ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Юрченко Игорь Васильевич
Записки разведчика. Три года в Яньани.1941-1943

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
 Ваша оценка:

  Игорь Южин / Ю Жень, Юрченко Игорь Васильевич/
  
  "Три года в Яньани"
  
  записки военного корреспондента
  
  
  Яньань, особый район Китая
  
  1941-1943
  
  
  
   Книга эта - выборка из неизданных архивов военного разведчика Юрченко Игоря Васильевича (псевдоним Южин), сделанных за три года его пребывания в Яньани, столице Особого района Китая, с 15 января 1941 по 24 октября 1943 года.
  
  
   
   "Три года в Яньани" (1941-1943гг.)
  записки военного корреспондента.
  
  
  "Старые друзья называют меня сюцаем, который,
  по меткому определению Мао, не выходя из своей
   комнаты, пытался открывать великие истины. Я не обижаюсь".
  
  Я тоже в молодости мечтал. Мечтал на склоне лет
  дослужиться до командира кавалерийского полка,
  а жизнь заставляла заниматься такими вещами,
  какие и во сне присниться не могут.
  
  ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ. ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ.
  Книга эта - выборка из неизданных архивов военного разведчика Юрченко Игоря Васильевича (псевдоним Южин), сделанных за три года его пребывания в Яньани, столице Особого района Китая, с 15 января 1941 по 24 октября 1943 года. Курсивом добавлен текст из первой версии книги.
  Идея зародилась давно, книга должа была выйти в 1980 году, но в 1979 Игорь Васильевич умер от инфаркта. Частично материалы вошли в книгу Петра Парфеновича Власова (псевдоним Владимиров) "Особый район Китая", 1973г. Материалы и разъяснения о совмесной работе с отцом в Китае с мая 1942 года попросил у Игоря Васильевича сын Петра Власова, известный советский тяжелоотлет и писатель, олимпийский чемпион 1960 года, Юрий Власов.
  Группа во главе с Кисленко А. П. (Красинский), отозванным в Москву после оскорбления Мао, сменила группу Мотинова Петра Семеновича, и работала легально под видом корреспондентов ТАСС, состояла из трех человек (полная информация есть в сети интернет):
  - Автор этих воспоминаний, тогда капитан и с 20 февраля 1943 майор, Игорь Васильевич Юрченко (Южин, Ю Жень), 1913 г.р., закончил в 1940 году 2-й спецфакультет военной академии им. Фрунзе, с июля 1940 года в распоряжении РУ РККА (разведуправление), представитель Коминтерна при ЦК КПК (китайской коммунистической партии).
  - Алексеев Борис Васильевич, тогда майор, (псевдоним Алеев, Ань Ле Фу), 1902г.р. - официальный переводчик группы, закончил в 1937 году китайское отделение института востоковедения им. Наримана, с декабря 1940 г. в распоряжении РУ РККА.
  - Долгов Леонид Васильевич, тогда инженер-майор (Долматов, Ли Вэнь) - радист группы, 1913 г.р., был на испанской войне начальником радиоузла в Картахене и Валенсии, раненный в ногу вернулся через Париж (интересная история про подъем в лифте на Эйфелеву башню вместе с нацистами) в СССР.
  К ним прибыли 11 мая 1942 года и вместе работали до конца октября 1943г.:
  - Власов Петр Парфенович, тогда майор, (Владимиров, Сун Пин), 1905 г.р., закончил в 1937 году китайское отделение института востоковедения им. Наримана, представитель Коминтерна при ЦК КПК с 1942 по 16 ноября 1945г.
  - Риммар Николай Николаевич, 1911г.р., техник-лейтенант, радист, Мао Цзэдун звал его Ли или Ли Маэр.
  - Теребин Андрей Яковлевич, тогда подполковник медицинской службы, (Орлов), 1905 г.р., участник боев на Халхин-Голе и советско-финляндской войны, армейский хирург с 19 июля 1941г., с января 1942 года приписан к Генштабу КА.
  
  У костра над Стожарами.
  
  Их было трое у костра - два охотника и один рыболов. Собственно, настоящий-то охотник был только один, Пётр Владимиров, а попросту Парфёныч. Второй с ружьём - Игорь Южин, совсем не охотник, но поскольку в своё время понюхал пороху, стрелять умеет. Третий же - Борис Алеев, хотя и не заядлый рыбак, но посидеть с удочкой не прочь.
  Все трое - участники или свидетели событий одного из самых ответственных периодов в жизни китайского народа, происходивших в Яньани и вокруг неё. Это они стали лагерем на живописном берегу Московского моря, искусственного водохранилища, созданного на Москве-реке в 1937 году.
  Немалый вклад в оценку событий внес Борис Алеев - замечательный человек, филолог по профессии и философ по призванию.
  Рыбалка, помнится, была не ахти какой, но каждая удачная подсечка любого из нас вызывала уйму восторгов. С грехом попоќлам наловили на ушицу. Ближе к вечеру собрали хворосту, развеќли костер, разложили рядом "скатерть-самобранку". Не заметили, как и ночь наступила, безлунная, но звездная-звездная.
  Костер несколько поугас и на небосклоне над озером стали отчетливо видны Стожары. Южин, направившийся было за чем-то к палатке, вдруг застыл в нескольких метрах, глядя на взметќнувшийся над горизонтом сполох целого скопления ярчайших звезд.
  ***
  Вспомнилась поездка в Харбин зимой 1939/1940. Меня, слушателя выпускника 3 курса 2 спецфакультета академии им. Фрунзе, сняли с занятий, выдали дипломатический паспорт и вместе с Сеськиным Костей (будущий генерал-лейтенант и начальник ГРУ и друг до конца жизни) и еще одним товарищем отправили в служебную командировку. Как потом напишут в аттестации за этот учебный год "был в специальной командировке с порученной ему работой справился хорошо. Добился хороших результатов в разговорной практике".
  Заданием было вывезти из оккупированного японцами Харбина нашего агента. Помощь с той стороны оказывал Орловский Кирилл Прокофьевич, работавший под видом завхоза геологической службы. Встреча состоялась в ресторане при гостинице Ямато. Незадачливого агента завернули в ковер и положили в багажник легковой машины. Так и вывезли. Но отъехали недалеко. Память сохранила разговор с полицейским. Он попросил остановиться и заглушить мотор. Его предупредили, что лучше не глушить, потом завести будет сложно. На бушующем адреналине, предъявив диппаспорта, заставили полицейского толкать машину...
  Зачетка за 3 выпуской курс осталась незаполненной, и только на последней странице красуется пятерка по китайскому языку за подписью профессора Колоколова Всеволода Сергеевича.
  
  ***
  Немного погодя он вернулся, закурил свой неизменный "Казќбек" и произнес: "М-да-а-а!", - не обращаясь ни к кому персональќно. Затянулся, да так, словно у него не легкие, а кузнечные меќха, и пояснил свое многозначительное междометие:
  - Такого за три года в Яньани не видывал ни разу. В Китае принято "читать" небо по созвездиям системы "дракона", куда, как известно, Стожары не входят. Похоже, такие трензеля, а именно их напоминают мне звезды Плеяд, не по нутру китайскому дракону.
  Эта "увертюра" произвела впечатление.
  - Да-а-а, - в тон ему отозвался Петр Парфенович,- видно по всему, что Южин и впрямь собрался проехаться на сером драконе с шелковой уздечкой, да еще и с серебряными трензелями.
  Было видно, что Владимиров давно изучил нрав Южина и знал: стоит его лишь "пришпорить", как он понесет. И Игорь понес, что называется, с места в карьер, как в той кавалерийской песне, "закусив стальные удила":
  - Это Борис пусть седлает дракона, нам же, буденовским кавалеристам (И.В.Южин в юности служил в кавалерии и с тех пор причислял себя к кавалерийской братии), не к лицу возиться с такой непригодной для верхоќвой езды животиной. На наш век и добрых донских скакунов хватит. Однако же и по части дракона я кое-чему поднаторел, живя под киќтайским небом. Но пусть сначала Борис предварит несколькими слоќвами тему разговора, поскольку у нас гости, - заключил он, имея в виду егеря из Завидовского охотничьего хозяйства, коќторый, обходя свои "владения", завернул к нам на огонек.
  Дело в том, что предметом их жарких дискуссий и, вероятно, не только у костра, была тема, избранная Алеевым для защиты канќдидатской диссертации. Работал он тогда на кафедре китайского языка в одном из московских институтов иностранных языков и задался целью растолковать социально-политическое знаќчение одного китайского иероглифа - "ЛУН".
  Непосвященному читателю это ровным счетом ничего не говорит: мало это или много?! Но уж во всяком случае, должно заинтриговать - что бы это могло значить?!
  Дракон - это как пятерня с растопыренными пальцами или кулак сжатый мускулами для удара. Такую трактовку дракона Мао внес своими весьма образными объяснениями.
   Долго бы мне пришлось мучаться угадыванием, если бы ясность не внес сам Мао своими объяснениями. О том же образно повествует и символ КНР - пять звездочек (на флаге), где бОльшая звезда - большой палец Мао.
  - Все вы, вероятно, помните классическое изображение дракона? - полувопросительно, полу-утвердительно сказал Алеев, - по внешнему виду он не похож ни на одно живое существо. Если же приглядеться повнимательнее, то можно различить, что дракон соќстоит из различных частей пяти существ, объединенных одним теќлом. Это голова лошади или коровы (во всяком случае, кого-то из травоядных), пальцы с птичьими когтями, лапы собачьи или тигриќные, кожа с рыбьей чешуей, тело червя или змеи, объединяющее все эти элементы, которые расставлены друг за другом в строго определенном порядке по замкнутому кругу. Стоит только нарушить этот порядок, как дракон распадется на свои составные части, так как перестают действовать центробежные силы.
  Дракон как символ происходит от одной из ранних форм релиќгии - тотемизма (тотем в первобытных верованиях - природный объќект, находящийся якобы в родстве с определенной группой людей). Каждая народность в Поднебесной поклонялась своему тотему. Восќточные племена "И" обожествляли травоядных животных, южные "Мань" - птиц, западные "Цзянь" - хищников, северные "Ди" - рыб, а центральные "Хань" - пресмыкающихся. Таким образом, киќтайский дракон в религиозно-демографическом смысле есть не что иное, как собирательный тотем пяти народностей. Вот так дракон стал многоликим символом Китая.
  Алеев еще долго и очень увлекательно рассказывал, подбраќсывая время от времени сучья в костер. Нередко он прибегал к чисто китайской терминологии, которую даже ему трудно было с ходу переводить на русский язык. Постепенно обрисовалась весьќма сложная, но логически стройная натурфилософская система "у-син", то есть пятикомпонентная система первоэлементов прироќды в их статике и взаимодействии. В заключение он отметил:
  - Пять первоначал природы: дерево, земля, огонь, металл, вода, как и пять составных частей дракона, которые легли в осќнову системы философского мышления, возникшей сугубо на китайсќкой почве, представляют собой хотя и трудный для понимания, но довольно-таки отлаженный механизм со многими функциями. Между прочим, формулами "у-син" по схеме дракона можно объяснить проќисхождение корней и структуры китайского языка.
  Свою лепту, и немалую, внесли в этот рассказ Владимиров и Южин. Особенно в ударе был Южин, по мнению которого, в систеќме "у-син" было много полезного. Наиболее важное прикладное значение этой системы он усматривал применительно к сельскому хозяйству. Завладев нитью разговора, он вновь обратился к звездному небу, которое стало своего рода отќправной точкой его повествования.
  - Удивительно мудро устроен звездный календарь простых китайских крестьян, - начал он, - не берусь судить, существует ли таковой в письменном виде, но устно он передается из поколения в поколение. Его материальная ценность состоит, прежде всего, в том, что по нему ведутся все сельскохозяйственные работы: опреќделяются сроки сева, начало уборки урожая. Сейчас только остаетќся сожалеть о том, что в свое время в Яньани я не освоил этот каќлендарь. Правда, даже там это было бы нелегко сделать. Вспомиќнается даосский монах, который мог бы стать отличным учителем. Да, вот, встретиться с ним довелось лишь однажды и, к тому же, в ненастье. И он не смог, даже если и захотел бы, посвятить меня в тайну звездного неба, по которому китайцы исстари не только ориентируются на местности, но и, что гораздо важнее, отсчиќтывают годы, месяцы, недели, дни и время суток с точностью до четверти часа.
  Китайцы в отличие от других народов делят год не на четыре, а на пять времен: весна, лето, осень, зима и середина года, которая приходится где-то на начало июня - конец июля. У них существует и пять сторон света: восток, юг, запад, север и сеќредина, то есть то место, где находится тот, кто определяет эти стороны света, а в зените для ориентира - Полярная звезда. Как видно, и здесь прослеживается связь с названной уже системой "у-син".
  Владимиров из своего богатого опыта общения со многими руководителями китайской комќпартии знал, что те или иные элементы "у-син" нередко испольќзовались китайскими руководителями в их повседневной деятельности.
  В своих воспоминаниях мои собеседники нет-нет, да и касались прожитых в Яньани лет. И хотя в Китае победила революция, яньаньский период истории КПК и всего государства не ушел в область преданий. Каждый из них по-своему оценивал происшедшие события. Иногда они резко расходились в характеристиках отдельных конкретных руководителей Компартии Китая, но в одном они неизменно были едины: в Китае происходит что-то неладное.
  Учитывая авторитет и влияние Мао Цзэдуна, который утвержќдал, что "общая программа новой демократии - построить социализм на раз-валинах колониального, полуколониального и полуфеодального порядка - была бы совершенной утопией", можно понять тревогу наших героев за судьбы всего китайского народа.
  Продолжая мысль Владимирова, можно уверенно сказать, что идеологические и даже политические функции дракона как симќвола "пяти начал" дают о себе знать и в настоящее время. На его пяти атрибутах построена внешнеполитическая концепция "трех миров", по которой весь мир подразделяется на пять составных частей: первые две - это сверхдержавы (Советский Союз и Соединенные Штаќты), две другие - развитые в промышленном отношении социалистиќческие и капиталистические государства и, наконец, пятая - это весь так называемый "третий мир", то есть развивающиеся страны, к числу которых, в силу определенных конъюнктурных соображений, пекинские руководители относят и Китайскую Народную Республику.
  Однако не будем забегать вперед...
  ***
  Мое сознание начало формироватќься еще при Ленине, и я помню, что в те времена за свободное выражение политическќих взглядов никто никого не наказывал,ќ а спорили очень много. Сам В.И.Ленин много спорил со своими соратникамќи. Пример. Брестский мир. Ленин камня на камне не оставил от концепций Троцкого и Бухарина, однако терпел их около себя и заставлял их работать на революцию и дело шло. В этом отношении нечто похожее находим мы и у Мао...
  Мы росли и воспитывались в духе пафоса мировой революции. Ведь здание школы ВЦИК в Кремле, где я учился, было построено нами, курсантами, на месте нами же взорванного Чудова монастыря. С 16 лет, сначала воспитанником в оркестре, потом курсантом, я жил в Кремле. Старший брат Виталий пристроил меня в музвзвод и, тем самым, спас от голода, после того как мать, Юрченко Надежда Петровна, член РСДРП с апреля 1917 года, оставив нас на попечение тетки в Чембаре (Пенза), уехала в Петроград вслед за моим настоящим отцом, телеграфистом, Семеном Михайловичем Фиминым, отсидевшим 8 лет за "экспроприацию в пользу партии эсеров".
  
  
  
  
  Я до сих пор помню слова нашей любимой курсантской песни:
  Мы школы ВЦИК кремлевская охрана
  И РКП мы зорко сторожим.
  И каждый (из нас) твердо знает
  Всегда готовы мы в бой,
  А если тревогу сыграют,
  Раздуем пожар мировой.
  Потом сама жизнь исправила наши восторженные настроения, забыли и эту волнующую боевую песню. Эти благородные настроения не ведомы нашей молодежи, и она во многом не может понять нас.
  
