ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева
Грог Александр
Время Своих Войн - 3 глава

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
Оценка: 9.00*3  Ваша оценка:
  - Седой, о чем задумался?
  - И чтоб гостями на погосте, а не 'жителями'! - поднимает тост Седой.
  Казак тут же рифмует незатейливую бессмыслицу.
  - На погосте гости, из погоста - кости!
  - Все будет, - вздыхает Седой. - И то будет, что нас не будет!
  После драки, что после боя, как остынешь, пусть и саднит ободранное, завсегда философское настроение. Все как у всех: когда-то с первого боя говорили перебивая друг друга, взахлеб, беспрестанно смеясь, с десятого спали, кто где нашел место прилечь - хоть бы и на голых камнях. Но никто не лежал развалившись во все тело, как в мирное время, каждый сжавшись в калач, чтобы поставлять под нож, осколок или пулю как можно меньше места... И в какой-то момент все изменилось - заматерели.
  - Спортили баню, ироды! Не допарились!
  До вечера еще далеко, потому Седой предлагает протопить баню по второму кругу, на этот раз и одной закладки должно хватить - баня еще теплая. А пока можно перейти в дом, отдохнуть на лавках... Но все отказываются. То есть, за протопку бани все - 'за', а вот куда-то перебираться, когда так хорошо - на кой? Можно здесь поваляться - вздремнуть, и даже на траве возле бани вполне удобно.
  Когда-то Седой потребовал, чтобы хоть на пару дней, но если не в дальней командировке, как хошь, но если его хоть чуточку уважают, обязательно должны вырываться к нему, и лучше всего бы на Аграфену, попариться особыми вениками. Хотя и посмеивались про себя над этими причудами, но съезжались к Седому как раз именно к этому дню - отметить разом свой второй день рождения, а заодно и, раз уж так вышло, почтить и Аграфену-купальницу, 6 июля, или первую телегу вроде бы застывшую, а на самом деле начинающую помаленьку катиться с высшей, важнейшей точки каждого года, называемой Раклага, так у варажников в их собственном календаре, а в остальном все то же - время, когда всякий русский человек, держащийся традиций, должен обязательно попариться в бане и непременно свежими вениками, сломленными в тот же день: а в каждом должно быть по ветке березы, липы, ивы, черемухи, осины, ольхи, калины, рябины и по цвету разных трав.
  Любит русский человек праздники. Когда их нет - выдумывает, либо находит подходящий случай, чтобы простой день стал праздником. Жизнь полна случаев...
  Седой заражен той же самой, что и Казак, 'детской привычкой' шевелить тыльной стороной кисти нос: теперь уже порядочную угрястую картофелину, с тонкими красными и синими прожилками, что выступают под кожей затейливой паутиной - казалось бы, верный признак, что его хозяин не только не чурается, а пожалуй, что и изрядно грешит спиртным. Но только не в этом случае, здесь природа допустила какую-то ошибку, и даже сам Шерлок Холмс пришел бы к неправильным выводам. Не потребляет Седой! Но вот поиграть в пьющего, при случае, любит, грешит мимикой к восторгу тех, кто знает его хорошо, и достиг здесь вершин самодеятельного лицедейства - Мейерхольду со Станиславским с их актерскими системами обзавидоваться!
  Седой любит топить баню. Сейчас, сложив колодцем отборные ольховые 'царские' дрова, открывает душник, зажигает растопку надколотый щепой сосновый чурак с заторнутой в щели березовой корой, сует, смотрит как занялось, выходит с кочергой, пристроив ее так, чтобы дверь не закрылась, была щель, а дым выходил на обе стороны, и предупреждая, чтобы кроме него не лазили - можно с непривычки нахвататься дымных горестей, строго следит, чтобы не пили - баня для трезвых...
  Старой кости сугрева нет. Седой парится так; здоровяки, сомлев, сползают на пол, прося плеснуть на них колодезной. Войлочный колпак на уши, чтобы не 'оплавились' - это да, но рукавиц не признает - собственные руки, что у стеклодува, никакого жара не чувствуют. Иной раз, что слишком жарко, определяет по запаху паленого волоса - он первый дает знать.
  
  - - - - - - - -
  
  /Соловьев М.Н., личный архив, письма неизвестного друга, предположительно 1906, фрагменты/:
  
  '...Пишу, зная твою страсть к племенам диких и особо к дикарям островов нетронутых, и то, как ты едва ли не со школьной скамьи мечтаешь побывать в тех местах, чтобы увидеть все в первозданности, а теперь не просто потешить любопытство, а с тем, чтобы понять их собственное осознание этой первозданности. Но с того времени, можешь смеяться и не верить, нашел племя дикое, прежде никому неведомое в наших палестинах, причем, в европейской части, усыпанной густо деревнями христианскими, что давно к себе требуют, и здесь прав Петр Аркадьевич, расселения в иные наши земли, с раздачей их безвозмездно и даже с государственным вспоможением. Но последнее к слову, а о диких не шучу. Так выпало, что случайно, но спас ребенка от...'
  / отсутствует лист письма/
  '...и сколь завлекательная древняя ересь, не удивительно, что наши старообрядцы в растерянности постепенно впитывают ее! Верю, что подобное от времен Никона могло сохранить себя лишь в староверческой среде, даже, так думается, изначально не нравилось староверам, но коль никогда не спорило с ними, словно зная, что время и география, быт, сходство обычаев и уважение соседей, устроят все само по себе, устранят все шероховатости, приведя одних к готовности крестить лоб и соблюдать дни Православия - как дань уважения поселенцам, других, как старших, отнестись отечески к невинным играм детей.
  Варага или варажники. Я называю их, как называют они себя сами, втайне от других, иного мне неведомо, может статься, такого названия вовсе нет, что не особо не удивляет, если подробнее рассмотреть их обычаи.
  Говорят языком местности, и не отличаются от других ни видом, ни одеждой, ни прочим, но все носят ножи, а женатые, у которых дети, уже на животе, и не с возраста, а с урока, носят бороды, но не длинные, не чрезмерные, как некоторые наши сектанты, а удобные хозяйству и не порочащие внешность. Но на Руси, в отличие от города и определенного класса, все крестьянство бородато. Мне, будешь смеяться, тоже пришлось, иначе не во всякий дом будешь приглашен. Хотя местное общество, которое поспешило записать меня к себе, и... впрочем, не буду. От этих дрязг, как ты знаешь, я и уехал.
