ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Ягодин Анатолий Яковлевич
Печать Авеля

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
Оценка: 5.54*14  Ваша оценка:


ПЕЧАТЬ АВЕЛЯ

  

Война несла солдат кровавым караваном

От северной до южной кромки суши,

И смерть в уста лобзала шутовским оскалом,

В один глоток их выпивая души.

А.Венедиктов "Сыновья".

...Помилуйте юности моей, помилуйте, господа мои.

Вы мне будете господа мои, я -- ваш раб.

Не пожните от жития, не дозревши...

Не порежьте лозы, не до конца возрастивши...

Молитва князя Глеба.

  
  

1993 год. Город Курск, гостиница "Центральная"

  
   За напускной бесцеремонностью, с какой он вошел в гости­ничный номер, чувствовалась неуверенность провинциала, привык­шего решать проблемы трудами рук своих, а отнюдь не в ходе свет­ских бесед. Но по мере развития разговора, несмотря на отчаян­ные попытки как можно меньше наливать из принесенной моим неожиданным собеседником поллитровки, в конце концов я ока­зался в роли испытуемого, отвечающего на вопросы, обезоружи­вающие своей простотой.
   Чувствуя, что попадаю под влияние гостя, и стараясь как-то оправдать себя за это, я пытался найти причину в его почтенном возрасте, в колоритной фигуре, впечатляющей внешности.
   Пощипывая густую, но растущую как-то в разные стороны и обильно припорошенную сединой бороду, он смотрел на меня взгля­дом строгого учителя, как бы говоря: "Знаем! Слышали! Ты нам что-нибудь новенькое расскажи..." А в том, как он смешно шевелил богатой серебряной шевелюрой, было что-то от мальчишки, гото­вого в любой момент созорничать. И я ловил себя на мысли, что этот седой подросток, выступающий в роли священника, отпускаю­щего грехи, или учителя жизни, в конце концов бескомпромиссно влепит мне жирную двойку.
   Его интерес к моей скромной персоне я заметил еще два дня назад, когда, имея в кармане редакционное задание, прибыл на встречу ветеранов Великой Отечественной войны, приуроченную к 50-летию Курской битвы. Лавируя между участниками встречи, хва­таясь то за блокнот, то за фотоаппарат, я ощущал на себе его изу­чающий взгляд.
   Держался он несколько отчужденно от остальных ветеранов, чьи пиджаки в отличие от его были отягощены многочисленными наградами, знаками и значками. Во время поездок по местам боев в окрестных селах и деревнях, на бесконечных митингах он на трибу­ны не поднимался и, как мне казалось, не представлял особого интереса для войсковой прессы, любящей героическую патетику. И вдруг такой оборот! Вот он сидит передо мной как живой укор, и в мудром прищуре его глаз я читаю осуждение: "Не там ты ищешь! Не туда смотришь!"
   Терпеть такое далее становилось невыносимым. И будто предчувствуя, что я готов вспылить, он поднялся со скрипнувшего стула и, пройдясь взад-вперед по комнате, выдержав паузу, заго­ворил:
   -- А работа-то у тебя фискальная. Суетишься, в глаза загля­
дываешь. Не для каждого такая работа. Не для каждого...
   Помолчав несколько мгновений, он продолжил:
   -- Но и без вашего брата нельзя. Потому и пришел к тебе.
Слезливые письма писать в редакцию не могу, да и не умею, а
душу излить надо. И не просто так -- поговорили и забыли... Ты
вроде парень ничего и на выпивку за чужой счет не падкий. -- Он
кивнул в сторону стола, где среди нехитрых закусок, купленных в
гостиничном буфете, стояла так и недопитая его поллитровка. --
Пришел к тебе думы свои тайные поведать. Не плакаться, не про­
сить. Пришел с надеждой, что сумеешь донести до людей боль
мою, с которой большую часть жизни прожил и помирать буду.
Полезно, думаю, и другим будет узнать истину, чуть приоткрывшу­
юся мне.
   Склонившись над видавшим виды портфелем, он достал из его недр вторую белую головку, шумно поставил на стол и неожи­данно поинтересовался:
   -- У тебя братья есть?
   Узнав, что в семье я старший сын, заметил:
   - Повезло тебе. Старшим всегда везет. За все грехи, кото­
рые успеешь наделать в подлунном мире, будет расплачиваться
твой младший брат. Почему? Да потому, что младших сыновей пре­
следует какой-то злой рок. Именно они страдают за грехи челове­
чества, несут на себе печать жертвенности. И моя жизнь не исклю­
чение.
   Скрутив пробку со второй бутылки, он подвинул стакан: -- Тебя пить не заставляю, а сам выпью. Так оно легче рас­сказывать будет. А ты тетрадочку-то свою достань.

Зима 1943 года. Владимирская область, Гороховецкие военные лагеря

   В начале сорок третьего вместе с другими восемнадцатилет­ними мальчишками-новобранцами я проходил начальную военную подготовку в Гороховецких лагерях. Именно отсюда тоже зимой, но только тридцать девятого наша семья получила единственное письмо от отца. Вслед за его первым и последним посланием при­шло извещение о том, что Осипов Анатолий Иванович пропал без вести в боях с белофиннами. Вызванный по повестке военкомата на переподготовку как младший командир запаса, отец канул в Лету. Одним из промежуточных пунктов его похода в небытие стали Го­роховецкие лагеря.
   Теперь по следам отца, остуженным снегами четырех зим, шагал я.
   Командовал нашим учебным подразделением, которое впос­ледствии получило название -- рота пешей разведки, старший лей­тенант Коржавин.
   Среднего роста, поджарый и жилистый, с ранней для его не­полных тридцати лет сединой, он буквально скрутил роту желез­ной дисциплиной. Громадой авторитета боевого офицера он да­вил на каждого, любые поползновения вольнодумства и лености, не говоря уж о попытках вступить с ним в спор или пререкания, пресекал на корню. И он добился того, что все распоряжения, от­даваемые им точными и короткими формулировками, не понять которые мог только законченный тупица, выполнялись споро и бес­прекословно.
   О Коржавине ходили слухи-легенды. Говорили, что он начал войну еще под Брестом, откуда, оставшись единственным уцелев­шим офицером, выводил остатки разбитого полка. Вывел, вновь попал в окружение. И снова вышел к своим с горсткой израненных, голодных бойцов. Коржавиным заинтересовались особисты: поче­му, дескать, часто в окружение попадаете? Почему живым остае­тесь? Его долго держали в фильтрационном лагере, выискивая причины подозрительной живучести. А выпустили, сохранив зва­ние, после того, как Коржавин в порыве гнева зарубил лопатой двоих болтунов, которые вслух сожалели о том, что в свое время не пе­решли к немцам.
   По другой версии, вырваться из рук особистов Коржавину уда­лось благодаря высокопоставленному заступнику, от которого на­чальство фильтрационного пункта получило письмо.
   Так это было на самом деле или иначе, поручиться никто не мог. Ротный же о себе ничего не говорил. Одно лишь мне удалось выяснить, что те же особисты передали Коржавину письмо, в кото­ром сообщалось о гибели его семьи, оказавшейся в оккупации. Соседка по дому, которой каким-то образом удалось перейти ли­нию фронта, писала, что немцы пытались изнасиловать жену Кор-жавина. Сопротивляясь, гордая и сильная женщина выцарапала глаз одному из насильников. За это ее вместе с пятилетним сыном затравили собаками, растерзанные тела повесили на березе во дворе: ее -- за косу, сынишку -- за ногу. Жителей согнали для уст­рашения. Распоряжался всем этим немец с черной повязкой на левой глазнице...
   Не рассказать о Коржавине я не могу. Не только потому, что моя фронтовая судьба крепко связана с этим человеком, но еще потому, что и он в своей семье был младшим.
   Склоняясь от встречного ветра почти до земли, рота совер­шала марш-бросок. В глубоких сугробах оставалась широкая бо­розда, которую, будто злясь на солдат за то, что нарушили снеж­ный покров, стремилась немедленно заровнять поземка.
   Бежали давно, а впереди оставалась еще большая и самая трудная часть пути. Бойцы, в чьи широко раскрытые рты врывался ветер, сбивая и без того неровное дыхание, держались из послед­них сил. Нужна была передышка, и все с нетерпением ждали, ког­да же упадет Феоктистов -- самый слабый из новобранцев. Жда­ли, чтобы дать минутный отдых изнуренным мышцам, сорвать злость, ругая выбившегося из сил товарища. Наконец Феоктистов, давно ставший козлом отпущения, упал.
   -- Не могу я больше! Лучше пристрелите! -- бился он в исте­рическом крике.
   -- Вставай, -- толкнул упавшего в бок командир отделения. Но в его приказе больше звучала надежда на то, что боец полежит еще, давая передышку и ему, отделенному, и всем остальным.
   Солдаты старались отдышаться, ждали, что скажет ротный, какое примет решение. Снова придется двоим более выносливым бойцам тащить Феоктистова или старший лейтенант изменит тра­диции заканчивать марш-бросок без отдыха?
   Коржавин, уставший не меньше остальных, подошел к лежа­щему на спине бойцу, вынул из кобуры ТТ, снял с предохранителя, передернул затвор и, направив ствол в лоб Феоктистову, нажал на спусковой крючок.
   Сухой щелчок был слышнее самого громкого выстрела.
   -- Осечка! -- зашептались бойцы. И снова задышали над­рывно, стараясь как можно больше воздуха прогнать через натру­женные легкие.
   Ротный наклонился над замершим с вытаращенными глаза­ми Феоктистовым и, глядя на него в упор, процедил сквозь зубы:
   -- Повезло тебе. Устроишь истерику во время боя, осечки не случится...
   Не ожидая дополнительных распоряжений, бойцы подхвати­ли Феоктистова и поставили на ноги.
   -- Вперед! -- скомандовал ротный, и марш-бросок был про­должен.
   Вечером в казарме все оживленно спорили: был заряжен пистолет ротного или нет? В конце концов дружно пришли к выво­ду, что Феоктистову действительно повезло.
   Экзамен по штыковому бою Коржавин принимал сам. Лов­кий, опытный и отчаянный боец, он требовал от подчиненных по­казать все, на что они способны.
   Выступая в роли обороняющегося противника, вооруженный лишь тренировочным шестом, ротный легко, почти играючи, отра­жал все выпады подчиненных, и к восторгу собравшихся вокруг ротозеев узкие жала четырехгранных штыков бестолково рубили прозрачный морозный воздух. Чем резче делал выпад экзаменуе­мый, тем больше восторга вызывала его неловкость, когда он про­валивался при ударе и подставлялся под жесткие шлепки ротного. Коржавин был неуязвим. Казалось, он смеется над нами, хотя лицо его и оставалось серьезным и сосредоточенным.
   Подошла моя очередь. Внимательно наблюдая за преднду-щими схватками, я уже успел получить некоторый заряд злости, видя, как унижены мои товарищи, и потому яростно пошел вперед, нанося короткие и сильные удары, стараясь попасть сопернику в грудь. Делал все, как учил ротный.
   Несколько раз промахнувшись и едва не упав, я почему-то не рассвирепел, как другие, а, наоборот, успокоился и просто пере­стал видеть в Коржавине командира. Передо мной находился про­тивник, и я должен был его поразить во что бы то ни стало!
   Атака моя была настолько яростной, что Коржавин смог ох­ладить мой наступательный пыл, только перейдя в контрнаступле­ние. Не успевая среагировать на неожиданные и мощные выпады ротного, я один за другим получал болезненные удары деревяш­кой в грудь. Но улучив момент (то ли ротный ослабил натиск, то ли боль в груди и сбитое дыхание заставили меня собраться), удачно отразив очередной выпад старшего лейтенанта, я сам сделал не­ожиданное не только для ротного, но и для самого себя движение. Штык ткнулся слева в грудь Коржавину и провалился, с треском прорвав белый овчинный полушубок.
   От неожиданности я замер в картинной позе разящего бой­ца, вперившись вытаращенными глазами в лицо ротного. А тот, побледнев, глянул за левое свое плечо на торчащий штык и с хри­потцой в голосе сказал:
   -- Осипов, ты проткнул своего командира насквозь. Чувству­ешь, как трепещет на штыке мое горячее сердце?
   -- Не-ет... -- ответил я, пытаясь проглотить ком, вставший в горле.
   -- Не-ет?! -- удивленно вскинул брови Коржавин. -- Тогда ты промахнулся. Оно, наверное, в пятки провалилось.
   "А может, его вообще нет?" -- почему-то подумал я и сам испугался своей глупости.
   Штык, скользнув по ребрам, только оцарапал ротному кожу. Мне пришлось штопать его полушубок, выслушивая подначки то­варищей.
  

