- Кого-то черти принесли! - говорит вдруг Седой и тут же выходит, прижав за собой дверину. И все в очередной раз удивляются его чутью, только через пяток минут подъезжает машина, когда Седой уже стоит у дороги, опершись на изгородь.
Замполит, осторожно отжав дверь, глядит в щель.
- А разговор у него напряженный... Может, стоит сходить, подстраховать?
- Нет, Седой - дипломат. Он, что хочешь разрулит. Да и старенький с виду. Не обидят!
- Это в прежнее время не обидели бы, а сейчас...
Машина разворачивается на узком, юзит, и как-то зло газанув, обдает Седого пылью. Тот некоторое время задумчиво смотрит вслед и без спешки начинает спускаться по тропинке к бане.
- Нормалек, отшил и вроде нерасстроенный, - говорит Леха, промахиваясь собственными выводами в очередной раз - и что тут поделаешь, пошла у него такая полоса...
Седой входит - и сразу понятно, что-то не так. Лешка хмурится: последний раз схоже разочарование в собственной удаче аналитика испытал, когда, хорошенько распарившись похожей деревенской баньке, но меньшей, прямо с крыльца прыгнул-упал в огромный пушистый сугроб... а там оказался куст крыжовника.
- Сбродники! - объявляет хозяин бани. - За время вашего осьмимесячного отсутствия на вверенной мне территории произошли следующие неприятности...
Седой неспешно рассказывает, что с недавних пор 'повадились' к нему... А началось все из-за ульев, из-за колод старинного вида, поставил пчелам на потеху, но размножились, и уже мед пару раз свозил на базар. Там 'наехали' - стал, как положено, платить - сугубо чтоб не выделяться на фоне. Приезжали и сюда - сосчитать ульи, разобраться, сколько меда снимает, не уходит ли налево, в соседнюю область. Чтобы не ссориться по пустякам - баню им топил. Понравилось. Вот с этого и началось. Теперь, не скажешь, что частенько, но наезжают попариться.
- Обычно заранее предупреждают, а сегодня, видишь ли, приспичило.
- Сказал, что гости у тебя, что родовичи?
- Сказал.
- И что?
- Сказали, чтобы выметались, баню за собой вымыли, и заново перетопили.
- Бляха-муха, вот тебе и помылись! Теперь перепачкаемся.
- Седой, так вроде бы устаканилось все, прошли времена отмороженных?
- Не здесь, - говорит Седой. - Здесь все на десяток лет опаздывает, а иное и вовсе не проходит. Это как флюс - вскрыл, а на том месте опять.
- Думаешь, не вникнули, приедут разбираться?
- Это зависит, на какой градус подвыпитости упали - потянет 'на подвиги' или нет, еще какие девки с ними - умные или неумные. Если неумные - не отговорят, не придумают иную развлекуху - тогда ждем гостей.
- Я с ними поговорю! - тут же заявляет Казак. - Переберу деляг с периловки!
- А я без ножа, по-свойски. Феню знаю, прощупаю насколько серьезные.
- Без собственных наколок? Без перстней на пальцах? Какой ты, бляха муха, уголовничек без наколок, без перстней?
- Оденусь. Перчатки есть у кого?
- Боксерские?
- Карандаш есть химический? Нарисую! Таких нарисую, что сразу язык себе в жопу засунут - как приедут, так уедут и рады будут.
Казак все еще во хмелю.
- Понадобится, нарисуешь. Но сначала в речке посиди минуток двадцать - и поближе к ключу. Остынь! Как подъедут, так позовем.
- Может я? - предлагает Миша-Беспредел, разминая шею.
- Тебя детинушку увидят, сразу задумаются 'про жизнь', да за стволы. У них обязательно стволы в машине должны быть. Стрелять им нельзя позволить, и уйти отсюда должны так, чтобы никаких последующих протоколов.
- Если сейчас не выучить, - возражает Седой, - этим дело не кончится - город их!
Командир на то и Воевода, что решить по-своему и за всех..
- Идут 'левые' полной парой, Седой к ним тормозом, чтобы не увлеклись, от 'правых' один Молчун. Ему - отсечь от машин, нейтрализовать группу прикрытия, если такая будет, стволы обобрать. Вряд ли они со стволами к бане пойдут. Там у машин один или двое останутся, по максимуму - три. 'Пятый' справится. Слышишь, Молчун? Там тоже без холодных - глумить нежно!
- Почему я в пролете? - удивляется и даже чуточку обижается Извилина.
- По профилю! Тебе, если понадобится, город придется щупать. Как бы не пошло, сейчас не светись. Возможно, тот случай, когда точку в деле не мускулы поставят, а твои мозги.
- Не нравится мне это. Не чужая ли прощупка, как ты считаешь, Седой?
- Нет, - уверяет хозяин бани. - Если с ними чужих не будет, то точно - нет. Ситянских я всех знаю. Играют в 'бригаду' кина обсмотревшиеся. Братья-разбойники.
- Вербанем, когда Извилина пощупает? Сгодятся?
- Тогда, чур, руки-ноги не ломайте, - говорит Седой. - Ситянские, они все как один, словно и неместные - неотходчивы, обидчивые - эти всегда помнить будут.
- А сменить разом всю верхушечку? Перевозглавить? - живо интересуется Извилина. - Или на них все держится и развалится?
- Вот и разберешься, если понадобится, - говорит 'Первый'. - Ты же у нас вроде начштаба - мозгуй, как сделать, а сейчас смотри!
- Может, и не явятся, - сомневается Седой, сам себе не веря.
И все чувствуют его неуверенность.
- Есть рванина? - глухо спрашивает 'Пятый'.
Седой находит старое из своего рыбацкого. Федя-Молчун натягивает брошенное прямо на голое тело и выходит в ту дверину, что в сторону реки.
Петька-Казак тоже заявляет, что не желает пачкать свое, и выпрашивает брезентовую ветровочку... Ждут минут сорок - уже бы и кошка умылась, а гостей все нет. Некоторые решают, что 'отбой', но тут Седой, сидящий снаружи на толстой колоде, стучит клюкой в дверь.
- Прибыли!
Петька-Казак и Лешка-Замполит смотрят в дверную щель.
- Три машины!
- Бля! - роняет Замполит растерянно и оборачивается, - Да их там, по меньшей мере, десяток рыл мужского пола, шесть прямиком сюда намыливаются, плюс бабы с ними, а ты, Воевода, нас двоих отправляешь. Я же только недавно зубы себе вставил!
- А всех на себя и не берите, спугните баб на 'Пятого', он к тому времени у машин приберется, - советует 'Первый'.