  Случается, иногда живут на два-три двора, в которых ведут полное хозяйство. Что удивительно скажешь ты? Но как тебе такое, что разбросаны они на сотню верст - впрочем, преувеличиваю, - но как-то умудряются везде поспевать, для чего выправляют себе бумаги ремесленника, и надо сказать, что некоторыми ремеслами владеют, но вот выправляют себе паспорта они на разные имена. Но зачем такие трудности, скажешь ты, а вот зачем, и это самое скандальное - разрешенное их обычаем многоженство. Далеко не все этого держатся, потому как, это складывается обстоятельствами, такими, как мне объяснялось, что нельзя оставить без средств вдовую браткину жену, равно жену побратима, да и просто тот случай, когда хорошая честная женщина остается без мужа с малыми детьми, и едва ли способна тянуть этот воз.
  В Христа они, похоже, верят не более, чем в собственных богов, а в тех верят мало, но послушно выполняют обряды, которые требуются, чтобы не отлучили, чтобы пальцем на них лишний раз не указывали, не вменяли. Но вера наша сегодня не столь строга, и несоблюдение поста, святого воскресения и всего прочего, хоть и порицает, но склонна прощать. Опять же пишутся староверами, считаются староверами, но равно или даже более живут собственными уставом, где веру не делят от обычаев, а обычаи не являются обязательными - так я увидел...'
  
  Заимка Седого - что чистилище. Ходя первыми контрактами, спешили сюда - 'отмыться', заказывали (надеясь здесь найти) костыли хромым убеждениям, но быстро обвыкли, и о собственную возвратную мысль спотыкались все реже. Отсутствием множили слухи средь 'своих', уже 'бывших', потому как принадлежали тому племени, про которое во все века было принято уважительно говорить: 'старая школа', да и возраст соответствовал... Вона - в пол башки седины у каждого! А хозяин - так сивый полностью.
  - За бессмертие! - поднимает тост глупый и жестокий Лешка-Замполит, их 'Шестой'.
  Не поддерживают. Иное время - иное бремя.
  - Никто не может быть бессмертен, даже у бессмертного какая-то сущность должна каждый раз умирать, иначе он не живой. То, что живешь, понимаешь только когда умираешь. Каждый раз, раз за разом!
  Петька-Казак немножко псих, иногда на него накатывает, и он говорит страшные, но правдивые вещи. Словно действительно имеет чувство умирать с каждым убитым, не упуская случая подучиться. Известно, что всегда оставляет пленнику шанс. Нож и шанс. Нож настоящий, шанс призрачный.
  - А бог?
  - И бога нет, пока мы есть.
  Хмурятся.
  - Ты это брось, - суровится 'Второй'. - Бог есть! Бог, он всегда есть - хоть Аллах он там или Кришна. И Он всегда с заглавной, что Родина. Он - во что верят, без оглядки, без условий, а исчезает с Верой - вот тогда и Он уходит, чтобы вернуться в последний час.
  - Бога нет! - упрямится Петька-Казак.
  - Бог есть всегда - как бы он не назывался. Везде!
  - Тогда бог на кончике моего ножа!
  Петька-Казак подбрасывает нож и ловит на средний палец - острое, что жало, злое лезвие протыкает кожу, - вот течет по пальцу, по тыльной стороне кисти, потом к локтю и капает на доски пола, а Петька все удерживает нож, балансирует - веселится.
  - А сейчас его там зажало, и он захлебывается моей кровью! - заявляет нагло. - Оспоришь? Или дать ему захлебнуться? Думай! Либо есть, и сейчас там, как вездесущий, либо его нет, и тогда переживать нечего?
  - Бог есть и в твоей мозговой дотации не нуждается! - объявляет Змей, по обычаю ставя точку в разговоре.
  С командиром не поспоришь, и Петька притихает, по-детски сует палец в рот. Кто-то бросает на капли крови старый веник...
  - Не все по морде, иногда и объясни! - бурчит Казак.
  И 'Первый' - 'Воевода', он же 'Змей' говорит еще, будто вбивает гвозди - один в один.
  - Мы только за счет веры держимся. Уйдет от нас вера - последнее уйдет. Не в бога верим, и не в половину его лукавую, во что-то покрепче. В то, что до нас было и после нас останется...
  - С богом у меня полюбовные отношения, - едва слышно, ни на чем не настаивая, врет Петька. - Я не верю в него, он в меня!
  - Кому молится Бог, когда ему самому худо? - задумчиво спрашивает Извилина.
  - Этого не знаю, но догадываюсь - о чем просит, - оживляется Седой.
  - И о чем же?
  - Оставьте миру лазейку!
  
  Кто знает, может, некая Сущность или малая часть от Этого наблюдала за ними, и позволила себе улыбнуться - веселили 'Его Величество Неясность' все эти разговоры, и множество других, происходящих в разных концах света. Как всякие ухищрения людей в стремлении избежать того, что избежать нельзя...
  
  Бог копирует не тех, кто ему поклоняется, он с теми, кто за счет своей выдумки одевает его в плоть и кровь. Как человек хочет походить на выкроенного им Бога, так и Бог подстраивается под выдумку. Человек должен отодвигать от себя Бога, как некий идеал, к которому надо стремиться, и чем, на первый взгляд, недосягаемее он, тем мощнее можно взять разгон в попытке его догнать. Не ради ли этого когда-то человек в собственных сочинениях означил Бога как 'свое подобие'? Думал, что Богу приятно то, что ему подражают? Верно так... Кому бы такое не льстило? Человеку, например, льстит.
  Казак в бога не верит - бог связывает, препоны ставит, сомнения - любит волю и ножи.
  
  /Давно ли выторговали, но разведчикам дается полная свобода задумок и свобода в выборе снаряжения, чтобы эти задумки реализовать. Если считаешь, что облегчит задачу нечто нестандартное, неуставное, то почему бы и нет? Это ему в тылу врага, в отрыве от своих баз, выполнять задание, а какими методами - дело твое, главное, чтобы задача была выполнена. Потому, кроме основного снаряжения, определенного на группу решением командира (по задаче), каждый подбирает себе сам - по любви, по умению. Нож - обязательная принадлежность разведчика. Не штык-нож от автомата Калашникова, чьи изыскания в сторону универсальности превратили этот, когда-то замечательный инструмент, в нечто многофункциональное, но едва пригодное основной цели - убийства человека человеком, а свой особый - нож разведчика.../
  
  Казак единственный, кто носит с собой два ножа. Когда-то, во времена мирные, был третий - 'стропорез', крепился поверх запаски. С немирными временами должен был исчезнуть запасной парашют, а его место занять более полезное, но исчезло само понятие выброски. Ни одна из боевых задач последних тридцати лет не решалась с помощью парашютного десантирования. В немалой степени по причине, что пришлось бы десантироваться в условиях горной местности, а треть десанта уже на начальном этапе переломали бы себе ноги, но в большей все-таки с прогрессированием наземной техники слежения, с появлением переносных ракет. Проблемы доставки взяли на себя вертолеты, способные идти над самой землей используя складки местности и путать противника - выполнять ложные посадки.