Апрель 1943 года.На подступах к Курскому выступу

  
   Дивизионная колонна растянулась на несколько километров. Весеннее солнце еще не успело просушить почву, и чернозем, взби­тый, словно сливки, траками танков, САУ, артиллерийских тягачей, жирно чавкал под сапогами. Казалось, сама русская земля взах­леб целует ноги солдат-освободителей. И будто чувствуя это, бой­цы, презрев усталость, спешили как можно скорее вперед, освобо­ждаясь от раскисшей грязи, как освобождается идущий в поход ратник от любящей, подурневшей от слез жены, хватающей его за ноги.
   Впереди замаячила колонна пленных немцев. Сопровождае­мые тремя автоматчиками, они понуро брели, не смея поднять гла­за. Война для них закончилась, и спешить было некуда.
   Ноздри Коржавина затрепетали, мышцы напряглись, будто он увидел не просто пленных, а врагов, затаившихся, притворив­шихся неопасными, но на самом деле готовых нанести неожидан­ный удар в спину.
   Глаза ротного вспыхнули огнем, как перед схваткой. Я знал, что означает этот огонь. Появлялся он в те минуты, когда в голове командира рождалось решение. Знал я также, что никто и ничто не сможет остановить Коржавина в стремлении выполнить задуман­ное.
   -- Фриц! Отто! Ганс! -- пошел ротный с широко открытыми объятиями навстречу высокому немецкому офицеру, чью левую глазницу закрывала черная повязка.
   Удивленно покрутив головой, ища, к кому обращается рус­ский, и поняв, что обращается он именно к нему, немец пробормо­тал:
   -- Нихт Ганс, -- и, тыкая себя пальцем в грудь, представил­ся: -- Карл. Гауптман Штаубе.
   Он даже пытался щелкнуть каблуками, что в условиях распу­тицы выглядело смешно.
   -- Карл! Майн фройнд! -- Смешно выговаривая немецкие слова, с обезоруживающей улыбкой Коржавин заключил немца в объятия, хлопая того по широким костлявым плечам.
   К месту необыкновенной встречи спешил конвоир.
   -- Товарищ старший лейтенант, не положено... -- Явно не привыкший к таким оборотам, боец не знал, что ему предпринять. Не оттолкнешь же, на самом деле, офицера!
   -- Погоди, браток, -- весело ответил ротный, -- я, может, с этим гадом еще под Брестом воевал, а ты мне хочешь встречу ис­портить?
   Бойцы нашей роты чуть шеи не свернули, глазея на команди­ра.
   Коржавин, воспользовавшись тем, что конвоир уступил его натиску, оттащил немца в сторонку, что-то громко и радостно рас­сказывал, не выпуская того из объятий.
   Рота продолжала движение. Оглянувшись назад, я увидел, как Коржавин в очередной раз порывисто обнял пленного и нако­нец, разбрасывая сапогами грязь, побежал догонять свое подраз­деление. А немец, прижав к груди руку, будто стараясь унять стук взволнованного встречей сердца, удивленно смотрел ему вслед. Стоял он, чуть покачиваясь, словно от порыва ветра, и вдруг рух­нул ничком в растоптанный чернозем.
   Над упавшим склонился конвоир. Перевернул и захлопотал, будто наседка над непоседливым цыпленком, не зная, что делать: то ли подопечному помогать, то ли догонять старшего лейтенанта -- его обидчика.
   Не оглядываясь назад, Коржавин догнал роту. Его лицо све­тилось.
   Поравнявшись со мной и заметив недоумение, которое я так и не научился скрывать, ротный на ходу тихо проговорил:
   -- Осипов, любопытство при определенных обстоятельствах не самое лучшее качество.
   Сорвав на ходу пучок прошлогодней травы и тщательно про­терев финку, неизвестно откуда появившуюся в руке, Коржавин сунул ее за голенище сапога и, как бы рассуждая вслух, произнес:
   -- Просто Карл не пережил радости встречи...
   Рота уходила все дальше. Скоро нам предстояло вступить в бой.
  