  Юрченко Игорь Васильевич крайний слева в третьем ряду, 1932 год
  ***
  Первые сюрпризы. В ЯНЬАНИ (в Особом районе). Москва - Алма-Ата - Ланьчжоу.
  Прежде чем приступить к рассказу по существу, необходимо сказать несколько слов, как и почему я оказался в Яньани.
  После окончания Военной академии им. Фрунзе в 1940 году меня, как и многих подобных мне изучавших в академии китайский язык, распределили в аппарат главного военного советника в Китае. Мне не хотелось ехать за границу, но роль в этой истории сыграла личность главного советника - только что назначенного генерал-лейтенанта В.И. Чуйкова. Это существенно меняло дело. В его распоряжение я поступил и был включен в группу, которая готовилась к отправке по программе, разработанной самим Чуйковым. На занятиях особое внимание уделялось опыту работы старшего поколения советников, особенно тех, кто только что вернулся...
  ***
  Уездный город Хаши - это обычный среднеазиатский кишлак из приземистых, в основном глинобитных строений. На центральной базарной площади мы быстро отыскали купца-китайца, дружески прозванного волонтёрами Николаем Ивановичем.
  Мороз крепчал, и шофёра пришлось отпустить с условием, что он вернётся за нами через два часа. Дом купца с глухим фасадом был по-китайски своеобразен. Вход с улицы вёл в сенцы, огибавшие угол справа, к двери во внутреннее помещение - хорошо продуманная система от возможных набегов, которые не были редкостью в этом полудиком краю. Большую часть внутреннего помещения занимала сама торговая лавка, битком набитая всякого рода товарами.
  Получив объяснение о цели нашего посещения в столь неурочный час, хозяин распорядился подать чай и все свои товары предоставил на свободный выбор.
  Нас интересовали в первую очередь товары повседневного обихода, начиная от постельных принадлежностей и кончая туалетным мылом. Набор получился довольно обширный, и стоило большого труда посчитать, сколько всё это стоит. Купец называл цены вещей - мы, не торгуясь, кидали, но считали. Ошибались и снова кидали.
  Грозный стук в дверь прервал наши занятия. Хозяин вышел и тут же вернулся в сопровождении троих, вновь прибывших. Вошедший первым, невысокого роста, в довольно чистом европейском платье, подошел к нам. Второй - огромный детина с прыщем на лице, с драгунской саблей без ножен и темляка, встал в свете керосиновой лампы между нами и кипами товаров в глубине комнаты, за ними робко приблизился хозяин. Третий вошедший остался стоять в тени у двери.
  - Кто эти люди, и что у вас тут происходит? - строго обратился начальник к хозяину.
  - Мы советские корреспонденты - вклинился в диалог на чистом пекинском диалекте Алеев, - покупаем для себя товар.
  Он сразу понял, что имеет дело с обычным полицейским патрулём.
  - А мы всегда рады приветствовать советских людей на своей земле, - находчиво извернулся полицейский, - мы специально заглянули сюда, чтобы помочь вам.
  И с присущей ему моторностью выхватил счёты и стал быстро кидать костяшки под диктовку купца. Он так ловко орудовал прибором, что через считанные минуты выдал результат. Получилась сумма примерно в два раза меньшая, чем насчитали мы вместе с купцом.
  Мы тут же расстались, рассчитавшись сполна. Не трудно догадаться, какими постными остались физиономии - купца, которому не удалось поживиться за счёт новичков покупателей, и того верзилы с прыщем, которому не подфартило поживиться за счёт купца.
  Город Ланьчжоу с населением до ста тысяч человек, географический центр Китая, расположен на южном берегу западного изгиба большой излучины Хуанхэ. После подавления широкого мусульманского восстания в 1929 году, он был объявлен административным центром провинции Ганьсу и стал главным опорным пунктом гоминдановского правительства на северо-западе страны. Разноплеменность края, постоянные усобицы, близкое соприкосновение с очень сильной мусульманской группировкой на западе и находящимся во власти КПК Особым районом на северо-востоке, наложили на облик города своеобразный отпечаток.
  В период войны с японцами внутренняя вражда в этом краю стала скрытной.
  Ланьчжоу, прикрывавший удобные пути сообщения во все стороны, служил главной перевалочной базой тыла гоминдановской армии.
  Мы поселились в одном из бараков авиационной базы за городской стеной на восточной окраине города вместе с нашими советскими лётчиками-волонтёрами.
  Удалённый на пятьсот километров от линии фронта город многократно подвергался налётам японской авиации. Однажды ночью и мы наблюдали такой налёт. Наши лётчики поднялись в небо, когда японцы уже бомбили лётное поле. Короткий воздушный бой был виден с земли по траекториям трассирующих пуль. Японцы быстро обратились в бегство, не причинив аэродрому никакого вреда своей бомбёжкой.
  Наши лётчики назвали этот эпизод "учебной тревогой", где они смогли показать свои боевые возможности лишь частично.
  В остальном город жил своей размеренной жизнью, разве только условия военного времени сделали его более представительным и одушевлённым.
  Продолжая свои нехитрые покупки, мы ежедневно встречались с купцами, у них дела шли бойко. В одном из походов по городу мы оказались у самых западных ворот, охраняемых усиленным патрулём.
  На этой заставе жизнь протекала также размеренно, но была более разнообразной, и в неё вкрапливались моменты чисто военно-политического порядка.
  Начальник караула время от времени прохаживался от патрульного помещения к воротам и обратно. В одном из рейдов он остановил старика, направлявшегося в город с белым наполненным мешочком на полусогнутой руке.
  - А что это у тебя? - ткнул он пальцем в мешочек.
  - Ми-цза /просо/ - жалобно пропищал старик.
  - А ну пойдём - сказал грозный начальник и потащил старика в караульное помещение.
  Через минуту старик вышел один, уже без мешочка, подслеповато покосился в сторону солнца и повернул обратно к воротам, жалко семеня негнущимися ногами.
  Солдатская казарма, некогда покрашенная жёлтой краской, стояла на пути от базы в город. И проходя мимо, мы каждый раз могли наблюдать картины служебного быта.
  Из казармы не слышалось ни звуков сигнального рожка, ни громких строевых команд, ни солдатских песен. Они не ходили в строю, у них не было единой формы одежды и, по всей вероятности, определённого распорядка дня. Как пчёлы в улье без матки, солдаты бродили вокруг своей казармы, не имея определённых занятий. Иногда среди них появлялся офицер, тогда они окружали его стайкой, и у них шли какие-то беседы. Возможно, это были уроки словесности, а может быть ещё что, но только такие беседы никак не были похожи на военные занятия.
  В безветренные дни всё население казармы выходило на солнечную сторону давить телесных паразитов, снимая по очереди свои одежды.
  Это были своеобразные добровольные арестанты, поскольку содержались они без охраны. Они бы разбежались, если бы им дали в руки настоящее оружие, которое можно продать. Но они не разбегались, не зная, как и чем прокормиться на воле. Вот именно такое представление о себе оставляла гоминьдановская армия.
  На нашей базе целыми днями слонялся молодой пёс - красивая овчарка ровной светло серой масти. Прижился он здесь по наследству от прежнего начальника базы - известного нашему читателю автора дневников "Особый район Китая" - Владимирова П.П. После него некому было заниматься собакой, и пёс вырос, и жил сам по себе, ничему не обученный и никому не нужный. Он иногда сопровождал лётчиков на аэродром, а большей частью, бродил по базе безо всякой цели. Будучи доброго характера, он никогда ни на кого не лаял.
  Однажды он увязался с нами в город и там, посещая вместе с нами магазины, не отходил от нас ни на шаг. Но в одном из них он проявил свою прыть, едва не доставившую нам большие хлопоты.
  Едва мы подошли к прилавку, как наш Рекс бросился к двери и громко гавкнул. В двери появилась молодая женщина, элегантно по-европейски одетая.
  - Вэй! - негромко вскрикнула она.
  - Назад, Рекс - испуганно закричали мы.
  Но уже в следующую минуту ничего не произошло. Рекс послушно вернулся к нам, предварительно облизав даме лицо и руки. Дама лёгкой походкой подошла к прилавку и обратилась к хозяину со своей просьбой. Из их диалога на чистом пекинском диалекте можно было заключить, что дама размещает у купца очень странный заказ на ребёнка - хайцзы. На выраженное нами изумление нам разъяснили, что хайцзы на местном диалекте может означать и ребёнка и туфли. Существует лишь совсем едва различимое на слух ударение на гласный звук в середине слова. Для меня, начинающего изучать китайский язык, это было настоящее открытие. И не успел я ещё оценить до конца всю его глубину, как сам допустил досадную ошибку.
  Я попросил у хозяина лезвия для безопасной бритвы "баосяньдао", а он мне вместо этого предложил целую пачку известных противозачаточных изделий - "баосяньтао". Как они называются по-китайски, я ещё и не знал. Я был крайне смущён и боялся ещё что-либо сказать по-китайски.
  - Как ты до этого додумался? - спросил Алеев по-русски, зная мой скромный лексикон.
  Я стал объяснять Алееву, что у меня никаких других намерений, выходящих за рамки лезвий для безопасной бритвы, не было. На что он громко расхохотался, а дама и хозяин открыто выразили свой неожиданный для них интерес к моему замешательству. Оба они вступили в общий разговор и мои ошибки тут же выяснились. Я нечётко произнёс последний слог - дао, что значит нож, и у меня получилось более похоже на тао - чехол.
  Это был очень запомнившийся и хороший урок китайской фонетики.
  Борис Васильевич - достопочтенный учитель-наставник - прочитал мне по этому поводу целый курс лекций, об этом нигде не прочитаешь.
  В китайском разговорном языке часто возникают стихийные каламбуры из-за большого числа созвучных слов.
  - Главное - убедительно предупредил он, - не нужно бояться вступить в разговор с китайцами. Чтобы сделать всякое новое в своём лексиконе слово активным, его нужно употребить к делу девяносто девять раз, многие очень хорошие китаисты после первых казусов, как с тобой, навсегда становятся молчунами.
  В другой раз мы набрели на храм. Был ли он буддийский или какой другой, сказать трудно, так как ни внешний вид его, ни внутреннее устройство, ни о чём определённом в религиозном отношении не говорили. Это был просто китайский храм независимо от его первородного предназначения.
  Более того, точнее было бы назвать его обычной ночлежкой. В храме мало что сохранилось от прежнего убранства. Пустые полки и ниши по стенам, где место божествам, красноречиво свидетельствовали об этом. Храм был интересен людьми, его населявшими, а не убранством, которое там практически отсутствовало, если не считать пыли истории.
  В полумраке из-за малого размера окон, по всему помещению в разных позах и положениях находились люди. Царила тишина. Первая мысль была обманчивой. Нет, это не горьковское дно. Бедность - это ещё не дно человеческого общества. Эти люди не отбросы, они просто остались без очага и крыши над головой в зимнее время. Большей частью это были сезонные рабочие, батраки, кули, совершенно не склонные к тунеядству или преступности. В их поведении ощущалась степенность, и что удивительно, полное отсутствие страха перед завтрашним днём - чем жить. Они привыкли к такому образу жизни и не унывают.
  Они не опасны обществу. Их никто не боится, полиция ими не интересуется, поскольку взять с них совершенно нечего. Здесь нет азартных игр, однако некоторые играют в шахматы. Китайские шахматы по количеству и назначению фигур идентичны с общеизвестными, только сами фигуры лишь обозначены иероглифами на шашечных кружочках, и есть некоторые дополнительные правила для хода конём и ладьёй, а во всём остальном они одинаковы с нашими.
  Алеев, не проявлявший никакого интереса к шахматной игре, тем не менее поощрил меня принять участие в этом оригинальном турнире. Шахматисты гостеприимно приняли меня в свою компанию. Но игры не получилось, и само общение с этой публикой далее шахматной терминологии не пошло.
  Словом, вот такое интересное на китайской земле явление, как этот храм с его обитателями, ничего не добавило к нашей коллекции китайской экзотики. Но у нас впереди было много времени и много китайских храмов на пути. Может быть, в них мы найдём настоящую экзотику.
  Когда мы возвращались домой, нас постоянно сопровождала стайка попрошаек нищих, день от дня возрастающая в своей численности. Виноват в этом был я сам, проявляя филантропию и раздавая им мелочь, как заметил мне сразу же Алеев.
  Избавились мы от их преследования также помимо своей воли и также по моей неосмотрительности.
  Случилось это так. В одном из магазинов на полках стояли бутылки с этикетками - пиво. Я потребовал две бутылки, и хозяин поставил их на прилавок вместе с двумя пиалами.
  - Ты зря радуешься, - охладил моё рвение Алеев, - это совсем не то пиво, о котором ты думаешь.
  Тем временем хозяин откупорил одну бутылку и наполнил пиалы.
  Я сделал один глоток, на большее не решился. Алеев тоже слегка пригубил.
  - Теперь понял!?
   Чего же тут было не понять. Напиток, может быть, был и не опасный, но по вкусу не имел ничего общего с нашим пивом.
  Я выложил деньги за одну бутылку, и мы направились к двери.
  - Возьмите обратно деньги, - пытался остановить нас хозяин, - ведь вы ничего не купили.
  Но мы сказали ему спасибо, до свидания и продолжили свой путь.
  На улице нас вновь настиг хозяин магазина, настойчиво предлагая нам вернуть деньги. Напрасными были наши возражения - бутылка всё равно испорчена и её никто не купит. Хозяин настаивал, что мы его оскорбляем и подрываем честь заведения.
  - Вы лучше отдайте эти деньги вот эти нищим, - я показал на выглянувших из-за угла наших преследователей.
  - Они не будут к вам больше приставать, если вы возьмёте ваши деньги.
  Пришлось пойти на компромисс, и нищие, действительно, к нам больше не приставали.
  На самолёте, который должен был доставить нас в Яньань, прибыли наш начальник, подполковник Скворцов Ф.К. и радист Долматов А.В. Оставшиеся дни целиком ушли на подготовку к последнему перелету.
  Несколько раз нас посетил генерал-адъютант командующего 4-м военным районом, на территории которого мы находились. Он спрашивал, какая нужна нам помощь и пригласил нас прийти к командующему. Условились встретиться завтра во второй половине дня.
  Командующий - генерал Чжу Шаолян - принял нас в довольно просторной комнате с зашторенными камышовыми циновками окнами.
  Сам генерал сидел в кресле в шелковом тёмно-коричневом халате и тёплых домашних туфлях. Он не встал нам навстречу, сославшись на ревматизм. Предложил принять маленькое угощение, как он выразился, в виде армянского коньяка и фруктов, расставленных на высоком столе. Мы заняли места за столом стоя (стульев в комнате не было).
  Церемония была простой. Он спрашивал о нашем самочувствии, не нуждаемся ли в чём - он готов помочь и т.д. Мы угощались, выражали свою благодарность за его заботу, потом назначили день вылета и распрощались.
  Из Яньани регулярно поступали сигналы - погода лётная, к приёму готовы.
  ***
  15 января 1941 года с военного аэродрома в городе Ланьчжоу провинции Ганьсу, с базы, обслуживавшейся советскими летчиками на территории гоминьдана, где находился своего рода перевалочный пункт, через который шла помощь Советского Союза в Китай через Синьцзян, поднялся в воздух тяжелый четырехмоторќный бомбардировщик ТБ-3 и взял курс на северо-восток.
  Ориентиром в полете служила светло-желтая лента огромной излучины реки Хуанќхэ на темно-коричневом фоне окружающей местности. На борту самоќлета находилась небольшая группа советских военных корреспонденќтов, направлявшихся по договоренности и с официального разрешения правительства Чан Кайши в Яньань - столицу Особого пограничного района Шэньси-Ганьсу-Нинся (сокращенно Шаньганьнин). Этот район представлял собой главную опорную базу вооруженных сил Коммунисќтической партии Китая (КПК), переформированных в порядке соглашения о едином национальном антияпонском фронте в 8-ю и Новую 4-ую армии.
  Экипаж самолета состоял из пяти человек: командир со вторым пилотом размещались в верхней кабине за ветровым стеклом из гнуќтого плексигласа, штурман в "моссельпроме" - в застекленном выступе носовой части, стрелок-радист - в гнезде с турельным пулеметом позади хвостового оперения и борт-механик - в "курятнике" - салоне в полости фюзеляжа. Последний выполнял также обязанности стюарда по обслуживанию нас, пассажиров. В первую очередь он "впряг" нас в лямки парашютов; на себя же парашют не надел. На это нельзя было не обратить внимания:
  -Почему?
  -Лишнее, наш корабль братская могила...
  -Тогда к чему же нам парашюты?
  -По инструкции...и...и!!!
  Салон своим убранством - деревянные балки и косые стропила, действительно напоминал скорее чердак деревенского сарая. В перегруженном саќмолете пассажиров разместили в соответствии с индивидуальной весовой категорией. Мне досталось место у основания правого крыла за бензобаком. Благо, самолет был дырявый, и в щель достаточного размера удобно было наблюдать за трассой полета и пробегающей внизу местќностью.
   Самолет шел с невероятной по современным понятиям скоростью, при встречном ветре, 130 километров в час. Предстояло преодолеть около 750 километров, в то время как расстояние от Ланьчжоу до Яньани по прямой не превышает четырехсот. Сложность заќдачи состояла в отыскании среди хаотичного нагромождения гор ориентиров, по которым можно было бы точно вывести самолет к месту назначения - разрушенному японцами небольшому китайскому городу Яньань. Сверху эта сморщенная коричневая земля казалась огромным печеным яблоком, обвитым более светлой лентой того же оттенка - рекой Хуанхэ, по западному берегу которой проходила линия обороќны войск 8-й армии. Самолет надлежало вести по точно намеченным на штурманской карте ориентирам, в противном случае грозила опасность очутиться на оккупированной японскими войсками территории.
  На штурманской карте прямыми линиями соединены города Ланьчжоу, Иньчуань и Яньань, образовав равнобедренный треугольник со сторонами равными: Ланьчжоу-Яньань500 км, Ланьчжоу-Иньчуань 350 км и Иньчуань-Яньань 500 км. Наш самолет шел по курсу равных сторон этого треугольника. Ориентирами служили река Хуанхэ до Иньчуаня, Великая китайская стена до заставы Саньчэньбао и далее река Яньшуй до Яньани.
  С тысячеметровой высоты жилые дома были похожи на спичечные коробки, река Хуанхэ выделялась широкой желтой полосой на коричневом фоне зимнего рельефа местности. При снижении на реке четко различались паромные переправы из надутых свиных шкур. Великая китайская стена угадывалась по ровќным линиям падавших от нее теней. Великой китайской стеной цинский император, ныне высоко превозносимый маоистами, Ши-хуан, в третьем веке до н.э. увековечил границу исконных китайских земель на севере и северо-западе страны.
  Северо-запад Китая, где мы пролетали, в древние времена служил пристанищем воинственных племен, которые во втором тысячелеќтии до нашей эры завоевали и покорили Поднебесную. После сверќжения последней цинской династии в 1911г. здесь образовался сложный клубок внутренних и внешних противоречий, вследствие чего Северо-Запад превратился в надежное убежище для всякого рода сепаратистских группировок. Здесь же, в 1936 году сосредоточились и основные силы Китайской Красной армии, превратив Северную Шэньси с центром в Яньани в свою главќную опорную базу.
  Через пять с лишним часов полета самолет вышел к месту поќсадки. Это была относительно ровная посадочная полоса местности, достаточная для приземления тяжелого самолета. Передний край ее примыкал к каменистому берегу речки Яньшуй, на противоположном берегу которой вздымалась высокая гора. В случае ошибки летчика при посадке пространства для маневра не оставалось. Наш пытный летчик, впервые оказавшийся в этом месте, дважды снижался над посадочным полем, чтобы лучше рассмотреть его, и только после третьего захода уверенно посадил машину, затормозив ее у самой кромки берега реки.
  
