премьер женских альбомчиков...
   Лешке очень хочется соврать, но средь своих не принято.
   - Полный облом, - сознается он.
   Ну, если уж и сам Замполит - лучший ходок по женской части... Да, что там лучший! Лучший из лучших!
   - Редкое создание, - говорит Сергей.
   - Штучный экземпляр, - соглашается Георгий.
   - Еще та штучка! - подтверждает Леха.
   - Надо же... Так чего же ее блядью называли, если она ни с кем ни блядовала, а только раскручивала?
   - Вот за это и обзывали. Втройне блядь, если обещает, а не дает!
   - Не уболтали! Такие болты, а не уболтали!
   Всем взгрустнулось. В делах любви мужчинам положено говорить глупости, женщинам их делать. И всегда грустно, если с умом выстроенная, продуманная наперед операция не удалась по каким-то независимым причинам. Неучтенный фактор? Переоценка сил? Вот и гадаешь теперь, расстраиваешься за неудачи давно прошедших лет.
   Извилина, усмехнувшись, выносит на банное обсуждение билль, рассматриваемый английским парламентом еще в 17 веке: "Женщина любого возраста, сословия и достатка, будь то девственница, девица в возрасте или вдова, совратившая с помощью духов, румян, косметических снадобий, искусственных зубов, фальшивых волос, испанской шерсти, железных корсетов, обручей, башмаков на высоких каблуках или накладных бедер одного из подданных Ее Величества и склонившая его к браку, отныне, согласно настоящему Акту, подлежит наказанию наравне с лицами, обвиняемыми в колдовстве, а заключенный обманным путем брак признается недействительным и подлежит расторжению..."
   - Соображали! - заявляет Петька-Казак.
   - А что, Марина тоже пользовалась чем-нибудь, за что ее следовало сжечь как ведьму? - интересуется Миша. - То есть, с учетом сегодняшнего времени, - яки женщину?
   - Без комментариев!
   Хмыкает не только Леха, но в унисон не получается...
   - Ишь ты - честь соблюла, - одобряет Седой. - И это в таком учебном центре, где самых отборных молодчиков собирают!
   " - И чем бы был этот мир без чувства долга, без чести?" - цитирует Замполит.
   - Тем, чем он является сейчас, - бурчит себе под нос Сашка-Снайпер, и хотя услышан всеми, не находится ничего сказать, делают вид, будто не произнесено, хоть, бог весть, кто и что думает - словно темная волна прошла...
   Прошлое легко ругать, тяжело исправлять. Туда гонца с грамотой не пошлешь что же вы, ироды, делаете?! Да и кто ему поверит!
   И только Петька-Казак, встрепенувшись, предлагает в прежнюю тему:
   - Давайте сходим к бабам!
   Если по мужскому делу к девкам, то семь верст не крюк. Но не с бани же?
   - Пока теоретически! - поправляет "Первый", вспомнив, что до ближайшей дойки напрямик километров двадцать, большей частью лесом, потом полями, заросшими самосевкой так плотно, что не проломиться, да и на той дойке осталось, что баб, что коров, да и те похожие - пока дотопаешь, можно по ночному делу и попутать.
   Как сказал Гоголь в "Тарасе Бульбе", описывая знаменитое совещание казаков Запорожской Сечи: "Пьяных, к счастью, было немного, и потому решились послушаться благоразумного совета..."
  
   - "Шестой"! Тебе удивлять!
   - К новой форме, специально для ведущих военные действия в Ираке, теперь положены световые отражатели на спину.
   - Что? - не понимает Седой.
   - Кругленькие такие, очень похожие детишкам на ранцы лепят, чтобы машина на них не наехала.
   - Хохмишь?
   - Ни полграмма! Чтоб мне одну воду пить! - клянется страшной клятвой Замполит.
   - Я тоже слышал, - подтверждает Сергей-Извилина. - Есть основания.
   - Охренели пиндосы? Демаскирует же!
   - По некоторым данным... Хотя, черт знает, что за данные! - признает Извилина. - Более половины всех потерь в Ираке от огня своих. Но сами сознаются лишь в 25 процентах.
   - Тоже не хило!
   - Что-то я немножко перестаю понимать современные войны, - вздыхает Седой. - Может, счеты сводят?
   - Ага! - восклицает Леха. - Дедовщина! Молодые "дедков" отстреливают! Дорвались!
   - Не понимаю, - говорит Седой.
   - Некоторые вещи там, действительно, трудно понять. Вот, к примеру, обстреляли машину итальянской корреспондентки. Американский патруль обстрелял.
   - Ну и что?
   - Не торопи. В машине пятеро. Погиб итальянский спец, прикрывающий журналистку. Стоит почтить память, как бы мы к этому не относились - человек достойный, свою работу сделал - прикрыл. Журналистка жива, легкое ранение, еще пара спецов, что с ней ехали - эти оцарапаны, и местный иракский шофер тоже, может даже стеклом. В машине - 400 пробоин...
   - Ахтеньки!
   - Это что за стрельба такая?
   У Седого едва ли не пар из ушей.
   - Как вас учил?!
   - Один выстрел - один труп! - отчитывается Казак.
   - То-то же! Нам такие стрельбы не по карману...
   Извилина усмехается.
   - Я о чем... Возвращаясь к теме... На Россию не в одиночку, и понятно, что коалицию сколотят, как прежде делали. Будущие контрмеры, отчасти, можно будет построить на вбивании клиньев между ними - сыграть на "племенных непонятках", как это в Африке делается, чтобы дергались от собственного соседства, почаще дергались, пальчики на курках держали, все-таки 25-50 процентов потери от своих, чтоб так своих мочить... - тут Извилина хмыкает: - Действительно - не хило! Надо их в подобных начинаниях всячески поддерживать. Экономически весьма привлекательно...
   - Тогда отражатели не только на спину будут лепить - на все выпуклые места!
   - Кто додумался? - спрашивает Седой.
   - Черт знает! Светлая голова! Ясно - штатский. Дай Буш, быть ему полковником, да только бы не в нашем полку!
   - Не верю я в естественное происхождение их тупости, а равно и подлости - с таким родиться нельзя! Это благоприобретенное!
   - Что ж, когда веселятся идиоты, соседствующему с ними разуму стоит быть начеку.
   - Однако, за полудурков! - объявляет Замполит. - Да не оскудеет ими НАТО!
   - А гражданским-то - держу пари! - отражатели запретят.
   - Нам легче будет. Какой там счет по гражданским?..
   - В смысле в чью пользу?
   - Не остри - не футбол.
  
   --------
  
   ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
  
   /Агентство Ассошиэйтед Пресс/
   "С начала войны с терроризмом в 2001 году Соединенные Штаты задержали более 83.000 иностранных граждан, из них 82.400 находились под стражей американских военных в Ираке и Афганистане, а 700 заключенных были переправлены в тюрьму Гуантанамо. За прошедшие четыре года США не предъявили им никакого обвинения и не обеспечили им судебное разбирательство. К марту 2005 года 198 человек скончались, находясь под стражей..."
  
   "Согласно докладу командования Южными силами США, в 2003 году в тюрьме Гуантанамо 350 заключенных нанесли себе увечья, из них 23 заключенных пытались повеситься только за одну неделю августа..."
  
   "ЦРУ взяло за практику перевозить подозреваемых в терроризме лиц в другие страны для допроса и пыток, чтобы обойти собственное законодательсво. По сообщениям британских, немецких и французских средств информации стало известно, что самолеты ЦРУ с подозреваемыми в терроризме на борту приземлялись на британском военном аэродроме, по меньшей мере, 210 раз и пересекали немецкое воздушное пространство или приземлялись в немецких аэропортах, по меньшей мере, 473 раза..."
  
   (конец вводных)
  
   --------
  
   Кто смотрит в небо из колодца, видит далеко, но лишь отпущенный ему кусочек. Это и есть узкая специализация - знать не более своего сектора обзора.
   Принято считать, что карательными операциями занимаются специальные подразделения, в которых служат "аморально устойчивые индивидуумы". Это не так. Война цинична. Она предоставляет убийству множество оправданий. Главными же ее моральными критериями является ограждение исполнителей от переживаний путем предельного сокращения нежелательных контактов, она стремится все более увеличить расстояния от своих жертв.
   Сражения выигрываются из космоса, но победы закрепляются на земле, и уже можно разглядеть убитых, озадачиваясь этим. На определенных расстояниях, когда "кошки все еще серы", различить половые и возрастные разности не представляется возможным. Можно даже внушить себе, что ты их не видишь. Подразделение становится неустойчивым в психическом плане только в случаях неправильно отданной команды. К тому же, приказ стрелять в ребенка, пусть даже потенциально опасного (каждый ребенок, у которого уже убили кого-то из родителей, рано или поздно имеет наглость вырасти), юридически является преступным в американской армии, и хороший командир, зная это, приказывает стрелять в объект "дерево", под которым, на котором, и за которым находятся те, в кого, в иных обстоятельствах вы стрелять не будете или же попросту "по направлениям". Все притерлось, обыватель привык, мало кто замечает, но репортажи из Афгана и Ирака когда-то полные подобных случаев, теперь уже не представляют новостей даже для информационных "подвалов".
   Мы становимся свидетелями возникновения еще одной глобальной вселенской веры - кратковременной памяти, веры на час. Веры в отпущенный обзору кусочек.
   Человек раз от разу все дальше отдаляется от природы, становясь придатком механизмов, именно этим определяя свою гуманность по отношении к себе, себе подобным и братьям меньшим. Гуманность его проявляется в том, что он защищает себя от негуманного зрелища. Неважно, будь то зверь или человек, но убить требуется все более с дальнего расстояния не только для того, чтобы тот не мог ответить ему тем же, но и чтобы не встретиться "глаза в глаза". Не увидеть глаз, в которых немой вопрос.
   Американский летчик, за каждый вылет, в котором он сбросил бомбы, награждается медалью за героизм. Вам не приходилось видеть эти ходячие новогодние елки?
   Те, кто уже соприкасается, низовое звено, имеют собственную веру, столь же ложную. Расстрелять грузовики с горючим, из которых местные (женщины и дети) ведрами, да кружками черпают "корпорационную горючку" для себя - это вовсе не то, чтобы расстрелять женщин и детей, хотя суть, хотя конечный результат в итоге и не различается. Чем не вариант с деревом? Еще проще стрелять по направлениям, по действительной, но много чаще мнимой угрозе с какой-либо стороны - был ли выстрел, угрожающие движение или просто движение. Все это облегчает оправдание самому себе: стрелял в грузовик, а не в тех, кто в нем, на нем и подле него были. Практически он так и не видит кого убил: женщину, старика или ребенка. И медаль за уничтожение вражеского грузовика (чаще, и в данном конкретном случае, своего собственного, брошенного или угнанного) штатовский солдат будет носить с гордостью и давать поиграться собственным детишкам. Штаты щедры на медали для подобных дел.
   Трусость солдат, равно бездарность командования, просто удивительные, но информационная подача всех событий не может не вызвать брезгливо-удивленного восхищения. Йозеф Гебельс - министр пропаганды фашистской Германии, в аду удавился от зависти, и это все-таки тот самый Гебельс, про которого Наполеон мог бы сказать: "Будь у меня такой министр, хрен бы кто в Европе узнал, что я проиграл компанию в России!"
   Пиндосы из звездополосатой Пиндосии... (не стоит ломать перьев и стоит прекратить все эти "греческие" споры о возникновении слова: раньше было - "пендостанцы" - производное от "Пендо-Стан", как называли "Пентагон" в подразделениях "охотников за першингами") ...только в Корее, что не имела авианосцев и других кораблей, бомбардировочной и штурмовой авиации, оставили больше убитых, чем потеряли во Второй Мировой усилиями японцев и немцев. Но к этому времени уже умели врать не краснея. Да и способна ли краснеть бумага? В Корее они занизили свои потери в пять раз. Но спустя тридцать лет, уже после Вьетнама, напав на маленький остров Гренада, решили с этим делом не мелочиться - заявили, что потеряли там всего 30 человек, хотя известно, что лучший их, самый элитарный и самый невезучий отряд специального назначения "Дельта" погиб там в полном составе - 200 человек, так и не вступив в бой и (кстати, за три года до этого в Иране они уже "утерявший" 40 процентов состава), - зато, как всегда, уцелели штабисты, так и не покинувшие штатов. В Гренаде в ходе высадки было сбито около ста (!) американских вертолетов, и все они советским оружием Второй Мировой войны. 30-тысячная американская группировка столкнулась с 200 кубинцев - военных специалистов, осуществлявшими обучение, 800 человек кубинских гражданских строителей, модернизирующих там гражданский международный аэропорт и около 3 тысяч самих гренадцев, пожелавших сражаться. Гренада, продержалась две недели и вынуждена была сдаться только расстреляв все свои боеприпасы до единого. При подавляющем превосходстве собственной огневой мощи, Пендостан потерял не менее 3 тысяч человек (кубинцы - как вынуждены были признать сами же американцы - 50 человек убитыми), но сгоряча ли, от тупости, страха, было заявлено, что собственные потери США составили всего 30 человек. Солгать про потери теперь уже в сто раз? Солгать про "Дельту"? Это... Это... Тенденция. Тем более интересно ее прослеживать, что потом будет Ирак, а тенденция, понятно, будет расти. Но до Ирака случится Панама, где американцы введут такую новую удивительную расходную графу как - "потери от дружеского огня", а позже разовьют ее до гротескового максимализма, до трети собственных "официальных потерь"... Кажется дальше некуда (куда же дальше!), но вот еще один, выставленный Ираком, его синдромами, военный бухгалтерский казус:
   "Американское командование не считает убитыми тех, кто умер от ран или тех, кто "погиб в результате террористических действий". Право считать или не считать то или иное боестолкновение с иракскими партизанами "террористическим актом" даётся командованию тех частей, к которым принадлежат убитые солдаты..."
   Но разве странно это для страны, где юрист юриста погоняет? Страны, чье государственное устройство отлаживалось лавочниками? Лгавши век, нельзя не оболгаться.
   "Неважно, что на самом деле случилось, важно - что мы об этом скажем, и какой урок из этого можно извлечь..."
   Если бы!..
  