Июль 1943 года. Курская дуга

  
   В конце апреля дивизия прибыла в район Вторых Понырей. Первого мая в честь праздника международной солидарности тру­дящихся армейское командование решило отбить у немцев высо­ту, с которой просматривался наш тыл на несколько километров. Именно оттуда немецкие разведчики корректировали огонь своих батарей.
   Для выполнения задачи в дивизию прибыла штрафная рота в количестве двухсот пятидесяти человек. Ее, не имевшую своих командиров, усилили взводом наших разведчиков, дали в поддер­жку десять танков. Командовать этим сводным подразделением добровольно вызвался старший лейтенант Коржавин.
   Лихие танкисты проделали проходы в проволочных заграж­дениях и минных полях. Видно было, как под гусеницами боевых машин фонтанировали противопехотные мины. Вслед за танками пошли штрафники.
   Высоту взяли на удивление быстро и с небольшими потеря­ми. На ней закрепился наш взвод, а штрафников увезли в тыл. Вско­ре высоту занял свежий стрелковый батальон.
   Немцы не смирились с потерей высоты. При поддержке тан­ков и тяжелых пушек бронепоезда, ударивших со станции Глоду-новка, они поднялись в контратаку. Но высоту мы удержали.
   Командование дивизии, воодушевленное удачей, решило развить успех и отбить у немцев деревню Хитрово. Но атака за хлебнулась. Мы в это время находились в резерве комдива и со слезами на глазах смотрели, как гибнут наши боевые товарищи.
   В середине мая дивизию отвели в тыл. Днем мы работали на строительстве оборонительных сооружений, а ночью усиленно го­товились бороться с новым оружием вермахта -- пресловутыми "тиграми" и "пантерами". Так продолжалось до конца июня.
   Пятого июля дивизию подняли по тревоге. Нам предстоял марш к переднему краю в район Прохоровки.
   На протяжении всего перехода я не уставал удивляться во­енной мощи, сосредоточенной на курской земле. Все пятьдесят километров пути мы шли вдоль траншей, противотанковых рвов, проволочных заграждений. Нашу колонну обгоняли танки, самоход­ки, грозные "катюши". Тяжелые грузовики тянули на передовую орудия. А навстречу нам катились обозы с ранеными. Те, кому по­счастливилось уцелеть на передовой, торопили:
   -- Ребята, скорее! Танки есть, пушки! Все есть! Пехоты нет!
   Седьмого июля в шесть часов утра дивизия прибыла на пе­редний край и заняла оборону у совхоза "Октябрьский". То, что мы увидели, потрясло: горы искореженного металла, развороченная, выжженная земля, трупы немецких солдат, начинающие разлагать­ся под жарким июльским солнцем...
   Наши окопы действительно были пусты, хотя танки, орудия стояли замаскированные и готовые к бою.
   С пятого по девятое июля бушевал ад. Тысячи людей, сотни танков и орудий на земле, множество самолетов в небе -- все сме­шалось в кровавой мясорубке. Канонада стояла такая, что невоз­можно было расслышать крик находящегося рядом в окопе.
   Армады немецких бомбардировщиков, сопровождаемые ро­ями истребителей, встретились с нашими самолетами. Прикрывая бомбовозы, и те и другие кружились в смертельной карусели пря­мо над нами. Сбитые машины исчертили безоблачное небо.
   Наблюдая из своего окопа, расположенного вблизи команд­ного пункта дивизии, я только за двадцать минут боя насчитал со­рок восемь подбитых танков. Наши танкисты творили чудеса. Ис­пользуя превосходство в скорости, тридцатьчетверки заходили немецким танкам во фланг и прожигали их в борта. Расстреляв боезапас, они шли на таран.
   В течение одного дня линия окопов несколько раз переходи­ла из рук в руки. Часто успех атаки решался в рукопашной.
   В этом аду старший лейтенант Коржавин чувствовал себя как рыба в воде. Казалось, тонны взрывчатки, вздымавшие в воздух кубометры земли, корежащие сталь, калечащие налево и направо людей, питали Коржавина высвобождающейся дьявольской энер­гией.
   Он был повсюду. Будто не один, а десяток Коржавиных нахо­дились на поле боя. Пули и осколки не трогали его, и он, словно зная это, шел под разрывы, на пулеметный огонь, бросался на штыки наступающих немцев. И смерть бежала. Он смеялся над ней.
   Однажды, во время редкого затишья, на позиции со стороны противника неожиданно выехал наш Т-34. Танк на большой скоро­сти двигался на соседей справа. Там произошла заминка. Солда­ты отложили оружие и смотрели на этот танк, как на чудо. Любо­пытство охватило наши окопы. Только грозная команда Коржавина заставила бойцов приготовиться к бою. Ротный как будто чувство­вал подвох немцев.
   Не доехав до нашего переднего края, танк резко развернулся и двинулся вдоль окопов, поливая позиции пулеметным и орудий­ным огнем. Он приближался к расположению нашей роты, к нахо­дившемуся рядом НП дивизии.
   -- Приготовить бутылки! -- крикнул ротный, а сам, схватив снайперскую винтовку, припал к брустверу окопа Тщательно при­целившись, он нажал на спусковой крючок. Было видно, что попал он точно в смотровую щель. Танк дернулся, словно предсмертная судорога механика-водителя передалась его многотонному телу, и замер. Мгновения хватило, чтоб о броню разбилось сразу пять или шесть посудин с "коктейлем Молотова". Танк запылал огромным факелом. Фашисты сгорели заживо.
   Соседей справа опять потеснили, и немцы грозили прорвать­ся к нам в тыл. Артиллеристы поставили на их пути заградитель­ный огонь, вступили в бой с танками. Наша рота получила приказ очистить захваченные врагом окопы.
   Едва огонь перенесли, мы как один поднялись в атаку. Нем­цы, подавленные артналетом, не оказали сопротивления.
   Когда мы были почти у цели, я услышал громкий смех. Бойцы стояли широким кругом на дне неглубокого оврага, сплошь изрыто­го воронками, и гоготали от души. В центре возвышался здоровен­ный немец. В правой руке он угрожающе сжимал длинный обоюдо­острый штык. Всем своим видом фашист показывал, что в плен сдаваться не собирается, предпочитая позорной жизни героичес­кую смерть. Во время огневого налета его оглушило и присыпало землей, а когда наконец очнулся и выбрался из завала, то увидел вокруг себя врагов.
   Появился ротный, и все притихли.
   Коржавин сделал шаг по направлению к немцу, но тот сейчас же занес штык для удара. Ротный остановился, и демоническая улыбка заиграла на его губах.
   -- Найдите его винтовку, -- распорядился он. Приказание ротного было немедленно выполнено.
   Из принесенного оружия, Коржавин выщелкал патроны и бро­сил его фашисту. Сам взял в руки трехлинейку. Направив штык на немца, он, как мог, объяснил ему: "Я -- мертвый, ты -- живой и свободный!" Фашист оказался понятливым. Он ловко приладил штык и принял боевую позицию.
   Бойцы, ставшие свидетелями необыкновенного поединка, попятились назад, расширяя круг.
   Немец был выше Коржавина почти на голову. Я, зная ротного как искусного мастера рукопашного боя, все же начал беспокоить­ся за его жизнь. Но опасения оказались напрасными. Коржавин, разыграв неудачную атаку, спровоцировал немца на ответный удар и, поймав его на встречном движении, коротким и сильным рывком снизу вверх вспорол ему живот. Рана получилась страшная -- ши­роким углом Так рвется гнилая наволочка на туго набитой подуш­ке.
   Немец, выронив винтовку, упал на колени, придерживая обе­ими руками вывалившиеся кишки.
   Над оврагом повисла тишина. Только слабые стоны тяжело раненного врага нарушали ее траурную торжественность.
   И вдруг тишина взорвалась. Немец неожиданно вскочил на ноги, роняя на землю гроздья кровавых внутренностей, и, вскинув руку в фашистском приветствии, громко, как только мог, крикнул:
   -- Хайль Гитлер!
   В то же мгновение штык ротного с хрустом вонзился ему в грудь.
   На Коржавина было страшно смотреть. Окинув долгим, изу­чающим взглядом бойцов, будто пытаясь найти в выражениях на­ших лиц одобрение или осуждение и не находя ни того ни другого, он поднес штык трехлинейки к лицу и длинным движением языка слизнул кровь с граненого жала.
   -- Сладка кровь поверженного врага! -- хрипло воскликнул он и понес окровавленный штык вдоль столпившихся бойцов, слов­но повар, предлагающий отведать только что приготовленное блю­до. -- Кто еще хочет в этом убедиться?
   Оторопевшие солдаты, потупив взгляд, лишь пятились. В зад­них рядах перекрестился пожилой боец.
   Штык с запекшейся кровью на гранях остановился на уровне моей груди. И тут то ли азарт восемнадцатилетнего мальчишки, то ли что-то другое, трудно сказать что, будто под руку толкнуло. Ос­торожно, как бы боясь обжечься, я мазнул указательным пальцем по штыку и, глядя в глаза ротному, будто бросая вызов, слизнул с пальца кровь. Пожевал губами, пробуя на вкус, и сплюнул под ноги.
   Мы некоторое время смотрели в глаза друг другу, и я не от­вел взгляд, как будто чувствуя, что поднялся на один уровень с Коржавиным, породнился с ним, причастившись кровью только что принесенной жертвы.
   -- Держись ко мне поближе, -- сказал ротный. -- Может, и выживешь.
   С этого дня я стал коржавинским ординарцем.
  