  Короткий зимний день быстро сменили весьма непродолжиќтельные в этих широтах сумерки. Члены экипажа с пассажирами укрыли самолет от возможного налета японской авиации. Подбежавшие бойцы 8-й армии помогли нам с выгрузкой нехитрого нашего имущества.
  От развалин бывшего города к самолету подошла санитарная машина, как потом стало известно, единственный автомобиль в Яньаќни, подаренный китайским коммунистам американским обществом Красного Креста.
  Из машины вышел человек с маузером через плечо и предложил одному из нас немедленно прибыть вместе с ним к Мао Цзэдуну в Яньцзялинь. Алеев и Долматов были заняты хлопотами у самолета - разгрузка, маскировка, поэтому решили послать меня. Ехали уже при лунном свете. Дорога вилась по склону горы. Примерно через пять километров переехали по льду небольшую речку, и машина остановиќлась у входа в глухое ущелье, загроможденное глыбами серого камќня. Дальше пошли пешком. В наиболее узкой части горловины ущелья, где тропа пролегала меж двух больших камней, стояли двое часовых с огромными старинными китайскими мечами наголо у плеча. Картина была впечатляющей. Поднявшись по тропинке несколько выше, как бы на второй этаж, мы сразу же оказались в пещере, которую можно было определить как служебное помещение. По всей вероятности, это и была приемная канцелярии ЦК КПК.
   На какое-то мгновение я остался одни. Затем в пещеру вошќли десять человек, одетые в серо-синие, выцветшие черные или буро-зеленые ватные куртки и такие же штаны, обутые в тряпочные туфли-тапочки - стандартное обмундирование всех кадровых работников в Яньани. Передо мной был полный состав Политбюро ЦК КПК, за исключением Чжоу Эньлая, который постоянно находился с дипломатической миссией при Чан Кайши в Чунцине и редко посещал Яньань.
  Здесь были: Мао Цзэдун - председатель Реввоенсовета, Ван Цзясян - начальник Главного политического управления армий, Чжу Дэ - главнокомандующий, Линь Боцюй - председатель правительства по-граничного района Шаньганьнин, Бо Гу - редактор газеты "Синьхуа
  жибао" и заведующий агенства "Цзефан шэ", Ван Мин - ректор Яньаньского университета, Ло Фу - генсек ЦК КПК и заведующий отделом пропаганды ЦК КПК, Дэн Фа - заведующий отделом ЦК, Жэнь Биши - заведующий орќганизационным отделом ЦК, Чэнь Юнь - заведующий отделом кадров
  ЦК.
  Вошедшие остановились у входа лицом ко мне. Я стоял посередине пещеры. Она была достаточно просторной и не казалась тесной от присутствия такого числа людей. Меня спросили о самочувствии и еще о чем-то, что принято в подобных случаях. Затем наступила пауза. Мы внимательно рассматривали друг друга.
  - Почему вы не даете оружие нам, а даете гоминьдану? Они вашим оружием разгромили нашу Новую 4-ую армию, - неожиданно задал мне вопрос Жэнь Биши и, не дожидаясь ответа, продолжил в категорической форме.
  - Скажите тоќварищу Сталину: нам нужно оружие! Мы им будем бить японцев.
  - Мы сделаем все, что в пределах наших возможностей, - отвечал я. И в то же время мне это представлялось маловероятным, поскольку меня никто не уполномочивал вести подобные переговоры.
  Это был сюрприз, поставивший меня в затруднительное положение. После выхода частей Красной армии из окружения в январе 1935г. по требованию Мао Цзэдуна состоялось расширенное совещание Политбюро ЦК КПК, хотя фактически в нем участвовали преимущественно военные работники. На этом совещании Мао Дзэдун добился отстранения генерального секретаря ЦК КПК Бо Гу, обвиќнив его в ошибках, и Чжоу Эньлая. Фактическое руководство в партии и армии Мао взял в свои руки, хотя формально генеральным секретарем был избран Ло Фу. Тогда же Мао Цзэдун присвоил себе пост председателя Революционного военного совета.
  Идея получения вооруженной помощи от Советского Союза про-должала оставаться в центре внимания руководства в Яньани. В 1936 году Мао Цзэдун посылал Дэн Фа в Москву, для ведения переговоров непосредственно с правительќством СССР об условиях предоставления военной помощи Китайской Красной армии (ККА). В 1938 году Линь Бяо, командовавший в то время крупным соединением ККА, был послан в Москву с той же целью (об этом стало известно позднее от самих Дэн Фа и Линь Бяо, в пеќриод "чистки" в Яньани в 1943 году).
  Жэнь Биши наседал:
  - Вы все-таки скажите Сталину, чтобы оружие давали нам, а не гоминьдану.
  Разговор шел на русском языке. Его содержание Мао Цзэдуну переводили одновременно несколько человек. Кроме Жэнь Биши русским языком владели Ван Мин, Бо Гу, Ло Фу, Дэн Фа и Ван Цзясян. Присутствующие обменялись накоротке мнениями в довольќно бурной форме. Было видно, что они возбуждены. Только один Мао Цзэдун внешне оставался спокойным. Не проронив ни единого слова, он проќдолжал рассматривать меня пытливым взглядом. Заќтем они отправились продолжать прерванное заседание Политбюро, посвященное, как потом выяснилось, обсуждению последних событий в провинции Аньхой - разгрому гоминьдановскими войсками Новой 4-й армии. Меня оставили на попечение Джу Дэ.
   Первая встреча с членами Политбюро ЦК КПК заставила советских журналистов тогда и особенно впоследствии задуматься над вопросом, который задал мне Жэнь Биши. Вопрос не был праздным или его личным заблуждением. Он был задан в присутствии всего Политбюро. Ведь в этом вопросе была острота китайско-советских отношений того времени. К чему могло приќвести выполнение требования, высказанного Жэнь Биши не без соќгласия Мао Цзэдуна, в тогдашней военной обстановке?
  Советский Союз, связанный договором с гоминьдановским пра-вительством, помогал китайскому народу в организации вооруженќного отпора японской агрессии. Закулисная помощь КПК в обход центрального правительства означала бы на деле вмешательство во внутренние дела Китайской Республики, способствовала бы расќколу единого национального антияпонского фронта, а в перспектиќве - возобновлению гражданской войны, что было бы на руку тольќко агрессору. Положение складывалось не такое простое, как могло показаться на первый взгляд.
  В то время я понял только одно, что в лице руководства КПК стоят совсем не те люди, какими мы их себе представляли до непосредственного контакта с ними и что вести себя с ними в дальнейшем нужно с большой осторожностью.
  И второй момент - в данной постановке вопроса все члены Политбюро были единодушны, не было видно разницы в настроениях тех, кого мы потом будем считать интернационалистами и тех, кто неизменно стоял и продолжает находиться в рядах великоханьских националистов. Это был вопрос, ответ на который и ныне дать не так просто.
  ...Чжу Дэ пригласил меня к себе ужинать. Нас встретили его жена Кан Кэтин, обаятельная женщина, и дочка - подросток лет шестнадцати. В высших сферах Яньани, как нам потом стало известно, обычно упоминали о простонародном происхождении Кан Кэтин, и она редко там появлялась. Мы видели в ней что-то русское в ее непосредственности, в простоте обращения, в ее заботлиќвой женской чуткости и прямоте. У Кан Кэтин были светло-карие глаза, менее черные, чем обычно у китаянок, волосы и белое с легким румянцем лицо. Дочка же, наќоборот, была жгучая брюнетка с черными, как смоль волосами, смугќлым, густо-румяным лицом и очень черными блестящими глазами. Внешќний облик девушки выдавал едва сдерживаемый веселый нрав.
   (Кан Кэтин в сентябре 1978 г была избрана председателем Всекитайской федерации женщин).
  Пещера Чжу Дэ существенно отличалась от той, в которую попали по приезде. Сразу было видно, что это жилое помещение. Оно состояло из двух, если можно так выразиться, комнат, соединенных проемом у задней стены. В передней, куда гости вошли, стоял небольќшой деревянный стол и несколько низких скамеек.
  Хозяйка и дочь вышли хлопотать по хозяйству. Мы остались с Дэ, прославленным полководцем, одним из основателей Китайской Красной армии. Чжу Дэ родился в 1886. в бедной крестьянской семье, в ранние годы воспиќтывался у дяди по отцу, мелкого землевладельца. В 1892г. начал поќсещать частную школу, в 1905 году поступил в среднюю школу в Чунцине, окончил ее досрочно и, в 1906 г, возвратился в Илун препоќдавателем физкультуры средней школы. В 1908 г. добровольно встуќпил в армию, в 1909г, учился в провинциальной военной школе, где вступил в конспиративную политическую организацию "Тунмынхой'". В 1911 г. окончил военную школу и получил назначение на должность командира взвода 74-го пехотного полка Юньнаньской провинциальной армии.
  В 1922г., преследуемый реакционными милитаристами, он бежал вместе с группой верных ему соратников в провинцию Сикан, а заќтем тайно перебрался в Чунцин. В том же году переехал в Шанхай, откуда по рекомендации Сунь Ятсена добился поездки на учебу в Герќманию. Там поступил в Геттингенский университет, затем учился в военной школе в Берлине, где руководил местной организацией гоминьдана. Тогда и познакомился с Чжоу Эньлаем, по его рекомендаќции вступил в КПК, сотрудничал в редакции журнала "Чжэнчжи чжоукань" ("Политическое обозрение").
  В 1925 г. Чжу ДЭ за активную политическую деятельность, был дважды арестован немецкой полицией, затем был выслан из Германии и по пути в Китай посетил Советский Союз. Летом 1925 г. прибыл в Ленинград и затем в Москву. Всего в Советском Союзе пробыл около года.
  Дальнейшая биография Чжу Дэ известна по истории компартии и Народќно-освободительной армии Китая. Весной 1928г. Чжу Дэ женился второй раз, поскольку прежняя семейная связь была утрачена, на писательнице У Юйлань, находившейся на политработе в частях Красной Армии. Вскоре У Юйлань попала в плен к гоминьдановцам и ее казнили. Через год он вступил в брак с Кан Кэтин.
  Многое приходилоь читать и слышать о Чжу Дэ до этой встреќчи, но многого мы еще не знали о его большой, полной героизма жизни.
  - Говорите ли вы по-немецки? - спросил Чжу Дэ, обращаясь ко мне. Я ответил, что нет, и этим закончилась наша беседа.
  Чжу Дэ, как можно было убедиться в дальнейшем, был неразговорчив по натуре, но располагал к себе своей доброжелательностью и молчать с ним было не скучно. Для меня все было ново и необычно и занимало мое воображение.
  Вскоре накрыли стол. Обслуживали охранники в обмотках на ногах и с маузерами через плечо. Они аккуратно подавали еду, тщательно сох-раняя при этом свою безукоризненную воинскую выправку. На столе появился вареный рис со свиным салом, немного мяса и маринованќные овощи с заметным присутствием чеснока и красного перќца. Поставили кувшин домашнего виноградного вина. Чжу Дэ налил две полные глиняные чашки, себе и мне. Женщин почему-то не приглашали. Мне в глиняную пиалу положили рис и сверху овощи с мясом. Чжу Дэ предложил выпить. Я выпил залпом, Чжу Дэ отќхлебнул один глоток и стал есть. Я не решался приступать к еде: на столе были только палочки. Мою паузу Чжу Дэ понял по-своему и налил еще полную чашку вина. Мы также выпили. Лишь после третьей чашки я отважился взять в руки палочки. Случилось то, чего и следовало ожидать. Девушка взорвалась неудержимым смехом на мою бесќпомощность. Чжу Дэ, поняв свою оплошность, приказал охранникам принести мне столовую ложку.
  Долго охранники возились в соседней комнате, и, наконец, на столе появилась ложка. Это было кустарное изделие из красной меди, очень по-мятое и покрытое плотным слоем купоросной зелени. Видно, долго эта се-мейная реликвия сопровождала своего хозяина в походах гражданской войны, не находя применения по своему назначению. Она хранились у главнокоманќдующего, и он о ней не забыл, когда пришел надлежащий случай. Характерќная черта китайской бережливости.
  Вечером того же дня в Главном штабе армии в Ваньцзяпине, сос-тоялась дружеская встреча с главными руководителями КПК. Вместе с экипажем самолета всего русских собралось более десяти человек. Столько советќских людей сразу руководители КПК на своей земле еще не встречали. При мерцающем свете стеариновых свеч быќло шумно и царило всеобщее повышенное возбуждение. Общая картина напоминала праздничный день на селе в годы разрухи и голода после гражданской войны в России.
  Ночевать нам предложили, как хозяева выразились без тени юмора, в гостинице. При луне мы отправились на противоположный берег реки. Это были такие же пещеры. Вместо двери у входа висела белая полотняќная занавеска. Постелью должна была служить камышовая циновка, положенная на кан - возвышение из нетронутого лессового грунта в полметра высотой - у задней стены пещеры и два табурета. К ночи заметно похолодало, свежий морозец пощипывал лица. Легли, не раздеваясь, прямо в летных комбинезонах. Так началась моя жизнь в этом городе.
  Задолго до рассвета нас подняли на ноги. Все собрались в рабочем кабинете-пещере Мао Цзэдуна. Сюда, кроме нас, остающихся в Яньани, пришли и члены экипажа самолета и возвращавшиеся на Родину данной оказией советники при штабе Янь Сишаня.
  Переводчик советника Белов вошел в пещеру одним из первых. Мао поднялся с кожаного дивана, уступая ему свое место, со словами:
  - Прошу садиться, уважаемый Бэй Лофу, - в уголках его глаз заметно мелькала лукавая усмешка.
  - Я знаю цену вашей почтительности, - колко отвечал Белов, - и сяду как предписывает русский обычай "посидеть на дорожку".
  И он погрузился в глубокий, кубической формы диван, обтянутый обшарпанной, порыжевшей кожей.
  Словесный обмен произошел по-китайски, кроме меня с Алеевым на него никто не обратил внимания.
  Странную фамильярность простого переводчика с одним из главных руководителей КПК, имевшем уже мировую известность, Алеев мне разъяснил позже.
  В течение двух лет, находясь при штабе 2-го военного района Янь Сишаня, Белову часто приходилось встречаться с командованием 8-й армии и бывать в Яньани. Поэтому он неплохо был знаком с Мао Цзэдуном лично. Но их отношения оставляли желать лучшего. В последующем, когда в разговоре произносилось имя Белова, Мао саркастически искажал его имя на Бэй Лобу, что означало "белая редька".
  Такая манера искажать имена была для Мао Цзэдуна излюбленныи приемом. На VII съезде КПК в апреле 1945 года в своем отчетном докладе он исказил имя Чан Кайши на Чан (точнее Цзян) Гайсы, что по смыслу поставленных иероглифов означало "Чан должен умереть".
  Экипаж отправился готовить саќмолет, а нам предложили ехать к месту постоянного жительства. Внизу /гостиница располагалась на втором этаже/ нас ожидал знакомый уже автомобиль. Прибыли в финиковый сад (Цзаоюань), где было расквартировано Информационное управление - аппарат Кан Шэна (под таким наименованием функционировал орган, объединяющий в себе разведку, контрразведку, суд и службу информации). Сада в темноте мы не видели. Пришлось подниматься на крутую гору около 400 метќров высотой. Ее склон обрывался почти отвесной стеной, и тропа вилась зигзагами, дабы уменьшить угол подъема. Даже нам, физически хорошо подготовленным людям, подобный "альпинизм" был весьма утомительќным. Мы громко ругали того, кто додумался поместить нас на такой верхотуре.
  Наверху оказались распахнутыми четыре пещеры - три жилые и одна парадная. В парадной пещере был накрыт стол с наполненными байгаром (местный самогон) бутылками из-под русской водки, заткнутыми крупными дольками маринованного чеснока.
  Байгар!!!
  Сопровождавший нас кадровый работник из аппарата Кан Шэна предложил подкрепиться. Есть не хотелось, тем более выпивать, и, тем не менее, бутылки привлекли наше внимание. Один наш товарищ снял с горлышка одной из них чеснок, понюхал и резко отшатнулся. Мы тоже понюхали. Резкий запах вызвал чувство отвращения. Более вонючей жидкости до сих пор встречать не приходилось. Однако отважный первооткрыватель уверенным движением руки налил полстакана (полная черепушка вмещала больше, чем наш русский стакан) этой на вид вполне прозрачной влаги и с закрытыми глазами, предварительно зажав нос, с храбростью обреченного опрокинул черепушку в рот. Наощупь он взял дольку чесноку и отправил туда же. Несколько опомнившись и придя в себя, он перевел дух и только тогда с полной уверенностью резюмировал:
   - Ничего, ребята, жить можно.
   Мы не стали следовать его примеру и, посоветовавшись, пришли к выводу, что на предмет удовольствия этот напиток не годен, в лечебных же целях сойдет. Байгар - это спирт-сырец местного изготовления, первач по-деревенски, очень крепкий напиток с резким отталкивающим запахом. Не стоило бы тратить слов на описание этого напитка, если бы он не занимал видного места в жизни высших кругов Яньани.
  На другой день с рассветом все были уже на ногах. Перед началом рабочего дня я по укоренившейся давно уже воинской привычке, вместо обычной утренней зарядки, решил прогуќляться и поднялся на самую вершину горы, на склоне которой были отрыты наши пещеры. А это оказалось совсем не просто, обманчивы расстояния в горах. Сам подъем оказался значительно круче, чем казалќся с первого взгляда, да и расстояние по вертикали значительно длиннее. Прогулка получилась отнюдь не из легких. Там, наверху, открывалась широкая панорама голого и унылого ландшафта, где видќны были только округлые вершины нескончаемых гор, как вздыбленная рябь на мутном просторе половодья. Наша гора была одной из наибоќлее высоких, обступавших со всех сторон Яньань, но и она не годиќлась в качестве наблюдательного пункта. С нее видны были нескольќко голых вершин, да малый отрезок дороги вдоль речки Сяошуй и еще угол сада Цзаоюань. Все внизу, в ущелье, где кипела жизнь, даже подножье самой горы, на которой я стоял, все было скрыто за крутыми складками местносќти.
  На участках земли, свободных от камня, всюду клочками раски-нулись обрабатываемые поля. Фазаны бродили по ним "табунами", не-пугливые, как домашние куры, в поисках случайных зерен. Дикие птицы доверчиво подпускали к себе на близкое расстояние и отходиќли, неспеша, при попытке подойти к ним еще ближе.
  На непригодных для обработки под посевы участках, среди скал и завалов камней, в остатках сухого бурьяна, паслось стадо коз и овец местной породы, худых от скудного корма.
  Пастух в ладной куртке из козьего меха с изрезанным ровными морщинами высохшим лицом оказался совсем неразговорчивым. Он с заметным любопытством рассматривал меня, как и я его, но от беседы явно уклонялся. Предложенную мною папиросу "Казбек" взял с удовольствием, но прикуривать не стал, а бережно спрятал в котомку, аккуратно обернув тряпочкой.
  ... Впечатления, впечатления! - все необычно, все непривычно...
  Пещеры - это первое и, наверное, самое сильное впечатление, ведь в них предстояло долго жить. Поначалу, да еще в середине зимы было даже как-то боязно. Но очень быстро в суете будней привычка пришла сама собою, незаметно, оставалась только ноющая тосќка по дому, по Родине...
  Долго, очень долго мучала мысль, не находя ясности, - на какой промежуток времени мы оказались отброшенными назад? Наблюдали натуральный образ жизни местных жителей, которые в своем обиходе со-вершенно не употребляли изделий из стекла и лишь очень немногие применяли изделия из железа - мотыгу для обработки поля и серп для сбора урожая. Местному крестьянину не нужны, например, топор и пила, - у него нет дерева, и ему ни к чему были эти инструменќты. Но зато швейная игла, изготовленная из качественной стали, имела большую ценность. Что касается простых гвоздей, без котоќрых на Руси немыслимо никакое хозяйство, то местный крестьянин не испытывал и в них особой нужды - ему попросту нечего и не к чему было ими прибивать. Не зря гласит местная поговорка: "Хороших людей в солдаты не берут, из хорошего железа гвоздей не делают".
  Мы были крайне расточительны в Яньани на первых порах, бросали пустые бутылки, консервные банки, бумажные мундштуки от выкуренных папирос. Все эти вещи бережно подбирали китайцы как ценные предметы домашнего обихода с глухим упреком в наш адрес (невоспитанных иностранных пришельцев).
  Несколько дней ушло на устройство. Немного освоившись, решили отпраздновать новоселье. Пригласили всех руководителей. Однако, не все из приглашенных обладали достаточной физической подготовкой, чтобы одолеть тропу в такой "небоскреб". Поэтому нам разрешили провести прием в саду, что внизу под нами, где стояли два новых домика, предназначенных для отдыха ответственных кадќровых работников. Домики были сложены из бутового камня, под черепицей на европейский манер. Пока еще в них никто не жил и они пустовали.
  В назначенный день собрались члены Политбюро с женами. Мы накрыли стол, уставив его русскими закусками и винами из того маќлого запаса, какой удалось прихватить с собой. Зажгли много свеќчей и завели патефон.
  Состоялось знакомство с Цзян Цин - женой Мао Цзедуна. Она была в центре всеобщего внимания. Каждый из нас представился. Когда очередь дошла до меня, то я назвался кавалеристом по войсковой принадлежности, казаком от предков из Запорожской сечи - по происхождению. На это присутствовавшие ответили бурными возгласами одобрения.
  - В таком случае, - сказала Цзян Цин - я вас буду обучать верховой езде.
  Мне показалось, что я ослышался и попросил повторить сказанное. Она отчетливо повторила слово в слово:
  - Во цзяо ГЭЙ ни тима, - я ушам своим не верил. Что это еще за чертовщина, неужели она и в самом деле собирается учить меня верховой езде? Этого еще не доставало. Однако не заставил ждать себя с ответом:
  - Не достоин высокой чести,- ответил я трафаретной галантной фразой, которой научил меня в свое время профессор В.С. Колоколов.
  - И прекрасно, - одобрила Цзян Цин, - завтра же и начнем.
  На каждом шагу новые сюрпризы, подумал я, и на всякий случай пригласил ее танцевать. Итак, знакомство состоялось, что-то будет дальше?
  Мне не давала покоя мысль - как смела эта хрупкая женщина навязываться мне в качестве инструктора верховой езды.
  На другой день в полдень можно было убедиться, что Цзян Цин не бросает слов на ветер. С высоты птичьего полета, из своей пещеры, я видел, как она несколько раз прогарцевала легкой рысью на лошади по каменистому дну ущелья. На урок я не явился, потому, во-первых, что не успел еще обзавестись собственной лошадью, а, во-вторых, неуместно было в рабочее время предаваться праздным развлечениям.
  Обратился к переводчику /Алеев Борис Васильевич 1902г.р. (Алексеев), Ань Лефу, официальный переводчик группы в Яньани/. Пересказал ему все слово в слово. Сначала он подтвердил, что я все понял правильно, но когда узнал, что это было сказано Цзян Цин, то сначала задумался, потом стал серьезным и ответил:
   - Ты неправильно понял Цзян Цин. Она сказала, что будет брать уроки у тебя, а не давать их тебе.
  И тут он доказал мне со словарем, что помимо иероглифа ГЭЙ "давать" в китайском языке существует другой иероглиф ГЭЙ "брать", иного начертания, но в разговорной речи употребляется редко.
  Ясно было одно - конфузы неизбежны. Но я твердо решил без крайней нужды не прибегать к помощи переводчика, иначе языковой барьер преодолеть невозможно. Язык во все времена был и остается по сей день главным препятствием на пути раскрытия и познания сокровенных глубин Китая.
  