   --------
  
   ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
  
   "В распоряжении США несколько сотен госпиталей различных видов вооружённых сил (как на территории самих США, так и в Европе). Раненых также размещают в госпиталях стран НАТО..."
  
   "Главный госпиталь армии США им. Уолтера Рида рассчитан на ежегодное обслуживание 150 тысяч человек. До начала войны в Ираке госпиталь был загружен на 83%, обслуживая ежегодно 117 тысяч человек. В период с 19 марта и до конца августа 2003 его загрузка выросла до 93%, и на лечение поступило 15 тысяч раненых..."
   /"Зарубежное военное обозрение" - 2003, N 9, с. 71./
  
   (конец вводных)
  
   --------
  
   Ирак, Афганистан - мастерские по подготовке кадров именно к будущим карательным мероприятиям, тем самым, которые пока еще стоят в плане. Пройдут ли они по телу России? Желания медведя и охотника расходятся, но случается добычей становится охотник. Новая страна - иной бардак. Россия в своем бардаке все еще непредсказуема. Это пугает всякого иностранца, и пока еще является, пусть призрачной, но защитой... Русские над пустым гробом не молятся - им нужно обязательно кого-нибудь туда положить...
   В заброшенном поле сорнякам привольно. Русское поле... В иные времена - Дикое, другой полосой всеобщей жизни - Благодатное. Каким бы ранее здесь не был "татарином", но сегодня ты - русский человек. Без этого тебе не выжить. Это не кровь, это - видение мира. Гляди вдаль, живи поперек. Вширь живи, а не в щель из колодца - на все стороны. Держись Правды. Гляди на обычаи. Сбиваться в кодлу против не имеющего шансов - нерусский обычай.
   Велико хлебало, а всего света не заглотишь. Сегодняшние войны таковы, что стократное преимущество считается уже недостаточным, но если сам не сдашься до боя, то вынудишь врага искать себе другую жертву.
   Начнется ли что-нибудь на рубеже 2012-2015 дело туманное, но ясно одно, что определять это будут "ротшильды", просчитав собственную экономическую выгоду. Следующая Мировая не будет последней, как считают многие (сколько их уже было - этих "последних", "окончательных" войн, оборачивающихся бедствиями для одних стран, прибавлением для других!), но только одно остается неизменным - прибыль клана. Жадность - брат жестокости, а зависть - их отец...
   Когда-то страх не ядерного взрыва, а цепной реакции "ядерных взрывов", страх получить такой хаос, что сохранение собственного уровня жизни, да и даже самой жизни, станет воистину сомнительным предприятием, установил негласные границы войн, перенес их на периферию - в страны "третьего мира". По отношению к "третьим странам" дозволено многое, едва ли не все, нужно только это обосновать так, чтобы выглядело логично. Правота не нужна, американский зад прикрывает конституция, которой нужна лишь "обоснованная уверенность". Уверенность ложная и даже лживая, но всяк штатовец адвокат, потому уверенность памперсная, обоснованная на всю ширь предмета.
   Отличительной чертой современных "конфликтов" является то, что все заявляют, будто стреляют без предубеждения.
   А не остановишь, так на территории России в середине века звучать диалогам вроде следующего:
   " - Признать территорию не полностью умиротворенной. Понимаете, о чем я?
   - Это означает, что там кто-то еще жив?.."
  
   Пытки гражданских военнопленных (и кстати, не странна ли еще и эта юридическая категория - "гражданский военнопленный"?) продолжаются по праву переименования их в террористы, но это не является больше новостью щекочущей воображение, "оно исчезло", и обывателю кажется, что исчезло само явление.
  
   --------
  
   ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
  
   "The Financial Times" (2002):
   "Альберто Гонзалес, советник Буша по юридическим вопросам, направил президенту докладную записку:
   "Новая парадигма делает устаревшими строгие ограничения, которые Женевская конвенция налагает на процедуру допроса вражеских военнопленных, а также некоторые другие требования этой конвенции..."
   В июле и августе он повторил заявление о том, что к пленным боевикам "Аль-Кайеды", которые находятся на американской военной базе в Гуантанамо, допустимо применять способы допросов, которые "могут быть жестокими, бесчеловечными или унизительными, но при которых боль не превышает определенных пределов".
   В записке также утверждалось, что президент Буш, как верховный главнокомандующий, имеет неограниченную власть и поэтому он может не соблюдать американские законы, запрещающие пытки военнопленных.
   Мнение Гонзалеса поддержало американское министерство юстиции. Альберто Гонзалес, назначен генеральным прокурором США.
   Президент Буш заявил, что на боевиков "Аль-Кайеды" и "Талибана" не распространяется действие Женевской конвенции, поэтому захваченные в плен боевики не могут рассчитывать на статус военнопленных..."
  
   (конец вводных)
  
   --------
  
   - Пусть нападают и побыстрее! Экономика ни к черту, дороги сам видишь... Пленные - во как нужны!
   - Казак, ты у нас артист - повтори-ка тот свой хохмовый монолог!
   - Какой? - набивает цену Казак, словно не понимая.
   - В котором ты нам первые иракские сводки комментировал!
   Петька-Казак встает патрицием, накидывая край простыни через плечо.
   - Только без матюгов! - предупреждает Седой. - В бане! Место чистое...
   Казак вздыхает, но не перечит, остальным интересно - как будет выкручиваться. Каждая история зависит как ее запаковать.
   - Все непонятки случились после того, как на "второй иракской" кто-то прислал войскам коалиции своего наркодиллера. Потому, иначе как тем, что этот гад вовсю развернул торговлю ганжубасом, объяснить последующее просто невозможно, потому как - бздец! - раз, и началось! То, обкурившиеся механики, забудут прикрутить лопасти вертолетам, или - того хуже! - ставят их наоборот, раскумареные экипажи хыр что замечают, и саперам приходится выкапывать тех и других порубленными в лапшу вместе со всем их говном в миллионы долларов. Каким-то боком всякий раз наказываются - уж вовсе непонятно за что! - спецгруппы английских командос... Ох, и темные дела с этими тормознутыми древними прибалтами, которые, страдая мазахизмом, выдумали себе Джеймса Бонда, и отчего-то, вдруг, решили, что он - англичанин. Кстати, вы заметили, какая там была самая любимая приколка у персонала, обслуживающего ракетный комплекс "Пэтриот"? Отключить систему "свой-чужой" и гандошить все, что движется! Больше всего, понятно, опять достается англичанам - не потому ли, что они играют в джентльменов и стесняются спросить - "за что"? Как помним, пик первой недели наземных операций - это когда какой-то индивидом, докурив косячок, попер в атаку на палатку штаба дивизии, и даже кого-то там замочил... Куда смотрят политруки, кокоса страсть? Укуренный пилот "Апача" разгандошил собственный танк... Пехотинец попутал лимоны с лимонками - взялся жонглировать на складе готовой продукции. С кого теперь спросить? Или вот еще: группа одурманенных технарей поехала кататься с телкой по Ираку. В результате заехали в Турцию, где спросили на опохмелку - хей знает что! Итог? Грузовик разбит, оружие просрали. Сидят в полиции, дают показания. Герле светит срок за занятия проституцией, остальные писают в мензурки и просят повязать с адвокатами. Так куда смотрят политруки, банана в рот?! Тут опять англичане отличились: пилоты ее величества королевского вертолетного полка решили поиграть в "Великую Пасху", но по причине отсутствия пасхальных яиц, стали стукаться вертолетами... Результат известен: популярная окрошка к столу новостей. Морской пехотинец от всех этих страстей, либо в состоянии ломки, застрелился из крупнокалиберного, изрешетив себя до самых помидор: как объявлено - "по неосторожности", другой попутал форму - пришил поляков, теперь все пулеметчики зубрят - кто во что одет, и разглядывают себя в зеркала. Раньше надо было! Еще десяток-другой таких драгдиллеров, так от коалиции ваще ни томата не останется! Доколе, мангу вашу! Хватит заниматься хурмой! Даешь крупными буквами английский речитатив: "Скажи "НЕТ!" наркотикам!" Латиницу вразумеют?..
   - Ладно, посмеялись, и будя! - выдавливает Седой, промакивая тыльной стороной ладони глаза. - Теперь скажите по совести скажите, выиграли они эту войну?
   Тут же возникает спор. Леха отстаивает, что Штаты после Второй Мировой ни одной войны не выигрывали, и эта не исключение. "Пятый" - Сергей-Извилина, говорит, что поставленные задачи достигнуты, используя английский колониальный прием: "и пусть они убивают друг друга как можно больше", стравили между собой суннитов и шиитов. Теперь им не до нефти, а нефть качается и вывозится беспрепятственно и бесконтрольно. Похоже, это положение затянется надолго. Выгодно постоянное тление, но не пожар...
   - Надо посмотреть данные по субсидиям в США - частным и государственным на психиатрическое излечение, - говорит Извилина. - Сколько запланировано на ближайшие и долговременные сроки.
   - О чем ты?
   - Есть много общедоступной информации по которой можно судить какая война планируется, в том числе и следующие, в какие примерно сроки. Вот к примеру, США в середине 60-х годов в течение четырех с лишним лет вели войну во Вьетнаме. Спустя 10 лет после прекращения боевых действий почти две трети от общего числа американских военнослужащих - примерно один миллион семьсот пятьдесят тысяч человек - официально были признаны людьми, нуждающимися в психиатрическом лечении.
   - Это они закосили! - недоверчиво восклицает Казак.
   - Даже если так, то вряд ли что либо изменилось, - говорит Извилина. - Разве что, в худшую сторону.
   - Для них в худшую, для нас в лучшую! - уточняет Замполит.
   - Мотивация... Недостаточная мотивация собственных действий, как бы не пытались им это внушать собственные политруки. На 65 процентов боеспособность частей зависит от психофизического состояния солдат и только 35 процентов приходится на техническое обеспечение. Слышали, наверное, про исследование подполковника Панарина?
   - Извилина, кончай прикалываться!
   - В 1995 году, одно из подразделений, направлявшихся в Чечню, предварительно тщательно обследовали специалисты-медики. Все военнослужащие были распределены на четыре группы по степени психофизической готовности к ведению боевых действий: от "первой" - абсолютны готовы, до "четвертой" - вовсе не готовы,. По просьбе ли тех самых медиков, случайно ли - лично я не верю в подобные совпадения, но подразделение оказалось в эпицентре боев в Грозном. Через месяц в строю осталось менее четверти военнослужащих, остальные выбыли по понятным обстоятельствам: убитыми, ранеными, пропавшими без вести или отправлены в тыл по болезням... Короче, провели повторное обследование... Практически все, кто уцелел, как раз входили в ту самую первую группу "абсолютная психологическая готовность" к боям.
   - Все равно - уроды! - заявляет Казак. - Мальчишек после такого точно придется лечить.
  