- За баб ручаюсь - если страшные, пугнем себе в убыток. Но шесть... - качает головой Замполит. - Это же не городские - здесь другая кость.
Берет ведро и выходит. И Петька-Казак следом - в черных семейных древнего пошива трусах, брезентовой выгоревшей ветровке без капюшона и грязных земляных перчатках, в которых Седой имеет обыкновение выколачивать дерна, расширяя участок под новые гряды.
- Бодливой корове бог рога не дает? - интересуется Извилина у 'Первого'. - Казак нож взял - не увлекся бы!
- 'Шестой' тоже пошел не пустой. 'Стечкин' в ведре под тряпками, - подтверждает Командир, - И что? Приказ знают...
...От реки на взгорье и по нему видны дома, уже верхушки их, старые рубленые, похожие на торчащие в сочной зелени грибы. Деревня утопает в траве и кустах сирени. Иной бы увидел в этом красоту, другой запустение. Высохнет трава на корню, и по сухой осени, либо весне гореть ей от неосторожного окурка или злой прихоти, гореть тогда и домам в закустьях - тем заброшенным, заколоченным, пустотелым и едва ли живым со старухами, которым 'не-в-мочь'...
От дороги к реке, к самой бане спуск тропинкой едва заметной, он пологий, но идти надо огородом, сперва мимо огромной липы и парника, потом между двух шматин высаженной картошки, которая только недавно дала росты, но уже окучена, и огрызки зелени недружно торчат из длинных рыхлых борозд.
- Ишь, вышагивают... Нет, без драки не отступят, по рожам видно - развлекаться идут. Еще и бабы эти... Перед ними пофорсить! - расстраивается Лешка-Замполит за неумных людей, идя лениво, нехотя.
- Не бзди, Макар, я сам боюсь!
Петька-Казак переступает часто, нетерпеливо, будто радуясь прекрасному дню, солнышку, зелени и предстоящей работе, едва не роя землю ногами, словно застоявшийся молодой конь, и тут же упрашивает Седого 'не мешать'.
- Седой, ты не встревай, дай разогреться, лепи стороннего, будто мы тебе едва ли не чужие.
- Да! - соглашается Замполит: - Уговаривай нас и их полюбовно разойтись. А начнут за спину заходить - клюкой их по кумполу!
- Смороду не поломайте! - роняет Седой. - Элитная!
Седой выращивает черную смороду ягодинами размером с большой ноготь, по вкусу напоминающими виноград. Есть о чем беспокоиться. В земле поковыряться любит. В огородничестве развлекает себя тем, что проверяет как соседится клубень картофеля с другими съедобным и полезными: лопуха, чертополоха, иван-чая и прочими. Осенью, видя результаты, становится не в меру задумчив, рассеян, что-то лихорадочно записывает в своих тетрадях...
Все трое разом останавливаются у насыпных строго отмеренных гряд - они в стороне, самое удобное месте; где тропинка, уже не стесненная картофельными бороздами, вытекает на широкое, и можно разойтись даже вчетвером. Петька-Казак роняет нож в траву, а Лешка-Замполит аккуратно ставит ведро позади себя, и легонько отпихивает, опрокидывает ногой.
Встречные берегут туфли, спускаются гуськом, один за одним, мимо огромной величественной липы, неказистого парника, и вот ниже, по тропинке натоптанной в распаханном, что делит огород пополам...
Лешка-Замполит, пистолетчик, если не божьей милостью, то собственной настырностью и вьедливостью - это уж точно, настоящий идеальный для стрелка момент видит по-своему, как мечту всякого пистолетчика - мастера скоротечных огневых контактов; свою вытянутую вперед руку, и движение, наплыв... 'Видит', как складываются и падают перед ним, а он, разворотом перезаряжает обойму и добивает контрольками в голову тех, кто шевелится. Прочувствовал это так явственно, так зримо, словно состоялось только что. Даже крякнул.
- Эх!
И Петька-Казак видит свое, собственную картинку; как проходит с ножом всех этих неумелых людей, но в отличие от Замполита, ему уже не надо оборачиваться кого-то добивать - это пуля-дура, а граната - идиотка, но нож, практически любой нож, умен в его руках. И успел помечтать, какие интересные ножи могут оказаться у этих людей...
Казак действительно прошел бы всю цепочку с ножом за несколько секунд, и первые только падали бы навзничь или опускались на колени, когда в последнего уже входил злой метал, рубя печень или отыскивая сердце...
Давно ли их учил Седой, давно ли учили его самого, показывая перемещение 'наплыв', когда надо взять 'языка' на открытом пространстве и расстояние до него в 30 метров. Суть двигаешься ровно, семеняще, без кача в стороны, но особо, чтобы не было малейшего 'вверх-вниз', словно набегаешь прижавшись головой к ровной скользкой поверхности, а по мере сближения с противником сжимаешься - собственное 'пятно' никак не должно расти. Проверяли на себе, чтобы знать, если вдруг столкнешься с схожей, но вражьей школой, даже на подготовленных действует пугающе и дезориентирует (только что было далеко, а 'приплыло' и уже рядом), скрадывает расстояние, не предоставляет возможность выбора цели, пожирая столь ценное время, когда наплывает несколько и не успеваешь ни на что решиться...
'Человек ориентируется на максимальную агрессию движения - а она в большей степени при приближении имеет движение 'вверх-вниз', и 'пятно' растет. Связано с инстинктивным. Пробуйте! Движение полубоком...' - учит быть может в это самое мгновение кого-то знаток 'старой школы'...
А Леха мог бы отстрелять это 'детское упражнение' - линейку, и ничего не изменило даже если бы у всех, кто подходил, пальцы были уже на курках... Но сейчас оба стояли и чувствовали себя, словно голые, спешили определить 'главного', которого в идеале надо было 'сделать' первым. Ведь каждая группа, даже самая дешевая - это подразделение со своим уставом и собственным центром. Наперво надо бить в 'центр'...
ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
/Соловьев М.Н., личный архив, письма неизвестного друга, предположительно 1906, фрагменты/:
'Я со многими знаком накоротке, и уже позволяю иногда себе шутить рискованно, опоскольку и сами они шутить любят. Вот давеча выдавил из памяти своей строку летописи: 'И встреч им вышли крамольники, в знак полной покорности судьбе и позволения делать с ними что хочешь, неся каждый топор и плаху...'
И знаешь, какой строкой, вымаранной и исчезнувшей в наших знаниях, в тот же миг, не смутившись, ответил мне наш дремучий 'лапотный крестьянин'?
'С видом покорным встреч вышли крамольники - с плахами и топорами, и приблизившись, метнули плахи тяжелые и взялись за топоры острые...'