  Боевой конь Южина. Ли Вэньцай, 1943г.
  
  В один из первых дней нашего пребывания в Аньани мы с Чжан Бохэном, квалифицированным переводчиком и прекрасной души человеком, спускались вниз. У нижней терассы в три четверти пути до основания горы ютилась наша кухня - ветхая сараюшка, окутанная едким дымом, - возле которой хлопотал наш юный поваренок, лет пятнадцати от роду. Поровнявшись, Чжан сказал что-то поваренку. Я не расслышал его слов, но реакция поваренка была крайне неожиданной. Он выхватил корявое полено и с быстротой молнии нанес Чжану удао по голове. Из раны потекла кровь. Я схватил поваренка за одежду с намерением примерно наказать. Однако Чжан стал убедительно отговаривать меня воздержаться от этого.
  - Я сам виноват, - убеждал он, - я оскорбил его нечаянно.
  - Чем же ты мог оскорбить его, - не понял я.
  - Я сказал ему "Как дела, сынок?", а этого китайцу говорить нельзя. Я во многом забыл китайские обычаи за длительное время пребывания в России и за это по-праву наказан.
  Боже мой, как много нужно познать нового, чтобы не делать здесь заметных ошибок. В Китае все было не так по сравнению с тем, к чему привыкли мы от рождения. Речь, питание, жилище, быт - все было наоборот. Нужно было каким-то необыкновенным образом вывернуть себя наизнанку, чтобы не казаться пришельцем из того мира - "замор-ским чертом", как здесь часто нас называли, - чтобы как-то более или менее понимать местных кителей.
  Начавшийся грозный 1941 год характеризовался дальнейшим развертыванием второй мировой войны. Империалистическая Япония сосредоточила миллионную армию в Маньчжурии, готовую в любую минуту напасть на наш Дальний Восток и Сибирь одновременно с фашистской Германией, готовившей удар с запада.
  Мы прибыли в Яньань следить за действиями японской армии на Дальнем Востоке. Японцы начали приходить к мирному соглашению с правительством Чан Кайши, чтобы развязать себе руки для агрессии против СССР на суше или стран Южных морей на море.
  Мы следили не только за перемещением японских дивизий, но и за борьбой политических группировок в самом японском парламенте. Борьба шла между "стариками" из военно-морских сил и "молодыми" представителями сухопутных войск. Моряки настаивали на развертывании военных действий против стран Южных морей, сухопутчики против Советского Союза. От исхода этого противостояния зависела вероятность нападения Японии на Советский Союз.
  В Китае обстановка стабилизировалась и по существу оставалась без серьезных изменений до конца второй мировой войны, то есть до нанесения удара войсками Советской Армии по кантунской группировке японцев в Маньчжурии.
  Японцы закончили оккупацию Китая, захватив наибольшую жизненную часть территории. Линия фронта тогда проходила с севера по реке Хуанхэ до изгиба у Тунгуаня и далее на юг почти по прямой линии до Гуанчжоу. Война начала приобретать затяжной вялотекущий характер.
  Таким образом сложилась своеобразная обстановка трехсторонней борьбы. Гоминьдан, КПК и японские захватчики представляли три воюющие между собой стороны. Позже я познакомлю вас с оригинальными идеями Мао по стратегии трехсторонней борьбы.
  Город Яньань был колыбелью китайской революции, меккой, землей обетованной маоистов, куда многие теперь желают совершить паломничество, но туда далеко не всех пускают /сейчас Яньань центр "красного туризма", музей Революции, пещерныйгород, пускают всех/.
  ...Некоторое время спустя мы приступили к постройке дома (резиденции) за счет собственных сбережений /вместо денег использовали толстую серебряную проволоку, от которой для оплаты товара или услуги отламывался кусок нужной длины/. По согласованному проекту подрядчик нанял арќтель, и работа началась. На выровненной площадке разметили фундамент, обозначив его канавкой. Затем, не снимая верхнего слоя почвы, стали утрамбовывать грунт на глубину до полуметра, чтобы получить достаточное углубление для укладки опорного камня. Работа продвиќгалась медленно. Восьмичасовой рабочий день начинался в семь часов утра. Первая половина кончалась в одиннадцать, затем следовал четырехчасовой обеденный перерыв и с трех часов до семи - вторая половина рабоќчего дня.
  Первый этап нулевого цикла - утрамбовка периметра, наблюдаќтелю со стороны представлялся оригинальным зрелищем. Артель - во-семнадцать человек, состояла из трех бригад, по шесть рабочих на одну трамбовку. Трамбовка - обрезок метрового кругляша с шестью врезанными в ствол деревянными ручками. Каждый брался за свою ручку, бригаќдир заводил куплет, бригада дружно подхватывала:
  "А мы ее взяли ... и вверх ... вэй!"
  Трамбовка вздымалась и замирала ... пауза.
  "А мы ею ... вэй!"
  Трамбовка падала, тела работающих выпрямлялись ... пауза на три минуты. И так целый рабочий день.
   Хотелось посмотреть результаты труда за рабочий день - проќшли мало. Трамбовка оказалась удивительно легкой. Разве сравнить с нашим двухпудовым стальным буфером от вагона, какими мы трамбовали глиняные станки на кавалерийских конюшнях. Там такая - на одного, а здесь - не более пуда на шестерых. На площадку вышел старина Чэнь, наш поилец и кормилец на китайской земле.
  - Работа чепуха, песня пой, мясо проси...
  
  Старина Чэнь, Серов, Маркелов.
  
  Чэнь был прав по-нашенски. Он долго жил в России. Рабочие же были правы по-своему. К чему им было спешить, когда такая работа для них была редким и очень удачным исключением. Такие дома в Осоќбом районе строили редко, но строили надежно, на века.
  Пока они трамбовали периметр под фундамент, камни на весь дом заготавливал единственный каменотес. Он работал в одиночку на скале по ту сторону ущелья, и никто бы не догадался о его при-сутствии, если бы он не давал знать о себе на свой лад тоже ритуальќной песней. В размеренные промежутки времени доносились трудовые куплеты:
  "А вот мы ее ... вэй!" - взмах руки. Пауза...
  "Раз!", - и удар молотом.
  Снова пауза на три минуты, и все сначала.
  Каменотес из монолитной скалы вырубал ровные блоки камня,
  готовые в кладку, и скатывал их вниз для дальнейшей транспорти-ровки. Носить такие тяжести на себе было изнурительно, и для этой цели наняли хозяина с ишаком. Это было удивительное и по-своему умное животное, которое, не будучи приучено к повозке, знало только вьюк на спине. Ишак не замечал тяжести груза, но его пугали размеры. Поэтому впряженный в двухколесную арбу, оглянувшись назад, он категорически отќказывался везти ее, даже пустую. Пришлось приучать его постепенно. И когда он пообвыкся, хозяин пошел на последнюю хитрость, хорошо зная его ишачью психологию. Он навалил на арбу большую копну со-ломы. Ишак оглянулся и ни с места. Тогда хозяин убрал солому и положил камни, ишак снова оглянулся и спокойно потянул повозку.
  Размеренная медлительность - наверное, самое характерное отќличие местных жителей.
   "Мань маньди" (то есть, не спеши) - самая распространенная присказка перед началом каждого дела.
  Когда крестьянин готовит поле под посев, его взмахи мотыгой ритмично медлительны, отдельные комья он рыхлит руками. Посев в почву укладывает по зернышку. Урожай собирает серпом, выбирая спе-лые колосья и оставляя, дозревать другие. С поля уносит по одному снопу на спине, не обронив ни единого зернышка...
  Яньань представляла собой необычный пещерный город, центром которого была сохранившаяся после японской бомбежки городская стена, сложенная из лёссового грунта и облицованная тесаным бутовым камнем. Городские кварталы занимали обширную площадь в виде расхоќдящихся от центра лучей протяженностью в пять-десять километров.
  Периметр городской стены в форме квадрата, усеченного с юго-западной стороны, где стена опирается на отвесный склон куполообќразной высокой горы, расположен у слияния двух речек - Яньшуй, омыќвающей город с севера, и Сяошуй, впадающей в Яньшуй западнее гоќрода. Южные ворота, расположенные в самом юго-восточном углу города, выводят на автомобильный тракт - единственный в Северной Шэньси - соединяющий две провинциальные столицы, Сиань и Нинся. При выходе из южных ворот направо проќлегает длинное прямое ущелье с пологими склонами, заселенное коренными жителями Яньани и получившее название Нового рынка (Синьшичан). Здесь же размещались два важных правительственных учрежќдения: банк Особого района - Шаньганьнин во главе с Ли Фучунем, выпускавший собственные деньги для местного обращения, и Северо-Западное бюро ЦК КПК во главе с Гао Ганом.
  Восточная стена с воротами обращена к каменистому склону гоќры, расположенному на противоположном берегу сравнительно широкой долины реки Яньшуй. Там размещалась возглавляемая Бо Гу редакция газеты "Синьхуа жибао". Это место имеет заметный ориентир - высоќкую многоярусную пагоду. Через ворота северной стены выходишь на дорогу в сторону Суйдэ. На склонах гор по левому берегу реки Яньќшуй в пещерах размещались два больших учебных заведения Яньани - в одном километре от северной стены университет во главе с Ван Мином и в пяти километрах от города Академия искусств имени Лу Синя во главе с Чжоу Яном.
  Западные ворота выводят на развилку дорог - автотрак в сторону Нинся по долине речки Яньшуй и дорогу по долине очень маленькой речки Сяошуй в глубь "Шэньсийских Альп". Именно в этих двух микрорайонах, если можло так выразиться, располагались главные уч-реждения Яньани.
  Непосредственно у западных ворот за городской стеной размеќщалась резиденция правительства Особого района Шаньганьмин и бюро приема гостей, где располагались наездом официальные гоминьдановские представители. Здесь же останавливались американские делегации, дважды посетившие Яньань. В 1942 году здесь обосновался "штаб двух фронтов" под командованием Хэ Луна.
  По левую сторону тракта, если смотреть на Запад, в полутора километрах от города лежало короткое, с очень крутыми скосами ущелье, получившее название Культурного (Вэньхуагоу). Здесь находились пещеры-квартиры, где в основном проживала интеллигенция. Кстати, там жили поэт Эми Сяо, доктор Ма Хайдэ (Махмуд Джорж Хэйтон - формально подданный Новой Зеландии); доктор Басу, индиец, член партии Индийский национальный конгресс. Сюда поздќнее перебрались и мы, советские журналисты.
  Против Культурного ущелья, на противоположном берегу Яньшуй, в саду Ваньцзяпин, размещался Главный штаб армии во главе с командующим Чжу Дэ, начальќником штаба Е Цзяньином. Там же находилось Главное оперативное управление, возглавлявшееся У Сюцюанем.
  На том же берегу, в километре от Ванцзяпина, в знакомом нам уже ущелье Яньцзялинь размещался аппарат ЦК КПК. В 1941 году у входа в это ущелье было построено новое довольно высокое здание на шестьсот мест для заседаний ЦК, где Мао Цзэдун обычно выступал с речами.
  Весь южный склон горы между Ваньцзяпином и Яньцзялинем был изрыт пещерами под три главных учебных заведения Яньани: Центральный научно-исследовательский институт (бывший Институт марксизма-ленинизма) - директор Ло Фу, Высшая партийная школа - во главе с Дэн Фа и Военная академия (Канда) - начальник Чжу Дэ.
  Далее вверх по течению реки Яньшуй, на правом берегу, в трех километрах от города, также в пещерах, размещался Центральный госпиталь - главный врач доктор Цзин.
  В пяти километрах от города вверх по течению речки Сяошуй на левом ее берегу находился некогда ухоженный, а потом одичавший фруктовый сад Цзаоюань, обнесенный лёссовым забором. Туда, в один из новых домиков, летом 1941 года переселился Мао Цзэдун с женой Цзян Цин и личной охраќной. В другом домике посменно "отдыхали" ответственные руководяќщие работники. Рядом, ступенькой выше, у подножия горы, стоял и домик советских журналистов, так сказать, наша официальная резиденция.
  