   Лешка-Замполит опять пытается удивлять - рассказывает о новой разработке бронежилета, где защитный слой жидкий.
   - Нанотехнологии! - козыряет мудреным словечком.
   Казак тут же оживает, допытывается - почему "нано", но вразумительного ответа так и не получает. Но Леха горячо, со всей внутренней убежденность в правоте, уверяет, что технологию эту, даст бог, удастся использовать для создания пуленепробиваемых брюк - можно будет самое больное сберечь - потому как, в основе особая жидкость: полителен-глюколь, что сохраняет текучесть в нормальном состоянии, а когда бьет пуля, мгновенно затвердевает...
   А Петька-Казак все пытается представить, что будет с человеком, у которого на бегу мгновенно затвердеют брюки и (неугомонный!) спрашивает:
   - А че делать, если надолго затвердеет? И не раствердеет больше?
   - То и делать! - огрызается Леха. - Гранату себе под жопу!
   И Лешка-Замполит, по второму прозвищу "Щепка" (маскирующем "Заноза в заднице"), также "Балалайка" или "Балаболка", тихонько, под нос себе, рассыпает словесами непечатными, включая в них слова философские - наводит "тень на плетень"...
   Какое-то время Лешка взапой зачитывается философами. Впрочем, он периодически зачитывался чем-то. Прочел множество таких путаников, случались средь них и действительно философы, и обнаружил лишь одну закономерность - все они умерли. Нельзя сказать, чтобы его это расстроило: некоторых из них он бы с удовольствием убил бы собственной рукой, поскольку негоже жить человеку, который перерабатывает бумагу и собственные мозги в то, что берется противоречить всему. Заполненость идеями (кроме - простейших) исчезла, системы и мировоззрения перестали спорить в нем меж собой, когда наконец-то понял, что нет ничего грустней и циничней философии. Каждый философ - циник, и каждый циник едва ли не философ, находит себе оправдание в собственной философии, гребет ее под себя, чтобы на ней восседать орлом на загаженном. Из всего кем-либо сказанного, не возводя в систему, оставил только приемлемое себе, отпихивая все остальное, либо кромсая на куски, оставляя лучшие не по общему смыслу, а по личному. Постепенно вооружаясь множеством цитат (которые тут же взялся безбожно перевирать), под собственное ли оправдание, под настрой, к случаю ли - лишь бы придать толчок, движение идеи на том, что не все мертвые были достойны смерти, как не все сегодняшние живые - жизни.
   Чрезвычайно рано, еще до обжорства философией (оная лишь укрепила) уяснил, что между женским "нет" и женским "да" молекулу не впихнешь, где кончается одно и начинается другое не в силах определить никто, но больше всего они сами. Можно отставить философию, когда - "да", и утешаться ею, когда - "нет". По причине, что сегодня ненависть, завтра любовь и наоборот. Философствуя настрогал детей, оправдываясь перед своими, что не виноват, что и здесь, как из пистолета, попадает в цель с первого же раза.
   - Оставь ниточку чувств, легче будет встретиться, - ставил силки Лешка, заговаривая "объект" до степени, что вручал вовсе не ниточку...
   Обладая луженой глоткой, на одном дыхании, ни разу не сбившись, естественно и логично мог взвалить на головы такую фразу, что вспоминая, с чего началась, теряли и не надеялись вспомнить ее конец, уясняя себе только одно, что Замполит - в самом деле "замполит" - "ох и мудер"! Впрочем, когда просили повторить, чтобы записать и вызубрить, Лешке самому удавалось это не всегда; слова, прежде такие ясные и простые, начинали путаться в своем новом осознании. В укор не ставили - таков, каков есть. Душа-человек в чужом сорном венике. Застрял однако...
   Иногда Леха словно заболевал, терял себя средь слов. Собственные мысли исчезали - всему находилась цитата. Как помнил? Петька-Казак имел подозрения, что едва ли не лепил сам, пусть из чужого мусора - уж слишком уж складно у него получается, к месту ли, не к месту - но не может такого быть, чтобы все мысли были уже сказаны - причем тысячи лет назад! - и что Замполит, уверяя, что то или иное было высказано каким-то мраморной памяти авторитетом, попросту прикрывает этим свой собственный зад.
   "Пятый" - ходячая энциклопедия, когда обращались к нему, только посмеивался.
   "Меч, не способный поразить - мертвый меч!" - вторил Леха. И все соглашались - в подразделении подобные сентенции к месту, они нужны как разноголосые подпевки к мотиву - общей, не вызывающей сомнения, мотивации. Оружие, даже самое неприхотливое, надо содержать в порядке и обязательно кого-нибудь поразить - на его изготовление государством немалые деньги потрачены.
  
   Веселого нрава не прикупишь. Даже у Петьки-Казака не займешь. Леха больше играет в веселость, что никого не обманывает, слишком много желчи в его веселье.
   - Поставим вопрос иначе: могу я обвинить ихнее ракообразие в сексуальном домогательстве к моей персоне? Если я вижу, что оное образование, наглейшим образом подменив собой законодательную и исполнительную, домогается, пытается снасильничать над моей персоной (в частности) и государством (в целом) - тем самым государством, которое, ввиду собственной детскости исторического возраста, а с тем и наивности, поручено мне защищать - о каком, простите, полюбовном или контрактных отношениях здесь может идти речь?
   - Ближе к сути!
   - А суть развратных действий состоит в том, что нам предлагается вступить в интимные отношения с нынешней блядской системой мироустройства, которая категорически не устраивает мою личность. Причем с навязчивостью, которая превосходит всякое терпение, и без всяких скидок на нашу нормальность! Суть моих претензий - надо мной, фигурой цельной, со здоровой ориентацией, и государством, в настоящее время недееспособным, особо нуждающемся в моей опеке, осуществляется попытка насильственных действий. Это что, простите, за... Ну, вы поняли! Как я на это должен реагировать?
   У "Шестого" опять ноет ладонь, словно застарелый ревматизм или зубная боль, что отдается каждым толчком крови. Знает, что за болью готовы полезть воспоминания; тоже какими-то толчками, причем только те, что хотелось забыть, и даже казалось, что давно забыл. Странно это, более поздние шрамы так не беспокоят, а этот первый и небольшой - что в самой середке ладони - одно время исчезнувший, а сейчас вновь проступивший, лежащий поперек той борозды, что считается линией жизни... Странно. Видом, словно не он, не шрам по линии жизни прошелся, а сама линия жизни шрам рубит...
   - Профессионал блядью не станет - только патриотизм дает смысл работы. Продался? Остальное потеряло смысл, а без смысла работа "не покатит", тут точно не быть профессионалом - потому как недоделанный, готов стать блядью повторно и еще раз!
   Так Лешка-Замполит выстраивает свою логическую цепочку бесперспективности предательства как явления.
   - Предатель - всегда недоделыш, ему вечно будет чего-то не хватать до полноты; так и будет продаваться в надежде компенсировать ущербность, но его знания, умения - все! - неполны изначально, ущербны! - Тут Леха переводит дух и продолжает еще более зло: - Про душу сволочи умолчу по причине переполняющей меня матерности. Изгавкаюсь! Все мы бобики разные, но вскормлены одним. Пусть привязь теперь такая, что шариком катись в любую сторону, - все одно! Потому, тут либо пуля в лоб, либо жди на вечной страже, выглядывай... жди момента в глотку тому, кто в доме решит пошарить, в расчете что хозяева спят! Есть связи, которые не рвутся, и если русский офицер не патриот - значит, это... значит не офицер он, а сука!
   Времена подлые.
   Это тот самый год, когда взяли Квача - состоялось смешное покушение на Чубайса - фигуру в жизни России одиозную, и по этому делу арестовали Квачкова, человека с биографией. Удивлялись... Кто-то ляпнул, а не сговорился ли он с самим Чубайсом, и Лешка-Замполит рассвирепел.
   Много непонятного. А Извилина так и говорит:
   - Это не может быть по определению, поскольку не может быть вообще!
   И действительно... Школа одна, одинаковые "уставные" к подобным мероприятиям, которые составляются опытом поколений, практикой войн. Если выставлена засада, то шансы у противника остаются минимальные, скорее случайные. Одна школа специалистов - советская школа - опирается на кровавое: на Финскую, на опыт Отечественной, на Афганскую. Оттуда черпает и будет до следующего раза.
   Словно охрана Чубайса разыгрывала неважненький учебный спектакль сама с собой. Здесь и оставление охраняемого объекта, и ковбойская перестрелка со своими пукалками против автоматов - странная перестрелка, будто та и другая сторона больше всего на свете боялись кого-нибудь зацепить...
   - Если не перекрыты маршруты движения в ту и иную стороны, это не является засадой по определению. Это ничем не является! - говорит "Третий": - Могли б, хоть насмех, елочки подрубить.
   - Кто ходит на охоту с куском мыла в полкило? - возмущается Лешка-Замполит: - Помнится, в Палермо местные удачно на какого-то прокурора поохотились - так там под двести было! Пожадничал?
   То, что на квартире у Квача обнаружили взрывчатку, его неучастие в этом балагане в глазах всех только подтверждало. Идти на операцию и не подчистить за собой? Не безграмотность - чушь! Да и на кой ляд оставлять запасик, если здесь получалась едва ли не новогодняя хлопушка? Достаточно было увидеть тот фрагмент, что показали в новостях - взрывное устройство располагалось ниже полосы уровня дороги, и даже сугроб в ее сторону не раскидало. Еще и неснаряженное, без оболочки... Шишки с елей стряхивать? Галок пугать? Да взорвали после того, как машина метров сорок проехала... Тут совсем уж... тут даже слов нет!
   - Как он там? Кто-то знает?
   - Держится, как положено.
   - А как положено?
   - Молчит.
   - Что думаете? Если, вдруг, он?
   - Контуженный.
   - Не настолько контуженный, чтобы так сработать...
   Номер Первый прерывает треп.
   - Абстрактная полемика. Некорректно обсуждать действия, коль скоро не обладаешь той же исходной информацией, что и командир на момент принятия решения. К моменту обсуждения знаешь больше, по крайней мере - чем закончилось. Давайте собственное решение.
   Не изменяя своему правилу, на месте - "на коленке" - расписывают, как бы действовали сами - пусть даже с катастрофическим недостатком материальных средств. Опять получается, что не было у Чубайса шансов, если бы против него сработали специалисты - совсем не было.
   - Подстава, типичная подстава! Квач - практик, в Афгане топтался.
   Смурнеют... Что там говорить, стоимость одноразового гранатометного типа "Муха" (которые они, кстати, в Афганистане, выходя на боевые, брали целыми связками - носили как дрова) была в несколько раз меньше стоимости автомата Калашникова.
   - Чубайс на всякий случай пути отхода готовит. Сорвется к Абрамовичу в Англию - тот ему уже яхту с подводной лодкой приготовил.
   Это "Третий" выговаривает свое наивное.
   - Устами младенца...
   - Второе ограбление России.
   - Обрамление, - поправляет Леха, - Но с учетом, что первая буква - "А". Впрочем, одно и то же. Там где зацепилось "абрамление", тут же пойдет и ограбление.
   Знание "еврейской истории" - ее отпечатка на теле России, возбудила к мятежу худшие свойства характера. Всяческие попытки подавить этот мятеж, только изнурили организм. Лешка верил в возможность хирургического решения проблемы, но не верой праведника, а неистовой верой шамана. Разве не верно такое: уничтожь причины, и с ними уйдет болезнь? То, что "Троцкий - проститутка", узнал гораздо раньше, чем - кто он такой, да и вообще, имеет ли словцо отношение к миру людей. Так котельщик загадочно обругал своего запившего сменщика, на что тот смертельно обиделся - гораздо сильнее, чем за другие самые черные слова, и дело едва ли не дошло до драки. Последующие познания (гораздо более поздние - на какое-то время об этом интересном русском ругательстве Лешка забыл) уважения к нему, к Троцкому, не прибавили, скорее напротив, в той степени, что ледоруб в затылке Льва Бронштейна считал справедливым, хотя запоздалым и уж явно недостаточным (не по грехам) возмездием. Пришло и понимание, что в сегодняшние схожие времена неплохо бы производство ледорубов и героев (исполнителю приговора сталинским указом было присвоено звание Героя Советского Союза) поставить на поток, да поискать также иные, уже "оптовые" решения...
   Не приведи бог никому в палачах быть, а без него нельзя.
   Но Лешка не палач, пока не палач. Человек все плохое, что в нем есть, склонен прятать за словами, а не поступками, хотя они как раз и могли бы составить преграду не в пример прочную и непроницаемую, чем частокол слов.
  