Если бы только это! Тут же он показал мне, как было дело или, прости, как оно могло быть. Плаха, на которой удобно колоть дрова, прижата к бедру под правой рукой, топор в левой от себя, держится не за топорище, а как бы протягивает - на мол, бери и руби меня! вид покорнейший, и вот он внезапно крутится вокруг себя, бросая плаху, что греческий атлет мечет свой диск, та летит далеко, и он летит вперед, ее догоняя, но та, упав на дорогу, принимается куляться, и не вижу как, но в сей миг куляется их уже две - это он ее рассекает надвое, и столь ровно, что мне никогда не разрубить - половина к половине...
Мне пригрезилось - что бы понаделали такие плахи в ряду воинов, в какую бы броню они не рядились, и пригрезилось так явно, включая то, как среди них, воспользовавшись замешательством, средь сделавшейся оторопи работают свое кровавое вараги той ловкостью, которую проявляют на своих игрищах и привычкой, какой работают в лесу. И все это увиделось мне так явно, что самого пронзила оторопь, зацепенел и с трудом сбросил с себя этот морок. Варага понял, но не усмехнулся, чего можно было бы ожидать, а неожиданно сказал, как подумалось бы с боязливым, если бы только они умели бояться, уважением в голосе: 'А ты, дядя, умеешь резать пласты времени!' и спустя миг, словно проговорился: - 'К Оттону бы тебе!'...
Так впервые услышал я про неведомого мне прежде Оттона...
Еще скажу, что нагнал ее как-то семеняще, так что ног не видно, так они иногда бегают, делаясь при этом словно меньше. Не бросая плахи, я к их смеху пробовал бежать так же, но всяк раз получалось; ноги цепляются одна за другую с понятным обидным результатом.
Ты меня знаешь, продолжаю упорствовать, ноги сильно устают, едва хожу, и тому уже не смеются, а помогают советами и спорят друг перед другом - у кого лучше получается или кто правильнее делает. Впрочем, это как дышать, ведь каждый дышит по-своему...
У каждого свой топор, подходящий ему по весу и силе, встречал и вдвое, раз один против другого мерились, кованы тонко, и отточены так, что стругают иногда ими как ножом и с маху разрубливает такое, на чем любому другому увязнуть. Рукояти же на ладонь или две длиннее обычного и дерева более твердого, так, например, клена, и так слышал, что из корня ценят больше, чем само железо, готовые на такую, если сложится естественной формой, да ляжет в руку, не жалеючи отдать несколько топоров. Этим пользуются окрестные крестьяне, потому как сами вараги вредят дереву с большой неохотой, считая первейшим дуб, следом - яблоню, клен, липу, и только ольху, иву и осину рубят в любое время года, березу же неохотно и зимой, а сосну и другие хвойные лишь зимой, когда их колесный календарь сдвинется на зиму, пройдет та спица, что зовется Урга...
Еще показали мне, как с двумя топорами пройти злую толпу не нанося смерти и тяжелых увечий, потому как оскорбление нраву может быть излечено, но убийство всегда требует отмщения. Топорище заправляют в рукав, а когда руки опущены, топоров не видно, лезвие в руке острым к верху и бьют тором вперед, и подставляют топорища, которых не видно, и обухом бьют сверху вниз и в стороны, колют носком, но получается неглубоко, и режут, подсекают лезвием снизу, и все это так быстро и неразрывно, что походит, будто это работают поршни у паровоза, когда он взял разгон, двигая тем колеса...'
(конец вводных)
- - - - - - - -
- Стоп, паря, - выговаривает Петька-Казак тому, кто идет первым: - Дальше - карантин!
Стоят, разглядывая друг друга. 'Ситянские' с брезгливым любопытством, как на всяких неумных пьянчуг, принявших на грудь для храбрости. Казак с Лехой наивно. Петька привычкой держит руки так, чтобы видели: в одной пусто, в другой - нет ничего. Седой пристраивается у кустов смороды, словно он ни причем, будто все, что произойдет, его касаться не должно. Седой - едва ли 'полный старик', небрежному взгляду - а по сегодняшним дням другие? - подсунуто ложное, оправдывающее прозвище 'Седой', но ведь действительно седой, что лунь, без единого темного волоса, но наблюдатель внимательный, пытливый, отметил бы живость и остроту взгляда, нестариковскую точность движений, что никак не 'в масть', не в 'мерина'...
- Чего в перчатках?
- Сифилис! - не моргнув глазом, встревает Леха, хотя спрашивают не его, и объясняется за Петьку, не пойми как - осуждающе или гордясь: - Самая последняя его стадия! Нос хирурги подклеили, остальное на соплях. Он и в бане так парится, чтобы детали не растерять, подлюка! - жалуется на Казака.
Петька-Казак трет нос тыльной стороной кисти - под носом становится грязно. Петьку степенным не назовешь, а знай он собственный рок, извратил бы и его. Зачем? Да, хоть бы из вредности! Не ставя над собой, ни рядом черта, дьявола, ангела, бога, ни другого авторитета, кроме как по краткосрочному контракту с кем-нибудь из них, а именно - с битьем по рукам, либо пожатием, в которые прежде плюнут, плывет рекой жизни, не ведающей берегов... И теперь Петька-Казак набирает больше воздуха в легкие, чтобы в следующую минуту-две 'выдохнуться' подбором, с которого не то что доцента-филолога, считающего себя человеком 'образованным', но Замполита, считающего себя человеком бывалым, подкованным, ко всякому завернутому словцу привычным, берет оторопь. И тут, из многого поймется одно ясное, кому бы оно не обращено, - срамят! Но так оскорбительно оскорбляют, что придраться сложно, а потому уйти уже никак нельзя...
/Срам? Срамила? Были такие воины во времена 'оные', выступали перед войском. "Срамата" - люди и действо, вышедшее из обычая, ставшего обязательным, едва ли не священным. "Срамники", да "срамилы", выбегая перед строем, "орали" - вспахивали мозговую почву, цепляли, занозили - подборами характеристик, чтобы не в бровь, а оба глаза, да еще под копчик, да на том же уровне спереди, чтобы заставить оторопеть, выйти из душевного равновесия, воспылать гневом, сорваться и совершить ошибку. Отсюда опять же "бранники", как ругатели, да и само действо, что вслед начиналось - брань.../
- Блатные, что ли? - вяло, делово, без удивления, не ожидая ответа, как положено человеку сильному и предводителю, и не вдаваясь в рассуждения, спрашивает один, отступая назад и пропуская 'своих'... Петька-Казак ожидая ответки словесной, придерживая к ней самое 'вкусное', едва успевает удивиться, разочароваться и обидеться.