  
  Таким был город Яньань. Его можно было сравнить с военным лагерем, где пещеры заменяли походные палатки. В этом городе к 1941 году скопилось в общей сложности до 10 тысяч военных и полиќтических кадров высшего и среднего звена, в том числе и делегаты предстоявшего V съезда КПК, год от году откладывавшегося. Здесь они проходили военную, политическую, административную и хозяйственную подготовку в преддверии стать костяком государственного аппарата после завоевания власти во всей стране.
  Главные учреждения Яньани - органы управления - функционировали вполне нормально и обеспечивали должным образом руководство периферией. Из рук вон плохо обстояло дело в учебных заведениях, где полностью отсутствовал какой бы то ни было, привычный для нашего понимания, учебный процесс. Весь он сначала и до конца строился по единому образцу - в проведении собраний с неотъемлемой критикой и обязательной самокритикой. Трудно было себе представить, как эти достаточно образованные и сознательные люди могли выдержать такое изнурительное и, более того, оскорбительное каждодневное время препровождение.
  Их ежедневно поднимали по сигнальной трубе в шесть часов утра. Зимой до рассвета они зябли от холода в ожидании кипятка, который получали вместо завтрака. Затем на открытых площадках начинались собрания, продолжавшиеся до обеда. На обед давали миску жидкой каши из чумизы /просо/, всего четыреста граммов. После обеда те же собрания дотемна. Затем снова кипяток на ужин и спали в пещерах без отпления с полотняными занавесками вместо дверей.
  При этом ни тени ропота, никаких чрезвычайных происшествий. К собраниям относились дисциплинированно, с высочайшим прилежанием. Все выступления тщательно готовились, конспекты велись со стенографической точностью. И так из года в год, без малейшего проблеска на улучшение. Мы поражались, - какой должна быть вера и преданность этих людей делу, ради которого они сюда прибыли, добровольно оставив домашний уют и тепло родных мест. Таким был революционный пафос.
  Нас не допускали ни на какие собрания первичных и низовых партийных организаций...
  ...Все собрания вел руководитель организации. Он произносил вступительную речь, в которой излагал суть предлагаемого для обсуждения вопроса. Затем задавались вопќросы и начинались прения. В прениях выступать был обязан каждый. Качество и продолжительность выступления служили критерием оценќки работы коммуниста. И, естественно, уклонение от выступления рассматривалось как крайнее проявление отхода от партийности со всеми вытекающими отсюда последствиями. Критика могла вестись только сверху вниз и по горизонтали - рядовые члены партии должны были критиковать друг друга. Конкретно кого и за что критиковать указывал руководитель организации, но при этом предлагалось критиковать только одного члена партии на одном собрании. Критикуемому предоставлялось право признать свои ошибки. Если же он недостаточно критиковал сам себя, как это могло показаться руководителю или одному из членов организации, все повторялось снова и снова. Речи произносились длинные, высокопарные, изо дня в день одно и то же. Это была какая-то психическо-идеологическая муштра.
  Предметом критики были отнюдь не нарушения партийной дисцип-лины. Критиковали обычно за незначительные нарушения распорядка дня, а он был очень жестким для всех без исключения. Например, молодой человек на какое-то время уединился для беседы с девушкой и их беседу не слышали другие. Такой "поступок" квалифицировался как проявление индивидуализма. Или, например, девушка на досуге одела сохранившееся у нее от прежних времен домашнее платье - "буржуазный предрассудок" и тому подобное.
  И вообще за чистотой "морали" следили настолько строго, что молодому человеку ухаживать за девушкой практически не было возможности. Свадьбы происходили как редкое исключение с особого благоќсловения высшего начальства. Встречи супругов строго были регламентированы - один раз в субботу, всего на несколько часов. Кан Шэн в этом отношении служил примером, поскольку сам ввел это правило. Недаром субботу в Яньани ожидали как большой праздник. Для него даже появился особый термин, вызывавший улыбку - "го либайлю", т.е. праздновать субботу. Таким был в Яньани образ жизни людей, томящихся ожиданием победы, истощенных до крайней степени, измученных пустыми собраниями.
  - Дуракья и чепухи, - говорил о них старый Чэнь, хоть плохо, но владевший русским языком.
  Наивный старина Чэнь, он и не подозревал, что вскоре будет горько раскаиваться за свое "легкомыслие", когда начнется чжэнфын.
  Такой открывалась нам жизнь в Яньани, наблюдаемая с высоты наших пещер. Но в этой жизни скрыќвалось нечто более важное, значение и последствия которого ни мы, ни кто другой, тогда еще в полной мере оценить не могли ...
  Вечерами нас часто навещал Кан Шэн. Он засиживался порой за полночь. У нас не было с ним так много общих дел, чтобы проводить совместно долгие часы и первое время он казался нам назойливым, а его посещения беспредметными. Он готов был беседовать на любую тему и говорил тольќко по-русски. Я стал подозревать, что он специально искал общения с нами, чтобы тренировать свою устную русскую речь.
  Нас не устраивала такая односторонняя заинтересованность об-щения, и коль скоро Кан Шэн не давал нам ответной возможности практикоќваться в разговорном китайском языке, то мы стремились переводить разговор на чисто китайские темы.
   Нас интересовало в первую очередь то, о чем мы мало знали, а именно: история образования Китайской Красной армии, ее боевой путь и условия существования при наличии такого большого количеќства врагов, дальнейшая перспектива. Кан Шэн на нашу инициативу живо откликнулся. Его самого не менее интересовали такие же вопќросы, тем более что сам он до прибытия в Яньань в 1938 году в созќдании и боевой деятельности Красной армии непосредственного учасќтия не принимал.
  Прежде всего, возникал вопрос: как мог существовать открытый со всех сторон и окруженный враждебными военными группировками Особый район?
   Мы поражались крайней беспечности некоторых ответственных политических и военных руководителей КПК. На что рассчитывали они в случае вероломного нападения гоминъдановцев, как это случилось, например, с Новой 4-й армией в провинции Аньхой?
  Политическое господство гоминьдана установилось в 1927г., гражданская война не прекратилась, как-то стабилизировались отношения между КПК и гоминьданом.
  Власть Центрального правительства в Нанкине (Пекине) до нападения японцев в 1937г. распространялась на девять из тридцами провинций (включая Тайвань) Китайской республики. Остальные имели вполне независимое положение.
  КПК быстро росла и набирала силу, подрывая устои гоминьдановского режима.
  Более сложным к концу 1934г. было положение на Северо-Западе, включая провинции Шэньси, Ганьсу, Нинся и Цинхай. Борьба за господство шла между местной мусульманской группировкой генералов (Ма Буфан) под общей фамилией Ма с армией около 100 тысяч человек, и пришлыми милитаристкими группировками с генералами Дэн Баошань, Ян Хучен, Чжан Сюэлян и Юй Сюэчжун.
  Внешние противоречия возникли от деятельности гоминьдана, японцев и англичан.
  Ма Буфан контролировал районы верхнего течения Хуанхэ, автомобильную дорогу - единственный путь между Центральным Китаем и Синьцзяном. Его младший брат Ма Буцин полностью ему подчинялся. Оба они представляли грозную силу и преграждали гоминьдановцам проход в Синьцзян
  Вторая группировка мусульманских генералов, также родных братьев, Ма Хункуя и Ма Хунбина, располагала 30 тысячами солдат и базировалась в наиболее населенной провинции Нинся с центром в г. Иньчуань (Нинся).
  Соседство мусульманской группировки с китайцами, заселявшими северную часть провинции Шэньси, приводило к жестоким столкновениям между ними. Граница Нинся и Северной Шэньси была мертвой зоной, в которой все китайцы были поголовно вырезаны, а населенные пункты сожжены.
  Это способствовало созданию первой партизанской базы КПК под руководством Лю Джиданя и Гао Гана в 1930г. И вскоре она выросла до 300 тысяч человек, уступая гоминьдановцам в вооружении и всех видах материального опеспечения.
  Отрыв мужского населения в армию, повышение налогов на нужды армии, неурожай 1934г. разорили жителей. По данным местной печати в 1935 году " во время мобилизации в армию покупали солдат по цене от 15 до 50 юаней, молодая женщина стоила 20 юаней".
  К северу от Китайской стены районы контролировали монгольские князья Дэ Ван и Ли Шоусин с войском до 60 тысяч человек. Князь Дэ Ван осенью 1934г. в беседе с английским военным атташе Бурхардом ясно выразил свою позицию: "Нахожусь между тремя странами - СССР, Японией и Китаем. Куда мне пойти, к кому примкнуть? Пойти к советской Монголии я не могу, там отберут у меня всех баранов, верблюдов и лощадей. Идти к японцам я не хотел бы, они всех подчиняют и делают своими солдатами. Оставаться с Китаем тяжело, когда Чан Кайши дает много обещаний, а губернаторы сводят их на "нет". Китай должен дать нам беспошлинный пропуск на вывоз шерсти и других наших товаров к портам, освободить от налогов, приостановить колонизацию и не мешать нам жить. Я хочу быть независимым и тогда я могу оставаться под властью Китая".
  Потом была провозглашена политика "единого фронта". В декларации содержался вдохновенный призыв к прекращению внутренних распрей для объединения всех сил нации во имя спасения родины от угрозы японского порабощения.
  Мао упрочил свои позиции в 1936г. сколачиванием оппозиции против Чан Кайши с идеей создания автономии на Северо-Западе, в расчете получения безраздельной помощи со стороны СССР. С беспринципной легкостью Мао шел на союзы со своими вчерашними противниками и с неменьшей легкостью обращал их в своих врагов. Все зависело оттого, насколько сильны были его позиции.
  