   Пресса пугала вселенскими катаклизмами: от мчащегося к земле астероида, для которого уже приготовлена озоновая дыра, до СПИДа, в не меньшей степени угрожающего всему человечеству, а не только педерастам и прочим путаникам предназначения некоторых дыр - и словно поголовно заболела сама, требовала этим вопросам неотложно предоставить все мировые умы и мировые ресурсы. Подобные информационные завесы ставятся, когда где-то кого-то хотят обворовать не по мелкому - увести страну, как уводят автомобиль с работающим двигателем, пока хозяин, разинув рот, пялится на небо. Можно увести и с самим хозяином, а когда придет в себя, начнет недоумевать, предъявить документы на смену владельца, что теперь он только придаток к машине, с которым новые хозяева еще не решили - оставить для обслуживания или выбросить на обочину, а пока ему положено платить за проезд, даже если везут в "не туда"...
   "Первый" - Воевода и "Пятый" - Извилина молчат, они не категоричны в своих выводах, к которым давным-давно пришли. "Пятый" - Сергей-Извилина, до всего докопался сам, все для себя решил и распределил жизнь наперед. А "Первый" (Змей-Георгиевич) по должности, по командирской должности, повидал всякого. Вплоть до 1992 присутствовал на "планерках" командиров групп, был допущен к информации, которая вызывала непроходящую тоску, которой даже сейчас, спустя столько лет, не мог поделиться ни с кем. Впрочем, уже многие к этому времени, от тракториста, оставшегося без техники, наблюдающего, как самосевкой засоряются поля, до ученого, обманувшегося в своих надеждах, в импульсном историческом гневе невольно приходили к тем же самым выводам...
   Средства же информации на поле России без устали разыгрывали спектакли, делая ставку на все вместе и ни на что в отдельности - следуя собственной извращенной логике, что удержать в подчинении такую массу народа можно, только если ее основательно проредить, для чего хороши все явные и неявные средства... В третьем туре своей программы внуки и правнуки прежних монопольных распорядителей печатным словом отошли от кровавой пошлости, что закрутили в 1917 их деды - современные методы не столь явны, но гораздо опустошительней. Уже уничтожался не какой-либо слой, чтобы заполнить, занять его место, шли не штучные ликвидации наиболее талантливых представителей, а неким оптом, территориями.
   Все, кроме "Первого" и "Пятого", перебивались частностями.
   Кто-то знал и мог подтвердить патологическую трусость Чубайса, которой был свидетелем, когда тот (по должности) был вынужден наведаться в Чечню. Большинство знали Квача, если не явно, то хотя бы заочно, поскольку читали его работу: "История русского спецназа" и иные, уже закрытого типа, в частности и ту, где доказывалось, что достаточно 400 специалистов, чтобы ввергнуть в хаос Соединенные Штаты Америки. Полковник Квачков, успевший за время работы в Генштабе (факт который публично отрицался) обрасти знакомствами, настойчиво проталкивал эту идею, и даже случились некоторые подвижки. Как раз в то самое время работа, вернее ее выводы, попали в печать, обеспокоилось правительство США, и оно выдвинуло нечто вроде ноты, что в России разрабатываются концепции, не отличающиеся от террористических, и берутся на вооружение методы направленные им в помощь. Тут же случилось это непонятное "покушение", и полковник Квачков Владимир Васильевич, русский офицер, теперь сидел в тюрьме, дожидаясь конца следствия и суда. Сработало ли государство в государстве, сами штатовцы ли сделали заказ-предложение Чубайсу, или это была его личная инициатива, в надежде запастись еще одним пакетом индульгенций - страховка на то, что ситуация изменится, и его положение пошатнется, теперь не имело никакого значения. Проект-предложение Квачкова, русского по национальности, мировоззрению и духу, было надежно похоронено.
   Для группы все ясно. Проигран очередной бой. Можно многое (из наработанного, проверенного) переносить на ступень следующую, увеличивая едва ли не до бесконечности масштаб задачи, ориентируясь при этом исключительно на людей отчаянных, вооруженных собственной логикой и поддержкой государства, по известной формуле партизан или профессиональных специалистов, взявших на вооружение своеобразный девиз и философию личной войны: "максимальный урон минимальными средствами". Но государство, усилиями врага внутреннего, капитулировало, исчезла не только его материальная поддержка, но, что много страшнее, - моральная. Это оказалось гораздо в большей степени разрушительным.
   Потому-то, когда начали уничтожать школы, направления, пошли приказы о разгоне, расформировании, о переводах в МВД, не разошлись, но и не остались, не растворились по Армии, загнанные в тупики - перешли на самообеспечение. Всем, в том числе и моральной правотой, взялись снабжать себе сами. Все для того, чтобы сохранить группу.
  
   --------
  
   ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
  
   "За один только 1994-й год потери государственной казны от приватизации "по Чубайсу" составили 1 669.000.000.000 (триллион 669 миллиардов рублей). Продав 46 815 предприятий, "Госкомимущество" Чубайса дало казне менее одного миллиона долларов, в то время как аналогичная приватизация в Чехии по объему в два раза меньше - 25 000 предприятий - принесла доход государству в 1,2 миллиарда долларов..."
   (По данным Контрольно-бюджетного комитета)
  
   "Суммарные потери от разрушения экономики страны только за один 1996-ой год в два с половиной раза превысили потери в Великой Отечественной войне..."
   (Из доклада Комиссии Государственной Думы по итогам приватизации)
  
   "Цветные металлы - стратегический запас России, вывезенный в начале "перестройки" под видом "вторсырья" - обеспечили Западным странам (по их собственному признанию) независимость на 50-60 лет..."
  
   "Запрет на ввоз в Россию обработанного хлором мяса птицы может негативно сказаться на отношениях Вашингтона и Москвы..." "Российские официальные лица должны осознать какие сложности создаст данное правило для нашей отрасли, а также как это подействует на наши отношения в целом..." "Мы предполагаем, что предлагаемая норма вероятнее всего не сработает..."
   /министр сельского хозяйства США Том Вилсак/
  
   "Восток будет для Западной Европы рынком сбыта и источником сырья!.."
   Адольф Гитлер, сентябрь 1941 г.
  
   (конец вводных)
  
   --------
  
   - Закон улицы справедлив! Ах ты не с нашей улицы? Тогда какого хрена ты здесь делаешь? Дай отчет! Уболтать пытаешься по своему юсовскому пиндосскому адвокатскому состоянию карманной души? В рыло! На штык! Штатовский народ несет ответ за политику своего правительства, коль скоро он его выбирал, а разбираться - кто там за кого голосовал, сколько кукишей в кармане держал, это к ... !
   Лешка-Замполит не говорит - куда именно, но тут и так понятно.
   - Мелочиться? Вошей среди клопов искать? Если пиндосия воюет, а она всегда воюет, везде свое звездорыло полосатое сует, пусть хоть с Ираком, до которого нам, казалось бы, дела нет, но тут любой честный человек, даже не связанный кровными узами с этой страной (родственными или духовными), где бы он сам не находился, имеет полное право к ногтю всякого штатовца! Мирный штатовец? Бизнесмен? Мирных бизнесменов нет! Всякий штатовец - проштатовец, проводник политики собственного правительства в любой стране мира. И точка! Закон улицы! Первый начал? Шагнул подошвой на нашу улицу? Покосился в ее сторону? - Виновен!
   - Закон коллективной гражданской ответственности за государственные преступления? - хмыкает Сергей-Извилина.
   - Вот! - восклицает разгоряченный Леха, толкая Петьку-Казака в бок. - Ты Извилины держись - он дальше видит, понимает: "что - зачем - почем", да что из этого получится! Будет такой приказ - будем работать и по проводникам идеологий. Уж я им такие "Окна" устрою - форточки не найдут! Отчего, скажите, должен расхлебывать всю эту грязь, что льется из "окон" еврея Нагиева? Почему не русского Вани, Васи или Степана, с которого я по-родственному могу спросить: что же ты, подонок, блядь ты этакая, козел вонючий делаешь?.. С еврея же - как с гуся - не усовестишь, с него, к тому же, спросить нельзя, и уж, тем более, морду щупая, потому как сочтут, что придираюсь за этот самый симитизм его - его морда на все счета священная, пусть хоть по самые пейсы измазался в своем новотворчестве, дерьмо не только ртом, из ушей плывет, а не заткни! Все знают, что ему ихним кагалом наперед греховать отпущено, и приберут его исключительно собственные кошерные черти, как загнется, похоронят с почетом на самом лучшем месте, потому как находится он на переднем крае ихней войны. Ему за это, опять же с разрешения собственного кагала, разрешено собственные пейсики сбрить, кипу не носить, свининку на банкетах кушать, некошерной водочкой запивая, потому как он диверсант на чужой - считай нашей! - территории, которую готовят под свою, и здесь он, сука-диверсант, выделяться не должен. Считаешь, мы - диверсанты? Да мы - дети перед такими! Мы - взвод, а тут - дивизия в одном лице, или куда там - дивизий! - армия! - Леха говорит, едва не захлебываясь. - Всякая такая сволочь на телевидении - армия, и свой грязевой фронт держит! Грязи! Больше грязи! С собой занести, выдумать, объявить чистое грязью - лишь бы одно утопить, замазать Россию на века!
   Говорит горячо, а выговорившись, никак не может остыть, все хочет прибавить.
   Не стоило бы повторяться. Не место, где столь часто надо "гвоздь в гвоздь вбивать", такое только "Змею" - командиру группы - положено, или Седому, поскольку он еще и воспитатель - его занудствование уставное.
   Переводит дыхание и лепит вывод, к которому давно пришел - как бы подводит к черте или стенке.
   - Тут только стишки одного еврейского поэта-агитатора и подходят: "сколько раз встретишь - убей!", примерно так... И извиняйте, что не в рифму.
   Леха, до краев заполненный удушливым гневом, сторон не видит в поисках правды, цепляет на себя репей древних проблем. "Замполит", он же "Балалайка", прозванный так за неистребимую тягу всему давать простые объяснения, а именно: - "проискам мирового империализма", с недавнего времени уточнил адрес этого империализма и его национальную принадлежность.
   Некоторые вещи, когда их концентрация переходит какой-то мыслимый рубеж, уже не могут считаться случайными...
   - Вот скажи, ты мух жалеешь?.. А за что не жалеешь? - допрашивает Леха и сам же отвечает: - За то, что везде лезут и переносчики всякой заразы. Скажи и в чем разница? Если, конечно, размеры не брать... Нет разницы! Везде лезут и разносчики! Новозадворскую даже не беру примером! Так переживать ли, что муха-баб или не баб? Прихлопнуть без рассматривания яиц! Да только за то, что на хлеб села, потопталась, испоганила. А не испоганить они не могут! Вот муха Толстая - я о мухочеловеке говорю - села на хлеб русский, описала деревню, крестьянство - что не образ, то гадость! А по другому может? В состоянии ли, потому как всякая муха с говнов слетела, и их же выискивает, все вокруг себя под собственные видения-желания равняет? Рисует мир, которого не знает, чуждый себе, но рисует таким, каким видеть хочет! Да сколько не было поколений за той Толстой, они хлебушек не сажали, даже рядом не стояли, а только топтались, гадили на хлебушек! - говорит Леха, для убедительности, случайно, но копируя манеру Седого и даже голос его. - К культуре, к образованию, к чистоте их близко подпускать нельзя, потому как разносчики! Вот та же Толстая, не возьми, сейчас топчется на определении талантов - видишь на какой хлебушек села? - на само будущее его! Определяет теперь - что талант, а что нет - что хорошо, а что плохо! В расход! Или вот другой полностью опустившийся бабец - мухабаб Милявская - подстать ей, еще и неряха, да и дивизит еще про то, убеждает: "пусть говорят!" Я в женщин никогда не стрелял, даже не целился, но тут... И не дрогну! И совесть не заест, потому как с говна, да на хлебушке топтаться, да говорить, что это хорошо, да яйца свои стремиться на всем отложить - за такое, сами понимаете...
   Лешка, впадая в безмерную тоску бесперспективности времени, в котором "все схвачено", имеет ввиду начало, пик, уже не замечает последующих смен декораций - ту же грязь, но уже под эстетику Малахова.
   Но казалось уж на что все было "схвачено" в 1926-1928, и настал 1937-1939. Сколь прочно "все схвачено" было в Хазарии - и где та Хазария? - сколько она продержалась? - племена смели напрочь то людское позорище...
   - Нехорошие они человеки, - соглашается Петька-Казак. - Рот и жопа разом речи ведут!
   "Шестой", Лешка-Замполит, перефразируя Цицерона, уже не берется доказывать, что истина сама себя защитит без труда, и что для чего надо только дать ей шанс - отменить телевидение, радио и газеты. Он считает, что в новых условиях, где "случай столь запущен", этого уже недостаточно. Надо помочь - развесить на виду у истины ее главных душителей, вот тогда она расцветет! Он единственный, кто регулярно смотрит телевизор и от того звереет, словно облучают его каким-то секретным прибором, заводя на то, что человеку немыслимо...
   Жизни есть что предложить. Сто путей на тысячи ошибок.
   - Плохо, что рой! На одну замахнулся, вторая села - по хлебу не ударишь, а сгоняй не сгоняй, не насгоняешься... Жужжат, присядут, тут же сменяются - решают свои говняные дела - где такую мухобойку взять, чтобы всех разом? - чтоб враз и навсегда отвадить от русского хлебушка!
   - Ваш вывод, Алексей Замполитович, основывается на тех же предпосылках, на которых Чапаева следует считать индейцем, раз он был красным и воевал против белых.
   - Вот и рассказывай колодезной лягушке об океане! - обиженно восклицает Лешка...
  