  И ни одна техника не способна заменить ножа. Так думается, когда греешь, ласкаешь, поглаживая ладонью гладкость бамбукового обрезка, который плавно переходит на длинный острейший шип, и потом не решаешься с ним расстаться, некоторое время таская с собой. Нож бамбуковый входит в брюхо ничуть не хуже металлического, тут с ним только финка может соперничать - но она вне подражаний, недаром нож разведчика почти полностью ее копирует - легка удачлива, в межреберье входит, словно заговоренная, ничто ей не мешает, сама что надо отыскивает... Недаром первый штык-нож к автомату Калашникова похож на нее лезвием, все-таки еще близко к практике - к большой войне. У Петьки-Казака до сих пор есть такой - переделка. Только рукоять обточена (задник), и шланг резиновый на нее натянут, да от металлических ножен отказался - слишком звучные. Но дульное кольцо, что у самого лезвия, оставил. Сам не понимает - зачем? не для красоты ли? - ладони давно не потеют, не скользят, без упора работает - не нуждается, да и человека знает.
  Сунь нож, куда следует, и ни вскрика - охнул, сдулся, осел, мелкой дрожью ноги подернутся, как нежданной рябью средь глади озера, и тут же затихнет, словно не было ничего. Спокоен человек, впервые по-настоящему спокоен...
  
  - А что, во времени точно путешествовать нельзя?
  - Нет. Пока нет.
  - Жаль. У меня на одной станции счет не закрыт, - вздыхает Петька-Казак, чей ломаный когда-то нос сросся неправильно и стал с кривинкой.
  Есть люди, для которых возраст, когда жизнь нисколько не важнее достоинства, так и не проходит. И ради него можно положить на весы шальной удачи собственную жизнь...
  
  ПЕТЬКА - 60-е
  
  Родители Петрова младшего уже в возрасте, а про него в деревнях судачат: Надо же, поздний, но удачный - наколдовала Петровна! - Это про мать так говорят, ее дар поминают, от которого отказалась. Есть времена, когда лучше от дара отказаться, чем от жизни, а есть времена - когда наоборот.
  - Порох надо! - говорит отец - Петров старший и смотрит на младшего.
  ...На сельском дворе работа каждодневная, неостановочная. Это также естественно, как дышать. Еще и на 'барщину' ходи! - изредка подшучивает старший Петров, называя 'барщиной' колхоз - бестолковое для этих мест хозяйствование, где постоянный неурожай, и выжить способны только редкие хутора, разбросанные по 'хлебным' местам - угодьям.
  Колхоз 'Рассвет' из отстающих - денег не платит нисколько, по трудодням выделяет немолотое зерно (и того мало) - мели сам себе. Но как-то справляются, даже привыкли.
  Каждый в жизни ищет свой приварок. Петька с отцом ходят в лес - бить лосей и кабанчиков. Без 'приварка' не выживешь. К соседям приходил агент, описывал хозяйство. Забрал ручную швейную машинку. Пропал 'приварок'...
  С каждого хозяйства по налоговому сбору положено сдавать сколько-то яиц, даже если не держишь кур, шерсть, не имея овец, молоко, а сверх этого специальный государственный налог деньгами, и еще (это непременно) свиную кожу - должно быть, в армию.
  Отец едва не пошел на вторую отсидку, когда чуть было не 'доказали', что он порося зарезал, а кожу с него не снял, не сдал. Но двоюродный брат в городе выручил - тут же зарезал своего недомерка и привез кожу.
  Крестьянство, подрастерявшее уверенность в двадцатые, а остатки воли в тридцатые, выкобельство власти сносило покорно, как всякое иго. Когда-то дед, а потом и отец, пытались ставить заставы всякой новой глупости, что вроде настырной бабы, выставленой в двери, лезет в окно. Но деду это аукнулось по полной, а отцу сошло - подвалила война.
  - Дурное время, дурное, - говорил дед меж двумя отсидками. - Бабы подстать ему - на горло берут. А потом обежаются, что не то взяли. Горластые времена. Песенные, только песни не те. Смысл вроде свой, а слова чужие, с чужих слов поются...
  Лихо не ходит тихо. За ним вопли, и считай, что повезло - осталось чем вопить, не укоротили. В начале пятидесятых вышли послабления, ожидали новых, поговаривали, что разрешат иметь паспорта...
  По лесу меж болот и озер 'по-умному' разбросаны хутора. Непременно у чистой воды - ключа, чтобы лесная поляна для выпаса, рядом огород, защищенный лесом и озерком. Всякий хутор ставился на реке или лепится к озеру. Лучше, если с одного бока река, и тут же озерко, соединенное протокой - ручьем. Хорошая земля к огороду - кол воткнешь - зацветет. Озерок заморозки оттягивает, те утренние, что случаются здесь едва ли не до середины июня, в реке вода кристально чистая, по ней же куда хочешь добраться можно, срезать много быстрее получается, чем дорогами, обходящими вкруговую распадки, болотца и такие же озерки. Опять же и рыба...
  В войну сожгли, после войны отстроились, правда, уже не все.
  Старший Петров в родные места вернулся поздно. Сразу же женился, взяв женщину, как и он, в возрасте, и тут же состряпал младшего Петрова.
  Отец Петрова Младшего успел захватить войну: последние ее два года, частью прослужил в полковой разведке, частью (уже в самый конец войны) в штрафбате. Сказались наследственные сложности с чинопочитанием, передавшиеся от деда. Потом дослуживал на Чукотке, где, волею Сталина и государственной необходимостью, была сосредоточена целая армия отчаянных людей с биографиями. С приказом, если американцы начнут бомбить ядерным Москву и Ленинград, самостоятельно, не дожидаясь никаких дополнительных указаний, перебираться на Аляску, оттуда канадским побережьем, не ввязываясь в затяжные, обтекать заслоны, идти громить северную часть Штатов, их промышленную зону, сеять там смерть и разрушения.