Август 1943 года. Район Брянских лесов

  
   Оборона немцев была прорвана во многих местах, и линия фронта благодаря войскам, хлынувшим в брешь, представляла собой огромный слоеный пирог, начинкой которого стали тысячи тонн металла, тротила, людей, живых и мертвых. Фланговые под­разделения то и дело вступали в огневой контакт с противником, не успевающим откатываться назад.
   Чтобы точнее ориентироваться в сложной обстановке, впе­ред наступающих войск было выслано боевое охранение. Как охот­нику служит верный пес, идущий по следу раненого, но еще спо­собного огрызаться зверя, так наша поредевшая рота оберегала дивизионную колонну от сюрпризов со стороны немцев. Мы преду­преждали наступающие части об опорных пунктах противника, оты­скивали невзорванные мосты, броды через реки, указывали обход­ные пути и проходы в минных полях.
   Уже через две недели наступления наш отрыв от ядра диви­зии составил почти сорок километров. Части, идущие следом, отя­гощенные обозами, то и дело останавливались, чтобы огнем ар­тиллерии и гусеницами танков заставить немцев сдаться, или унич­тожали их очередной опорный пункт.
   Старший лейтенант Коржавин вел роту умело, грамотно, с минимальными потерями. Казалось, какое-то шестое чувство гово­рило ему о грозящей опасности, и он, благодаря своевременному маневру, не допускал открытых столкновений с противником.
   На третьей неделе пути мы вступили в Брянские леса.
   Утомленные до изнеможения, голодные бойцы с разрешения Коржавина устроились отдохнуть на лесной опушке в полуразру­шенном коровнике. Там мы нашли небольшой запас мелкой про­росшей картошки и решили хоть ею подкрепиться. Стараясь как можно меньше дымить, развели костерок, и тут дозорный доложил о подозрительном движении в лесу. Коржавин скомандовал: "К бою!".
   Но, видно, нас обнаружили раньше. Из леса хлопнул выст­рел, и вслед за ним затрещали автоматные очереди. Мы открыли ответный огонь.
   Неизвестно, сколько бы времени продолжалась перестрел­ка, если б не ротный. Он, лежа на спине и вперив глаза в небо, так забористо, витиевато ругался, что стрельба стихла.
   -- Кто вы?! -- донеслось из леса.
   -- А вы кто такие?! -- переспросил Коржавин и снова разра­зился отборной руганью по адресу находившихся в лесу.
   Через несколько минут на полянке, где только что носились рои пуль, состоялась встреча бойцов регулярной Красной Армии и народных мстителей.
   Обнялись. Перецеловались. А потом посчитали потери. Ока­залось, по четыре человека ранены с каждой стороны. У нас к тому же был убит старший сержант Борзенко.
   Огонь партизаны открыли потому, что привыкли иметь дело со спецкомандами фашистов, одетых, как и мы, в маскировочные халаты.
   Стрельба в лесу всполошила немцев, и через пару часов на­шему уже объединенному отряду после скоротечного боя пришлось укрываться на клочке заболоченной земли, с трех сторон окружен­ном топью.
   Взять этот полуостров штурмом было практически невозмож­но. Перешеек оказался таким узким, что отделение автоматчиков могло удерживать его до бесконечности. Были бы патроны. Но и выход из западни фашисты захлопнули, установив тяжелые пуле­меты. К тому же немцы подтянули минометы и стали нас методи­чески обрабатывать. Они просто решили засыпать нас минами. Но не сообразили, что, ухая в болотистую почву, те почти не давали осколков. Многовековой слой торфа стал для нас настоящим спа­сением. Оставалось ждать подхода наступающих частей.
   Солдату к ожиданию не привыкать. Если бы не одно "но". И разведчики, и партизаны были до изнеможения утомлены и до умо­помрачения голодны. Продуктов не было совсем. Нами овладева­ло отчаяние. И вот тогда, под вечер, оставив вместо себя парти­занского командира, тоже, кстати, кадрового офицера, Коржавин отправился в сторону немецкого заслона.
   Когда солнце еще только собиралось подняться, он возвра­тился так же бесшумно, как и уходил. В его вещмешке лежало око­ло пуда мяса. На вопрос, где удалось достать, ответил, что утащил у немцев прямо с кухни. Будто подтверждая его слова, те начали беспощадный обстрел нашего лагеря. Несмотря на это, партизан­ский повар приготовил отменный обед. Видно было по всему, что ему не в первый раз приходится готовить пищу в таких условиях. Костерок, разведенный в неглубокой ямке, почти не давал дыма.
   Разведчики и партизаны впервые за много дней наелись до­сыта.
   А на следующее утро подошли передовые подразделения нашей дивизии. Частая стрельба слышалась по всему лесу. Потом она сменилась орудийной канонадой
   Коржавин с нетерпением смотрел в бинокль за перешеек. Грохот недалекого боя усиливался. Ротный слушал его, как слуша­ет охотник приближение гона. Напряжение все возрастало, и нако­нец, оставив раненых на попечение двух пожилых партизан, он поднял отряд в атаку.
   Атака была дерзкой и безрассудной по существу.
   Подпустив редкую цепь как можно ближе, немцы стреляли в упор, забрасывали нас гранатами. Разрывом одной из них я был оглушен. Придя в себя, услышал, как захлебываясь бьет немецкий пулемет. Поднявшись на колени, увидел мертвые тела товарищей. Даже тяжелые пули не смогли опрокинуть их назад, так сильна была у бойцов энергия движения вперед.
   А пулемет бил и бил не переставая. Я побежал на звуки выс­трелов, удивляясь, почему не слышу свиста пуль.
   Ужасная картина открылась, когда я добрался до немецкого окопа.
   Узкая глубокая траншея была завалена трупами. Наши и нем­цы лежали вперемешку. Видно, здесь шла последняя ожесточен­ная схватка за пулеметы.
   На горе мертвых тел на коленях за гашеткой отбитого у нем­цев пулемета стоял Коржавин и посылал одну за другой длинные очереди в невидимого мне врага. Носок его грязного сапога упи­рался в широко раскрытый рот мертвого немецкого солдата. Глаза мертвеца были открыты и смотрели в утреннее небо. Они еще не успели остыть и казались живыми и удивленными.
   Из оцепенения меня вывел бесцветный голос Коржавина:
   -- Жив? Патроны поищи где-нибудь...
  

Конец апреля 1945 года. Восточная Пруссия

  
   Мы долго рассматривали усадьбу в бинокль и наконец, убе­дившись, что ничего неожиданного разведчикам там не готовится, длинной цепочкой потянулись к воротам.
   Ротный требовательно постучал. Его стук был встречен гром­ким собачьим лаем. Затем послышались шаги и окрик по-немецки. Ворота распахнулись, и огромный черный дог, вырвавшись из рук престарелого привратника, едва не уронив того на землю, бросил­ся на Коржавина.
   Реакция капитана была мгновенной. Неуловимым движени­ем вырвав из кобуры ТТ, он от бедра трижды выстрелил в пса. Переступив через собаку, подошел к привратнику и, крепко ухва­тив за шиворот, начал трясти так, что казалось, у того отвалится голова.
   -- Где?! -- кричал в лицо немцу ротный. -- Где... хозяин это­го?
   Немец, бледный от испуга, не мог выговорить ни слова, и это еще больше злило ротного:
   -- Кто хозяин собаки?..
   Бойцы, и я в том числе, не смели вмешиваться, зная, как крут Коржавин в гневе.
   Наконец до немца дошел смысл задаваемых вопросов. Он сделал слабое движение рукой в сторону дома.
   -- Фрау... Фройляйн... -- бессвязно проговорил он. Отпихнув немца, Коржавин приказал:
   -- Все осмотреть! Всех, кого найдете, -- во двор! И чтоб мух ртом не ловить! Оружие держать наготове...
   Взвод рассыпался по усадьбе.
   Ротный и я пошли к хозяйственным постройкам. Там стояли ухоженные коровы, копошились сытые свиньи.
   Коржавин с пистолетом в руке двинулся вдоль подклетий с поросятами. И тут снова губы его исказила гримаса гнева.
   -- По-немецки хрюкают, твари... -- выдавил он и... бац! бац! бац! из пистолета.
   Раздался оглушительный визг раненых животных. Он привел ротного в неописуемую ярость. Сунув в рукоятку ТТ вторую обой­му, Коржавин принялся стрелять, тщательно выцеливая мечущих­ся по загону поросят.
   На звуки выстрелов прибежали бойцы. Перед собой они тол­кали пожилую даму. Видимо, хозяйку.
   -- О, майн гот! -- воскликнула она, увидев картину бойни. И заломив руки, запричитала по-бабьи тоненьким визгливым голо­ском.
   Плач женщины не остудил ярости капитана. Я увидел, как его пистолет поднялся на уровень груди хозяйки. Но тут из-за спин растерявшихся бойцов выскочила девица. Приблизившись к Кор-жавину, она поцеловала, да так, словно клюнула, руку ротного, державшую пистолет. Затем присела в реверансе, выражая покор­ность и послушание.
   -- Герр официр, -- проворковала девица, указывая на вы­ход, -- битте...
   Немецкая речь подействовала на Коржавина, как красная тряпка на быка. В глазах его сверкнули молнии, и черный зрачок пистолетного ствола теперь уперся в переносицу фройляйн.
   Выдержке молодухи можно было только позавидовать. Бы­стро сообразив, что при этом странном русском лучше молчать, она, не переставая обезоруживающе улыбаться, взяла коржавин-скую руку с пистолетом и, обвив ею свою талию, повела ротного из свинарника.
   Во дворе на происходящее глазели, не смея вмешаться и не имея возможности убежать, двое пожилых мужчин и мальчишка-подросток. Видимо, работники.
   Девица поманила старшего к себе и что-то на ходу шепнула ему на ухо. Тот, выслушав приказание, поклонился и, сделав знак своим напарникам, направился в сторону свинарника.
   Будто очнувшись ото сна, Коржавин обернулся к разведчи­кам и приказал сержанту:
   -- Трегубое, охранение и располагаться. Осипов, -- кивнул он мне, -- пошли со мной.
   Через полчаса мы сидели за ломившимся от яств столом на втором этаже дома, откуда из окна можно было наблюдать, как работники вместе с разведчиками освежевывают поросят.
   Хозяйка и, как выяснилось, ее дочь прислуживали нам, ста­раясь предугадать все желания опасных гостей.
   Приближался вечер. Оставив размягченного капитана на по­печение фройляйн, я слонялся по дому.
   В темном закутке случайно наткнулся на хозяйку. Увидев меня, она что-то торопливо спрятала под передник. Этот ее непроизволь­ный жест напомнил мне о матери. Правда, у моей мамы никогда не было такого кружевного передника, такого дома, хозяйства и тем более работников.
   А хозяйка смотрела на меня испуганными глазами. Помня о бдительности, я потребовал показать, что она прячет.
   Помедлив мгновение, женщина выпростала из-под передни ка фотографию, оправленную в красивую резную рамку. На ней был запечатлен улыбающийся молодой человек в форме офицера германской армии.
   -- Майн клайне зон... -- пояснила она.
   Кто-кто, а уж я чувства матери мог понять. Повертев в руках, я отдал ей фотографию и пошел восвояси. Нужно было посмот­реть, как там ротный устроился на ночлег, да и самому поспать не мешало. Коржавину для ночевки была отведена большая светлая комната с огромной кроватью. Я улегся на диване в соседней и уснул сном сторожевого пса.
   Шорох и торопливый шепот заставили меня открыть глаза. В темноте колебался огонек свечи, и я разглядел женщин, стоящих у дверей, за которыми спал Коржавин. Мать, загораживая собой про­ход, что-то горячо пыталась доказать дочери. Но та, по всему вид­но, была совершенно другого мнения.
   Спорили они, не замечая, что за ними наблюдают. А я понял по жестам, по выражениям лиц да по некоторым знакомым немец­ким словам, о чем шла речь.
   -- Ты сошла с ума, -- говорила мать, -- неизвестно, чего ждать от этого сумасшедшего русского. А завтра они уйдут, и все будет хорошо.
   -- Они уйдут, -- обводя рукой пространство дома, отвечала дочь, -- оставив нам горячие головешки. Лучше подстраховаться, но сохранить родной очаг наверняка. Мужчины бывают благодар­ными...
   "Ну и девка, -- подумал я с восхищением. -- На все готова, чтоб только по миру не пойти. Ведь в постель к Коржавину забе­рется, чтоб только дом не спалил! А кому это надо -- жечь ваши хоромы!"
   И я решил про себя, что лучше не вмешиваться. Пусть сами разберутся. Тут дело тонкое -- неизвестно, где выиграешь, где проиграешь.
   А девица была хороша. В одеяниях, которые больше служи­ли мужскому воображению, чем препятствовали любовным играм, с распущенными волосами, со свечой в руке, отбрасывающей на стены таинственные тени, она шагнула к дверям. Мать лишь на мгновение повернула ее к себе и, окинув долгим, запоминающим взглядом, перекрестила. Закрыв лицо руками, пожилая женщина, словно привидение, бесшумно спустилась с лестницы, не скрипнув ни одной половицей.
   Я лежал в темноте с открытыми глазами, весь напряженный от амурных видений, пока мои лирические фантазии незаметно не перешли в сон.
   Очнулся я оттого, что уловил странный звук. Я вскочил и по­спешил к двери Коржавина.
   С таким горловым звуком обычно деревенские мужики колют крепкие поленья, кавалеристы рубят сплеча, а пехотинцы разят штыком врага. Приоткрыв дверь, я заглянул в спальню.
   В свете полной луны, падающем через незанавешенное окно, первым, что мне бросилось в глаза на разбросанной постели, было лицо хозяйской дочери. Безжизненное, искаженное гримасой боли.
   Ротный со свистом втянул в себя воздух, будто его неожи­данно ожгли кнутом, и, отскочив к окну, ошалело глянул мне в гла­за. В руке его матово блеснул пистолет.
   -- Осипов, -- заговорил он, комкая обмундирование, -- най­ди санитара, делай что хочешь, только не дай ей умереть. Если, конечно, она еще жива. О том, что случилось, помалкивай и никого сюда не пускай.
   И он выскочил из комнаты.
   Санинструктор Костомаров, осмотрев так и не пришедшую в себя молодую хозяйку, сделал все возможное для того, чтобы ос­тановить кровотечение. Он подозрительно посмотрел на меня:
   -- Сама, говоришь, виновата? -- Он покачал головой, укла­дывая свой нехитрый медицинский скарб. -- Не нужно, говоришь, в темноте по перилам кататься, тем более когда в них гвозди встре­чаются? Ну-ну...
   Я был взвинчен до предела и распространяться на эту тему не имел никакого желания. А повидавший много чего за свою фрон­товую жизнь Костомаров усмехнулся с высоты окопного опыта:
   -- Верно, тот гвоздь размером с хороший костыль был...
   В комнату ворвалась хозяйка дома. Увидев дочь на окровав­ленных простынях и без чувств, она бросилась к ней и зарыдала у нее на груди.
   Мы с Костомаровым, не зная, как себя вести, отошли в сторо­ну.
   -- Оклемается. Ну порвалась маленько девка, крови потеря­ла, -- тихо сказал санбрат. --А что без сознания, так ей же легче...
   Как будто подслушав его слова, хозяйка внезапно поверну­лась и ожгла нас таким взглядом, что мне стало жарко. Тут ее про­рвало. Ругань -- она на любом языке ругань. Мы и без переводчи­ка прекрасно понимали, что говорила мать...
   За окном занимался рассвет.
  