   "Еврейский вопрос" - вопрос вечный, как все вопросы морали, казалось бы не имеющий ответа, из раздела софистских, пытающийся перевестись в рамки неких правил - в то самое безнадежное русло, которое направляют его сами евреи - но тут человек, тот самый человек, которого они не желают признавать за равного себе, инстинктивно чувствует, что решать его, этот вопрос, надо не так, как он поставлен, а вне правил существующих в мире.
   История склонна то и дело себя закольцовывать. Находящийся на Великом Престоле Светополк Изеславович (1093 - 1113), как пишет историк: "Из корыстолюбия дал большие льготы жидам, которыми они воспользовались против народа и тем возбудили против себя всеобщее негодование..." Суть негодования, если судить по хронике событий, выразилось всеобщим народным восстанием. Спешно собравшиеся по тому поводу русские князья решили от греха подальше выселить евреев за пределы Руси. (Правда, без конфискации "непосильным трудом нажитого", но с серьезным сдерживающим заявлением, что евреям, тайно вернувшимся, отказывается в покровительстве закона даже в случае ограбления и убийства).
   Русская история не упомнит, чтобы какая-то из народностей ставилась вне закона, словно это "народ-кат", противный и мерзкий законам принятой и все еще действующей на Руси в те время "Русской Правды", изначально направленной против размножения "горынычей" Хазарии.
  
   --------
  
   ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
  
   "Премьер-министр Израиля Эхуд Ольмерт поблагодарил советских евреев за развал СССР и за то, что они сделали Израиль более богатым и преуспевающим. Выступление израильского лидера прозвучало на торжественной церемонии, посвященной 40-летию начала борьбы советских евреев за право эмиграции в Израиль.
   "Это не пустое бахвальство, - отметил Ольмерт. - Советский режим не смог устоять перед мужественными евреями, борющимися за свое основное право - жить в стране своих предков". Далее израильский премьер объяснил, что именно борьба евреев против СССР и стала "главным элементом развала советского режима". 
   "Операция по открытию запертых ворот СССР доказала, что ничто не может устоять перед мощью нашего единства... Все, что нам нужно сделать сейчас, - это направить громадную силу, заложенную в этом народе, в будущее - для достижения важных и не менее достойных, чем свободная репатриация в Израиль, целей и бороться за них так же непримиримо".
   "Деятельность борцов за выезд в Израиль в Советском Союзе и их героическое противостояние попыткам властей заставить их замолчать вызвали широкий резонанс в еврейских общинах по всему миру... Многочисленные демонстрации, прошедшие в разных странах, а также протесты, заявленные многими правительствами на Западе, оказали давление на советский режим и принудили его облегчить процесс получения разрешений на выезд. Это облегчение доказало активистам-правозащитникам и другим противникам режима в Советском Союзе, что даже если невозможно победить систему на этом этапе, можно ее расшатать и приблизить ее конец. Таким образом, борьба за выезд в Израиль стала главным элементом развала советского режима..."
  
   (конец вводных)
  
   --------
  
   - Мало кто знает и даже не обращали внимания, - пытается сменить тему Сергей-Извилина, - но Змея Горыныча в былинах и сказаниях знавали также и по отчеству. И сие факт!
   - Какому-такому? Кто папа у него?
   - Трипетухович!
   - Врешь!?
   - Ни грамма.
   - То есть, трижды петух? - в изумлении круглит глаза Петька-Казак. - И как можно? На какой зоне так козлят?
   Седой трясется, рассыпается мелким смехом.
   - И черта можно посадить на кол суждений, которые его озадачат. Бесенята рассуждать не могут, а чертова жижа... Да кто разговаривает с жижей?
   - Впереддозрящие!
   - Кто?
   - Есть такая правительственная молодежная партия с сомнительным по звучанию названием: "Впереддозрящие".
   - И кто там?
   - Ивашинашевичи. Короче - проститутки двух полов и одной мысли.
   - Впереддозрение - дело неблагодарное, - соглашается Казак.
   - Если все-таки на Кащея, то как его убить?
   - Кажется, яйцо надо разбить, - говорит Миша.
   - Да так любого убить можно! - отмахивается Казак. - У меня спроси! Как-то трех одноголовых перекрестил в однояйцевых.
   - Это где?
   - Лихая деревня попалась.
   - - Наша?
   - Нет. Под пальмами. Впрочем, уверяю, категорически не горынычи, хотя и кащеи. Но это исключительно внешним видом.
   - Наши богатыри на Хазарский курятник ходили по их горынычей. Потом, много позднее, те былины переписали - вымарали хазар и вписали татар.
   - Охренеть не встать! Хазарская цензура сработала?
   - Без комментариев.
   - А что, Горыныч и Кащей - не одно и то же? - интересуется Миша.
   - Без разницы. Массон массона не обидит!
  
   Лешка, пока Седой выходит за двери нарвать с грядок зелени, не замечая, что соскакивает на мысль Гоблина (чьим поклонником переводов дури на смысл является), лепит чьей-то очередной, засидевшейся в экране телевизоре "заднице лица", емкую и точную характеристику.
   - Это голимое, подлое, хитрожопое, скользкое, бздливое, геморроидальное, вкорень охеревшее говно!
   - Эмоционально! - отмечает сказанное Извилина. - Но можно было бы уложить и в одно словцо.
   - Какое? - Лешка не избегает черпнуть новейших определений существа предмета.
   - Либералист!
   - Фи! Не за столом!
   - В вукоебину их всех! - адресует по-сербски Казак. - Там и порешить!
  
   ...Не проси у серба ни спичек, ни курицы - это слова матерные. Сербы знатные матерщинники. Трудно средь врагов без мата. "Не глуми ты мне голову!" - говорит серб, и не один русский, а может даже и не одна тысяча мужиков в пределах все еще необъятной России в тот самый миг, словно эхо, отвечает на всякую хрень этими же самыми словами.
   - Сволочь этакая, не глумите голову!
   "Глумиц" - актер по-сербски. "Глумиться" - играть. То есть лгать, зная, что лжешь. Нет больших лжецов, чем актеры. И суть всей политики - актерское лицедейство. Не под всяким куполом храм божий. Церковь (когда еще отвечала задачам воспитания человеческих стад) не приравняла политиков к актерам запретом хоронить их в пределах кладбищ (понеже ни те, ни другие душ собственных не имеют, а берут в займы на время лицедейства) по причине, что сама являлась политическим инструментом. Отличалась тем еще лицедейством и вольно ей было глумиться во власти и со всякой властью, кроме советской.
   Комиссары сменили протоиреев, политработники - попов. 1937 год и над ними поглумился славно, словно все причины в одну горсть собрал, сжал - растеклись красненьким промеж пальцев. Но светлому будущему на небесах уже противопоставлялось светлое будущее на земле
   Прошло время - новый переворот, и будущее враз подменили псевдожизнью, теле-кино-грезами. Комиссаров и политработников сменили комментаторы, "публичные историки", ведущие игрищ, теледебатов и множества передач одной переходящей сути: "Признайся в извращении, дабы найти сторонников!"
  
   Под каждой крышей свои мыши. Замполит не может остановиться.
   - Нет ничего смертоностнее телевидения, но за ним - этим инструментом - стоят люди... Ну, ладно, - поправляет Леха сам себя, - Не люди. Нелюди! - повторяет он, с кровожадностью пробуя словцо на вкус. - За каждой мерзостью, даже на вид случайной, стоит душевный симпатичный глянцевый уродец - идеолог, который должен за это нести ответ перед поколениями, за то поколение, которое сейчас только формируются...
  
   Можно ли воздержаться от суждений о дурном, называя дурное дурным? Но во все времена к этому требуется смелость. Это ломает карьеры... Уже обросли цепями, называли их "собственностью", горделиво носили и хвалились друг перед другом - чьи тяжелее.
   Но все что ты есть - это история твоей судьбы.
   Судьбу дубинами не отгонишь. Да и не на судьбу надо бросаться, не ее склонять, равнять с прочим, да причесывать, как принято представившемуся расчесывать волосы и прошлую жизнь, а характер, который куется поступками. Выковать можно с самого малого удара молотком, удара по характеру, по собственной трусости. Скажи дерьму, что оно дерьмо - считай ударил. Брызг от дерьма не бойся. К характеру, который выковывается, они не пристанут. Не плавай впредь средь дерьма, не води хороводы со сволочью. Поддержи того, в ком видишь зачатки характера...
   Человек! Ты гол! Все, что ты есть - это история твоей судьбы, остальное мусор, которым ты пытаешься заслониться, прикрыть наготу. Лишь душа, да дела одевают тебя в одежды, которым не сотлеть - лишь они уйдут с тобой.
   В пустое эти речи... Давно пусто там, где должно быть наполнено.
   После большого отступления, каждый клочок земли и веры, что отвоевываешь, дается тяжело. Могли ли когда-нибудь подумать, что сохраняя верность Присяге - клятве, которую давали миллионы - сути и букве ее, всего каких-то пара десятков лет, и можно оказаться одними из немногих, едва ли не единственными ее держателями, не по причине гибели всех остальных?..
  