  Поели, как рассказывал, у себя на севере всех олешек, и только тогда вернулся домой. В общем, Петров младший появился на свет, когда отец был уже немолодой - сороковник разменял.
  В те же, начало пятидесятых, один из последних восстанавливал свое хозяйство, разобрав сгоревшее, рубил новую хату светлыми ночами - не венец, так хоть бревнышко накидывал, случалось, тут же и засыпал с топором в руке... А с утра до вечера с тем же топором на скотнике - спешно крыши ставили под телятники. Ожидалось, что мясомолочное хозяйство здесь будет, разведут коров, да телят. То, что кормов на такое в этих местах не хватит, кругом неудобицы, косилка не пройдет, а вручную на такое хозяйство не выкосишь, никого не спрашивали.
  Только начали жить, дождались нового. Сокращения личных приусадебных хозяйств. Вынуждали собственных коров не держать, а если больше одной, то уже рассматривалось едва ли как районное ЧП. Создавали комиссию, допрашивали: где берет траву под сенокос? Ворует? Обкашивать лесные поляны и запущенные неудобицы запрещали - пусть хоть на корню сгниет! - спускали наряд: сперва накосить-насушить столько-то тонн сена на колхоз, потом разрешать на себя... В один покос не проживешь, ломали и вязали на зиму веники - подкармливать скотину. Места дождливые. Не успел ухватить сенца - сгноил. Самому же, на свое хозяйство - плохонькую коровенку, словно назло, выделяли места до которых топать и топать. В общем, не один сломался, сжег себя на этой работе. Старший Петров чернел лицом, и изнутри его словно что-то палило, пекло - есть мог только хлеб и простоквашу. Иногда говорил, словно убеждал самого себя:
  - Горе - когда зимой в лохмотьях, беда - когда нагишом, а это всего лишь неприятности...
  Тут новая беда подкосила. Выполняя Хрущевский приказ 'Об укрупнении', все хозяйства хуторов и маленьких деревень принялись рушить и свозить в 'центральные усадьбы', выделяя под огород кусок пустой земли. К тем, кто не желал, всячески оттягивал неизбежное в надежде, что обойдется, приезжали на тракторе - цепляли и обваливали крышу... От своих отстреливаться не будешь, те тоже подневольные - спущен наряд - попробуй, не подчинись!
  Старший Петров, хоть и ветеран, но тем временем всякий честный человек ходил в ветеранах, общей участи не избежал. Единственное, уговорил, что переедет не в новую спланированную Центральную Усадьбу, куда пальцем тыркнула чья-то равнодушная чиновничья душа, где сплошной песок, ни озера, ни реки, ни даже родника, а чтобы добраться до воды, надо рыть колодцы - дело в этих местах небывалое, а деревеньку под названием Новая Толчея - она в планах на ликвидацию не стояла, хотя домов осталось мало. До войны деревня была на тридцать с лишним дворов, но только пять восстановилось. Не в том дело, что немцы сожгли, а в том - восстанавливать было некому, повыбило мужиков. Иные же, вернувшись, мельком глянув на порушенное, рассосались по родне, другие, подписав контракт, в спешно сколачиваемые бараки при заводах и огромных стройках... Но деревня Толчея по картам и документам числилась еще как крупная. По вросшим угловым камням можно было разобрать - жили широко, не теснились один к одному, а разбросом вдоль реки, тут и поля, за рекой - бор и все озера.
  Всем деревня не выйдет: вода близко, так лес далеко, лес от двора, так магазин в другой деревне, магазин под боком, так по пьяному делу окна бьют, управа колхозная здесь же - всем пьяницам указ, так с глаз не спрячешь сколько накосил, сколько в собственном огороде времени провел, а не в колхозном скотнике, где и заведующий - скотина...
  Старший Петров предпочел деревню малую, едва ли не хутор, только без общей ограды и полоской протянувшийся вдоль плохонькой непроезжей дороги с которой едва-едва видны огороды прилепившиеся к реке. Зато с огорода всякий чин на дороге, что прыщ на неудобном месте - сразу же зудит, можно, если что, и в реку отшагнуть...
  Младшему Петрову на новом месте не так нравится, как там, где прежде, где боровики прямо у хаты росли. Здесь, чтобы в нормальный лес попасть, надо через речку ходить. Речка та же самая, только странность находил - здесь ниже по течению, а мельче, в школе на 'Природоведении' учили, что должно быть наоборот. Рыба тоже мельче, хоть и клюет, как оглашенная, но надоедает. Ребятня тоже как оглашенная, заводные по пустякам, но приняли за своего - Петровы, если разобраться, всякому родня. До войны много Петровых было...
  - Надо ружье от дяди Ермолая привезти, он свое ружье отдает, как и обещался - двустволку.
  Этого давно ждали. Двоюродный брат отца на богатой работе, и охотничий билет у него есть. Давно грозился новое ружье купить, деньги на него собирал, а как купит, обещался старое свое ружье отдать. Значит, купил...
  Двустволка без регистрации. К ней концов не найти. Она и войну между стенок пряталась, и, может, в гражданскую - это еще раньше. Хорошая двустволка, тульская, старой работы.
  - Привезти надо. Не отнимут? Сейчас шалят...
  - Не отнимут, - говорит младший Петров.
  - Романа возьми. Он малец здоровый.
  Ромка погодок младшего Петрова, хотя по нему не скажешь. Очень здоровый - кровь с молоком. Девчонки заглядываются, но в этом деле он теленок. Младший Петров не теленок, но на него не заглядываются. Ромка бортовую телегу поднимает на спор. Заберется под середку, плечами поднимет - все четыре колеса отрываются - и сколько-то шагов с ней проходит, семеня ногами.
  Свое ружье совсем плохое стало. Приклад треснул, проклеен, но это ненадежно. Старший Петров сушит ореховую чурку на новый приклад, но не успеет к началу сезона - это понятно. Под приклад надо год сушить, а лучше два, потом вырезать. Приклад треснул из-за младшего Петрова. Прошлой осенью пришлось ружье утопить, а потом егеря с помощником уводить с того места. Самому же в болоте прятаться по самые уши, и это в октябре. Другой бы окочурился, только Петровых никакая лихоманка не берет. Младший умеет себя на тепло заговаривать, и отец умеет кровь мыслью разгонять. Этот секрет семейный - из поколения в поколение передается. Только вот ружье не устояло - приклад треснул.