   Я отправился искать ротного. Нашел в подвале, заставлен­ном бочками с вином. Коржавин, казалось, спал, разметавшись на каких-то брезентовых чехлах.
   Вдруг он застонал, выгнулся всем телом и очнулся. Судорож­но держась за низ живота, посмотрел на меня безумными глазами:
   -- Она умерла? -- Он больше утверждал, чем спрашивал.
   -- Жива! Костомаров говорит, что ничего серьезного. Только <рови много потеряла.
   -- Не ври, Осипов, не успокаивай. Правду говори, умерла? -- Его глаза светились в сумраке подвала.
   -- Да жива же, говорю!
   Ротный встал, неуклюже держась обеими руками за пах.
   -- Не верю! Не верю я! -- говорил он и, сгорбившись, мерил шагами ширину помещения. -- Все равно не верю. Если она жива, значит, кто-то другой из немцев умер...
   "Бредить начал", -- подумал я.
   Коржавин снова опустился на брезент и, повалившись набок, запричитал:
   -- Да за что же мне все это, Господи?! Осипов, -- повернул он ко мне лицо, -- мы с тобой с Курска вместе. Скажи честно, ты меня за сумасшедшего не считаешь?
   И не дожидаясь ответа, заговорил:
   -- Не спеши так думать, Осипов, сначала выслушай меня, а потом суди.
   И он рассказал свою трагическую историю.
   -- Что такое война, Осипов? Продолжение политики другими средствами? Временной промежуток, следующий за мирной жиз­нью? Ничего подобного. С чего начинаются войны? С убийства крон­принца? Со случайного выстрела на границе? Как бы не так! Война начинается и живет здесь...
   Он ткнул себя пальцем в лоб.
   -- Война -- это образ мыслей, умопомешательство, овладев­шее целыми народами, которые она бросает на кровавый жерт­венник, воздвигнутый самой себе. И среди множества человечес­ких особей есть отдельные избранные, возведенные войной в ранг жрецов смерти в прямом смысле этого слова. Война так вжилась в их сознание, образ мыслей, что они не могут даже представить себя вне ее. Война стала для них непременным условием сущест­вования, их религией, матерью, женой.
   Я один из них. В первый день немецкого нашествия в числе многих я оказался в окружении. Тысячи убитых, тысячи попали в плен, что равносильно смерти. Там должен был погибнуть и я, но оказался в числе немногих, чудом уцелевших, выжил, несмотря на то, что был травлен, словно зверь, вопреки голоду и холоду. Мно­гие кончали самоубийством, но мне и в голову не приходила мысль об этом. Тогда, в сорок первом, я посчитал за чудо, что остался жить. А никакого чуда не было. Просто, просеяв, как песчинку, че­рез сито двух окружений, война выбрала меня, сделав неуязви­мым на поле боя. С тех пор я и живу, убивая, и, убивая, живу.
   В боях под Москвой я пристрастился к снайперской стрель­бе. И вообще, как личное оружие кроме пистолета всегда держал под руками винтовку. Поднимаясь в атаку, я забывал про взвод и роту. Я бросался вперед со штыком наперевес, оставляя подчи­ненных самих решать свои судьбы. И никто не мог отстать от меня. Трусов карал смертью. Во время таких атак война собирала свою кровавую жатву. А я, ее избранник, помогал ей в этом. Угрызения совести приходили потом, когда остывал жар боя.
   В атаке, встречаясь лицом к лицу с немцами, я впадал в экс­таз от вида пролитой вражеской крови. Дошло до того, что однаж­ды в отбитом окопе вдруг осознал, что состоялся как мужчина...
   Говорят, что в человеке так сильна тяга к жизни, что приго­воренные к смерти в то время, как петля впивается им в шею, из­ливают семя. Так силен жизненный инстинкт, что человек в пос­леднее мгновение будто стремится зачать новую жизнь. С того са­мого случая, если мои товарищи проливали на поле боя кровь, я оставлял на этом поле и свое мужское начало. Умирая всякий раз, словно удавленник, и оставаясь жить. Я стал мужем войны, кото­рая, вбирая мое семя, порождала новые и новые смерти. Война овладела мной всецело, пропитав каждую клеточку моего тела, но требовала и требовала от меня все новых и новых жертв.
   Однажды, когда дивизию отвели на пополнение после Кур­ской дуги, пригрела меня одна молодуха, но я ничем не мог отве­тить на ее ласки. Я оказался несостоятельным с живой, любящей женщиной. В жаркой постели я чувствовал, как между нашими те­лами втерлась, втиснулась война и своим ледяным прикосновени­ем, невидимыми смердящими поцелуями отняла мои силы. Отня­ла у меня будущее. Жена и сын мертвы. А я живу, лишая жизни врагов и товарищей.
   А сегодня, когда кажется, что скоро конец войне, я чувствую, что и мне осталось недолго гостить на этом свете.
   С того самого момента, как переступили порог этого враж­дебного нам дома, я ощущаю близкую развязку. Словно убийца моей жены здесь, мы обязательно встретимся. Тогда-то и кончит­ся наваждение. Сгинет проклятие. Война заберет и меня с собой в небытие. Но это лучше, чем окончить жизнь никем не понятым где-нибудь в психушке. А ты берегись! Ты, принимавший причастие войны из моих рук и выживший, можешь понести в себе заразу смер­ти. Берегись!
   Дверь в подвал со скрипом отворилась, и на пороге показа­лись разведчики.
   -- Что случилось? -- строго спросил ротный.
   -- Товарищ капитан, хозяйка дома повесилась.
   Коржавин многозначительно посмотрел на меня: "А ты ведь, сознайся, подумал, что я брежу?" И не дожидаясь ответа, распоря­дился:
   -- Собираться! Через десять минут выступаем.
   Дорога тянулась вдоль цветущих садов, наполненных птичь­им щебетанием. Если б не колонны техники, то и дело обгонявшие нас, ничто в это апрельское утро не напоминало бы о войне.
   Бойцы шли понуро. Ночное происшествие не могло не ска­заться на их настроении.
   Осунувшийся, постаревший за одну ночь Коржавин смешно ковылял на негнущихся ногах позади всех.
   Послышался треск мотоцикла. Ничем вроде бы не выделяю­щийся из других дорожных звуков, он заставил ротного обернуть­ся.
   -- Это он! -- только и выдохнул капитан.
   Не обращая внимания на уходящий взвод, Коржавин встал посередине дороги и расстегнул кобуру пистолета.
   -- Осипов! Это он! -- крикнул мне, словно призывая в свиде­тели.
   Мотоцикл быстро приближался. Под кожаным шлемом ясно виднелась черная повязка, закрывавшая левую глазницу.
   Не доезжая метров тридцати до нас, водитель выпрыгнул из седла и пробежал, гася силу инерции. Мотоцикл, вильнув, бухнул­ся в кювет.
   Немец, сжимая в руке пистолет, надвигался прямо на Коржа-вина, а я оцепенел, не в силах поднять автомат, чтобы помочь командиру.
   Стрелять они начали одновременно и продолжали давить на спусковые крючки до тех пор, пока не расстреляли все патроны. Бросив ставшие бесполезными пистолеты, схватили друг друга за грудки. Но силы оставили израненные тела. Обнявшись, как род­ные братья, оба упали на дорогу. Полоска черной материи спала с лица немца. И я узнал офицера, чью фотографию видел в руках хозяйки дома.
   Младший сын приехал мстить за смерть матери, за поруган­ную честь сестры. Он пал от руки мстителя за замученных жену и сына.
   Уходящая война собирала свою жатву. Ей пришлись по вкусу младшие сыновья.
  