- Прорезался голос соловьиный в рыле свином - надо такому случиться! Мокрая курица, а петушится - чистый козел! - дуплетом вгоняет обиду Петька, выводя 'птичьи' и 'скотские' характеры из равновесия. - Стой, конь бздиловатый! Считай разы! - орет, прощупывая ударами чье-то 'орало'...
Полный зоопарк! Петька - повергатель смыслов. Вот легко перышко, а на крышу не забросишь... Петька-Казак таков же - прилипчивый, не стряхнуть, не избавиться! И обратное - вот он рядом, а не ухватить, словно меж пальцев протекает. Порхает, и в любой момент готов смертью ужалить. А нет, так пугнуть столь ярко, что закусишься на всю оставшуюся жизнь - на мир тебе теперь так и смотреть - в прокушенную насквозь губу.
В разведке дракам не учат (если дошло до рукопашной - грош цена группе и ее командиру!) - зато нарабатывают множество способов - как снять часового или 'взять языка'. В 'старой школе' большей частью исключительно 'по старинке' - кулаком в голову или, если требуют, 'полным бережением' - в обнимку, там и здесь никакой честности, никаких соло. Двое, а лучше сразу трое (чтобы с гарантией), зажав, пеленают одного. А нет такой возможности, так опять же кулаком в голову, да 'в залом', уложить так, чтоб землю жрал, ни о чем о другом не думал, и - в 'пеленки'.
Но по крайностям только глумить и качественно, если кулак крепок - кулаком, эстетам, берегущим собственные костяшки, основанием ладони, а то и 'по-женски' - ничуть не хуже наотмашь с протяжкой по всем нервным окончанием, коих на лицевых множество, ладонь мужская тяжела, и шок обеспечен. Но от первых двух можно получить калеченое или того хуже, к личному везению 'языка', а третьим мало кто пользуется. Очухается - значит, поживет еще немного, до конца потрошения на информацию.
Вот и сейчас, когда пошла кутерьма, пара 'левой руки' (всякий бы заметил) дралась как-то 'неправильно', фактически работая привычное, парное: один выхватывал, 'примораживал объект', второй - 'глумил'.
Первый 'походовый' не озадачил - глядел рублем, гроша не стоил... да и второй в ту же таракань... Не жди хорошего два раза подряд, а тут подфартило. Получилось как 'по писанному'. Одного ухватил Леха, повернул на Казака, тот ударил наотмашь тыльной стороной кулака в пятый позвонок, и Леха тут же уронил тело слева от себя, чтобы не мешало дальнейшему. Второго - субтильного сложения - зацепил, вывел на себя Казак, не дал ни ухватить, ни ударить, спутал руки в перекрест, а Леха 'сделал его' в темечко. Строго дозировано ударил - тут чуть сильнее и точно заимеешь 'холодного'. Еще не увлеклись, как это бывает, работали школьно - старались 'глумить' качественно, но с недобором, строгой оглядкой на 'выживет - не выживет'.
А вот дальше пошло не так... Следующего, очень крупного, едва ли не вдвое тяжелее себя, Казак поддразнил: нагло выставился против него всей своей тщедушностью, пропустил мимо, обидно наподдав ногой в зад, а Леха, в сей же момент, скользнув за спину, подпрыгнул и ударил со всей дури сцепленными руками куда положено, пробивая мышцы и жир, вроде бы обездвиживая. Но здоровяк, выгнувшись перед Казаком, разбросал руки, пытаясь ухватить...
Хоть и говорят, что 'на кукиш купленное не облупишь', но опять срабатывает. Петька-Казак знает множество приемов, как взять 'фраера на понт'. Вот он опять пододвигается бочком, кривораком, несерьезные лапы свои держит, что клешни - вылитый борец сумо веса воробья. Против бугая, хоть тот и пошатывается, выглядит это смешно: все равно что суслик прет врукопашную на медведя, или заяц в период собственной весенней случки решает пободаться с лосем за права на лосиху, чье время вдобавок приходит осенью, и даже та мало понимает в чем суть вопроса.
Петька-Казак, помня наказ - безвозвратно не калечить, борясь с собой, с трудом избегает сиюмоментного желания свернуть здоровяку коленку на сторону, не тешит разнообразием, опять и опять бьет 'сдвоячка': сцепленными вместе руками промеж лопаток, прослеживая Лехин досыл в печень, правит детине и 'вторую надпочечную'.
- Этот баран - добрый был человек, - с придыханием вставляет реплику Леха. - Не надо бы его так.
- А как? - вскипает Казак, ломая привычные традиции работы, бросается в схватку с криком: - Дайте мозга жопу мазать!!
Все разом взбутетенилось...
Что бы ни происходило, но настоящее, не любительское, происходит молча, и от того более страшно. Орут, когда развлекаются. Нет ничего более выразительного, чем молчание. В действии ли, когда каждое движение его подчеркивает, в статике, когда его подчеркивает суетливая неуверенность того, против кого это молчание направлено. Уверенный смотрит в глаза. Но не в сами глаза, а дальше - сквозь них, сквозь человека, как сквозь некое событие, сквозь свершившийся факт... Окрик не приветствуется, восторженный ли, пугающий. Зачем пугать, если все равно надо бить и бить надежно? И чему восторгаться? Своей работе? Так она работа и есть, не развлечение. Порой скучная, порой страшная, но всегда творческая. Каждый раз по-иному, но всегда молча. Молча пришли, молча сделали и также ушли. Это в идеале. Не всегда получается. А в быту и вовсе!
Эффективная драка не имеет ничего общего с эффектной. Обычно она грязна и краткосрочна. Там она крутит свои пируэты с разорванным до уха ртом, приседает с разбитой мошонкой, запрокидывается с выдавленным глазом, сучит ногами по земле...
- Расступись грязь, навоз ползет! - орет Петька, заводя себя и других на мужицкое.
Дальше совсем 'не так'. И здоровяк падает неправильно, вовсе не туда, куда определяют, тело его, выполняя какую-то остаточную команду, умудряется сделать два шага и завалиться поперек тропинки, еще и выпластать руку, да ухватить ею Леху за ногу у самой стопы. Лешка-Замполит 'уходит' в матерщину. И начинается действо уже не красивое, а безобразное, с топтанием гряд и беганьем друг за дружкой по бороздам картошки, уханьем, обидными репликами... Как бывает, когда позабыв про все свои навыки, сходятся по пьяной лавочке на кулачках русские мужики, чтобы потом, уйдя в окончательную обиду, выломать кол или жердину, да отвести душу, разогнав всех. Тут только один показывает свою испорченную городом сущность - Ситянский поворачивается спиной и пригибаясь, будто ему целят в спину, бежит к машинам. И бабы, как это принято, взявшиеся визжать в полный голос, потом (как вовсе не принято) вместо того, чтобы по вековому русскому обычаю броситься разнимать и спасать самое ценное - своих мужиков, вдруг затыкаются, словно им разом суют кляп, и трусят туда же в своих неловких туфельках. Значит, не верные подруги, не спутницы по жизни, а шалавы на час.