  Петровы лосей и кабанов бьют только в упор. Не брезгуют, если надо, зарыться под болотный мох, и терпеть там все неудобства - тут лишь бы капсюль не отсырел. Все это по двум причинам - прежде надо лося тщательно осмотреть - подходит ли, нажрал ли бока? Вторая - ружье и заряд. Цена ружью - 16 рублей, эта цена на нем выбита. На эту цену и стреляет - не лучше. Еще и патрон... Получается, что лося надо брать только наверняка, едва ли не вплотную. Из-за этого с лосем приходится так угадывать, чтобы он сам на тебя вышел. Иногда и озадачить, чтобы повернулся, как надо - под выстрел. С кабанами проще - они, хоть и пугливее, но глупее. К ним Петровы ползают - по-пластунски. Иногда ползти надо далеко и долго, от этого они сами становятся как те кабаны...
  Шкуры и кости обязательно закопать, а поверх навалить хвороста, чтобы лисы не добрались. Младшему жалко закапывать рога. Иногда... такие огромные! Но старший говорит, что с рогами 'спалишься'.
  Своего первого лося Младший Петров взял в четырнадцать. Был хмельным от такой удачи.
  Бьют с октября по ноябрь. На одного лося два кабана. Косуль Петровы не трогают, с них мяса как с овцы. Печка с утра топится и к ночи протапливается - мамка тушенку делает. Чугуны стоят - мясо 'доходит'. Потом эту тушенку меняют на все, что в хозяйстве надо. Мясо лося волокнистое, сухое, невкусное, колом может в горле стать, потому его надо обязательно перекладывать кабаниной, когда тушишь. На одного лося два кабана получается в самый раз. То на то. Мамка делает тушенку в печке, в огромных чугунах, и закладывает ее в горшки и стеклянные банки - во все, что есть из посуды. Надо плотно распихать, жиром залить, лист вощеного пергамента, и бечевкой... С кабанины жира не натопишь, для жира собственного борова картохой раскармливают и хряпой, которую младший Петров мешками носит - быстренько, с самого утра, наламывает жирного болотного 'дедовника', благо, ходить далеко не надо. Потом также быстренько сечкой в корыте нарубит мелко и свободен...
  Заказник огромный, но это не заповедник, где совсем охота запрещена. В заказнике постреливают те, кому можно. Получается, что местным нельзя, а можно только приезжим. Какие из этих приезжих охотники, младший Петров видел хотя бы по прошлой зиме - мимо их хаты тот самый трактор и проезжал: лист железа за собой тащил, на котором убитый охотник. Должно быть, на этом листе думали лося тащить. Пусть и в самых высоких чинах, как рассказывают про них, но какие это охотники, если самих себя стреляют? Что это за охота?...
  Дома решают, что за ружьем надо не в воскресенье, не в базарный день - народа много, и милиция смотрит. Заметят - не то торчит - попросят показать. В этих местах, бывает, 'шмайссеры' торгуют, много всего по болотам осталось. Младший Петров даже знает, где танк увяз. Раньше, в его детстве, люк еще торчал - как-то ходили за грибами, на спор до него добрался и пританцовывал - 'будил немцев' на страх девчонкам. Недавно смотрел - танка нет, совсем ушел, заплыл мхом поверх. Есть такие болота, даже верховые, которые не сохнут, а нарастают.
  К обеду Ромка приходит, мать загружает в рюкзаки по четыре трехлитровых банки тушенки каждому, крестит и отправляет, пихая в плечи...
  В городе все известно наперечет, первым делом тут же, в станционном магазине, пьют грушевый лимонад со сладкими коржами по шесть копеек штука. Потом прикупают, что просили - по деревенскому списку. Потом идут за ружьем.
  Дядя Ермолай кроме ружья расщедривается на кожаный чехол, в который разбирают и кладут двустволку. Перед тем Младший Петров любовно щелкает курками, а на новое, центрального боя, дяди Ермолая ружье, даже не смотрит, что того чуточку обижает.
  Но дядя Ермолай мужик не злостный - особенно когда выпьет - махнув рукой, сверх всего дарит магазинный набор для зарядки, да здоровенный кусок свинца, запачканого черной смолой - оболочку подземного кабеля, скрученного и сбитого в рогалик. В середину продета толстая бечева. Младший Петров примеряется и понимает, что этот 'рогалик' нести Ромке. Дядя Ермолай, меж тем, отсыпает в спичечный коробок капсюлей и дает пять гильз. Это хорошо! У Петровых медные гильзы в раковинах. Некоторые настолько износились, что, случается, после выстрела вынимают только часть, а с другой приходилось повозиться - для этого всегда носят с собой гвоздь, изогнутый крюком на конце. Только пороха дядя Ермолай не дает ни сколько. Порох по билету, а дядя Ермолай всю родню снабжает. Охотник он, правда, никакой - утятник. Потому его жена мясу радуется. Младший Петров лишь просит (как мамка наказывала), при случае, банки вернуть - с банками вечная проблема...
  Утрешним автобусом обратно. До света дремлют на кухонке, хотя им предлагают разослать на полу, отказываются - боятся проспать. С рассветом уходят тихонько, под храп хозяев.
  Город другой - светло, но пусто. Пыльно и озноб пробирает за плечи. Август - ночи уже холодные. На станции тоже почти пусто. Только женщина с девочкой, и пьяненький мужичек заговаривается - пристает с вопросами и, не дождавшись ответа, новые задает. Увидев Ромку с младшим Петровым, радуется - тут же лезет с дурацкими предложениями, что-то вроде: 'А кто из вас, мальцов, больше приемов знает, ну-ка подеритесь-ка!' Младший Петров невольно думает, что накаркает на них двоих неприятностей. Либо автобус не пойдет, либо чего хуже... Касса-то еще закрыта - ее открывают, когда первый автобус приходит с автобазы, он же и кассиршу привозит. Им с Ромкой не на первый нужно, а на тот, который вторым идет, он тоже ранний, потом пешком восемь километров - недалеко.
  Мужичек все время выходит покурить, хлопая дверью на пружине, а когда возвращается, опять пристает.