Август 1946 года. Город Горький. Московский вокзал

  
   Победные торжества давно отгремели, и мало кто обратил внимание на солдата в выцветшей гимнастерке с тощим вещмеш­ком за плечами, на сапогах которого осела пыль дорог освобож­денной Европы. Только немолодая цыганка, на лице которой отра­зились невзгоды кочевой жизни, с чумазым младенцем на руках обратилась к демобилизованному со старым как мир предложени­ем:
   -- Позолоти ручку, красивый, что было, что будет, скажу!
   -- Что было -- знаю. Погадай на то, что будет, -- ответил я. Торопливо спрятав деньги, цыганка заводила пальцем по
   ладони:
   -- Сам смотри, золотенький... -- и осеклась на полуслове, оттолкнула руку и вдруг покатилась быстро-быстро на коротких ногах, как от прокаженного.
   -- Эй, -- говорю, догоняя, -- деньги отрабатывать надо. Рас­сказывай, что увидела?
   Но та и не смотрит на меня, обойти старается. Да куда там! Немецкие танки останавливал, а тут -- цыганка!
   -- Ой, золотенький, навру ведь. Отпусти!
   -- Нет, -- говорю, -- гадай!
   -- Вижу зверей на твоем пути. Не объедешь их, не обойдешь. Через них и судьбу свою повстречаешь. Будет у тебя много сыно­вей и рядом с каждым вижу одну и ту же зазнобу. Кто такая -- не знаю. Только на всех одна. И младшего твоего с собой заберет. А денег мне твоих не надо.
   Выпалила все скороговоркой, сунула деньги в мою раскры­тую ладонь и прочь поспешила.
   Я об этой встрече никогда бы и не вспомнил, если б не сбы­лись ее предсказания.
  