Тот, кто дезертировал, у машин останавливается, застывает, как вкопанный, и в ту же секунду словно сдувается, начинает оседать, а 'Пятый', которого вроде и не было там - чистое же место! - стоит над ним в рост, осматривается. 'Подруги', так и не добежав, снова берутся визжать, но уже не столь качественно - задохнулись. 'Пятый' делает шаг в их сторону. Достаточно, чтобы заткнулись, забыли про машины, вещи и потрусили по пыльной деревенской дороге мимо заросших дворов и заколоченных изб в сторону откуда приехали.
На грядах меж тем разворачивается нешутейное.
В разведке дракам не учат, но самообразование не запрещено.
В секциях требуют, чтобы каждый удар был осмысленным.
У варажников требования противоположны - думать никак нельзя, мысль тормозит действия, но еще более тормозит анализ своих ошибок, судорожный поиск решений. Чего решать-то? Удар кулаком естественен, как дышать, как сплюнуть горечь, а тело лучше про это знает, надо лишь 'отпустить' его. Отправить себя по наиболее привычными естественными ему движениям, и то что осваивается в спортзалах, будет им тут же позабыто. - экзотика движений не для прозы жизни. Ударишь вражину, не как бил в 'грушу', а как косил траву, по той же дуге, повторив траекторию тысяч и тысяч движений, а опрокинешь от себя ладонью под подбородок, левой придержав талию, как работал веслом на тяжелом участке реки, а если бросишь, то так же, как перекидывал копенки вилами в сенник или же метал одонки, а поймаешь на движении и 'поведешь' его, то как делал это с более сильными еще с первого своего поясного ножа на столпах детских, что были едва по колено, потом тех столпах, что скрепили восемь стен твоей варажи, и в игрищах великих празднеств - столпах на воде, что в затоне у мельницы, или первых своих пятисекундных поединках 'один на один', где, вдруг, не зная, а 'утанцуешь' друга, а еще... Да разве все расскажешь?
И так получится, что едва ли не во все случаях, на непонятное, на тяжелое, на выставившееся, прущее на тебя, отработаешь 'восьмерочкой', ни о чем не думая, но всякий раз мимолетно удивляясь делу своих рук - вроде бы не хотел, вроде бы без усилий, вроде как просто отмахнулся, вроде само получилось, а вона как... скрутилось дерево, пошло трещинами, уже и выворотень - куда его?
А удар кулаком естественен, но равно естественен удар ножом, когда речь идет о войне или событиях непримиримых.
Унзатые раны хуже полосованных, у Петьки таких нет. Сошел бы за дворянина-дуэлянта, но века этак едва ли не 15-ого, до недоразумения, которое ввел век изящества и излишеств им составляющих, где шпаги еще имели режущую кромку, дуэлянт истекал кровью многочисленных мелких ран, потом валился в обмороке, и победа приписывалась противнику, который от потери крови сваливался позже, потом приходил лекарь и отворял обоим кровь, чтобы скорее вылечились. Некоторые выживали...
Петька не варажник, но естественен, дошел инстинктами.
А вот Седому сбрушиться бы по-варажьи, и сразу бы 'прибрался', пусть ободрав кожу на руках, а он не стал, вынес своего никак не 'скоробогаточкой', а чем-то, не имеющим официального названия, которое описанием получается так: 'перехват одной рукой за 'чувствилище' (отчего объект сам тянется вверх), перенос центра тяжести с 'секретиком', с чего остается только 'помочь', с чего неумное тело летит далеко с кувырканием, но без последствий, если место ровно, если руки-ноги втянуты в себя. Но что редко, потому - будь камни - 'сдуется', а будь стена - впечатается ногами вверх, и не смотри какой липкости характера, долго на ней не удержится. На мягком с подобного встают относительно легко, не сделав ревизии всем костям, а здесь мягче мягкого, здесь грядки, и потому Седому пока не сидеть верхом, не бить в морду, выговаривая - уча неумного человече правильным формам русской речи, ждать следующего раза...
/Тому ли, что...?
Торон - прямой удар.
Торонь - ураган, серия ударов и приемов.
Торочить - вязать, в том числе и приемами.
Торони - скрывайся, ставь защиту.
Торопань - топчи, дави...
Да и драться положено на 'торопище' или 'торпище', и с него же не отпускали, пока противники не замирятся, пока не остынут, не попью родниковой, не доверят спиной повернуться, да на спину друг дружке плеснуть холодненькой, и вот когда с этого рассмеются, тогда поединок закончен, не раньше. И если с одной чаши выпил, то уже едва ли не побратим. На торопище идут не затем, чтобы драться, а затем, чтобы примириться, в том был его смысл.
А нетерпелив, отсюда и - 'торопыга'.
И что тут непонятного хотя бы по звучанию? Всяк русский, кто даже не слышал этого слова прежде, его поймет. Ну, и куда вы, мистер Торопыга со своим 'урамикатсуки' на 'сука-бля-вамо'?..
А есть еще такое - 'рабовать' или 'рабошить', но обращенное отнюдь не к равным, а том смысле бития, что 'делать рабов'. Пугать до самых пят, и 'пяткосверкание', даже если и остался на месте, отсюда же. Напуган - вполовину побит. Быстрота страха в каждом теле разная. Есть, цепенеют - и не проси! - хоть царство божье ему обещай, хоть кадилом по голове! - а умораживаются телом и духом - такая людская порода. Но есть цепкие, с торможением центральной нервной, есть непонятливые, такие, кому одного раза мало, да и второй за случайность, но не с третьего - не щадящего.
Дать подняться торопыге, дать вцепиться и снова уронить - уже по-варажьи - скрутить руками цифру восемь, не разбирая, что вцепилось, как вцепилось, какой силы человече, и вот стался он вопящим мешком с костями, что подпихнуть, и лежать тому без желаний, кроме одного - 'лежать в другом месте'.../
Едва ли кто-то смог понять - как? - почему?
- Рожни!.. Торочь!..