  Мельком заглядывает один в кепке, суетливыми глазами, с ходу, цепляет людей, вещи, тут же выходит. Потом заходят уже вдвоем - второй едва ли не полная его копия, такая же кепка, но на глазах, не отходя от двери шепчутся. Опять выходят. У Младшего Петрова под сердцем тоска. Неспроста это. Тут четверо входят - эти и еще новые, двое сразу же как бы расписанию - изучать, еще двое к Ромке - садятся с боков, начинают спрашивать про всякое - кто таков, да откуда. С ним говорят, а сами на Младшего Петрова смотрят, на его рюкзак. Он увязан накрепко, но видно - куском кожаный чехол торчит, ружейный чехол. - Надо было в мешковину замотать, - запоздало думает Младший Петров. Тут же, даже не заметил как рядом оказались, вторая пара к нему подсаживается. Молодые, но 'прожженные', дышат утренним перегаром. Что говорят Ромке, младший Петров больше не слышит. Но ему несут обычную в таких случаях словесную хворь - лабуду, про то, что попали в сложное положение и поделиться бы не мешает, 'по-дружески', копейками...
  Младший Петров говорит то, что положено в таких случаях - лишних нет, только на билет осталось. Спрашивают - а что есть?
  Один трогает стоящий в ногах рюкзак, шевелит чехол.
  Младший Петров перекладывает рюкзак себе на колени, не врет, отвечает спокойно: что это - ружье, только не его, а чужое, что везет - куда велено.
  Закуривают, пускают дым в лицо. И опять начинается про то же самое, но жестче. Уверенные, что им обязательно дадут денег или чего-нибудь еще - на откуп, а Петров уверен, что денег им не даст. Постыдно это.
  - Что вы... как цыгане! - в сердцах бросает Петров младший.
  Денег ему не жалко, хотя денег только ровно-ровно на билет. Но можно попробовать на попутках или ужалобить шофера автобуса, даже пообещать принести деньги потом на маршрут. Но эти-то не жалобятся, что в ситуацию попали безвыходную, а вымогают нагло. Не дал бы, даже если бы были, так им прямо и сказал. Уже их ненавидел. За дым в лицо и страх собственный. За то, что один бритвочку меж пальцев держит, нашептывавает, спрашивает, что будет, если ладошкой по лицу провести. Еще один про то же самое Ромке. Ромка характером 'плывет' - лезет в карман. Младший Петров на него прикрикивает:
  - Не смей!
  Петров бритвочек не сильно пугается - не было таких разговоров, чтобы в городе кого-то порезали бритвой. На блатных не похожи, хотя косят под блатных. Правда, Младший Петров настоящих блатных ни разу не видел, но понимает, что 'эти' не могут ими быть, не успели, всего на пару лет его и Ромки старше, никак не больше. Килограммов в них столько же, сколько в Ромке, Ромка малец здоровый, для своих лет крупный. И сильный... Если вспомнит про это, - додумывает Петров.
  Опять выходят - все.
  Петров понимает - вернутся, не уйдут - осматриваться вышли. Вернутся - начнется. Были бы патроны - зарядил бы, да жахнул с одного ствола вверх, а второй направил и предложил: 'самый смелый делай шаг вперед!', но это если бы не в городе... Впрочем, все равно патронов нет... Сердцем понимает - вот войдут, сразу и начнется... Еще думает, если что, Ромка поддержит... Смотрит на Ромку - нос белый, губы синие, подрагивают, хочет что-то сказать, но не говорит. Петров выдергивает чехол с ружьем из рюкзака, кладет на колени, обматав ремень вокруг рук, ухватывает накрепко и выпрямляется с каменным лицом.
  Те возвращаются. Подсаживаются только двое, один сразу к Ромке, другой к Петрову Младшему, еще двое остаются у дверей. У Петрова все тот же, только теперь веселый и очень дружелюбный хвалит, что не испугался. Одобрительно хлопает по плечу, встает, проходит мимо... Младший Петров расслабляется, будто отпускает какая-то пружина, и тут его бьют в лицо.
  Красный всполох в глазах, еще и еще. Вроде бы истошно кричит женщина.
  Чувствует, что прекратилось и тянут, рвут ружье из рук. Вцепляется намертво, и локтями тоже, стремясь обхватить, прижать к животу, наклонился вперед - снова начинают бить. Короткие частые злые удары. Младший Петров не закрывается, даже не понимает, не видит откуда бьют - меняются ли по очереди или двое разом - в четыре руки, только прижимает ружье к животу локтями и даже коленями... Лишь в самом начале пытается вскочить, но подлая лавка не дала, спереди удары, и все в голову - молотят бесперебойно, упал спиной в лавку, а дальше будто бы нависали над ним. Опять рвали ружье. И опять били... Потом чью-то спину в дверях заметил - убежали.
  Очухался, смотрит на Ромку, а тот как сидел, так и сидит нетронутый. И даже, когда те давно убежали, не шевельнулся, нос еще более белый, заострился, губы дрожат, особо нижняя.
  - Воды принеси.
  Ромка на Младшего Петрова смотрит испуганно, и тот понимает, что лицо у него нехорошее. Не в том смысле, что так смотрит на Ромку, а в том, что поуродовали.
  - Воды принеси!
  Ромка ухаживает, много говорит, суетится, носит воду в кепке от колонки, там же на станции проговаривается, что ему сказали не влезать и тогда ему ничего не будет. Ромка бритвочек испугался, что лицо порежут. Теперь все суетится, спрашивает - что помочь... Сам покупает билеты. Младший Петров все видит как во сне.
  Дорогу не помнит, пару раз проваливался, мутило, когда вышли, чуточку поблевал через разбитые губы - болеть стало больше. На ручье умылся...
  Мать увидела, запричитала. Младший Петров, положив ружье на стол, пошел лег за занавеску. Ромка сам рассказал всю историю. Что рассказывал, врал ли, уже не слышал, опять как провалился, но Ромка после говорил - 'выставила и по спине поленом огрела...'
  Чувствовал отец заходил, стучал сапогами, заглянул за занавеску, ничего так не сказав, вышел...
  Старший Петров расспрашивает Ромку и уезжает попуткой в город, должно быть, искать тех залетных. Ранним утром возвращается пьяненький. Вообще-то он не пьет - совсем! даже на праздники! Ходят разговоры, когда-то, еще в молодости, дал зарок. До сих пор держался, но тут сошел со слова...
  Младший Петров, встав по малой надобности, видит, как мать, достав из отцовского сапога нож, встревожено его осматривает, потом, облегченно вздохнув, кладет на полку... Отец проспав пару часиков, встает все еще хмельной, но к вечеру за работой окончательно выправляется. Уже навсегда. Это первый и последний раз, когда Младший Петров видит отца таким.