   Где зудит, там и чешут. Лехе покоя тема не дает, потому песочит ее на все лады, словно надеялся с нее убудет, сточится сама собой, раствориться. А ее все прибывает и прибывает, и вот словно зудит уже все тело. Пошла чесотка - не остановишь, тут одно лекарство фатальное. Либо себе, либо "тем", но, отнюдь, не самой теме.
   Телевидение каждые несколько месяцев, то и недель, вбрасывало новую "историко-аналитическую", где всплывал очередной проеденный молью мозгами декломатор с надсаженным педерастическим голосом, что заставлял брезгливо морщиться, от нарочитого ли недовыговаривания русской буквы "р" - желания указать на принадлежность к клану новых неприкасаемых, намекая о связи уже двойной - по факту сомнительной крови и "гуманитарной ориентации", упрямо не замечая иного, выступающей из всех щелей проституции - манерности разговора, бегающих ни за что не цепляющихся глаз, интонаций и даже классического фона - стеллажей вряд ли прочитанных книг.
   "Бедному Иванушке всегда в жопе камушки!" Так говаривала баба Лена, видя того полумужчину, у которого руки не к тому месту пришиты, душа к делу не легла, под неумение и нежелание сто отговорок чередой, одна другой "логичнее". Что - "то" и что - "это", но самая точная - что зря родился.
   Извилина помнит как сам не на чуточку ошалел, смотрел тупо в экран и машинально щупал, где кобура должна бы быть, когда некий словоблуд со сложной фамилией Иванов-Катанский, обставившись талмудами (должно быть, хотел внушить образ этакого мыслителя, но мешала застылая липковатость глаз, характерная для всяких лгунов, которые стремятся в этом деле стать профессионалами, но недотягивают), с экрана телевизора говорил о бездоказательности такого события, как "Ледовое побоище", по причине отсутствия тому материальных подтверждений... А по сему, фигура Александра Невского не может считаться героической, и отношение к ней должно быть пересмотрено.
   Это какие, спрашивается, следы должны найтись на льду спустя едва ли не 800 лет? Еще и не зная точного места... Да, впрочем, и зная! Где и что искать в иле, что нарос за восемь столетий на десятки метров? Предполагая, к тому же, что окрестные жители еще 800 лет тому подсуетились - меч, панцырь, кольчужка, да вообще железо стоили по тем временам недешево, и все заезжее дерьмо давным-давно перековано в русские гвозди. "Гвоздить врага" - частью оттуда, с тех времен. Такова традиция!
   "Невская битва" (где Александру Ярославовичу, ведущему в бой полки, было 15 лет), "Ледовое Побоище", "Поле Куликово" - уже сами названия, смысл с ними связанный - русские памятники.
   Памятники - от слова "память", они являются опорными столбами для каждого народа, отметками в его истории. Покушение на памятники, оскорбление памяти, веры, может быть приравнено к началу военных действий против народа или страны.
   - "Немцы же и чудь пробишася свиньею сквозе полкы... И бысть ту сеча зла и велика немцем и чюди, и бе труск от копии ломлениа, и звук от мечнаго сечениа, якоже озеру померзшу двигнутись, и не бевидети леду, покры бо ся кровию..." - сковырнул свою память Сергей-Извилина о событиях 5 апреля 1242 года, словно рану, до сей поры свежую.
   - Серега, тут я почти все понял, кроме этого - что за чудики были с немцами? - спрашивает "Третий" - Миша, по прозвищу Беспредел.
   - Чюди? Чудь! Прибалты. В основном - эстонцы... Еще шведы, финны...
   - Опять Европа? И опять прибалты с ними? Что же им все неймется-то?
   - Эти на подхвате, вот и нахватались - на сотни лет их выучили.
   - Мало! - заявляет "Второй" - Сашка-Снайпер.
   - Чем славна та битва? - спрашивает Седой, и по голосу, да и глазам видно - один из множества его вопросов "на засыпку".
   Все разом поднимают руки и скребут затылки, "круглят" глаза - зрелище для стороннего глаза комичное, словно нерадивые ученики собрались, меж тем, давая Седому, как тому хотелось, высказаться самому.
   Седой смеется мелко, едва слышно - "пшеном", командует:
   - Вольно, придурки!
   - Не томи, Седой! - торопит Казак, словно (кто бы его не знал) решает подольстился к хозяину бани. - Выдавай свою версию.
   - Схожее тем, что и сегодня на каждом штатовском спецназсцике амуниции на миллион, как на тех самых "рыцарях". Явились к нам, понимаете, упакованные. Хрена лысого тем это помогло, доспехи эти, стальные-зеркальные-"непробиваемые". И сегодня не поможет. Казак, вот ты кевлар ножом тыркал - как он тебе?
   - Можно сказать, без напряга - под хороший нож режется как миленький. Только зачем в "жилетку", зачем в сам "доспех"? Можно и в стыках щелочку найти...
   - Всему ищи противное по средствам и воюй на выгодной тебе дистанции, - формулирует Седой древнее правило здешних мест. - Чем еще отметилось то событие? Слаженными действиями армейского спецназа! Не все там мечами махали в строю, а были средь них воины, которые имели специальные крючья - стаскивали рыцарей с коней; да воины с ножами "засапожными" - эти, "под шумок", выводили из строя лошадей, после чего и сами рыцари становились их легкой добычей. Не славы воинской искали, но дела.
   Седой любит простое и наивное, по собственному опыту зная, что работает лучше всего.
   Человеку, вооруженному шпажной спицей, едва ли стоит спорить с человеком вооруженным навозными вилами. Французские фехтовальщики выигрывали у русских дворян, когда вынуждали сражаться по собственным правилам, но проигрывали русским крестьянам, более здоровым на голову, искренне непонимающим, почему они должны глупить?
   По правилам? Каким таким правилам? Чьим? Цивилизованным? Кто сказал, что это у вас цивилизация? Да тут и по любому. Здесь РОССИЯ! И там она, на каждом пятачке этой круглой земли, где стоит русский человек, а значит, и русский характер.
   Миру вечно навязывают правила: последними - правила США, но крестьяне, "крестьяне на голову", есть в каждой стране. Отсюда недоумение, и неполная победа партии "французов".
   - Чего искали? - удивляется "Третий".
   - Чего искали - того нашли! Креста! Креста березового! Крестоносцы, мать их ети! - ругается Леха, имея ввиду прошлых, но и сегодняшних, потому Седой, к матерной речи чувствительный, обходится без замечаний, хотя мог бы - водилось за ним такое - отвесить подзатыльника мужику, не глядя в каком он возрасте: для него все присутствующие, пусть с сединой, пусть с ранами, оставались тем же "пацаньем", которое когда-то обкручивал во Вьетнаме.
   - Это в "святую землю" они ходили грабить и убивать, называя это "крестовыми походами". А ходить к нам -  грабить и убивать - тогда и теперь называлось:  "Дранг нах Остен". Передовой отряд уже здесь - ты телевизор включи! Или тот же интернет, где интернационалисты с национал-онанистами водами исходят - мутят, не хлебни! Козленочком станешь! Извилина! Скажись по этому поводу! Ну, не уроды ли?
   - Эту формулу ты и сам способен вывести, - хмыкает Извилина.
   Лешка-Замполит тут же выводит, как он умеет, затейливо, но доходчиво.
   - Всякая виртуальная сволочь пользующаяся тем, что можно словоблудить без ответственности за собственные слова, мне попросту - "по барабану". Другое дело - словоблуды идейные, если я вижу, что это враг - на службе ли, по собственному почину, иное... а тут, пожалуй, без разницы, если он последовательно пытается уничтожить будущность моих детей и внуков, то здесь, при случае, не откажу себе в любезности личного контакта, и отнесусь соответственно нанесенному мне и стране урону, со всем вытекающим... понятно из кого! Это диктует опыт и убеждения!
   - Что диктует? - недопонимает "Третий".
   - Маньячество мое! Порезать на куски, и каждый кусок изнасиловать!
   И Замполит опять толчет старое, много раз перемолотое. О том, что надо начинать с телевидения - с проштатовского этого обкома, с тех, кто кодирует, с засланцев, с гадов, с проводников идеологии - "жри да сри". Разом начинать зачистку с самого низового уровня и разом с самого верхнего, чтобы сойтись к середке, где, в общем-то, и скопилась основная шваль. И, чтобы не путаться, списки составлять не на тех, кого зачистить, а вовсе наоборот - тех кого сохранить, тех кто в этих поганых условиях человеком пытался остаться... Спохватывался и говорил, что евреев надо делить на жидов и евреев - это разные нации, и что русских пора делить на жидов и русских, и это тоже разные нации, - тут он начинал путаться, поскольку не знал как поделить весь мир...
   - Собрать бы, как в том Египте, да и отправить... не скажу куда! Только уже с учетом прошлых исторических ошибок - без всяких откупных, да суточных выданных на сорок или сколько-то там лет. Вот порог, вот семь дорог, чтоб по каждой вело и корчило! Никаких командировочных!
   - Вот тебе кукиш, чего хочешь, того и купишь?..
   - Именно так!
   - Во разошелся! Прямо как... замполит!
   - Спасибо на добром слове!
   - Это мы не подумавши!
   - Как вьетнамские товарищи говаривали? Имя дается к лицу, прозвище - к сути...
   - Или к масти! Седой, ты старше всех, скажи слово - чтобы в масть, да в суть.
   Седому слово не словцо.
   - Подумай. Обдумай. Задумай. А промолвить... Надо ли, стоит ли, к месту ли, к времени?.. Вот и...
   - По горшку бы крышечку!
  
   --------
  
   ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
  
   уд Барнаула (Алтайский край) признал экстремистским стихотворение барда Александра Харчикова "Готовьте списки!", удовлетворив направленное в порядке статьи 13 закона "О противодействии экстремистской деятельности" заявление прокурора Барнаула. Было установлено, что в тексте стихотворения имеются признаки возбуждения социальной вражды, а также пропаганды исключительности одной партии, ее членов и разделяющих ее взгляды по отношению ко всем прочим, кто подобных взглядов не разделяет.
   Эксперты сочли, что неоднократно повторяющийся в стихотворении рефрен "Готовьте списки, готовьте списки!" создает определенный эмоциональный настрой, который призван поколебать общественные настроения. Кроме того, в тексте упоминаются фамилии конкретных лиц, в частности, Романа Абрамовича, Егора Гайдара, Анатолия Чубайса, а также звучит призыв к включению их в "списки" с акцентом на разжигание ненависти или вражды в отношении них. В заключительной части стихотворения в открытой форме звучит призыв: "Не уставайте с врагами драться - в расход предателей!".
   Рассматриваемый материал влечет за собой возбуждение социальной, национальной розни и являются способом, побуждающим к совершению экстремистских деяний, содержат призывы к совершению преступлений по мотивам политической, идеологической, расовой, национальной ненависти или вражды..."
  
   Приложение:
  
   "Народ советский, сыны-славяне!
   Пусть до Победы пути неблизки,
   Уже сегодня на вражью стаю
   Готовьте списки, готовьте списки!
   На всех уродов родного края:
   Злодеев скользких, мздоимцев низких,
   Своих погибщих не забывая,
   Готовьте списки, готовьте списки!
   На извращенцев ТВ-отряда,
   Кто и доныне в истошном визге
   Клянёт Россию и славит Штаты, -
   Готовьте списки, готовьте списки!
   На расстрелявших Совет Верховный
   Цепных сатрапов царя Бориски,
   На облепивших подножье трона -
   Готовьте списки, готовьте списки!
   На всех лакеев американских,
   На режиссёров демофашистских
   Дружков Бжезинских, людей Щаранских -
   Готовьте списки, готовьте списки!
   На реформаторов - иудократов,
   На олигархов - главконгрессистов,
   На Абрамовичей и на Гайдаров,
   На всех Чубайсов готовьте списки!..
   За нашу память, за наши святцы,
   За наши звёзды на обелисках
   Не уставайте с врагами драться -
   В расход предателей! Готовьте списки!.."
  
   (конец вводных)
  