  НА ЮЖНЫХ РУБЕЖАХ
  
  Первая наша зима в Яньани пришлась на трудное для освобожденных районов время. Общая военно-политическая обстановка складывалась для них крайне неблагоприятно.
   К началу 40-х годов вооруженные силы КПК, по официальным данным, насчитывали в своих рядах до 500 тысяч бойцов регулярной армии и до миллиона народных ополченцев. Районы боевых действий войсковых соединений 8-й и новой 4-й армий, где закладывались осќновы нового порядка под руководством КПК, были охвачены едиќной системой административного управления с центром в Яньани. Это было новое своего рода автономное образование, выраставшее при гоминьдановском режиме.
  В феврале 1941 года гоминьдановцы сосредоточили у южных гра-ниц Особого района 40-тысячную армию под командованием генерала Ху Цзунаня. И хотя прямой угрозы нападения не было, Чжу Дэ все же решил произвести рекогносцировку на местности. Он предложил нам принять участие в этой полевой поездке.
  Готовясь к предстоящей поездке, мы по документам и путем бесед ознакомились в Главном штабе 8-й армии с историей образования Особого района.
  Территория северной части провинции Шэньси и примыкающие к ней с запада районы провинции Ганьсу и Нинся к концу 1936 г. были превращены в главную опорную революционную базу КПК. Под влиянием Красной армии находилось 23 уезда. Это гористая местность и лишь незначительная ее часть, граниќчащая с провинциями Нинся и Суйюань, представляет собой равнину. Высота гор здесь достигает 2500 метров над уровнем моря. Транспортќные возможности крайне скудные. Передвижение по рекам, за исќключением реки Хуанхэ, практически невозможно. Имеющиеся небольшие речки мелководны, и течение в них очень быстрое. Единственным транспортным средством служат вьючные животные. Лошади и мулы в состоянии в день преодолеть расстояние до сорока километров. В дождливые дни движение на дорогах, точнее горных тропах, прекраќщается. Дождевая вода в течение нескольких минут заполняет ущелья. Ее потоки нередко уносят с собой дома, животных людей, деревья.
  Лёссовая почва, слой которой местами достигает десятки метќров, очень плодородна. Население, кроме городского, живет в пещеќрах, вырытых в склонах гор. Пещеры в качестве жилья служат 300-400 лет. Зимой в них относительно тепло, в летнюю жару - прохладќно. Закругленные вершины и пологие склоны гор обработаны под поќсевы. Главные продовольственные культуры - чумиза и пшеница, технические - хлопок, масличные, конопля. Для обработки земли в хозяйствах помещиков и зажиточных крестьян исстари применялась деќревянная соха, а в качестве тягловой силы - корова, бедняки же обќрабатывали поля мотыгой.
  Плотность населения очень невысокая. Самый крупный город Юйлинь насчитывает 50.000 жителей, в деревнях - по 100-200 челоќвек, а большей частью - 20-50. Урожайность продовольственных кульќтур низкая. Вся область могла прокормить не более 20 тысяч солдат.
  Тяжелым наследием прошлого был дикий гнет ростовщичества. Им занимались поголовно все богатые слои населения: от помещиќков до католических миссионеров. Ко времени образоќвания революционной базы в уезде Суйдэ бедные крестьяне лишились 42% своей земли, а середняки до 18%, богачи же увеличили свои владения. Последние сосредоточили в своих руках все средќства сельскохозяйственного производства, а деньги вкладывали в ростовщические операции под большой процент.
  Число бедняков, не имевших возможности содержать скот, увеќличивалось. Не имея ни семян, ни орудий, они вынуждены были обќрабатывать землю богачей и помещиков. Без денег они не могли стать арендаторами, а богачи при найме на работу не гарантировали им определенного заработка. Крестьяне обрабатывали их землю без оговоренной оплаты, а получали свою долю после снятия урожая - 60 процентов хозяину и 40 - работнику. Если хозяин кормил работника во время сезона, то тогда он получал лишь 20 процентов. Эта система была широко распространена в Северной Шэньси и называлась "совместной обработкой земли".
  Современной промышленности не существовало. На территории, позже занятой Красной армией, был один нефтезавод (23 рабочих), 12 угольных шахт, мелкие фабрики по производќству одеял, ковров и чулок.
  Помимо прямой эксплуатации со стороны богачей крестьяне были задавлены многочисленными налогами, которых насчитывалось до 30 видов. Был введен налог даже на доски с номерами на домах, несмотќря на то, что никаких номеров, как в городах, так и в селах, не было. Большинство налогов уплачивалось пропорционально размерам земельного участка, который обрабатывал крестьянин. Порядок сбоќра налогов был таков: сначала собирал подать сборщик налогов, как правило, староста деревни, который передавал деньги начальнику уезќда, а тот - в провинциальное правительство. Каждое лицо присваивало себе часть денег. Если староста деревни, например, собрал 2 тысячи юаней в качестве налога с богачей, то из них отдавал начальнику уезда только одну тысячу. Сборщиков налогов встречали враждебно в селах, и, когда они появлялись там, крестьяне уходили из своих домов и прятались в горах.
  С 1934 года в Северной Шэньси заметно усилилось движение на-родных масс против налоговой политики. Участились случаи убийстќва налоговых чиновников. Руководство этим движением поначалу взяќла на себя интеллигенция. В этой провинции было десять средних школ. В Суйдэ, Мичжи и Юйлине преподавали учителя со средним образованием. Эти школы стали центром революционного движения. Лидер местных коммунистов Лю Чжидань в молодости учился в средней школе в Юйлине и был исключен из нее за революционную деятельность.
  Бедный природными ресурсами район Северной Шэньси - этот глу-хой бездорожный край, не привлекал к себе внимания милитаристов и способствовал накапливанию революционных сил деревни. Концентраќция там войск Красной армии в 1935 году заставила как местных милитаристов, так и гоминьдановское правительство обратить на этот район серьезное внимание. До осени 1934 года в Северной Шэньси дислоцировалась только одна 86-я дивизия местного милитариста Цзин Яосю. В 1935 году в районе Юйлиня, наиболее богатом крае, обосновался Син Юсю, в центральной части провинции - Ян Хучэн, а 86-я дивизия ушла в район южее Яньани. Все эти генералы забоќтились только о том, как бы побольше выжать денег из населения. Они боялись прихода сюда других милитаристов, которые могли лиќшить их добычи. Поэтому о расширявшемся революционном движении они не докладывали гоминьдановскому правительству. Китайская пресќса сообщала даже, что генерал Син Юсю продавал винтовки и пушки красным, что могло вполне соответствовать действительности.
  Со второй половины 1935 года революционная база в Северной Шэньси, имевшая до сих пор второстепенное значение, стала прев-ращаться в основную базу КПК.
  Уроженец этих мест, коммунист Лю Чжидань вместе с Гао Ганом и другими местными товарищами уже в 1928 году создали здесь пер-вый партизанский отряд. В 1934 году территория революционной баќзы включала восемь уездов с населением до 80.000 человек. Опираќясь на поддержку разветвленной массовой организации местных крестьян "Красные пики", Красная армия собрала под свои знамена 2 тысячи человек. В результате налаживания производства оруќжия в арсеналах советского района, широкого восстания местных ополченцев и прихода сюда 25-то корпуса Сюй Хайдуна, численность красных войск в этом районе возросла до 10 тысяч, полностью вооруженных винтовками бойцов.
  Большинство молодежи в районах дислокации регулярных войск Красной армии было организовано в партизанские отряды под непосќредственным руководством Реввоенсовета данного района. Они перемаќнивали к себе солдат из правительственных войск, которые переходили к ним с вооружением. Отличались наибольшей боеспособќностью 1-й и 2-й партизанские отряды. Они поддерживали тесную связь со 2-м корпусом. Вооруженная часть населения в этих районах была организована в специальные отряды. Когда войска ККА занимали сеќления, их поддерживали отряды "Красных пик"...Лю Джидань организовал 26-й корпус и стал его первым командиром, одновременно возглавив Советское правительство Северной Шэньси и находился на этом посту до последнего дня своей жизни.
  После такой предварительной кабинетной подготовки мы отправились в сторону южной границы Особого района, которая проходила тогда по рубежу от реки Хуанхэ на запад, через населенные пункты Ичуань, Хуанлин, Хэшуй и Циньян. Расстояние от Яньани до ис-ходного пункта рекогносцировки Хуанлин не превышало ста километќров, которые мы преодолели на лошадях за три дневных перехода. Рельеф центральной части провинции Шэньси, носящей название Гуаньчжун, отличается от рельефа северной ее части. Там горы своими округлыми вершинами возвышаются над долинами речек и ущельев, а здесь, в Гуаньчжуне, сравнительно ровное плоскогорье. Здесь много участков, покрытых лесом, в то время как в Северной Шэньси леќса совсем нет, и оголенные вершины гор круглый год окрашены серо-коричневым цветом лессовой почвы.
  Стоял вопрос о том, как лучше организовать оборону на такой резко пересеченной местности. Было ясно, что надежная оборона в таком случае могла строиться путем создания системы опорных пункќтов на подступах к гребням гор, возвышающихся по мере продвижения на север, и образования сильных маневренных резервов в глубине обороны, в пунктах с удобными путями для выдвижения на любой угќрожающий участок.
  Однако в 8-й армии сложились свои оригинальные взгляды на ведение боевых действий, продиктованные не столько опытом многолетней вооруженной борьбы, сколько установками Мао Цзэдуна. Исќходя из этих установок, основной принцип оперативного искусства заключался в заманивании противника вглубь своей территории, а тактически он выражался формулой: "Враг наступает - мы отступаем, враг остановился - мы тревожим, враг утомился - мы бьем, враг отќступает - мы преследуем". Была очевидна несовместимость общепризнанных принципов военного оперативного искусства со столь "оригинальными" установками Мао Цзэдуна.
  Вся южная граница Особого района была четко обозначена линией блокгаузов, опорных пунктов, расставленных с промежутками в 300-500 метров по склонам гор, обращенным на юг. Здесь мы впервые столќкнулись с "концепцией блокгаузной войны", получившей широкое расќпространение в период гражданской войны в Центральном советском районе Китая. Увидели и сами блокгаузы. Это были грубые сооружеќния цилиндрической формы до пяти метров в диаметре, с двухэтажќное здание высотой, сложенные из нетесанного бутового камня. Два ряда больших окон служили бойницами для кругового обстрела. Предполагалось, что для ведения боя в каждом блокгаузе разместится по взводу бойцов.
  Объяснение командира роты, на участке которой мы находились, говорило о полной бессмысленности "блокгаузной обороны". Бой в блокгаузах он представлял себе так:
  - Когда гоминьдановцы начнут наступать, рота займет три блокќгауза и будет вести залповый огонь из расчета по десять патронов на винтовку, после чего начинаем отходить.
  Чжу Дэ решил произвести смотр этой роты. Рота, свыше ста бойцов, построилась с полным походным снаряжением, с оружием и скатќками ватных одеял за спиной. Все были одеты в одинаковые ватные куртки и штаны, на ногах тряпочные тапочки. На поясах у бойцов висели ручные гранаты местного производства - чугунные корпуса с длинными деревянными ручками. Винтовками, причем разных систем и образцов, была вооружена только половина личного состава. Не на каждую винтовку имелись патроны.
  Пригодных для стрельбы винтовок оказалось меньше половины, а вполне исправных, с достаточным запасом патронов, из которых можно было бы вести прицельный огонь, оказалось всего две. Ими были вооружены снайперы.
  Провели испытание ручных гранат. Из десяти брошенных гранат взорвалась только одна, у остальных оказались испорченными запаќлы. Чугунный корпус гранаты при взрыве превращался в пыль. Таким образом, боевые свойства всего оружия роты сводились всего лишь к звуковому воспроизведению выстрела в расчете на психическое воздействие. А это была одна из лучших рот 358-й бригады, единственной боевой части, на которую была возложена оборона всей южной границы Особого района.
  - Есть ли у вас артиллерия? - спросил Чжу Дэ у командира роќты.
  - Две земляные пушки, - ответил тот.
  - Да, да, конечно, - неопределенно отметил Чжу Дэ, потеряв дальнейший интерес к артиллерии.
  Меня заинтересовали пушки со столь необычным названием, и я попросили мне их показать. Это были две железные трубы до пяти сантиметќров в диаметре, покрытые красной ржавчиной, с поперечными надреќзами на казенной части в качестве запальных отверстий. Прикрепле-ны они были скобами к деревянным колодам.
  - Приходилось ли вам стрелять из этих пушек? - спросил я лиќхого бомбардира. Тот оказался старым солдатом, служившим ранее в маньчжурских войсках генерала Чжан Сюэляна, и ответил по-русски:
  - Наша, капитан, не знай, сколько их убивай, а себе наша кажќдый раз пятьдесят человек умирай.
  К такой характеристике боевых качеств артиллерии добавить было нечего.
  Командир батальона, на участке которого производилась рекогносцировка, устроил нам ужин. Во время беседы выяснилось, что в период сианьских событий он служил начальником охраны у маньчжурского генерала Чжан Сюэляна, по личному приказу которого арестовывал Чан Кайши.
  - Накануне, - рассказывал комбат, - меня вызвал к себе Чжан и спросил, глубоко ли я предан ему. Я ответил утвердительно. "Если так, - сказал он, - то сможешь ли ты убить его (не называя по имени, Чжан Сюэлян имел в виду Чан Кайши) по моему приказу?". Я ответил, что да. "Тогда, - сказал генерал, - "его" не нужно убивать, но ты арестуешь "его" этой ночью", - и отпустил меня действовать по своему усмотрению.
  Комбат подробно описал арест Чан Кайши. В ночь на 12 декабря 1936 года солдаты Чжан Сюэляна сняли охрану. Чан Кайши в усадьбе Линьтуань (дачный пригород Сиани). Чан Кайши находилќся в спальне. Услышав шум внизу и почувствовав недоброе, он пыќтался бежать в горы, выпрыгнув из окна. Комбат со своими людьми обнаружил его лежаќщим в нижнем белье на тропе за стенкой бассейна. При падении Чан Кайши сильно повредил ногу. Солдаты внесли его в дом на руках.
  Между Е Цзяньином, знавшим все перипетии сианьских событий, поскольку он участвовал в переговорах с Чан Кайши, когда тот находилќся под арестом, комбатом, непосредственным исполнителем приказа об аресте, и Чжу Дэ, хорошо знавшим эту историю, завязалась оживленная беседа. Я слушал ее с неослабным вниманием: открывалась малоизќвестная деталь одного из интереснейших моментов истории Китая.
  В исторической литературе по Китаю обычно говорилось, что инициатива ареста Чан Кайши принадлежала Чжан Сюэляну. А здесь из разговора мы впервые узнали, что инициатива ареста принадлежала Мао-Цзэдуну...
  С наступлением темноты работа в штабах прекращалась, и до сна оставалось еще время потолковать о прошлом. Из книг я знал историю китайской революции, но в моем представлении она скла-дывалась из отдельных, слабо связаннх между собой элементов. Оказавшись среди живых участников важных революционных событий, я, естественно, использовал каждую возможность, чтобы разобраться в ряде неясных для меня вопросов.
  Чжу Дэ, главнокомандующий, и Е Цзяньин, начальник штабов войск 8-й и Новой 4-й армий КПК, - одни из первых создателей Китайской Красной армии, были здесь в обычной для себя обстановке. Хорошо сработавшиеся и с полуслова понимавшие друг друга, они одновреќменно начинали военную службу в милитаристской армии провинции Юньнань.
   Е Цзяньин родился в 1898 г. в семье крупного купца в деревќне Янъянбао, уезда Мэйсянь, провинции Гуандун. После окончания наќчальной школы он длительное время жил в Сингапуре и Индокитае, где его отец занимался торговыми делами. В 1917 г. Е окончил военное училище в провинции Юньнань в одном выпуске с Чжу Дэ и Чжоу Баочжуном /легендарный командир бригады маньчжурских парќтизан с 1931 г. и до окончания войны с Японией. Зверски замуќчен маоистскими молодчиками в период "культурной революции"/.
  В 1918 г. вступил в партию гоминьдан и проходил службу в войсках милитариста Чэнь Цзюмина в Кантоне, принимал участие в создании революционной базы под руководством Сунь Ятсена. В 1924 г. был назначен инструктором в военную академию Вамќпу, где по рекомендации начальника политотдела академии Чжоу Эньлая вступил в КПК. В 1925г. в Восточном походе Национально-ревоќлюционной армии командовал дивизией. Принимал участие в Сеќверном походе в должности командира одного из войсковых соединеќний. После контрреволюционного переворота Чан Кайши, в апреле 1927 г., был назначен на должность начальника штаба корпуса войсковой группировки генерала Чжан Факуя, составлявшей в то время вооруженную опору уханьского правительства.
  После взятия Ухани в сентябре 1926 г. НРА развернулась фронќтом на восток и продолжала наступать к морю. В марте 1927 г. Чан Кайши захватил Шанхай и Нанкин, где в апреле произвел переворот и образовал нанкинское правительство. Незадолго до этого ранее созданное кантонское правительство и все руководящие органы гоќминьдана и КПК переехали в Ханькоу. Таким образом, в Китае в этот период функционировали одновременно два однотипных гоминьдановских правительства. Вернувшийся из Японии Ван Цзинвэй, соперник Чан Кайши, возглавил Уханьское правительство. Командующий войсками НРА, дислоцировавшимися в районе Ухань-Цзюцзян-Наньчан, генерал Чжан Факуй, принял сторону уханьского праќвительства. В его войсках многие коммунисты занимали крупные командные посты. Хэ Лун и Е Тин командовали дивизиями, Чжу Дэ - учебным полком, а сам Е Цзяньин занимал должность начальниќка штаба корпуса.
  В июле 1927 г, в штабе корпуса была получена директива Ван Цзинвэя "произвести в войсках чистку от коммунистов". Хорошо заќконспирированный Е Цзяньин информировал о содержании директивы Чжоу Эньлая в Ухане. На основе этой информации ЦК КПК принял решение упќредить гоминьдановскую чистку. К этому времени дивизии Хэ Луна и Е Тина находились в Наньчане, а полк Чжу Дэ был срочно переброшен из Ханькоу в Цзюцзян. Восставшие первого августа войска в Наньчане провели всю операцию в течение нескольких часов и совершенно бескровно. Это выступление диктовалось сложившейся обстановкой и преследовало весьма ограниченную цель - сохранить революционные войска от гоминьдановского разгрома.
  Поскольку Наньчанское восстание имело локальный характер, восставшие войска не могли рассчитывать на поддержку извне и под угрозой разгрома со стороны во много раз превосходивших сил проќтивника срочно оставили город.
  Во время Южного похода революционные войска надеялись вер-нуться в Кантон и снова приступить там к созданию новой револю-ционной базы. Е Цзяньин тем временем продолжал конспиративно действовать в войсках Чжан Факуя, который приказал ему заново формировать учебный полк в Ханькоу вместо уведенного Чжу Дэ полќка.
  Положение уханьского правительства становилось все более неќустойчивым. У Ван Цзинвэя было явно недостаточно войск, чтобы противостоять Чан Кайши. Отрезанный от внешних связей в центре страны, он так же начал искать выход к морю. С этой целью в ноябќре 1927 г. начинается спешная переброска войск генерала Чжан Факуя в Кантон.
  На рассвете 11-го декабря 1927 г. учебный полк Е Цзяньина перќвым начал знаменитое Кантонское восстание. Военным руководителем восстания был назначен Е Тин, Е Цзяньин стал его заместителем. После поражения восстания Е Цзяньин скрывался в Гонконге, там же находился и Чжоу Эньлай. Вместе они в начале 1928 г. приќбыли в Шанхай, куда перебрался ЦК КПК после ванцзинвэйского переворота в Ухане. С этого времени дальнейшая деятельность Е Цзяньина в КПК тесно связана с Чжоу Эньлаем. В 1928 г. они прибыли в Советский Союз, где Е Цзяньин принимал участие в работе VI съезда КПК, а затем учился в Университете им. Сунь Ятсена. В 1931 г. он вместе с другими китайскими коммунистами вернулся в Шанхай. Е Цзяньин поддерживал Ван Мина против оппортунистической платформы Ли Лисаня. С 1931 г. в Центральном советском районе он занимал должность заместителя, а потом начальника штаба 1-го фронќта Красной армии. В период сианьских событий он участвовал в переговорах с гоминьдановцами, многое сделал, чтобы привлечь на свою сторону местных милитаристов, типа Чжан Сюэляна, Ян Хучэна. После переезда гоминьданОБСКОГО правительства в 1938г. в Ханькоу вместе с Бо Гу, Ло Фу и Ван Мином принимал участие в работе янцзысянского бюро ЦК КПК, преобразованного впос-ледствии на основе соглашения о едином фронте в официальное представительство КПК, во главе с Чжоу Эньлаем, при гоминьдановском военном командовании.
  ...Инспекционная поездка продолжалась вдоль южной границы Особого района. В местечке Хэшуй привлекала внимание общая запущенность домашнего хозяйства местных жителей. В разговоре, в жестах, в воспаленном блеске глаз людей была видна повышенная возбужденность.
  - Это курильщики опиума, - пояснил один из спутников, - они все такие в этой деревне. Зима для них трудное время. Запасы кончились, а до нового урожая еще далеко. Вот они теперь и муча-ются.
  "Невероятно, - думал я тогда,- опиекурение в Особом районе!"
  Оказывается, в этих местах находились основные плантации опийного мака, и город Цинъян в восточной части провинции Ганьсу служил перевалочным пунктом для сбыта товарного опиума за предеќлы Особого района.
  Через год, по другому поводу, я снова побывал в этих местах, и мне стали известќны подробности, связанные с производством и сбытом опиума. Мак сеяли в глухих местах Гуаньчжуна и перерабатывали на месте под усиленной охраной воинских частей. Фабрика опиума - это закопченый сарайчик с чугунным котлом в кубовой печке - походила на нашу старую смолокурку.
  ...Вернувшись в Яньань после этой второй поездки, я решил открыто выяснить у руководителей КПК, почему в Особом районе имеет место такая несовместимая с программой коммунистической партии практика.
  
  Для этого я выбрал момент во время одного из праздќничных вечеров у Мао Цзэдуна, на котором присутствовали многие члены Политбюро.
  Свой вопрос я задал достаточно громко, чтобы меня услышали все присутствовавшие. Ответил мне Дэн Фа:
  - Раньше, - сказал он, - источиком валютного дохода для нас служила соль, которую мы сбывали соседям. Но она приносила небольшую выгоду. От продажи десяти вьюков соли, например, мы получали одну торбу денег. А теперь от продажи одной торбы опиума мы полуќчаем целый караван вьюков денег.
  Довод, против которого возразить было нечего, если смотреть на дело с чисто коммерческой точки зрения.
  - На деньги, получаемые от продажи опиума, - продолжал Дэн
  Фа, - мы покупаем оружие, без которого нельзя делать революцию.
  Другого пути, - добавил он многозначительно, - для получения оруќжия у нас нет.
  Убийственная логика приводила к мысли, что во имя революции, мол, можно совершать любые преступления перед народом. И не вызывают удивления поэтому современные широкие контрабандные операции КНР валютой и наркотиками, осуществляемые через Гонконг и Макао. Дурная привычка стала хроническим недугом.
   ...Рекогносцировка заканчивалась в г. Циньян, в восточной части провинции Ганьсу (Лундун), где стоял штаб 358-й бригады.
  Это был своеобразный край, здесь смыкались территории, на-селенные китайцами с востока и мусульманами с запада. С давних пор шла ожесточенная шовинистическая резня между китайцами и мусульманами, которая прекратилась только после прихода сюда войск Красной армии. Первые основатели революционной опорной базы, беззаветно преданные коммунистической партии и делу революќции, славные народные герои Лю Чжидань и Гао Ган сразу же начали проводить справедливую национальную политику. Заслуга в нормализации здесь национального вопроса принадлежит именно им.
  Город Циньян заметно отличался от других городов Северной Шэньси большим оживлением. На его улочках шла бойкая торговля товарами, стекавшимися сюда с трех сторон - из гоминьдановских, мусулъманских и освобожденных районов. Купцы отправлялись во все стороны беспрепятственно.
  