  Все держатся будто ничего не произошло, про город больше не разговаривают...
  Через день видок, даже из соседнего урочища приходят полюбоваться. Один глаз напрочь заплыл, второй щелкой, и такой - чтобы вперед себя смотреть, надо голову запрокидывать. Младший Петров, стоя перед зеркалом, щупает голову - не треснула? - обирает куском тряпицы гной с углов глаз, оттягивая пальцами раздутые, пробитые насквозь губы, осматривает зубы...
  - Порох надо! - говорит отец, стараясь смотреть мимо.
  Порох можно взять только в одном месте - в озере, и брать надо сейчас - пока лето. Порох в патронах. Патроны с войны. Шут знает, с какой. Кто-то говорит, что патроны эти австрийские. И что, спрашивается, здесь было австриякам делать? Впрочем, Младшему Петрову без разницы, ему думается, австрийцы от немцев не больно отличаются - примерно, как бульбаши от русских. Ни рожей, ни кожей, а вот немец против русского... Этот, наверное, как порох.
  Немецкий порох - мелкие плоские четырехугольные крупинки с металлическим отливом, русский - малюсенькие 'макароны', похожие на рубленых червячков. Впрочем, при выстреле не чувствуется, потому, если случайно попадется, ссыпают вместе. Перед тем обстукивают пулю, пока не начинает пошатываться, тогда вынимают, зажимая в лапках твердой сухой 'орешницы'. Иногда порох сухой, высыпается разом, иногда влажный - его выколачивают и сушат отдельно, из этого пороха выстрелы с задержкой. Иной раз из гильзы выплескивает жидкая кашица - это плохо, этот на выброс. Тот, который выходит сухим, идет первым сортом, который приходится выколачивать - вторым. Второсортицу Петровы сушат на подоконнике, на газете, а набивая патроны, перекладывают сверх нормы и обязательно метят. С таких, когда стреляешь лося или кабана, 'вести ружье' надо до последнего, и после спуска курка тоже, потому как, заряд срабатывает не сразу, лениво. Но к этому можно привыкнуть, хотя отец и ругает немцев за плохой порох...
  До осени надо достать как можно больше патронов, до того, как вода станет нестерпимо холодной.
  Пробовали по всякому, но получалось, что лучше всего 'наощупку' - голыми ногами шуровать. Для этого младший Петров стаскивает к озеру большое тяжелое корыто, сбитое из горбылей, наполовину заливает его водой, чтобы не кулялось, и придерживаясь за край, вгоняет ноги в ил. Патроны в иле, именно поэтому и уцелели, а то, что торчит (Петька не раз примечал), хоть на суше из земли, хоть в воде из ила, то разрушается, никуда не годится. В иле же кислорода нет, должно быть, потому в нем ничего не ржавеет, только покрывается тонкой пленкой, а так все словно новое.
  Почти все патроны на жестких прямых лентах. Отец воевал, но говорит, такой системы не встречал. Так что, вполне возможно, что в озере они лежат еще с Первой Мировой. Вполне может быть такое, только Петьке без разницы, лишь бы не кончались... Найти сложно, а доставать просто: нащупав - они сразу угадываются, зажимает ступнями, подтягивает к себе, под руку, перехватывает и опускает в корыто. Некоторые ломаные, а некоторые полные - это хорошо. Россыпные патроны трудно собирать, выскальзывают меж пальцев ног. Когда корыто становится краями вровень с водой, потихоньку гребет к кладкам-времянкам. На этом озере постоянные кладки ставить смысла нет никакого, весной ветром лед надавит, берегом протащит - сорвет, измочалит.
  В 'новых местах' ил сначала плотный, а потом под ногами разжижается - вокруг идут мелкие щекотные пузырьки. Младшему Петрову такая щекотка неприятна, еще и то, что вскоре толкается в сплошной грязюке. Потому голым в бузе ковыряться брезгует - это же не то, что купаться, другое дело. На эту работу натягивает на себя старые, много раз латаные штаны и гимнастерку. Потом все тщательно выполаскивает, выбивая черные крупинки, и сушит на лысом дереве. Часто в этом и охотится - в этом можно лечь куда угодно, хоть в самую грязюку и ползти по ней ужом...
  Сейчас доставать патроны тяжело. Какое-то время вода лицо холодит, но недолго, потом еще больше печет и стучит в висках. Младший Петров дышит только ртом, потому как верхняя губа сильно вздулась, закрыла ноздри. Работает, патроны грузит, об отце думает. Еще мать перед глазами, картинка раз за разом - то, как она нож отцовский достает и осматривает, и будто такое ей не раз уже приходилось...
  Младший Петров решает больше без ножа не ходить. Никогда! Ведь, тут даже по честному, даже если один на один, неизвестно справился бы, а 'эти' его разом в четыре кулака взяли, да еще подло как... отвлекли, расслабили... Понятно, что на ружье глаз положили. Хотели сразу оглушить, не получилось, потом били с досады. Женщина закричала - убежали, вторая станция рядом - железнодорожная, а там дежурный, и линия - связь, запросто мог наряд приехать...
  Вроде бы зарубцевалось, но Петька всякий раз - только мыслью соприкоснись со случаем этим - становится словно бешенный, скрипит зубами, а ночью, случается, кусает подушку... Потом находит способ успокаиваться. Слепив глиняного, вперемежку с соломой, 'голема', кидается на него с ножом, тыркая неостановочно, пока собственное сердце не зайдется полностью. Тогда отлеживается и снова тыркает...
  И через год кидается, но уже на другого - сделанного в рост, слепленного вокруг накрепко врытого сукатого кола. Уже вдумчиво, да по всякому; то как бы рассеянно смотря в другую сторону, подскользнув змеей, то, взяв на 'испуг', выкрикнув ошарашивающее, то, накатываясь спиной, вслепую тыркая в точку, которую наметил... Осенью свинью закалывает только сам, и овец режет, ходит по-соседски помогать в другие деревни. И даже дальние, куда его приглашают, зная, как опытного кольщика, умеющего так завалить хряка, что уже не вскочит, не будет, как у некоторых неопытных, бегать по двору, брызгая во все стороны кровью, истошно визжа, а только посмотрит удивленно обиженно и осядет.