Замполит, поймав 'своего' за левую руку - ухватившись одной за кисть, перенаправив ее вдоль руки, другой крепкими пальцами за локоть - вздернув, таскает, водит вокруг себе, заставляя вытанцовывать на цыпочках, и не знает, что с ним дальше делать: можно вывихнуть руку, вынув ее из плечевой сумки, можно 'сделать кузнечика' - сломать локтевой сустав, чтобы он свободно болтался на все стороны, а можно бесконечно долго водить пойманного вокруг себя, прикрываясь от остальных его телом, наводить его верещаниями (по выражению самого Замполита) - 'идеологию паники'. Хорошая психологическая обработка тех, кто не вступил, не затянуло в невозвратное и, вроде как, еще обладает возможностью выбора.
Китаец или японец, подсмотрев такое, составили бы трактат, открыли бы школу, назвав ее 'Драконий Отросток', обросли бы учениками-последователями, которые в свою очередь, договорившись об отчислении учителю изрядного процентика, вооружившись его соблаговолением, дипломом на китайском, да совместной фотографией на фоне Шао-Линя ринулись в Европу и Штаты, давать частные уроки звездам и их прихлебателям. А оттуда и в Россию, опять и опять стремясь унамзить мозговое поле 'родства не помнящих' своим привозным, заокеанским. Но Леха ни о чем таком не думает, таскает пойманного по картофельным бороздам, стараясь водить так, чтобы не слишком их помял, и ждет, когда Казак освободится со 'своим', чтобы подвести к нему под аккуратное - 'Командир не велел калечить, велел только глумить'. Пойманый орет, и его крики уверенности гостям не добавляют.
Можно усуховечить, чтобы уже на всю жизнь пришлось, можно и по-простому 'вынуть руку'. Вопрос ли? Но Седому же, либо Георгию и вправлять, Воеводе Старому - знахарски, Воеводе Нынешнему - книжно, рекомендациями медицинскими, а чтобы прознать, у кого лучше получится, надо вынимать две руки разом и подначить на исправление, и тут Лешка колеблется. Мыслей нет, когда воюешь, но когда 'подтирки' идут, какой ерунды только не передумаешь...
- На меня и с ножиком?! - орет, возмущается Петька-Казак. - Это когда я сам без ножика?! - вопит он в праведном гневе - рвет на себе брезентовую ветровочку, что пуговицы отлетают. Под вопли эти срывает ее с одного плеча, машет перед собой, наматывая на руку, подставляя намотанное под нож - под тычки и полосования, разом другой рукой цепляет горсть черной жирной земли и тут же, без замаха, мечет обидчику в лицо. И вот уже никто не успевает заметить - как такое получается, но у Казака в руке чужой нож и, развернув лезвие к себе, он тычет рукоятью в бока его бывшего хозяина, да так пребольно, что мочи нет терпеть. Вот и пойми - вроде и руки были длиннее, и нож в руке, и проворным себя считал, а тут какой-то недомерок рукоятью собственного ножа поддает под бока. Больно и страшно, потому как не знаешь, в какой момент развернет его в руке, чем следующий раз ударит. Парень орет, и Казак орет, но еще громче, и тут опять не поймешь, то ли сам по себе, то ли передразнивает. Крутит нож меж пальцев, да так быстро, что тот сливается в узор, опять тычет им, будто змея бьет, и ничего поделать нельзя. При этом смотрит в глаза, не моргает, но только парень понимает, что этот взор сквозь него, ничего не отражает. Уже и не обидно, и даже не больно, а страшно, как никогда в жизни!
Каждый развлекается в этой жизни как может, словно подозревая, что в другой ему развлекаться не дадут, там он сам станет объектом развлечения...
- Пленных не брать! - объявляет Замполит, и это последнее, что слышит Петькин подопечный. Казак, прикрыв движение брезентухой, зажав лезвие большим и указательным пальцами, наотмашь бьет его в височную. Дурной звук, кажется, слышен и у самой реки.
- Не перестарался? - спрашивает Замполит.
- Черт его знает! - Петьке неловко за 'грязную' работу. - Хрен на блюде, а не люди!
- Командир обидится.
- Я плашмя.
- Моего прими, - просит Замполит.
- Угу, - рассеянно говорит Петька-Казак, берет двумя руками за шею возле ушей, сдавливает, некоторое время держит, потом отпускает.
- Живой! - объявляет он. - Я же говорю - плашмя! Это рукоять тяжелая...
Принимаются собирать и складывать тела у тропинки, проверяя надо ли кого-нибудь реанимировать.
- А толстый где? - удивляется Петька-Казак.
- Где-где! - злится Замполит и рифмует 'где' - раз уж так совпало, что к слову пришлось. - В пи...!
Седому уточнение адреса не нравится, да и не любит, когда такое... да хоть бы и в бою!
Петька встревожено зыркает по сторонам, раздувает ноздри. Замполит начинает бегать по кругу, прыгая через борозды, забегает в кусты смородины, орет, и туда же, не разбирая дороги, летит Петька, чтобы очередной раз 'добавить' здоровяку, который отполз и даже уже встал на четыре точки, тряся головой, словно конь, которому запорошило глаза.
- Ироды! - орет Седой. - Сморода же!
- Извини, Степаныч, сам видишь, какой попался. Бздило мученик!
Наклонившись кричит в ухо здоровяку.
- Ваша не пляшет!
И начинает отплясывать меж гряд то, чему нет названия.
- Бздабол! - укоризнит Седой.
- Седой, ты как со своим управился? - спрашивает Леха. - Я не видел.
- Молча! - говорит Седой. - Но в два захода, -. признается он. - Не такой уж и старый, - успевает похвастать. - Он мне сходу в ухо нацелился - я смотрю, а кисть даже в кулак не собрал - совсем не уважает! Но впрочем, и этой лопатой если бы зацепил... звон был бы не колокольный. Поднырнул под граблю, а там моя череда! - под локоток направил, чтобы тень свою на земле поискал, под ребра двумя пальцами - чисто 'по-староверски' (прости-мя-господи!), это чтобы через печенку прочувствовал сердечко. Шагнул два раза, рухнул на коленки, за бочину держится, а вторую к груди прижимает. Глаза выпучены, вот-вот, вывалятся. Подумал, что я это ножом его. Потом сообразил, что - нет, очень рассердился, вскочил на добавку к порции и улетел верхом...
Седой давно не дрался - некоторые вещи 'не по возрасту' - потому 'многословит' - испытывает законную 'мальчишескую' гордость.
- Надо же какой бугаина! - удивляется Леха на последыша. - Как поволочем?
- Сейчас тачку возьму...
Это Седой.
Петька танцует.
- Карай неправду! Пусть рыло в крови, а чтоб наша взяла!
Сумасшедшему всяк день праздник. Является ли это его проявление сумасшествием или высшей мудростью, не дано знать никому, но врать будут, и всякое, потому как сумасшедшему за себя не позволят сказать.