  В штабе бригады совершенно не чувствовалось напряжения военного времени. В поведении командиров, их разговорах, жестах и блеска глаз была заметна та же возбужденность, что и у жителей деревни Хэшуй, а это вызывало нехорошие ассоциаќции. Ни командир бригады, ни начальник штаба, ни другие члены уп-равления бригады не имели опасений относительно возможности гоминьдановского нападения на Особый район в ближайшее время. И если говорить серьезно, то не по силам одной бригаде в 10 тысяч солдат надежно оборонять фронт шириной до 400 километров. Да и у Чжу Дэ, дававшему указания командованию бригады, иллюзий в отношении надежной обороны южных границ Особого района не было.
  На обратном пути в Яньань Чжу Дэ решил проехать вдоль старой границы, разделявшей провинции Шэньси и Ганьсу. Здесь на каждом шагу сохранились еще свежие следы китайско-мусульманской резни. В одной деревне, например, где мы остановилась на короткий привал, наше внимание привлекали черные пятна на склоне высокой горы, издали похожие на стрижиные гнезда, какие часто встречаются на круќтых берегах русских речек. Деревенский мальчишка, с любопытством рассматривавший редких гостей, к которому я обратился за разъясќнением, рассказал, что это запасные жилища, где жители укрываютќся от набегов мусульман. Меня эти жилища заинтересовали.
  Каменная скала возвышалась над рекой примерно на триста метров. От нее откололся один угол, обращенный к деревне, и отклоќнился в сторону своей острой вершиной метров на десять. С вершиќны осколка на выступ скалы была переброшена деревянная лестница. В монолитном камне скалы были вырублены пещеры, достаточные для размещения жителей всей деревни. Они были соединены между собой сквозным узким коридором с окнами, обращенными к реке. Когда жители прятались в этих пещерах, то лестницу затаскивали на скалу, и убежище становилось неприступным. Воду брали из реки деревянной бадьей на длинной веревке. В пещерах постоянно хранился запас продовольствия и топлива.
  Дальше дорога вела через старинный город Тайбэй, разгромленный мусульманами. Теперь от него не сохранилось даже развалин. Остались лишь ровные площадки каменных плит, устилавших улицы, да следы от стен строений. Застывшая картина мертвого города - свидетеля жестоких столкновений людей, толкаемых дикими националисќтическими и религиозными инстинктами на безрассудные разрушения и убийства.
  
  АНЬСАЙ - ЯНЬЧИ - ЯНЬЧАН
  
  Праздник I Мая 1941 года мы встречали в саду Цзаоюань в домике для отдыхающих, куда нам временно разрешили переселиться, пока достраивался наш дом.
  К обеду Кан Шэн на сей раз привел с собой незнакомую женщину небольшого роста, средних лет и не робкую с виду. Свою спутницу он представил как заслуженную революционерку, только что выќпущенную на волю из гоминьдановской тюрьмы. Такова была манера поведения Кан Шэна. Он часто знакомил нас с различного рода людьми, представляя их как личности необычной судьбы. Эти люди исчезали также неожиданно, как и появлялись.
  Обеденный стол был накрыт празднично, и мы предложили выпить за все сразу. Всем налили полные стаканы разведенного спирта. Гостья выпила наравне залпом, нисколько не смутившись.
  Погода после пыльной бури установилась погожая, и Кан Шэн пригласил советских журналистов осмотреть новое здание для заседаний VII съезда КПК. Туда вел туннель, вход в который оказался неожиданно совсем рядом. Он был скрыт осколком каменной скалы со стороны дороги. Туннель достаточной ширины, чтобы разминуться двоим, пронизывал гору и выводил прямо в зал заседаний. Само здание легкой деревянной конструкции, очень светлое, также было скрыто за поворотом глухого ущелья. Здание пустовало из-за удаленности, в нем не проводилось никаких мероприятий. Такая скрытность и надежное убежище себя вполне оправдывали ввиду потоянной угрозы японских бомбежек с воздуха.
   Время в Яньани, хотя и заполненное повседневными заботами, проходидило довольно-таки однообразно, хотелось порой какой-то смены впечатлений. Вскоре подвернулась оказия - из Сиани пришел грузовик, доставивший аккредитованных при 8-й армии официальных представи-телей гоминьдана, предпочитавших зиму проводить в более теплом краю. Чжу Дэ предложил Алееву и мне осмотреть вместе с ним Центральќный арсенал 8-й армии. Предложение было очень заманчивым, и мы приняли его с благодарностью.
   Арсенал находился в Аньсае, что около пятидесяти километров северо-западнее Яньани. Дорога, проходимая для всех видов транспорта во все времена года, за исключением периода дождей, шла по долине реки Яньшуй вверх по течению. Грузовик прыгал на камнях, сотрясался, скрипел, пылил и дымил, а сверху нестерпимо пекло солнце, вызывая тошноту и отравляя хорошую поездку.
  Аньсайский арсенал представлял собой единственное чисто военное промышленное предприятие в Особом районе. Он считался крупнейќшим среди других в освобожденных районах Китая и поэтому вызывал интерес. Осмотр начался с литейного цеха, если так можно назвать то, что им показали.
  Красная от ржавчины стальная вагранка грушевидной формы, в диаметре до полутора и высотой до двух метров, своей утолщенной частью была установлена на открытой площадке. При ней хлопотали трое рабочих, специалистов своего дела. Шихта была уже заложена, и мастерам оставалось зажечь печь, к чему они приступили немед-ленно. Это походило на своеобразный ритуал. Мы наблюдали работу такой "игрушечной" домны впервые. Главный мастер привычным движением руки поднес факел к запальќному отверстию вагранки, и она жадно втянула в себя пламя. Содержимое печи быстро разгоралось. Из верхнего отверстия сначала пошел гусќтой черный дым, а затем вырвалась шапка красного пламени. Вагранќка раскалилась докрасна и ритмично затряслась и захохотала, втягивая в себя воздух и сохраняя принятый ритм дыхания.
  Видимо, в этом и состоял главный зрелищный эффект, ради которого мы сюда прибыли. Нам объќяснили, что дальнейший процесс плавки металла занимает много вреќмени, и поэтому предложили перейти к осмотру других цехов. Все объяснения в ходе осмотра давал инженер, сопровождавший Чжу Дэ в поездке. Он обладал разносторонней подготовкой. Здесь мы его виќдели специалистом в области черной металлургии, механической обќработки металлов, химиком и оружейником. В Яньани он был архитекќтором и прорабом. Успевал он всюду, где требовались инженерные знания и опыт работы. Его зодчеству обязана Яньань возведением двух самых больших зданий, ныне ставших историческими, одного для VII съезда КПК, заложенќного в 1940 г., другого для заседаний ЦК КПК в 1942 г. Это был очень толковый и деятельный человек, способный наладить проќизводство в самой невероятной обстановке. За выполняемую им работу его с полным основанием можно назвать министром тяжелой промышленности Особого района.
  Мы приступили к осмотру главного производственного корпуса. Половину просторного помещения занимал механический цех. Здесь на бетонных площадках были установлены два токарных станка - один для изготовления деревянных ручек к гранатам, другой - по металќлу; шлифовальный станок, штамповочный - для выпрессовки корпусов винтовочных пуль из медных старинных китайских монет, которые большими ворохами лежали рядом (и откуда их столько набрали?). Там еще стояли два сверлильных станка, кузнечный горн, точильный стаќнок, наковальни и тиски разных размеров, и шкафы с набором различќных инструментов. К станкам подведены были приводные ремни от шкивов главного вала трансмиссии, проложенного на всю длину помещеќния. Силовым агрегатом служил старый двигатель, снятый с грузовоќго автомобиля и работавший без глушителя. На случай выхода двигаќтеля из строя станки были оборудованы ручными или ножными приводами.
  За сплошной стеной второй половины главного корпуса распола-гались остальные цехи арсенала, разделенные перегородками с авто-номными выходами в интересах техники безопасности. Пиротехничесќкий цех изготовлял порох, пироксилин и гремучую ртуть; другим был цех по снаряжению ручных гранат и винтовочных патронов и особый, наиболее опасный цех по снаряжению капсюлей-пистонов^ гремучей ртутью для ружейных патронов.
  Всего рабочих и обслуживающего персонала на этом предприяќтии было занято не более пятидесяти человек.
  Я преднамеренно остановился на описании подробностей этого замечательного предприятия, чтобы наглядно показать, в каких материально-технических условиях централизованного обеспечения находились войска 8-й армии. Отсюда каждому ясно, что бойцы и командиры были представлены сами себе в деле обеспечения оружием, боеприпасами и всем необходимым как для ведения боевыз действий, так и для поддержания своего существования. Все это укладывалось в рамки действительности, такими были объективные условия.
  Но вот теперь, вспоминая эти картины, удивляет другое. Как можно было додуматься, чтобы такие примитивные условия могли быть приняты за основу индустриализации страны в период "великого скачка" /1958-1960,завершился катастрофой, смерть от голода 40 миллионов человек/ Ведь Мао Цзэдун был в Советском Союзе, где ему показывали современные промышленные предприятия, затем советские инженеры по его просьбе, в кредит, построили сотни подобных предприятий в КНР. Как можно былов новых и в высшей степени благоприятных условиях круто повернуть вспять к партизанским вагранкам, усеять ими всю страну и все хорошее железо переплавить в плохой сернистый чугун. Какую огромную материальную утрату понес китайский народ, покорно исполняя дурную волю своего "самого, самого красного солнышка".
  Кроме арсенала, в Аньсае находилась фабрика по производству писчей бумаги и отдел иллюстраций еженедельника 8-й армии "Балуцзюнь чжоубао". На тропинке, ведущей к фабрике, ш задержались возле человека, одиноко сидевшего в тени старого дерева. Это был резчик-гравер по камню, изготовлявший клише для иллюстраций пеќчатных изданий Яньани. Перед ним на подставке стоял округлый беќлый камень, ровный срез которого светился очень приятной для глаќза влажной белизной. Под резцом мастера выступали очертания выпукќлого рисунка, изображавшего атаку партизан горного прохода Лацзыкоу во время великого похода Китайской Красной армии.
  Быстрыми и четкими движениями резца он заканќчивал гравировку. Узкой деревянной лопаточкой наносил цветную
  тушь на выпуклые места, оживляя захватывающую батальную сцену. Мастерство исполнителя вызывало восхищение.
  Неподалеку находилась и фабрика по изготовлению бумаги, на которой печатались яньаньские издания. Точно такая же фабрика была и в Яньани. Она напоминала скорее скотный двор, чем промыш-ленное предприятие из-за огромных "навозных" куч. Но такая ассоциация была лишь ошибкой зрения. Во всем Китае не найти около помещений для скота навозных куч, как в наших селах. Китайцы не применяют солому для подстилки скоту, а навоз без соломы они не накапливают в больших количествах. То, что по внешнему виду мы приняли за навоз, предстваляло собой отходы от производства бумаги из некоторых видов трав.
   Технология производства бумаги оказалась очень простой. Пригодную для дела траву вываривают в обычном кухонном котле. После этого траву выбрасывают, а отвар целлюлозы разливаќют в жестяные противни и ставят на плиту, где эта студенистая масќса постепенно выпаривается и застывает. Затем, когда она дойдет до нужной кондиции, в виде мокрых еще рыхлых листов, ее сниќмают и прикладывают к гладкой, покрытой белой глиной стенке. Здесь листы окончательно высыхают и падают на пол. Получается желтоваќтая тонкая бумага, вполне пригодная к использованию. До чего все просто - и важная проблема решена. Была бы поблизости пригодная для дела трава, а фабрикой может стать обычный крестьянский очаг.
  Других объектов для осмотра в Аньсае не было, и мы отправились дальше - в край добычи соли, в верховья речки Яньшуй. По мере продвижения на северо-запад местность становилась более открыќтой, острые и округлые вершины гор сменялись волнообразными, с поќлогими скатами возвышенностями.
  Соляные разработки занимали довольно обширную территорию, население которой веками специализировалось на добыче соли. По сообщениям газет, нам давно было известно о наличии в Особом районе богатого соленого озера. Однако здесь, куда нас привезли, соль добывали на сухом месте. Мы испытали даже некоторое разочарование: оказаться рядом и не увидеть своими глазами знаменитое озеќро - источник валютных поступлений КПК, как об этом писали газеты. И, тем не менее, производственный процесс добычи соли на сухом месте представил своей оригинальностью значительный познавательќный интерес.
  На обширных соляных полях в шахматном порядке располагались колодцы с деревянными срубами и барабанами для подъема воды. Кажќдый колодец со всех сторон окружали квадратные грядки с тщательќно разрыхленной почвой. Это были подлинные поливные поля, но только не для выращивания сельскохозяйственных растений, а для выпаривания из подземных вод соли.
  Технология добычи соли при таком способе производства представляла собой следующее. Воду из колодцев доставали деревянными бадьями и поливали ею разрыхленный лёсс. На солнце вода быстро испарялась. Полив продолжался до полного насыщения лёсса солью. Затем лёсс сгребали в кучу вплотную к срубу колодца и снова поќливали, излишний лёсс затем смывали водой, а соль оставалась на поверхќности. Здесь происходил двойной процесс - вода фильтровалась от соли и одновременно смывала чистый от соли лёсс. Дальнейшая обраќботка полученного полуфабриката производилась в сарае, уставленќном досчатыми коробками, где после дополнительной промывки полуќчали чистую соль с хорошими вкусовыми качествами. Однако такой белизны соли мы на своем столе в Яньани не видели. Для большей ренќтабельности производства чистую соль смешивали с "полуфабрикатом", взятым непосредственно от колодца. Потребители на это не жаловались, т.к. от примеси лёсса соль не утрачивала своих вкусовых каќчеств. Мягкая структура лёсса не вызывала во рту неприятного хруста на зубах, в отличие от нашего чернозёма, и мы к этому быстро привыкли.
  Осмотр закончился, но оставался невыясненным основной вопрос - поќчему здесь таким трудоемким способом добывают соль, когда рядом из озеќра ее можно брать чуть ли не в готовом виде? Я спросил об этом инженера.
  - Это и есть то самое соленое озеро, о котором вы слышали, -ответил инженер, - только в отличие от озера Баскунчак в России, оно лежит не на поверхности земли, а в ее недрах. О размерах его и друќгих характеристиках без использования бурового оборудования мы судить не можем. И то, что вы здесь видели, осталось без изменения с моменќта прихода сюда Красной армии. Никакого другого соленого озера на территории Особого района нет. Отсюда мы получаем соль для себя и продаем ее на сторону, снабжая большую округу.
  Это был вполне исчерпывающий ответ.
  Пришло время возвращаться в Яньань. Когда садились в грузоќвик, к нам приблизилась группа всадников, это были Гао Ган и Ван Шитай, совершавшие инспекционќную поездку вдоль северной границы Особого района. Гао Ган коротќко информировал Чжу Дэ о предварительных результатах поездки и предложил одному из нас присоединиться к нему. Он держал путь к крайнему северо-западному пункту Особого района - городу Яньчи. Предложение было очень заманчивым, товарищи рекомендовали меня. Распрощавшись с основной группой, я остался в обществе двух первых основателей революционной опорной базы КПК в Северной Шэньси, верных соратников и продолжателей дела легендарного народного героя коммуниста Лю Джиданя.
  Наутро мне дали верховую лошадь и мы в конном строю взяли направление прямо на запад, продвигаясь вдоль Великой стены, которая проходила в 15-20 километрах севернее. Вплотную к стене мы не приближались, лишь на отдельных участках она виднелась в дымке горизонта своим ровными очертаниями.
  Здесь выяснилось, что все населенные пункты, примыкавшие непосќредственно к стене, включая города Цзинбянь, Аньбянь, Динбянь, Яньчи, которые, по нашему мнению, считались территорией Особого района, находятся в руках гоминьдановцев. Там располагались гарнизоны генерала Дэн Баошаня, стоявшего со своим штабом в Юйлине. Войск 8-й армии на этом участке границы совершенно не было. Наќпрашивался неприятный вывод, что границы Особого района, находящеќгося в полном вражеском окружении, практически не охраняются.
  Я высказал свое недоумение Гао Гану.
  - Это не совсем так, - объяснил он, - для нас враждебной практически является только гоминьдановская группировка генерала Ху Цзунаня, граничащая с юга, но у нас там стоит 358-я бригада. Другие же группировки, такие как мусульманских генералов Ма на западе, Дэн Баошаня здесь, на севере, Ма Чжаньшэня на северо-востоке и Янь Сишаня на востоке, отнюдь не являются враждебными. Более того, их можно назвать дружественными или, по крайней мере, лояльными.
   И даже такое убедительное, казалось бы, разъяснение ответстќвенного секретаря Северо-Западного Бюро ЦК КПК, большого знатока своего края, не рассеяло полностью моих опасений. Я убежденно считал всех гоминьдановцев врагами, в чем видимо сказывалось мое воинское воспитание ненавидеть классового врага, где бы с ним не встретился.
  Гао Ган же смотрел на вещи как-то иначе, чего я пока еще понять не мог. Видимо, ему передаќлось мое настроение, и он продолжал:
  - Нам не составило бы большого труда расчистить свои границы от этих слабых гарнизонов, но мы не считаем такой шаг целесообразным, да это нам просто невыгодно. Они служат нам буферными приќкрытиями от японцев, а сильная конная группировка генералов Ма служит хорошим противовесом опасному генералу Ху Цзунаню, с которым у мусульман свои давние счеты. Мусульмане ненавидят гоминьдановцев сильнее, чем всех других врагов. У нас же с мусульманами с самого начала создания опорной базы сложились добрососедские отќношения. В этом огромная заслуга основателя базы, светлой памяти, Лю Чжиданя.
  Гао Ган, а также Ван Шитай, всегда, когда речь заходила о Лю Чжидане, с особым почтением рассказывали о его славных делах, чего мы не слышали от других руководителей КПК в Яньани.
  Дополнительное объяснение Гао Гана более удовлетворило меня и я, столкнувшись лицом к лицу с конкретной китайской действительносќтью, начинал понимать стратегию использования противоречий в лагере противника.
  По ходу движения справа появились едва различимые контуры города Динбянь. Ван Шитай, указывая рукой в направлении этого города, рассказал трагическую историю, которая произошла там в 1936 году, и в ликвидации последствий которой ему пришлось участвовать.
  - В апреле 1936 года, - рассказывал Ван Шитай, - из пустыни Гоби к Великой стене в этом месте подошёл караван верблюдов с товарами. Сопровождавшие караван китайцы, как писала тогда газета "Дагунбао", были одеты в яркие монгольские костюмы, но говорили они на цзянсийском диалекте. Остановленные местными охранниками миньтуаней /отряды самообороны/, прибывшие вынули пистолеты и начали стрелять. На шум перестрелки из города прибежал иностранный миссионер, тоже вооруженный пистолетом. Меткими выстрелами он сразил двоих, остальные повернули в степь и скрылись. Газета приписывала эту историю нам как метод активной пропаганды. ЦК КПК поручил мне провести расследование на месте. Оказалось, что те двое не были убиты, а получили только ранения. Местные власти заключили их в тюрьму, где продержали до 1938 года. Они не выдали нам их сразу, не разрешали свиданий, а сами мы не были уверены, что это наши люди. По их рассказам, после освобождения, выяснилось, что они были посланы с территории Монголии (МНР) для установления связи с ЦК КПК по указанию Ван Мина и Кан Шена. Для этой цели их снабдили двумя радиостанциями с большим радиусом действия. В пути они потеряли обе станции из-за незнания повадок купленных верблюдов, которые убежали от них. Перед лицом грозившей из-за этого неприятности, они по своей походной рации передали в центр, что закопали большие станции в землю при подходе к Великой стене для большей сохранности. Вот так печально закончилась одна из попыток установить связь китайской делегации в ИККИ с ЦК КПК через МНР. Остальные участники этой экспедиции исчезли бесследно.
  