  Еще, в каждом удобном случае, наведывается в город; истоптал весь, каждую подворотню знает, все надеется опять залетные появятся. У Петьки теперь сзади за ремнем нож, прикрытый пиджаком. Полураскрытый складешок: лезвие заторнуто за ремень, а рукоять с внешней стороны под руку. Оточен бритвой и много раз опробован на 'големе' и животине.
  Казалось, велика ли важность - морду набили, но Младший Петров злобу и ненависть сохраняет и спустя двадцать лет, и тридцать, и всякий раз, вспоминая, скрипит зубами, меняется в лице, и тогда на него смотрят встревожено. Знает, что безнадежно нести с собой груз о том случае, но ничего не может с собой поделать и в лица врагов (да и не только врагов), где бы ни был, всматривается тщательно, стараясь угадать черты...
  Сесть Младший Петров не боялся. У него по мужской, хоть на три годика, но все отсидели. И отец, и дед, и, кажется, прапрадед. Кто за 'три колоска' по статье ... - хищение государственной собственности, за битье морды должностного лица... По второму уже как повезет: можно загреметь за политику - террор, но за то же самое получить как за хулиганку - словить пару лет - смешной срок! В годы царские можно было покочевряжиться, во времена поздние и за ядреную частушку схлопотать десяток лет - руки способные к работе в Сибири нужны постоянно, иногда кажется специально такие статьи выдумывают, чтобы руки эти работницкие задарма иметь. Три года - везение, за ту же частушку позже давали пятерик, потом и вовсе десять, случалось и 'без права переписки', по факту прикрывая расстрел - это, если удавалось подвязать 'злостную политическую агитацию'. Уже во времена Петрова Младшего, опять сошло на нет - пой, не хочу!..
  Умирать - горе, умирать горько, а дальше уже не беда - за могилой дело не станет. Родителей Петрова Младшего хоронили в зимнюю грозу. В одном большом гробу, в который положили рядом - бок к боку. Когда опускали гроб, по небу прошлось раскатисто, будто 'верховный' гневался, что не уберегли, и, как закончили, тут же присыпал могильный холмик снегом - прикрыл стыдобу...
  Схоронили без Младшего - был в Кампучии, о смерти узнал лишь по возвращении.
  Отец Петьки считал, что мягкая веревка на шее - все равно веревка. Сам Петька считал, что веревки нет вовсе.
  Их поколение уже со всей страстью веровало в Великий социальный эксперимент, и вера эта была подхвачена народами России, потому как ей невозможно было противиться - она захлестывала. Пена есть всегда, но ее и воспринимали именно как пену, а не сливки. В пятидесятые-семидесятые формировалось уже третье и четвертое поколения. Они уже значительно отличались, но не видели себя вне центральной официальной государственной идеи - 'от каждого по способностям', а в неком 'светлом будущем' (которое воспринимали как идею, манящую и отступающую по мере к ней приближения) - 'каждому по потребностям'. Впрочем, потребности были небольшие, рвачество было не в моде.
  Когда-то новые идеи об Общине, имеющие за собой тысячелетнюю практику дохристианского периода (частью святые, частью юродивые) всегда находившие благодатную почву в России, а необыкновенными усилиями людей, в нее поверивших, ставшие 'социалистическим реализмом' не только в местах имеющих опоры, традиционно и наиболее крепко державшимися в крестьянской среде, привыкшей все трудные работы делать сообща - Миром! - воспринимавшей совесть, русскую правду, едва ли не на генном уровне, но теперь уже и везде - на шестой части суши! Но вторая половина затянувшегося столетия двадцатого базовый корень государства основательно подрезала. Россия питалась теперь вовсе другими соками, словно дерево роняющее ствол, впилось в землю своими ветвями, пытаясь через них получить необходимое... Ветви росли куда их направляли, идеи притерлись, поблекли, стали на столько привычными, что их едва замечали - 'сливки' все те же, а вот пена поменяла окраску, стала более завлекательной.
  
  - Мне пути не угроза!
  Петька-Казак в родные места так и не вернулся. Не к кому. Отец с матерью ушли в один день. Трактор ушел под лед, тракторист и сани с рубщиками льда - все, никто не выбрался. Кто-то шептался - баба сглазила... Мать до этого ни разу обед отцу не носила, а тут зимой пришла с горячим, любимые отцовскими картофельными драниками. Чугунок в газету замотала, фуфайкой укутала и в мешок. В деревнях шептались - знала, что мужу срок пришел, все-таки по матери ворожья - не захотела его на тот свет одного отпускать, сын в армии пристроился, внуки не предвидятся - дел на этом свете больше нет. Младший Петров как раз отписал домой, что остается на сверхсрочную, а потом будет пробовать в офицеры...
  Деревенская жизнь полна подобных историй, только они и держатся в памяти, лепясь одна к другой, словно все здесь только и делают, что умирают нескладно - от молнии, от того что скатился по стогу на приставленные вилы, от медведя, что забрался в лодку пожевать рыбные сетки, пока рыбак, ничего не замечая, занимался своими делами на берегу, от власти (но про это шепотом), от безвестной пропажи, что не слишком удивительно, есть еще такие места, куда после лаптей ни один сапог не хаживал (да ступали ли и лапти? - что там делать, где делать нечего?)..
  Ромка? У Ромки нашли какую-то спинную, а еще сердечную болезнь и в армию не взяли. Через год подписался на сибирскую стройку, и там его убили. Вроде бы из-за женщины. Должно быть так и было. Ромка женщинам нравился... Петька весть о смерти Ромки воспринял равнодушно, словно тот умер давно.
  Чудил много, до армии так и не сел, хотя ему пророчили - ходил на грани. И в 'срочную' тоже пророчили, и в сверсрочную. И когда всем сверхсрочникам, что в 'охотники за першингами' подписались, младших лейтенантов раздали, ввиду особенностей задачи, что, как ни крути. Получалась героической поскольку единственной. Сел он уже, поддержал семейную традицию, когда старлеем был по выслуге, сороковник свой разменял, Однако, не засиделся - бежал. Но это вовсе другая история, история длинная... Посмотрел интересные места. Людей. Не жалел о том, что сел, еще меньше - что бежал - шумно и нагло. Так нагло и обидно для власти, да таким восторгом для оставшихся, что с досады объявили федеральный розыск и негласный приказ - в случае обнаружения стрелять на поражение... А в колонии Петьку заочно крестили - дело небывалое, мульки об этом разнесли по всем зонам. Но и это другая история...

Оценка: 9.00*3  Ваша оценка:
По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2025