   --------
  
   Лешка-Замполит в очередной раз столь яро разошелся не только из-за этого - все много раз выговорено и перелопачено всяко - тема застарелая - просто ему, лучшему пистолетчику подразделений, в последнее время не дают подработать ни в Африке, ни где-либо еще, где "по специализации" можно заработать, на его взгляд, вполне прилично, потому-то и телевизор смотрит больше других, потому-то и "кипятится". Леха "наказан" - на время "отлучен" от дел серьезных. От того расстраивается, что и на общий стол не может выложить больше остальных. Леху отстранили на три года за то, что взял "заказ". Сам проговорился - шиканул, бросил, когда пускали шапку по кругу - на сборы, толстенную пачку, в объяснениях - откуда? - путался, и теперь все никак не мог забыть, как тогда на него смотрели: неправильно, осуждающе...
   Замполит щупает желтую мозоль большого пальца правой руки - след тысяч отщелкиваний предохранителя.
   У Командира не так давно состоялся с ним отдельный серьезный разговор, да и остальных пугал, что таким вот образом - "гуляя по-легкому", без плана, без общей стратегии, без определения точек общего смысла, и разваливаются боевые группы, превращаясь в дешевку или даже уголовные... В ком стыд, в том и совесть. Стыдил сильно, выкручивал члены совести на все лады. Потом на другое давил, про то, что, случалось, и раньше не допускали Леху "до горячего", так это не по недоверию - а не надо было так, вдруг, "строгать" столько детей.
   Действительно, тут Лешка несколько погорячился... У него пятеро! Правда, не все от одной. Но эта причина не слишком уважительная. Даже совсем неуважительная. На такое нельзя сквозь пальцы. Дети! Мельком слышал, как Извилина говорил "Первому": "Дети смелости не прибавляют!" Отсюда и "семейный фонд", куда каждый вносил "по возможностям". Воевода внушал вроде бы умное, к месту; что осознать надо бы ответственность профессии - у смерти ходишь в поводырях, а она косит без разбора - на кого детей оставишь? Это раньше все заботы на себя государство брало, а теперь кинет и не поперхнется... Все по делу, а Леху другое щемит...
   Есть профессии в которых бессмысленно задаваться - что будет с тобой, к примеру, через год. Планов на будущее строить нельзя. Думать о плохом - плохое приманивать, думать о хорошем - опять же плохое приманивать - сглазить можно. Лучше вовсе не думать о том, что случиться может. Живи днем, радуйся дню. Живи ночью - радуйся ночи. Считай - вдвое живешь, насыщено, не планктоном... Есть контракт и лады! Твой контракт - не на тебя, ты пока... Потому как есть два высших контракта: рождение и смерть. И человеческая жизнь - ничто иное, как литературная пауза между двумя - та самая пауза, в которую ты волен вложить любое содержимое.
   Никто не обременял себя работой, с которой нельзя порвать в 24 часа, потому ни привлекательнейшие должности, ни ставки, ни "почтительное" отношение начальства или коллег - все оставляло их равнодушными. Однако, с удовольствием брались за единовременные, либо сезонные "не божьи" контракты, в которых можно было повысить собственную квалификацию. А Лехе с недавнего оставался только "тир". Правда, здесь, на "сборах", можно было оттянуться по самой полной. Соорудили особую "тропу стрелка", которую Седой, как может, поддерживает в рабочем состоянии, время от времени, внося что-то свое. Седой когда-то сам был неплохим пистолетчиком, но без постоянной практики захирел, а с Лешкой-Замполитом никто сравняться не может. Не левша, но одинаково хорошо стреляет с обеих рук, мыслит едва ли не со скоростью пули, переферийка развита как ни у кого другого - кажется, затылком видит. Не раз имели возможность убедиться, с пистолетами в руках становился иным, уже не Лехой, любящем поболтать о всяком, не "Балалайкой", не "Щепкой", а тем самым легендарным "Два-Двадцать", под чьим именем его и знают в мире пистолетчиков, чью работу когда-то снимали на камеры, да крутили в классах огневой подготовки в качестве учебного материала, и многие тогда подумывали, не монтаж ли это, да гадали, чье лицо скрывает вязаная маска...
   На сборах Лешке дают настреляться до одури, по-своему, без всякого ограничения его, порой неуемной, фантазии. Но "подхалтурить" на стороне, а тем более в Африке, группа не разрешает - провинился. Еще и слишком много детей настругал. Его это грызет. Не дети, конечно, - детей он любит. Ощущает легкую зависть, что не может вот так запросто, как его напарник, придерживаясь традиции, шикануть своим "удиви"...
   - Тьфу-тьфу-тьфу, - фыркает Леха влево и стучит костяшками пальцев по дереву и тут же делает пальцы крестиком на обоих руках.
   - Еще кукишем все углы освети!
   - А поможет?
   - В церковь сходи, - говорит Сашка-Снайпер.
   Седой вздыхает, смотрит на Извилину.
   - Извилина, скажи ты им! Облекторь их кратенько.
   Сергей-Извилина разглядывает колотый с краю старинный французский бокал, непонятно, как занесенный в баню, словно пытается в его гранях что-то увидеть: может статься, что и отблески Отечественной 1812 года.
   - Все русские суеверия, какое не возьми, связаны с земной жизнью, все они приземленные и пытаются наладить либо быт, либо что-то исправить, либо жить в гармонии с существующим рядом незримым миром. Вера же связана с только загробной жизнью, тем, что будет после и непонятно когда. Что ближе? Так уж повелось, что русские издревна предпочитали суеверия вере. Думаю, настоящему русскому - а это определение условное, - в который раз добавляет Извилина, - оное рисуется больше мировоззрением, чем национальностью - суеверие много ближе по характеру, по личному опыту. Среди новейших есть и такое, что евреи то ли продали, то ли купили Россию. Это также входит в раздел суеверий, все они приземленные, если угодно - земные. А вера... Вера - инструмент сдерживания, вера, должно быть, заключается в том, что все это делается во благо и надо прощать во имя чего-то - последующей ли загробной жизни, где все всем отпустится по их грехам, по той ли причине, что от этого всем живущим будет лучше, по иным, которых множество, и каждая может стать главной...
   - Ух! Ну ты и...
   - Церковь выдохлась! - нажимает Извилина. - Когда она говорила таинственными латинскими изречениями, это было сродни шаманству, за набором слов казалось скрытым большее, чем там есть - слова лечили наравне с наговорами, пусть даже и без ласки, пусть и несмотря на непривычную строгость интонаций... А вот когда саму библию перевели - этот полукодекс, но особенно "Ветхий завет" - эту еврейскую истерию и мистерию одновременно сделали доступной, вот тут и стало понятно, что здесь гораздо большая вера нужна...
   - Вот ты, хоть и Извилина, а сказал нечто непутевое, - жалуется Сашка.
   - Разжуй мысль, пожалуйста, - просит Михаил.
   - Про что жевать?
   - Мне, например, про русских не понравилось.
   - Русских нет и никогда не было, - вздыхает Извилина. - Существовали кимряки, владимирцы, суздальцы, тверитяне, муромцы, ярославцы, угличане, ростовцы, мологжане, рыбинцы, нижегородцы, арзамасцы, кинешемцы, ветлужане, холмогорцы, кадуевцы, пинежане, каргопольцы, олончане, устюжане, орловцы, брянцы, рязанцы, егорьевцы, туляки, болховитяне, хвалынцы, сызранцы, смоляне, вязьмичи, хохлы, усольцы, вятчане...
   - Тормози, Извилина! Закружил!
   - Каждые со своим национальным характером, который большей частью определялся их бытом. География и соседи - вот и характер. Псковичи - так эти характером даже делились на северных и южных. Южные псковичи от белорусов большое влияние получили, переняли с соседства, северные пожестче будут. Есть еще москвичи или москали - вовсе нечто отдельное. У каждой свое сложившееся узнаваемое лицо - линия поведения. Потом все перемешали. Петр Первый - первый отмороженный на голову революционер - первым и начал, после него подобных по масштабу дел натворила только советская власть. Русские - это не национальность, это котел, который когда-то бурлил, а размешали и разогрели его силком, сейчас он остывает, и что с этого блюда сварганилось - никто не знает, меньше всего сами русские. Это общность, которую когда-то пытались называть - советский народ, еще раньше - славяне. Это то, что так и не стало партийной принадлежностью, хотя пытались и даже всерьез, как Сталин после войны, и в какой-то мере даже Брежнев - в те свои годы, когда был еще неплохим "начальником отдела кадров" на главном посту страны. Хорошая идея - достойная, но если идею нельзя убить, ее можно опошлить. Опошляли идею по всякому, больше чрезмерностью, уже и в сталинские времена, совсем чрезмерно в брежневские, хрущевское даже в расчет не беру, меж всякими временами существует собственное безвременье...
   - В России все - русские! - в который раз прямит свою линию Извилина. - Русский казах, русский грузин, осетин, татарин... А если он не русский, значит, оккупант, либо гость. А вспомнить того корейца, который в грудь себя стучал: "я - русский офицер", а кому втолковывал, кого стыдил? Помните того московского? И кто из них двоих больше русский был? - спрашивает Извилина.
   - Да уж! - кряхтит Седой.
   Всем чуточку неловко, словно тот "московский гость" опозорил всех разом.
   - Можно я скажу? - выпрашивает Лешка-Замполит.
   - Только если только меж двух тостов уложишься., - соглашает Петька-Казак. - Не каждой птице-говоруну положено слово давать, но мы можем, и исключительно по той причине, что всегда готовы ощипать ее на гриль, как бы цветасто не заговаривалась.
   - Спасибо! - сердечно благодарит Леха. - Сперва про бога. Я так понимаю, земля русская вся под Богом. Этого никто не отменял. Но от недавнего времени либо сам бог обмельчал, съежился, либо, как воскликнул когда-то какой-то немецкий урод - "Бог умер!", и уроды местные, неместные и вовсе непонятные, поняв свою безнаказанность, подхватили, с ожесточением взялись резать русского бога на куски. Многорукому бы, типа какого-нибудь Шивы, лишние руки, считай, с рук, но бог Русь - это бог-человек, языческий ли, христианский, никогда не мутировал, отличался лишь собственными размерами и столь же несоразмерным отношением ко всему: любить, так любить, драться, так драться, прощать, так прощать. А жив он был - что, собственно, заставляло биться его исполинское сердце - верой, что является исконной принадлежностью земли русской - для всех ее обитателей, и неделим, как она сама.
   - Ух! - выдыхает кто-то. - Хорошо сказал!
   - А то ж! - слегка рдеет Леха. - Сейчас про нас скажу, про нацию, дозволяете?
   - Валяй! Только чтобы насерьезе, без выпендрежа.
   - Здесь Извилина прав - нации нет, пока нет идеи. Есть идея - есть нация. Озвучивает идею царь, или какой другой генсек, он же ее проводит. История народа принадлежит Царю - заявил как-то Николай Карамзин. И тут я с ним согласен на все девяносто девять!
   (Леха всегда, как бы пьян не был, оставляет себе процентик на отступление.)
   - Не тот ли самый, который написал "Всемирную историю Карамзина"? - пытается блеснуть эрудицией Миша-Беспредел.
   - Может таки "Всемирную историю России"?
   - Или всемерную?
   - Неважно, - отрезает Седой. - Главное, мысль мерная. Продолжай, не слушай неучей!
   - История народов принадлежит их лидерам, тем, кого время и интриги выбросило на поверхность, подставило под ответственность перед последующими поколениями. Поколениям, которые живут при "царях" ответственности за содеянное не добиться, мстят поколения будущие, мстят памятью, мстят памяти о них, многократно ее перетряхивая... Но мы-то пытаемся, а не только мыслим про это?
   И Леха, не дождавшись ответа, продолжает.
   - Пытаемся. Всякую Историю надо начинать с дееписания, что опять-таки, учил, находим у Карамзина, - постольку-поскольку, мерилом всему выступают дела... Наше дееписание собственными жизнями по страницам собственной истории.
   Сергей-Извилина не хочет разочаровывать, потому оставляет при себе, что Карамзин, когда писал - метался, взяв по сути "высочайший заказ" на то, чтобы осуществить правку русской истории в пользу дома Романовых, их немецкого взгляда и идей, писал - то по совести, то под давлением членов собственной партии, поскольку был масон, то опять увлекаясь, без оглядки ни на что. Русская история способна увлечь за собой, но не в болото, не в бездну, какими бы сусанинскими тропами не пытались плестись и вести за собой историки, чистых родников никак не миновать, на них натыкаешься повсеместно, умереть от жажды невозможно - истинных чистых проявлений человеческих характеров несть числа...
   - История слоиста ...
   - Черта-с-два! История дырява! Она настолько дырява, что кажется состоит из одних дыр и непонятно на чем держится. Сами дыры сшиваются наживую стороной заинтересованной. А как - просто диву даешься! Дела славные либо замалчиваются, либо выворачиваются наизнанку, в других прискорбных сделано все, чтобы скрыть истинного виновника.
   - Вот рисовальщики! Ей богу, люблю, когда Извилина речь толкает - втрое от сказанного начинаешь себя уважать! - но и Леха иногда способен загнуть такое, что... В общем, Серегу на царство, а Лешку его замполитом!
   Седой кашляет в кулак.
   - Сашка, вот ты человек верующий, что бы сказал на все это?
   Сашка думает, что в отечественной истории можно настрогать всякого, но подавать надо холодным умом - только тогда эту строганину можно вкушать. В чтобы ином виде? Когда не улежалось? Могут обвинить в дикарстве, в поедании сырого мяса, людоедстве. И только то сырое, что уморожено на костку, не считается сырым.
   - Кто верует, что победим сейчас - становись по правую руку от меня, кто не верует - по левую, но ломать, как хотите, будем вместе. Вместе же и удивляться, когда победим! - говорит Сашка-Снайпер и добавляет чуточку сконфуженно: - Я лично это очень удивлюсь.
   - Да! - говорит Петька-Казак и "несет туман", лишь ему понятный. - Я в смысле - про "левых". От побед "левых" много что помельчает, но это не потому, что отстали, а от того, что потом ни за что не сознаются, что "левыми" в этом деле были...
   - Если что и нужно, так это приказ: "Ни шагу назад!", и все к нему сопутствующее, включая штрафные роты, - всерьез говорит Седой. - Без этого, скажем прямо, хана России...
  
   --------
  
   ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
  
   "...Каждый командир, каждый красноармеец и политработник должны понять, что наши средства не безграничны. Территория Советского Союза - это не пустыня, а люди - рабочие, крестьяне, интеллигенция, наши отцы и матери, жены, братья, дети. Территория СССР, которую захватил и стремится захватить враг - это хлеб и другие продукты для армии и тыла, металл и топливо для промышленности, фабрики, заводы, снабжающие армию вооружением и боеприпасами, железные дороги. После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало меньше территории, стало быть, стало намного меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик. Мы потеряли более 70 млн. населения, более 80 млн. пудов хлеба в год и более 10 млн. тонн металла в год. У нас нет уже преобладания над немцами ни в людских ресурсах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше - значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину.
   Поэтому надо в корне пресекать разговоры о том, что мы имеем возможность без конца отступать, что у нас много территории, страна наша велика и богата, населения много, хлеба всегда будет в избытке. Такие разговоры являются лживыми и вредными, они ослабляют нас и усиливают врага, ибо если не прекратим отступления, останемся без хлеба, без топлива, без металла, без сырья, без фабрик и заводов, без железных дорог.
   Из этого следует, что пора кончить отступление. Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв.
   Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности. Наша Родина переживает тяжелые дни. Мы должны остановить, а затем отбросить и разгромить врага, чего бы это нам ни стоило..."
   Народный комиссар обороны И. СТАЛИН
   (Из приказа N 227 от 28 июля 1942 г)
  
   (конец вводных)
  
   --------
  
   Петька, сварганив коктейль Б-52, пытается цедить его через соломинку, сердясь, что они то и дело загораются.
   Седому вспоминается - навеяло картинку - сколь много во Вьетнаме наваляли всякого летающего барахла, да как славно оно горело. Первая прямая проверка сил, которая не позволила затянуть штатовцам свою удавку на Дальнем Востоке, но заставила их искать иные, подлые способы войны.
  