Зима 1947 года. Город Ворсма Горьковской области

  
   Работать я устроился на медико-инструментальный завод то­карем. Зима сорок седьмого выдалась на редкость суровой. Мощ­ности заводской котельной для отопления цеховых помещений не хватало. Рабочие мерзли. Поэтому и было принято решение заку­пить валенки.
   В деревне Кишкино на валенках специализировалась целая артель, в которой не последнюю роль играл мой дальний родст­венник. Цеховое начальство поручило вести переговоры мне, на­деясь, что родственные связи помогут приобрести товар подешев­ле.
   Запрягли мне однажды заводскую конягу, и поехал я заби­рать товар.
   Сделка для артели оказалась выгодной, и после небольшого застолья в надежде на продолжение торговых отношений мне по­дарили нож -- традиционный в наших местах презент. Павловский район Горьковской области всегда славился изделиями мастеров-металлистов.
   А нож действительно был хорош. Большой, складной, с удоб­ной рукояткой и фиксирующимся лезвием, острым как бритва, от­полированным так, что муха поскользнется. Он мог бы служить ук­рашением арсенала самого привередливого охотника.
   В обратную дорогу я отправился затемно. Кляча, чей трудо­вой путь неумолимо приближал ее к живодерне, не спеша тянула сани с поклажей, и, казалось, ничто не могло заставить ее вспом­нить о резвости жеребячьих дней. Но вдруг коняга, всхрапывая на ходу, побежала быстрее. Поначалу озадаченный поведением ло­шади, я вскоре понял причину ее беспокойства. Впереди и сбоку среди берез, утонувших в сугробах, засветились огоньки хищных глаз, и тишину округи нарушил протяжный волчий вой. Взметая снежную пыль, четверо зверюг летели нам наперерез.
   Лошадь встала на дыбы, заржала, роняя с морды хлопья пены, и метнулась в сторону. Сразу же утонув в сугробе, она рвану­ла с неистовством обреченного. Раздался треск упряжи, и кобыла, свободная от саней, понеслась по бездорожью. Но далеко ей убе­жать не удалось. Один из волков, распластавшись в прыжке, повис у нее на холке, другой нырнул под брюхо. Еще двое тотчас оказа­лись на спине своей жертвы.
   Я стал свидетелем кровавого волчьего пиршества. Не успев даже как следует испугаться, смотрел, как волки рвут теплое мясо. На меня они не обращали никакого внимания.
   Зрелище завораживало, пьянило запахом парной крови, и я, повинуясь какому-то дикому зову, шаг за шагом приближался к месту разыгравшейся трагедии до тех пор, пока один из волков не встал на моем пути, предупреждающе оскалив окровавленные зубы. Но нападать зверь не решился.
   "Да ты пес! Жалкий бродячий пес, дрожащий над куском ук­раденного мяса!" -- такая сумасшедшая мысль мелькнула у меня в голове, а рука скользнула в карман полушубка к подаренному ножу.
   "Мое лезвие крепче твоих зубов!" -- думал я, вылущивая жало из тяжелой рукоятки. Щелчок фиксатора прозвучал для зверя как сигнал к нападению.
   Волк прыгнул, целясь в шею, но я поймал его зубы на пред­плечье и коротким сильным ударом снизу вверх проломил ему грудь у левой лапы. Он упал к моим ногам замертво.
   Теперь от лошадиной туши оторвались сразу два хищника. Они осторожными, пружинящими шагами заходили с боков. Не чув­ствуя страха, воодушевленный первой легкой победой, я вобрал голову в плечи, прислонился спиной к дереву и ждал нападения. И все же прозевал его Мгновение -- и от моего полушубка полетели клочья. Волки рвали овчину, стараясь добраться до тела. Но во мне уже проснулся хладнокровный, расчетливый боец. Не обра­щая внимания на боль от укусов, я старался удержаться на ногах и не дать захватить правую руку с ножом. Чуть согнувшись, я крепко прижимал ее к животу. Такая тактика оправдала себя. Почувство­вав вкус моей крови, волки осатанели, перестали осторожничать. Расплата была мгновенной. Первому зверю я распорол горло. Оно открылось широкой кровавой полосой. Со вторым возился доль­ше. Удар мой пришелся в хребет, и зверь пополз на передних ла­пах, оставляя на снегу кровавый след и унося застрявшее в ране оружие.
   На меня прыгнул четвертый хищник, до этого стоявший в сто­роне. Это был матерый самец. Его зубы, казалось, поспевали по­всюду, оставляя все новые кровоточащие раны. Но до шеи зверь добраться не смог -- я сам уподобился зверю: рычал, визжал и кусался, упорно пытаясь захватить его задние лапы.
   Когда это удалось, сил почти не осталось. Но собрав в кулак всю свою волю, я рванулся что есть мочи и, с трудом удерживая вертящуюся пружину волчьего тела, стал крутиться вокруг своей оси, приближаясь к березе. На очередном витке волк раскрылся, и голова его гулко ударилась о замерзший березовый ствол. Раз и два, и три! Я уже вращал над собой тело врага, снова и снова уда­ряя о дерево и так до тех пор, пока последняя смертная судорога, пробежав по его лапам, не замерла в моих руках.
   Я лежал на спине в изнеможении и чувствовал, как что-то теплое растекается по животу ближе к паху. От полушубка почти ничего не осталось, и снег неприятно холодил разгоряченное тело. Долго я не решался посмотреть на живот, боясь увидеть выпущен­ные свои кишки. Но решившись наконец, ощупал себя руками. Все цело. Только... ладонь моя оказалась густо выпачканной семенной жидкостью: опростался во время схватки...
   Я вспомнил Коржавина и его предупреждение о заразе вой ны. Неужели она накатила на меня волчьей стаей, чтобы мучить, как мучила ротного?..
   Меня подобрали мужики, воровавшие потихоньку лес в Вор-ванской роще. На санях, груженных дровами, они привезли меня в больницу вместе с трофеями. Врачи и сестры только ахнули, уви­дев, что представляет собой их ночной пациент.
   Меня вымыли и целую ночь штопали, поскольку я был одной большой раной. Зашивали рваные щеки, кожу на голове, плечи, руки, ноги. Наложили гипс на раздробленные волчьими зубами паль­цы. Поздно утром меня наконец оставили в покое, и я заснул. Сни­лись война, Коржавин, волки...
   Очнувшись, увидел над собой симпатичное лицо молодень­кой медсестры.
   -- Ну что, герой, -- улыбнулась она. -- Ничего существенно­го, надеюсь, волки тебе не откусили? -- засмеялась, будто е оло-кольчик серебряный зазвонила.
   Раны гноились, заживали долго, и у меня было время побли­же познакомиться с Наденькой. Именно так звали девушку.
   После выписки мне еще долго довелось ходить в больницу отпугивать от моей новой знакомой ухажеров. Слава волкодава бежала впереди меня, и я не стеснялся подтверждать ее, кровавя кулаки о зубы соперников.
   Осенью сорок восьмого, к радости постаревшей матери, я привел в дом молодую хозяйку.
   Через год, осенью сорок девятого у нас родился первенец. Назвали его в честь деда -- Анатолием.
   Три года счастье не покидало нашего дома. А потом грянула беда. Сын заболел.
   Врачи, запутавшись в диагнозах, только разводили руками. А Толик таял на глазах.
   От бессилия опускались руки. На Надежду было страшно смотреть. И у меня работа не клеилась. Мать, не чаявшая во внуке души, не просыхала от слез. Надеяться оставалось только на чудо.
   Чудесами в нашем городе ведала бабушка Чиликина. Она бралась лечить все, от вывихов до полового бессилия. Брала рубль за посещение и не очень-то афишировала свою деятельность, хотя все ее знали.
   Бабушка Чиликина память о себе оставила добрую. До сих пор, когда футболист ворсменского "Спартака" в матче на област­ном первенстве промажет по воротам соперников, трибуны друж­но посылают его править ногу к бабушке Чиликиной. Это имя в на­ших краях стало нарицательным.
   Всей семьей предстали мы перед чистенькой, румяной ста рушкой. Расспросив о беде, ведунья выставила меня за дверь и осталась наедине с Надеждой и Анатолием.
   Я топтался у ворот и курил одну папиросу за другой. Мелкий осенний дождь не прибавлял оптимизма.
   Наконец, крепко прижимая к груди закутанного с ног до голо­вы сына, вышла жена.
   -- Что она ска...? -- спросил было я, но осекся на полуслове, увидев на лице Нади блуждающую улыбку и искорку надежды в глазах.
   -- Идем скорее домой... -- Голос жены дрожал от волнения. Оставив Анатолия на попечение бабушки, жена метнулась
   на кухню и через некоторое время пригласила меня к столу. Для тогдашнего не очень сытного времени он был просто великолепен.
   Надежда сидела напротив и преданным взглядом поощряла мое обжорство.
   Наевшись, спросил:
   -- Что дальше?
   Я терялся в догадках, но решил не противиться. Поцеловав горячий лоб сына, пошел спать. Днем. Такого раньше со мной не случалось.
   Уснул неожиданно быстро и проспал до вечера. Очнулся от поцелуев жены.
   -- Баня готова, милый, -- горячим шепотом проговорила она. От ее влажных волос пахло полевыми цветами.
   Я обалдевал.
   Она мыла меня, как маленького ребенка, с присказками: "Сей­час умоем глазки, чтобы лучше видели! Помоем ножки, чтобы луч­ше бегали!" От нежных прикосновений жены во мне проснулось такое желание, что я дрожал всем телом и всхрапывал, как боевой конь перед битвой.
   Жена отдавалась с такой страстью и бесстыдством, словно мы любили друг друга в последний раз.
   Так продолжалось в течение недели. После работы меня ожидали горячий, сытный обед, отдых с дремотой, парная баня и жаждущая ласк жена. Ребенок находился между жизнью и смер­тью, метался в горячечном бреду, а мы сходили с ума от банного пара и любовных утех. Наше неистовство походило на молитву безумных, просящих таким вот способом о чуде.
   И чудо произошло Анатолий стал быстро поправляться. То­гда-то счастливая жена и открыла секрет бабушки Чиликинои.
   -- Смерть побеждается жизнью, -- сказала ведунья. -- Успе­ешь понести раньше, чем угаснет твой первенец, может, и спа сешь сына. И запомни, что отвести беду от младших сыновей есть только одно средство -- сделать их старшими...
   Мы опередили смерть.
   Тогда-то я вспомнил предсказание цыганки. Так вот кого ви­дела цыганка рядом с моими сыновьями! Так вот кто должен до времени увести с собой моего младшего сына!
   От такой догадки мурашки дикими табунами поскакали по спине.
   Оставалось одно -- воспользоваться рецептом бабушки Чи-ликиной до конца. Что мы с Надеждой и сделали.
   В пятьдесят втором родился Борис, в пятьдесят пятом -- Сергей, в пятьдесят восьмом -- Венедикт, в шестьдесят первом -- близнецы Александр и Алексей. Алексей родился на двадцать ми­нут позже.
   Дорого достались близнята жене. Роды были тяжелые, а их последствия еще тяжелее. Доктора сказали, что жена больше не сможет рожать. Страх за младших сыновей снова поселился в на­шем доме.
   До трех лет близнецы росли здоровыми, но подойдя к этому рубежу, захворали. Болели тяжело и, я так думаю, справились с болезнью только потому, что боролись с ней вдвоем, деля страда­ния поровну. Выздоровление близнецов принесло в дом несказан­ную радость и надежды на будущее. Мы с женой были счастливы.
   А баньку я, надеясь на очередное чудо, продолжал регуляр­но топить. Только чуда не произошло...
   Когда провожали Александра и Алексея служить, я чувство­вал, что больше не увижу их живыми, но крепился и, как мог, под­держивал жену. Плакали мы потом, когда остались наедине, не скрывая слез друг от друга.
   Это была весна семьдесят девятого года. Близнецов ждали пыльные дороги Афганистана.
   ...Братьев застрелил снайпер, когда они сидели на привале, прислонившись спиной друг к другу. Так они частенько сиживали дома на крылечке.
   Пуля вошла под левый сосок Алексея и вышла из-под левого соска Александра. Грудь младшего брата оказалась слишком сла­бой, чтобы защитить спину старшего. Александр умер мгновенно. Алексей жил еще целых двадцать минут. Он был в сознании. Ушел из жизни, только сравнявшись в возрасте со старшим братом, при­нимая за того муки, как написано на роду всем младшим сыновь­ям.
   Мне не в чем винить ни себя, ни жену. Мы сделали все, что могли. Так же, как и наши близнята сделали все, чтобы род наш жил на этой земле. Благодаря тому, что приняли они муки за грехи людские, старшие сыновья пустили крепкие корни, и теперь не вся­кая буря сможет выкорчевать рощицу человеческих судеб -- се­мью Осиповых.
  