Драчливый не зажиреет. Петька видом сухопарый, жилистый, словно не тело, не кость, а узлы на узлах вязали и мокрыми растягивали, пока не ушла вода. Завтра не будет! Петька-Казак привык просыпаться, разминаться, объявлять себе именно это: 'Завтра не будет!', и тому следовать. Не оттого, что все надо сделать сегодня и гордиться этим днем, а... Просто не будет 'завтра', и все! Прожить день нескучно, чтобы день ко дню сложилась нескучная жизнь...
Оттанцевав свое 'язычество', замирает - смотрит, недобро перебирая всех лежащих, словно перебирает обиды и держится желания пройтись, постучать с носка под ребра - не притворяются ли?..
У Петьки-Казака 'стриги' вьются за плечами - жаждут кровь - но лишь Михей-ведун бы их заметил и осудил. Все воины и стригутся накоротко, потому как - 'стриги'! - надоедливые ненасытные духи войны. Но Казаку стоило бы полировать череп, по древнему обычаю оставляя чуб, где всем стригам не удержаться, где они затеют споры между собой передерутся и соскочат. И уже не будут столь донимают того, кто пускал кровь, и тем самым выпускал их, подставлялся под... не скажи вслух что - не в ваших обычаях и не по вашей вере это знать, уж простите!
Седой теперь за ведуна, потому и космат, и бородат - без бороды урочному варага никак не быть. Седой сошел бы и за Атавита, кто-то пустил слух, что уроков ему достаточно, говорили, что Михей, прежде чем умереть, это подтвердил. И другое говорили - чего и не повторишь - языки без костей!
...Складывают и попарно и по всякому, но все равно получается на три ходки, потому что бугая надо везти отдельно. Тем, кто начинал шевелиться, опять зажимают сонную артерию. У машин не снимают, а сваливают возле Молчуна и помогают сортировать 'страдальцев' по сиденьям.
Сгрузив очередное, Лешка-Замполит принюхивается и спрашивает у Седого.
- Ты что в ней возил? Никак навоз?
- Угу. Но последнее - дрова к бане.
- Обидятся! - уверяет Замполит. - Теперь точно обидятся. Смотри, как пахнут! - говорит он, помогая пихать здоровяка на заднее сиденье. - Унюхаются - подумают, что нарочно их в дерьме извозили.
- Может еще и записку оставить - с извинениями? - язвит Казак.
- Извинения побереги, нам с тобой сейчас отчитываться, - говорит Лешка-Замполит, тоскливо оглядывается в сторону бани. - Седой, вы тут с Молчуном дальше сами, а мы с Казаком пойдем свой втык получать. Бабы-то их куда делись?
- С этими все в ажуре, не заблудятся, - говорит Седой. - По дороге сейчас, чешут к большаку. Не успеют - они в туфельках, а босиком тоже далеко не уйдут - городские пигалицы. Эти самые и подберут их. Очухаются - сообразят, как им сегодня повезло, уедут - свечки ставить на здравие себе и нам.
- Может-таки в распыл? - громко спрашивает Лешка, именно так, чтобы те, кто вид делает, что в бессознанке - подрагивает веко, прониклись, да пропотели.
Замполит не кровожаден - нагоняет ужаса в воспитательных целях. Смотрит в сторону бани и сам себе - 'беседер'.
- Брюхи вспороть, чтобы не всплыли, да в болото, или попросту на куски, да ракам? Пойти - переспросить?
- Если бы так, то 'шеф' сам бы вышел - засветился, - подыгрывает Казак. - Трофеи хоть есть? Дайте с собой, может, отмажемся.
- То не свято, что силой взято!
Молчун кидает сумку...
- Не густо, - перехватив и заглянув, разочарованно тянет Замполит. - И на такую-то кодлу? Нищета!
Начинает перебирать. Действительно, две гранаты с запалами непонятно какого срока хранения, дешевые ножи-штамповки под 'Рембо', пистолет Макарова с пятью патронами в обойме, короткоствольный газовик, да еще 'Вальтер' без патронов, и это уже по счастью - этот уже в таком состоянии, что нормальный знающий человек не рискнет стрельнуть - явно с войны, раскопанный недавно, с раковинами по металлу.
Сунув сумку Петьке, идет к бане. Казак тянется следом, и по ходу щупая трофейные ножи, громко возмущается:
- Какое барахло! Где Китай, а где мы? Заполонили!..
...Приветствуют стоя.
- Товарищи офицеры! - полушутя-полусерьезно командует Извилина, когда группа возвращается на 'домывку'.
Все вытягиваются.
Замполиту это льстит - повод всерьез доложиться о выполнении задания.
- Наблюдали, - говорит Георгий. - В целом одобряем. Есть некоторые замечания, но не сейчас. От лица разведки объявляю благодарность!
Наливают по стопке до краев - протягивают. Казак ухает залпом, Замполит осушивает в два глотка, цепляют по ломтю бастурмы и зажевывают. Седой нюхает, чуточку пригубливает от своей - ставит на стол, никто не настаивает.
/Если можешь справиться с четырьмя, справишься и с дюжиной и с сотнею, надо только быть храбрее на пару секунд дольше - этого для победы вполне достаточно. Сирано де Бержерак - реальное историческое лицо, поэт и забияка, однажды, не по прихоти, а в порыве праведного гнева (что все меняет, что заставляет делать несусветные вещи тех, кто черпает силы в собственной правоте), самоотрешенностью духа и чего-то там еще, что выхватил лишь в известном ему, вызвав на дуэль разом около сотни человек, разогнал их всех до единого своей шпажонкой - ему даже не пришлось особо убивать и ранить... так, всего какой-то десяток или полтора.
Если человек не боится смерти, он уже храбрее. Нет, не так! - поправим себя: - Лишь храбрый знает, что когда смерть в глаза смотрит, она слепа. Смерти и боли боятся все - каждый из нас, только порог терпения ее взгляда у всех разный. Не столько боимся, как досадуем о ней. Смерть - это досада, последняя неприятность, за которой их уже не будет.
А потому спрашивать надо так: 'Готов ли ты к смерти? Если готов, то пусть она тебя не страшит. Потому как здесь, тысяч поколений русов, в той забытой памяти, что смотрит на тебя и надеется, что находится в тебе самом, за миг до собственного порыва, словно вдогонку, складывается следующий вопрос, уж не требующий ответа: - 'Готов ли ты напугать смерть?'.. Не редкость человек храбрый, но умный, как все храбрые люди, прошедшие определенный возрастной рубеж. Есть храбрость отчаянная, и храбрость от отчаянья, и они не равны друг другу. Азартная и безысходная, и они не родственники. Нет лучше храбрости расчетливой, но и она плохо награждается. Медали штампуют храбрым крайностям - именно они удивляют. Вот и сейчас, по сути - бой, но не из тех, которым будешь гордиться и рассказывать. Риск минимальный, случайный, но все равно трепетно, от этого и разгорячены.../
- Специально главных матерщинников отправил? - обрезает чужие мысли Седой. - Надеялся уболтают? Перематерят?