   - Про что задумался, Казак?
   - Достаточно ли жизнь глупа, чтобы шокировать!
   - Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет...
   - И в засаду попадет! - режет свою правду Казак. - Не будь умным пред умными! - крепит себя собственным опытом. - Умным противопоставляй такую русскую глупость, чтобы врагов корежило от безысходности и бесперспективности отгадки твоих действий. Чтобы "умь за умь" у них заходил, да там клинил. С умными бороться легко. Ум предсказуем. Непредсказуема и оригинальна лишь глупость. Именно глупость, но глупость в глазах умного.
   - Уймись, Задорнов, билет не в партере!
   - Из всех вас, дураков ненормальных, не могу предсказать лишь Сергея-Извилину. Гениальный псих!
   - Не льсти! - говорит Извилина. - Я бы насчет мумб не додумался.
   - Казак, я вот все пытаюсь спросить насчет их ног... В смысли женских мумбу-юмбских нижних конечностей. Колесо не глядя на них выдумывали?
   - Руки не интересуют?
   - Это в контексте какого использования?
   - Если руки золотые, то неважно откуда они растут, - заявляет Седой. - К ногам в этом случае, я бы тоже выдвигал не столь завышенные требования. И потом, по какому-такому нравственному праву ты моих женщин обсуждаешь?
   - Что заметил, все Седому уже обзавидовались, а Лешка-бабник так и ни разу. И даже не взгрустнул.
   - Что так - а Лексеич? Чего молчишь? Тебе наши африканки уже не нравятся?
   - Наши?
   - Это фигурально. Что при нас - то наше.
   - Нравятся! Но здесь вопрос применения, - говорит Замполит. - К примеру, лошади мне тоже нравятся, очень нравятся, но это вовсе не значит, что я готов их трахать.
   - Расист ты, Лешка!
   - Если расизм заключается в том, что одна особь - а в данном случае моя - не желает спать с другой особью, - а в данном случае хотя бы и Петровичем - кстати, вон он тоже какой загорелый! То - о, да! В смысле - расисистее меня только роса.
   - Быть не может!
   - Не переводи стрелки на Петровича!
   - Мумб надо было из Либерии везти! Всем!
   - Я не из Либерии, - возражает Казак.
   - А я про тебя и не говорю! Я про мумб и про всех! Всем русским мужикам второй женой должна быть мумба-юмба из Либерии, дабы лучше воспитать первую. И надо везти мумб прямо сейчас, пока и там их не разобрали.
   - Не либерди!
   - Либерия уже не та, - вздыхает Казак. - Вернее, та, но по-другому. Скурвилась!
  
   Либерия уже не стреляла ни на прямую, ни из-за углов, заставляя замечать то, на что раньше не обращали внимание - грязь, нищету, убогое существование.
   Появилось и нечто новое - этакая отрыжка демократизма: полицейские при законах, которые не исполнялись, коррупция власти, попрошайки в чинах и профессиональные попрошайки на улицах, продажа должностей, доносы, нисколько не замутненные родственными отношениями, похищения с целью выкупа - целая ниша бизнеса... - все объяснялось последствиями гражданской войны.
   Вертолеты Ми-8, перекрашенные в цвета ООН и укомплектованные украинскими экипажами, летающие вдоль океанского побережья, нарабатывающие валютные рабочие часы, пешие в коричневых чалмах патрули, с голубыми касками у пояса, составленные из индусов. Никому ни до чего нет дела, кроме собственных. Магазины, принадлежащие тем же индусам, ливанцам и пакистанцам. Армянская мафия. Китайские строители, восстанавливающие дороги к золотишку и прочим "арендованным" приискам. Словно сдали страну в чужие руки навечно, а сами либерийцы выпросили себе лишь временное разрешение составлять ее природный фон.
   Женщины - прекрасные, стройные высокие гибкие, готовые отдаваться лишь за обещание увезти в Европу. И благодатные, как положено быть женщине, на все 100 процентов - полным отсутствием ревности, считающие, что у мужчины должно быть их несколько.
   Не похожие на них ленивые разболтанные черные мужички, впрочем, тоже статные, в породу, но с неистребимой склонностью к безделью и публичному выпендрежу, громких бесед "на зрителя" - размахиванию рук по поводу и без повода. Словно африканская природа сыграла шутку - слепила на том африканском берегу два разных племени, разделив их по половому признаку.
   И в том, что русским мужикам надо бы везти мумб (или "манямб" - как их там называют) из Либерии - смотри-ка - есть нечто резонное...
   Петька не светит, что последний контракт (который он умудрился сплести с другим) у него от "Четвертого", от Сергея-Извилины, что ходил он в "те места" по его серьезной просьбе - без ведома Воеводы и остальных, и отчитаться должен, как оговаривалось, только перед Сергеем.
   Не первый поход. Опять убедился, что рай есть, но не всем он понравится, и чтобы примириться с ним, нужно отшагать именно так - пешком, взглянуть на ад, что не обойти, а можно только сквозь - и тем словно пройти проверку, откупить право на билет. Ад заставил попотеть, рай в какой-то мере тоже - удивили оба, но и не в первый раз. В иных местах ничто не способно повторяется. Рай ценишь, а через какое-то время начинаешь в нем скучать, но сдерживает обратная дорога. Ад разнообразнее рая, он не склонен дублировать себя ни в плохих, ни в худых вещах. В "ад" на этот раз вошел с другой стороны, и он стал вызовом, который Петьке-Казаку давно не попадался. Оценил все прелести похода, и сложность какой-либо массированной высадки на "Территории". Проведал "детей Сергея" - "лично-приемных", отобранных по каким-то понятным лишь Извилине канонам, а теперь размещенных в миссии, что руководил их коллега, наблюдал подготовку...
   - Халтурка есть. Как смотришь насчет халтурки? - спросил перед отправкой Сергей.
   В Монровии (столице Либерии) нашел того, кого требовалось отыскать. Дуракам везет. А то, что геолог, хоть и в плешивом возрасте, дурак редкостный, стало понятно сразу - упрямо пытался продать свою специальность крупнейшей алмазодобывающей корпорации "Дэ-Бирс", чей филиал находился в соседней Сьера-Лионе, аккурат на границе с Либерией. Четыре года в тщетной надежде устроится, куда, согласно вековой политики, никогда и ни за что не брали русских - ни (упаси Яхве!) внутрь собственного периметра, ни в круги охранения, ни в мобильные группы, выполняющие особые поручения, и уж тем более не в святая в святых - не в канцелярию, не в добывающую и разведывающую - и не специалистом по геологическому профилю. Меж тем, "Стекольщик", с которым Извилина был лично знаком еще по Уральскому техническому, проявил характер - сгулял несколько раз пешим ходом через границу, при этом умудрился уцелеть без средств, без охранения (которое положено всякому белому только за деньги), лишь усилиями своей мумбы, на которой по факту "совместного прожития более чем трех месяцев" был женат, к удовольствию ее родственников, возлагающих теперь на эту деревенскую манямбу огромные надежды. Впрочем, видно было, относился к ней по-доброму, по-человечески, явно привязался, и теперь эта женщина была ему верна - готова глотку перегрызать, а ее братья, ввиду открывающихся перспектив и собственного знания местных условий, составляли неплохих телохранителей.
   Без страха смерти не выживешь. Петька-Казак ко всему, что есть, страх потерял. Одно дело в боевых столкновениях идти наперекор, до конца. Другое... При таком раскладе либо убьют, либо сядешь. Сидеть в Либерии не хотелось, еще меньше хотелось быть убитым. Только вот Сергей-Извилина заставил работать не по профилю...
   На английском жестикулировал (по местным меркам) достаточно бегло. Обязался увезти в Европу, чем покупал на какое-то время их преданность, без стеснения давал и другие обеты, то есть, жил (вел себя) согласно местным традициям - обещать много больше, чем можешь или намериваешься сделать - цивилизованно. Прослыть щедрым человеком в подобных странах достаточно легко. Но Петька-Казак обелил кредит тем, что сразу же выложил "на семью" четыре тысячи долларов - сумму для здешних мест огромную, более чем достаточную для двух билетов в Европу и выполнения всех формальностей по подгонке документов. Видел как радовался за свою новую семью его подопечный, и был недоволен, что далее во всем приходилось пользоваться преимуществом зигзага - ложью как хочешь вертишь, а правде путь один. Чувствовал себя тошно, потому как знал расклад наперед. И сверх расклада знал, что если будет когда-либо судьба еще раз встретиться с этой семьей - горевать по их "ушедшему белому", и сразу же, пока не зарезали, предлагать, как компенсацию, нового. И если к этому времени не будет под рукой Лешки, или иной "ходячей белой надежды", то ожениться самому на молодой мумбе или ее сестре-вдове. Родственные отношения в вопросах уничтожения себе подобных, все-таки самые крепкие.
   ...Сделал все, о чем просил Извилина, включая то, что на последнем отрезке маршрута геолога не уберег. Не самого худшего из людей, которых ему приходилось когда-либо "стирать", но заработавшего исчезновение из списков по факту готовности продаться чужим, в клювике снести те секреты, в которых ранее не был уверен, но в которых, к последнему в своей жизни восторгу, смог убедиться. Казак бесился от мысли, что предательство может быть столь симпатичным на характер. И теперь сердился на Извилину, что тот не торопится принимать от него ни отчет, ни образцы с бумагами, которые заложил в известный лишь им двоим схрон, и тому, что держался словно ни в чем ни бывало, удивляясь камушкам, которым никак удивляться не должен, едва ли сердясь на то, что он, Петька-Казак, как бы протестуя, доставил с того района еще и два живых образца, но под другую, наскоро состряпанную легенду...
   Врать средь своих не положено, но присочинить - Петька утешался тем, что именно "присочинил" - не возбраняется.
  
   --------
  
   ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
  
   "Израиль объявил о намерениях заказать Германии строительство нескольких военных кораблей - двух корветов MEKO и подводной лодки типа Dolphin, и выразил надежду, что проект будет профинансирован немецким правительством..."
   /Deutsche Welle - Hannoversche Allgemeine Zeitung/
  
   "США арестовало собственность 128 официальных лиц и 33 организаций Зимбабве. Это было сделано по личному приказу президента Джорджа Буша за препятствование развития демократии в стране. В официальном заявлении говорится, что США давно просили правительство Зимбабве прекратить притеснение гражданского общества, прессы и политической оппозиции и восстановить законность. Отдельно указывается на то, что прошедшие парламентские выборы не были ни свободными, ни честными. Официальный Вашингтон особо подчеркнул, что "эта акция направлена не против народа Зимбабве, а против тех, кто больше всего повинен в его бедственном положении..."
   /РИА "Новости"/
  
   (конец вводных)
  
   --------
  
   Седой, случаясь, чудачит.
   - Слушай как лес дышит!
   И под это отправляет в самую чащобу, потом заставляет рассказывать. Седой (с Михея ли заразился?) теперь верит, что лес живой и обладает разумом. Стараются не разочаровать.
   - Утром дышал бодренько! - бойко докладывает Лешка.
   - Но с присвистом! - делает поправку Казак.
   - С полудня ровнее стало, словно отдыхал.
   - Но еще присвистывал, - утверждает Казак. - Через раз и едва слышно.
   - Свистишь! - сомневается Леха. - Наговариваешь! К обеду ровненько было, без заморочек.
   У меня слух тоньше. Природный! Твой - городской. Звукозасранный!
   - Миша! Тебе в лесу жить приходилось. Как дышал? - просит уточнить Седой.
   - Утром удивленно, но и снисходительно, будто бы знал: что ждать, с полудня с недоумением, словно не знал, дышать ли вволю, не коснется ли его.
   - Что не коснется?
   - Откуда я знаю? - дивится Миша.
   Но сходятся в одном.
   - Сейчас не дышит! Затаился.
   - Ждет?
   - Может и ждет - похоже так.
   - И чего?
   - Того, что дождаться не хочется.
   - В бору порубщиков ждать? - бросает догадку Миша.
   - Туда им не пробиться. На закрайке делянку присматривали.
   - Кому веселье?
   - Пусть Миша сбегает - он медведей не боится.
   - Только чтобы ломалось у них там все от естественных причин, - наставляет Седой.
   - Руки-ноги тоже! - вставлял Петька-Казак. - А вообще-то стоило бы повыдергивать...
   - Брось, они люди подневольные.
   - На денежных халтурках подневольных нет.
   - Но колеса больше сюда не волоки!
   И вспоминают как в один год Миша "разул" гусеничный трактор начисто, снял не только гусеницы, но и катки, не оставив собственного следа, доставив репутации тому месту, как "темному". А кому еще, как не лешим, красть ненужное неподъемное железо?..
   - Так может Петровича?
   - Петрович куда бы не нацелился, остальным за ним пыль глотать!
   Лихих глаз дым неймет. Замполит не стесняется льстить, без стеснения и уязвляет.
   - Люблю молодца за обычай! - кряхтит, а тащит! А у нас все не так: медведь в лесу, а шкура продана! Большое бережение малого барыша.
   - Не ной!
   - Стоню, яки раненый! Нытье по уважительной причине имеет право называться стоном.
   - От лихой бабы ни пестом, ни крестом - это понятно, но от Замполита есть чем оградиться?
   - Наливай! - соглашается "Шестой".
   - Тост?
   - Через цинизм к оптимизму!
   У Лешки-Замполита много девизов, но этот, по отношению к нему, самый верный...
  
  
  

Оценка: 7.42*6  Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2017