1993 год. Город Курск. Гостиница "Центральная"

  
   Ночь вступила в свои права. Только редкие автомобили тре­вожили тишину улицы, одинокие прохожие, опоздавшие на послед­ний автобус, спешили по домам, да парочки влюбленных никак не могли оставить скамеек, скрытых в зелени скверов.
   В гостиничное окно, словно прислушиваясь, заглянула луна, разогнав по углам комнаты мрак, с которым тщетно боролась не­большая настольная лампа с зеленым абажуром.
   Мой собеседник продолжал свое повествование:
   -- С уходом близнецов я не переставал думать: почему так случилось? Что это? Просто стечение обстоятельств или действи­тельно над младшими висит трагический рок? А может, это я несу в себе тот самый вирус войны, как назвал его когда-то Коржавин? Я стал, как губка, невольно впитывать все, что касалось этой темы. Начал с поговорок и сказок, которые во множестве читал внукам на ночь. Они дали огромную пищу для размышлений.
   Чего стоит, например, такая поговорка: "Один сын -- не сын, два сына -- полсына, три сына -- вот это сын!" Почему один сын -- не сын?
   Почему, думал я, главными героями сказок становятся млад­шие сыновья? Почему в жены им достаются хоть и царевны, но лягушки или лебеди? А на пути к счастью становятся то Кощей Бессмертный, а то еще хлеще -- Змей Горыныч? То им в кипящем молоке искупаться надо, то на их уже мертвые тела, чтобы вернуть их к жизни, льют поочередно мертвую и живую воду.
   Народ в сказках всегда хотел выдавать желаемое за дейст­вительное. Хранилища народной мудрости настолько переполне­ны мученическими судьбами младших сыновей, что именно они и становятся главными сказочными героями. Следуя этой мудрости, российские крестьяне всегда выделяли отруба старшим сыновь­ям, оставляя младших на хозяйстве под своим родительским при­смотром.
   Донские казаки пошли еще дальше. Потомственные воины, они метили младших и единственных сыновей, вдевая им в уши золотые сережки. А атаманам в походах давали наказ ставить этих в задние ряды конной лавы, когда шли в сабельную рубку. Так дон­цы заботились о продолжении рода
   И не потому ли рухнула Римская империя, что передовые ряды ее легионов составляли молодые, неопытные воины, которые при­нимали на себя первый и самый мощный натиск неприятеля, в то время как ветераны укрывались за их спинами?
   С уходом из жизни младших сыновей уходили в небытие ве­ковые династии правителей. Яркий пример тому -- убийство в Уг­личе сына Ивана Грозного царевича Дмитрия.
   Когда Борису Годунову льстивые волхвы и звездочеты наше­птывали: "Тебя ожидает венец...", он перестал таить то, чего жаж­дал, и гибель царевича (по сути дела, не имевшего права на пре­стол, потому что был рожден неизвестно от какой по счету жены Ивана Грозного -- шестой или седьмой) была предрешена. Заду­манное Борисом с усердием мясников выполнили его должники -- отец и сын Битяговские с племянником Никитой Качаловым. Испо­лнители были растерзаны народом, но главный виновник воцарил­ся на троне.
   Вместе с отроком Дмитрием пала династия Рюриковичей, правившая девятьсот лет. На Руси наступило смутное время само­званства и бунтов.
   А судьба династии Романовых?! Она начала свой закат с са­мого рождения наследника престола царевича Алексея. Болезнен­ный Алексей никак не смотрелся на фоне пышущих здоровьем стар­ших сестер.
   Когда устои монархии зашатались, Николай II отрекся от пре­стола в пользу великого князя Михаила, пытаясь хоть этим спасти от гибели царевича. Но революция требовала жертв. И их прино­сят в подвале Ипатьевского дома в Екатеринбурге.
   Фатальностью веет от того, что первыми святыми, канонизи­рованными русской православной церковью, стали Борис и Глеб -- младшие сыновья князя Владимира Крестителя, убитые по при­казу сводного, но старшего брата Святополка.
   По костям братьев Русь вступила в христианство. А в молит­ве юного Глеба, с которой он обращался к своим палачам, слы­шится плач всех младших сыновей, безвременно оставивших этот мир: "...Помилуйте юности моей, помилуйте, господа мои... Не по­жните от жития, не дозревши... Не порежьте лозы, не до конца воз­растивши..."
   А Библия? Священное писание изобилует примерами роко­вого мученичества младших сыновей.
   Уже на заре истории была уничтожена половина человечест­ва: Каин убил Авеля. И убийца остался безнаказанным, потому что сказал Господь: "За то всякому, кто убьет Каина, отомстится все­меро". И сделал знамение, чтобы никто, встретившись с ним, не убил его.
   Внук братоубийцы Ламех по праву мог воскликнуть: "Если за Каина отомстится всемеро, то за Ламеха в семьдесят раз всеме­ро".
   И младшие сыновья всех времен и народов понесли на челе своем печать Авеля -- знак покорности и мученичества.
   Помнишь? "Сказал Бог Аврааму: возьми сына твоего, единст­венного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мо-риа, и там принеси его во всесожжение на одной из гор..." Хорошо, что Господь остановил руку отца. Только мало у кого из младших сыновей имеется свой ангел-хранитель. Коротка их земная жизнь. Слишком спешат они предстать перед глазами Господними.
   А какие муки пришлось претерпеть Иосифу, прежде чем он стал правителем Египта и смог спасти от голодной смерти веро­ломных братьев своих, продавших его в рабство.
   Великим избиением младенцев было ознаменовано рожде­ние Иисуса Христа. Царь Ирод повелел перебить всех младенцев в Вифлееме "и во всех пределах его, от двух лет и ниже. И плакала Рахиль о детях своих".
   Под этот плач и ступил Христос на путь к Голгофе, где при­нял мученическую смерть во искупление грехов человеческих, как и положено младшему сыну Всевышнего, единственному сыну Бо­городицы. Адовы муки.
   А путь этот проторил ему старший брат по непорочному зача­тию -- Кришна. Старшинство позволило умереть ему легкой смер­тью. Он скончался от трех стрел, выпущенных "воинами с суровы­ми лицами".
   Христу же, прежде чем воссоединиться с Отцом, предстояло принять бичевание, примерить терновый венец, вознести на Гол­гофу крест, чтоб на нем и быть распятым.
   Муки, достойные младшего брата.
   Страстотерпцы -- так называл летописец святых Бориса и Глеба. Это емкое слово вбирает в себя и мучеников божествен­ных, и страдальцев-царевичей, и Коржавина -- единственного сына родителей, и того одноглазого немца, и моих младших сыновей, и многих-многих других единственных и младших, принявших и еще примущих муки во имя спасения человечества.
   -- Чтобы никто не думал, что я свихнулся на библейской теме, -- продолжал мой гость, -- посмотрим на это дело с другой сторо ны. Ни для кого не секрет, что младшие сыновья чаще всего круп­нее старших братьев и сестер. Это легко объяснимо. Вторая бере­менность и вторые роды переносятся женщинами значительно легче. Казалось бы, у младших должно быть больше физических сил и энергии для противостояния жизненным невзгодам. Но не тут-то было. Чем крупнее человек, тем меньше шансов у него вы­жить при неблагоприятных условиях.
   Пережившие ГУЛАГ неоднократно описывали, как на лесопо­вал привезли пленных финнов. Это были потомственные лесору­бы почти двухметрового роста каждый. Они умерли от истощения в течение двух месяцев! Большому телу необходимо больше пищи, больше тепла. Так что шанс выжить в тех условиях оставался у низкорослых и худых.
   Американские инструкторы во времена индокитайских войн не уставали удивляться выносливости "мелких" корейских солдат. Первыми на длинных переходах валились с ног именно американ­цы. Что ж, пятьдесят килограммов собственного веса нести значи­тельно легче, чем девяносто или сто.
   На войне крупный солдат -- хорошая мишень. Это я говорю как фронтовик.
   В отношении младших сыновей понятие "заласканный ребе­нок" звучит трагически. Младшие -- любимы. Им -- больше ласк, самый лакомый кусок со стола. В результате у младших развивает­ся комплекс исключительности. Создается иллюзия вседозволен­ности. И не удивительно, что большинство "населения" в местах не столь отдаленных составляют младшие и единственные сыно­вья.
   Печать Авеля на младших. Трагический рок висит над ними. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть вокруг. Вспомнить знакомых и друзей, вспомнить родственников, с которыми произош­ли несчастья...
  
   ...Я долго ворочался, шурша казенными простынями, не в силах уснуть. Перед мысленным взором проходили родные, дру­зья, знакомые -- те, кого ночной гость называл страстотерпцами.
   Мой отец -- младший из четырех братьев -- угас в сорок лет от точившей его человеческой слабости.
   Младший брат. Я всегда завидовал его росту и силе. А он, призванный служить на Северный флот, вернулся домой полусле­пым, инвалидом второй группы.
   Мои школьные товарищи. Серега Крутов, единственный сын родителей, красавец и весельчак. Перед самыми выпускными эк­заменами упал с турника и теперь прикован к инвалидной коляске. Поздняков Валера. Единственный сын у матери. Окончил военное училище, а через некоторое время его свалила страшная болезнь. Он первым из одноклассников ушел в мир иной.
   Мои соседи. Вовка Софонов, младший сын в семье, погиб в автокатастрофе еще совсем мальчишкой. В том же примерно воз­расте попал под колеса автомашины Вовка Слитков -- младший сын в большой семье. Леха Еропкин. Единственный, любимый, а потому балованный сын, отбывает очередной срок за поножовщи­ну. Первый городской силач Николай Сыров. Отслужил в армии, женился. Сначала схоронил маленькую дочь, потом не пережив­шую горя жену. Его нашли на озере в тростниках вмерзшим по пле­чи в лед, с выеденным зверями лицом. Он был единственным сы­ном в семье. Саня Посконин. Заживо сгорел во время пожара. Се­стра и мать успели выскочить из горящего дома, а он нет...
   Я продолжал вспоминать имена и фамилии страждущих, ловя себя на том, что никогда не задумывался о количестве людских трагедий, которыми буквально напичкана моя память. Долгой че­редой проходили передо мной младшие и единственные сыновья-мученики, которым по судьбам их старый солдат Осипов дал точ­ное определение -- страстотерпцы.
   -- Печать Авеля! -- с этими словами я провалился в беспо­койный сон, с ними же и проснулся поутру: -- Печать Авеля!..
  
  
  
  
   20
  
  
  
  

Оценка: 5.54*14  Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2017