Седой к матерной речи относится неодобрительно - как к 'перерасходу' ресурса, невосполнимых запасов - предубеждение на этот счет имеет железное, многих перевербовал, доказывая собственную правоту. Леха постоянно срывается, а Казак так категорически неисправим, оба огорчают Седого.
- Ишь, расшаховались! На то и мат, что в нем слово последнее! Им бьют, а не щекочат, им не в морду бьют, а в смысл жизни - потому как оскорбление смертное. Привыкли мату щеки подставлять! Мат в разговорной - профанация, дешевка! - в который раз пытается втолковывать Седой, в который раз зачитывает свою лекцию, воспитывает, учит непутевых.
Ему внимают, либо делают вид - не впервые упрекает, воспитывает. Лучше переждать, чем спорить.
- Людей матерящихся, рассматриваю, как дешевых. В неумном подростковом детстве подсевших на эти 'понты' и так не сумевших соскочить. Мат когда-то - секретное оружие русского человека, другим было не дано ни понять, ни освоить. Это много-много мощнее 'кий-яй!' японского каратиста, и не для одного удара. Мат для пороговых ситуаций, для сброса стрессового напряжения, мат - это и как обезболивающее, если нет иных средств, это резерв! Когда поймете, олафы?! Мат - это когда нужно удержать бетонную плиту, придавившую напарника, мат - для атаки, безнадежного броска. Но если материшься постоянно, резерв не включится! Матерящийся без дела - дешевое тело с дешевым духом!.. И не надо вдумчиво! Мат - это духовное, это 'само собой', нельзя размениваться в обиходе! Трепло ходячее! - горячится Седой, бросая взгляды строгости то на Лешку, то на Петьку. - Я с того самого времени, когда за матерное слово из троллейбусов выставляли - и ни какие-то там дружинники, а сами пассажиры! А сегодня некому, трусоват стал народ, закуклился на собственное 'я'. Вот и Казак, казалось бы 'сходил к хозяину', а не выучился... Вернее - недоучился! А уж там-то мог понять цену словам, научиться говорить неторопливо, вдумчиво...
И Петька-Казак, прослушав нравоучение, с демонстративным уважительным вниманием, тянет руку.
- Да?
- Седой, есть в твоих трудах по искоренению мата что-то северное, рисованное с тебя самого.
- Что именно?
- На хер моржовый похоже!
- - - - - - - -
ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):
'...Анализ военных действий второй мировой войны обнаружил, что командный состав союзных войск, как правило, быстрее принимал решения и отдавал команды, чем японцы. Данная закономерность обуславливается тем, что средняя длина слова у англоязычных народов составляет 5,2 символа, когда у японцев 10,8, из-за чего на отдачу приказа уходит на 56% меньше времени. В бою этот фактор имел немаловажную роль, иногда решающую.
Проведенный одновременно анализ русской речи показал, что длина русского слова составляет в среднем 7,2 символа, однако в критических ситуациях русские переходят на ненормативную лексику, где длина слов способна сокращаться более чем вдвое - до 3,4, при этом некоторые словосочетания и даже фразы заменяются одним таким словом. Так, например, фраза: 'Шестнадцатый, я вам приказываю немедленно уничтожить вражеский танк, который продвигается в сторону наших позиций' превращается в следующую: 'Пуд! - Е...ни этого х...я!'
Одновременно выявлено, что в других ситуациях значение 'х...й' может обозначить вовсе не танк. То, что русские при этом прекрасно понимают друг друга, должно быть, выработано особым укладом жизни и происходит едва ли не на интуитивном уровне.
По приведенным причинам перехват оперативных разговоров русских периода ведения боевых действий не может считаться целесообразным - их дешифровка займет слишком много времени и, весьма вероятно, окажется неточной...'
/Пентагон, справки по текущим исследованиям/
(конец вводных)
- - - - - - - -
- То есть, с матерной точки зрения мы вполне готовы? - переспрашивает кто-то.
Седой шипит, словно плеснули на горячую каменку, но слов не разобрать...
После 'дела', но скорее отсутствия его, равно и жестких разборов, никак не успокоить Петьку, не угобенить и взводу медсестер - вдруг, ни с того ни с сего, снова завелся: взялся расстраиваться, что никого не убил. И тогда Седой - человек сердобольный, считающий, что в ответе за всякое самочувствие, Петьке-Казаку - бойцу в иные моменты жизни на голову контуженному (это как в прямом, так и в переносном смысле), принимается мазать неугомонную голову глиной, которую размочил прежде (как знал) хлебным квасом. И не только к голове, а потолще на темечко, но также и по плечам: бело-голубая глина снимает жар, а Петька явно 'горит' - снова и снова переживает, но уже не столь яро:
- Он на меня с ножиком, понимаешь?..
Сергей-Извилина, человек во всякую чертовщину не верящий, смотрит на вымазанного глиной Казака, которому явно, прямо-таки на глазах легчает, и вспоминает, как еще совсем молодым, в свою первую командировку, должно быть с воды, подцепил дурную лихорадку, которая взялась его ломать с такой регулярностью, что хоть выставляй по нему боевое расписание. Очень переживал, что всех подводит, и тогда Седой взялся его лечить. Достал где-то яйцо куриное, пробил в нем отверстие меньше копеечной монеты. Вылил содержимое на землю (Извилина до сих пор помнит, как кхмер, что стоял рядом только горестно взмахнул руками) аккуратно отделил от скорлупы оттонок - внутреннюю пленку, да так ловко, что не порвал и получился мешочек. Натянул на его, Серегин, мизинец левой руки и чрезвычайно осторожно (чтобы не прорвать, не повредить) легонько забинтовал. Сразу же предупредил: когда начнется приступ, будет больно. И действительно, вместо приступа малярии начались сильнейшие боли в мизинце, будто кто-то неугомонный взялся тискать его плоскогубцами, а потом обрабатывать на наковальне. Когда боли прошли, Седой заставил сунуть мизинец в воду, и прямо в ней снял оттонок. Еще сказал, что если есть у Извилины враг, хорошо бы сделать так, чтобы он эту воду выпил.
Извилина, как сейчас слышит его голос:
- Ну, так что, есть у тебя враг, которому эту лихоманку желал бы передать?