  ***
  Дело Љ-3701/2 на 533 листах посвящено переброске группы "С" в район действий китайской Красной Армии.
  Стр. 166, январь 1936 года, Инструкция группе "С"
  /утверждена Нач. Ру РККА/
  "Разведгруппа в составе шести вооруженных человек /четыре китайца и два монгола/ перебрасывается в Советский район Северной части Шэньси с задачами:
  А) пробраться к тов. Мао Дзэ-дуну или другому лицу, возглавляющему шэньсийскую группу ККА и передать ему радиостанцию, шифры и устные передачи тов. "Х";
  Б) установить регулярную радиосвязь ККА с нашими радиостанциями в МНР;
  В) подробно разведать маршрут перехода от границы МНР в северо-восточную часть Шэньси;
  Г) ежедневно информировать по радио о движении группы по установленному маршруту".
  Стр.261 Характеристика на командира отряда "С"
  Семенов Григорий Иванович. Бригадный комиссар. Год рождения 1891, русский, член ВКП/б/ с 1921 года. В революционном движении с 1906 года. Бывший эс-эр, руководительбоевой террористической группы. Был в свое время организатором террористических актов в СССР. Передал себя в распоряжение советской власти в 1919 году. С 1920 года работал по заданиям разведупра.
  В апреле 1927 г. Направлен в Китай в качестве военного советника при военной комиссии ЦК КПК.
  Мамсуров Хаджи-Умар Джиорович. Осетин, 1903 г. рождения, член ВКП/б/ с 1924 года. В РККА с 1918г. С 1927 г. Комиссар нац.кав.полка.
  Командовал эскадроном, дивизионом.
  Участвовал в боях против белых в 1918г. И против бандитизма в Чечне и Дагестане в 1925-26гг.
  Стр.286. Урицкий Ворошилову
  "Группа под видом купцов контрабандистов переброшена без ведома властей МНР 23 февраля 1936 года через южную границу МНР в 150 километрах юго-западнее Солонкер. Караван состоял из 17 верблюдов. Вооружение состояло из двух легких пулеметов, шести винтовок, шести маузеров и соответствующего количества патронов. Радиостанций группе были даны две с радиусом действия до 2500 км.
  Ввиду необычайно тяжелой зимы и глубоких снегов в пустыне Гоби группа встретила большие трудности при продвижении и продвигалась медленнее намеченного. Боевых столкновений с противником за все время не было.
  К 22 марта группа достигла населенных пунктов в непосредственной близости Великой китайской стены и закопала большую рацию. Последняя телеграма группы датирована 22-м марта. С тех пор по радио связи с группой не имеется".
  Стр.471. /газета/ Дагунбао от 25.04.1936г.
  "Работа по блокаде северных границ провинции Шэньси по-прежнему требует усиления. Севернее Аньбяньбао обнаружен контрабандный провоз оружия и патронов. Согласно письма полученного из северной Шэньси, войска из этого района переброшены на юг для борьбы против бандитов. Местный порядок поддерживается отрядом баовэйтуань.
  4 апреля неожиданно с севера прибыло 15 торговцев с виду похожих на монгол. С ними было 20 верблюдов. Когда они прибыли в местечко Туцзылян в 40-50 ли /ок.0,5км/ от Аньбяньбао они были обнаружены отрядом баовэйтуань, расположенным в Аньбяньбао под командованием Ван Цзы-юаня. Был послан отряд для проверки. Видя, что солдаты баовэйтуаня приближаются, эти торговцы вынули из-за пояса револьверы и открыли стрельбу. Солдаты баовэйтуаня открыли ответную стрельбу. В конце концов, они убили и взяли в плен 12 человек, остальные трое сбежали. Двое из них были застрелены из револьвера, который имел при себе в целях самообороны миссионер по фамилии Го в окрестностях Аньбянь. Сбежал только один человек. После расследования оказалось, что эти торговцы - переодетые китайцы, одеты в красные и зеленые одеяния монголов и высокие монгольские сапоги. У всех пленных цзянсийское произношение. Когда их спрашивали откуда они и зачем, упорно ничего не говорили. 20 верблюдов были нагружены оружием, патронами и радио аппаратами и кит. литературой красных бандитов. Всё это было покрыто кожами тигров и барсов. Всего получено свяше тысячи кож. Местные власти в настоящее время проводят строгое дознание.
  За три дня до этого события бандит северной Шэньси Лю Джидань во главе своих лучших 500 бойцов неожиданно из своего старого гнезда Ваябао в округе Аньцзин прибыл в Нинцзяолян. Однако местный отряд баовэйтуаня смело его отбил с большим для него уроном.
  Это доказывает, что Лю шел навстречу этим купцам и что снабжение оружием бандитов несомненно находится в пределах Монголии".
  ***
  
  В местечке Чжаньясянь куда мы приќбыли во второй половине дня, заканчивался наш путь на запад. Пешком мы вышли на его западную окраину, отсюда начиналась пустыня Гоби. До самого горизонта лежала голая степь, ровная и лишь слегка всхолмленная. Жгло солнце, от раскаленной земли змейками вились прозрачные струйки разогретого воздуха. На горизонте сквозь марево проступали контуры озер, группы пышных деревьев, пасущиеся стада, домашние постройки - это был мираж. На самом деле всюду, куда достигал глаз, не было ни единого жилого строения, ни деревца, ни тем более водоемов. Изредка попадались жесткие былинки травы да жухлые ветки колючего татарника.
  И вдруг, откуда-то сбоку, из степного марева, выросли фигуры трех всадников, проезжавших мимо в южном направлении. Заметив нас, всадники спешились, двое из них направились в нашу сторону. Гао Ган двинулся им навстречу, мы сзади последовали за ним.
  - Это Ма Хункуй, - тихо предупредил меня Ван Шитай.
  Обменялись приветствиями, Гао Ган представил меня. Из-под надвинутой на брови меховой шапки в мою сторону косили колкие зрачки из узких щелочек прищуренных глаз. Тело этого человека (выше среднего роста, одинакового роста с Гао Ганом) дышало большой энергией и силой, гибкие пружинистые движения, обветренное сухое лицо выдавали степного кочевника, но не дикого. Перед нами стоял знаменитый в своем роќде, второй по мощи среди пяти мусульманских генералов, губернаќтор провинции Нинся Ма Хункуй.
  Встретились они здесь с Гао Ганом и беседовали как старые знакомые.
  - Вам, наверное, трудно переносить непривычные для вас усќловия нашего бедного края, - обратился ко мне Ма Хункуй, фиксиќруя свое внимание и сочувствие в манере традиционного китайского этикета.
  - Привыкаю понемногу, живут же здесь люди, а ведь им тоже нелегко, - ответил я.
  - Мне приходилось встречаться с русскими военными советникаќми в 20-х годах в Народной армии Фын Юйсяна, - продолжал Ма Хункуй, - они тоже очень быстро осваивались в наших условиях. Это
  были очень хорошие, настоящие боевые товарищи.
  - Я в то время был еще очень мал, о делах наших старших товарищей слышал только очень немногое, - отвечал я.
   На самом деле я впервые слышал о том, что в армии Фын Юйсяня были наши советники, но не мог же я признаться в этом. /Осенью 1923г. в Москву прибыла китайская делегация Южного правительства и одновременно по просьбе Сунь Ятсена в Южный Китай была направлена группа советских политических и военных советников. Вероятно, Ма Хункуй имел в виду кого-то из них/.
  Беседа проходила в легких, если так можно выразиться, светских тонах. Ма Хункуй приглашал нас навестить его в Нинся. Гао Ган отвечал, что согласен и сделает это, когда представится слуќчай. Он, в свою очередь, приглашал Ма Хункуя к себе, в Яньань. Нынешняя встреча была случайной. Ма Хункуй объезжал свои владеќния на границе с Особым районом, что и явилось причиной такой неожиданной встречи.
  Внезапное появление еще одного всадника в значительном удалении уже не удивило нас. Оказывается, пустыня не так уж мертва, как представлялось с первого взгляда. Всадник широким галопом уходил по косой линии на юго-восток. Ма Хункуй быстрым движением выхватил из рук охранника винтовку, привычно передернул затвор и, едва прицелившись, почти навскидку, выстрелил. Всадник скрылќся за складкой местности.
  - Дезертир, - сухо объяснил свой поступок Ма Хункуй, чиќтая на наших лицах изумление. ,
  Настроение резко изменилось. Ма Хункуй и Гао Ган обменялись еще несколькими фразами на местном, непонятном для меня диалекте, затем распрощались.
  - Вот здесь, где мы стоим, - сказал задумчиво Гао Ган, как бы продолжая прерванный разговор, а точнее вспоминая былое, - как раз на этом рубеже мы в 1936 году готовились по указанию председателя Мао развернуть наступление на город Нинся, чтобы уничтоќжить вот этого самого милитариста. А ведь этот милитарист, в памятќные 20-е годы, вместе с нашим Лю Чжиданем, сражался против контрќреволюции под командованием прославленного маршала Фэн Юйсяна. Ма Хункуй тогда занимал пост командующего (4й) армией, а коммунист Лю Чжидань был при нем начальником политотдела. С тех пор у них сложилась боевая дружба, что в значительной степени способствоваќло нам при создании опорной революционной базы.
  - Город Нинся, - продолжал Гао Ган, - это крепость, которая перекрывает путь из Особого района в МНР через пустыню Гоби. В 20-х годах Ма Хункуй помогал Фын Юйсяну получать военную помощь из СССР, поступавшую с территории МНР этим путем. Мао Цзэдун в 1936 г. пытался наладить связь с СССР и также получать помощь, поэтому он намеревался убрать с дороги Ма Хункуя, уничтожить его. С нашим оснащением армии о взятии такой крепости и думать было неќчего. Помимо того, если бы Ма Хункуй стал нашим врагом, то на нашей западной границе не было бы так спокойно, как теперь, и очень хорошо, что этого не случилось.
  Ма Хункуй стал самостоятельным милитаристом в результате широкого мусульманского восстания в 1929 г., когда военно-политический блок, возглавляемый Фын Юйсяном, распался, а попытки гоминьдановских властей ввести свои порядки на Северо-Западе встреќтили ожесточенное вооруженное сопротивление мусульман, составлявќших значительную часть населения в этом районе.
  Став во главе трех провинций, генералы Ма лишь номинально подчинялись гоминьдановскому правительству. Они открыто игнорировали все его указы и распоряжения, проводя в этих провинциях свою сепаратистскую внутреннюю и внешнюю политику.
  Мусульманскую группировку принято называть в единственном числе, а фактически она состояла из двух совершенно самостоятельных частей: первая Ма Буфана в провинциях Ганьсу и Цинхай контролировала транссиньцзянскую автомобильную дорогу, единственный сухопутный канал, соединявший провинцию Синьцзян с Центральным Китаем. Другую группировку возглавлял Ма Хункуй со своим братом Ма Хунбином, под ружьем у которых находилось 50 тысяч конќников. Отсюда вся мусульманская группировка и получила название "Пяти Ма". Фамилия Ма среди китайских мусульман широко распростќр анена, так как китайский иероглиф "Ма" означает лошадь - для мусульман животное священное.
  Рассказ Гао Гана не только разъяснял существо вопроса, но и заставлял думать, искать и глубже вникать в происходящие процессы. Своим разъяснением он давал общее направление мысли, и нам, попавшим в необычную среду, много еще пришлось тратить сил и времени, чтобы во всем, что творилось тогда вокруг нас, обстоятельно разобраться.
   Обратный путь группы Гао Гана проходил через два крупных населенных пункта: Уци и Баоань. Расстояние до Уци - примерно 50 км мы преодолели в один переход. Это было грязное и захолустное местечко, знаменитое лишь тем, что сюда в 1935 году Мао Цзэдун привел свой 5-тысячный отќряд, все, что осталось от статысячного войска 1-го фронта Красной армии, завершившего здесь свой Великий поход, выступив из провинции Цзянси ровно год тому назад.
   На половине пути мы остановились в деревне на большой привал. Нас приветствовали "Красные пики", выстроившиеся на околице. Парад принимал Ван Шитай как командующий войсками охраны Особого района. Мы с Гао Ганом наблюдали эту своеобразную церемонию со стороны.
  В Яньани мне приходилось видеть строевые учения "Красных пик", но как-то мельком. В будничной суете они не привлекали к себе особого внимания. Здесь иное дело. Смотр боеготовности "Красќных пик" на местах входил в программу полевой поездки Ван Шитая. Церемония парада была очень простой. Мужчины из местного насеќления среднего возраста и крепкого сложения выстроились развернуќтым строем по четыре в ряд и стояли по команде "смирно" с пиќками у правой ноги. Всего их собралось до ста человек. Ван Шитай в сопровождении трех местных вожаков не спеша обошел строй, затем вышел на середину перед строем и произнес на местном диаќлекте непонятную мне короткую речь. Закончил он ее громкими возгласами с одновременным поднятием вверх левой руки со сжатым кулаком.
  - Долой угнетателей! - громко произносил он.
  - Долой! - громко скандировали "пики".
  - Умрем за революцию!
  - Умрем! - отозвались грозным эхом "пики".
  С каждым возгласом лица возбуждались, глаза горели, руки порывисто вздымались, голоса звучали гневно - картина воодушевќления и единодушия являла собой революционный порыв с налетом мистического фанатизма.
  "Пикам" не требовалось вводить специальную униформу. Обычќная крестьянская одежда своим стандартом вполне отвечала этому назначению. Универсального покроя широкие штаны, которые можно было одевать и передом, и задом, и выворачивать наизнанку, когќда одна сторона загрязнялась, схваченные узкой белой лентой у щиколотки и более широкой в поясе. Короткая нараспашку куртка; полотняная, с короткими рукавами нательная рубаха; тряпочные тапочки на ногах и короткое полотенце на голове, повязанное тюрбаном. Костюм простой, но удобный, не стеснял движений. Пиками вооружены все. Это были деревянные шесты длиною до трех метров с плотно насаженными жестяными заостренными наконечниками вместе с конским волосом, который был окрашен в красный цвет и служил оперением. Это придавало оружию устрашающий вид. Оружие крнйне примитивное, но зато доступное каждому, и нельзя назвать его бутафорией: оно служило с немалой пользой, если учесть местные условия.
  После ужина в Уци, когда стемнело, Ван Шитай предложил мне посмотреть, как несут "Красные пики" охранную службу. Для этого мы вышли за околицу по большой дороге, а возвращались по бокоќвой тропе. В некотором удалении от килых помещений нас останоќвил окрик часового:
  - Стой, кто идет?!
  Ван Шитай сказал пароль.
  -А теперь, - сказал он, обращаясь ко мне, - посмотрим, что делается у нас позади.
  Отвлеченные окриком часового, мы совершенно не заметили, как к нам приблизились другие "пики" из секрета. А они впятеќром стояли с обращенными в наши спины остриями пик на близком расстоянии. Такой прием охранной службы наглядно свидетельствоќвал в пользу пик в ночное время против обычного холодного и даже огнестрельного оружия, да и днем не исключалась их эффекќтивность, если учесть какие стрелки китайские солдаты.
  Разговор о "Красных пиках" занял значительную часть времени на обратном пути в Яньань. На другой день в походе Ван Шитай рассказывал, а я внимательно слушал.
  О "Красных пиках" я был наслышан и ранее, затем увидел в натуре, представляя их себе в качестве обычных военизированных формирований, нечто подобное нашей организации Осовиахима. Однако на деле это оказалось совсем не так. Рассказ Ван Шитая открыл совсем новые и очень важные, с точки зреќния понимания китайской конкретной действительности, подробноќсти.
  В Китае с древних времен широко были распространены в народе тайные общества, - рассказывал Ван Шитай, - в настоящее время почти всюду существуют организации "Красных пик", но особенно много их в районах опорных баз КПК. Это не просто религиозные мистические общины. Господствующие классы, помещики, тухао /ростовщики/ и джентри, патаются использовать этих бедняков в контрреволюциооных целях.
  Эти организации подразделяются на две ветви: мужскую "цяньмынь" и женскую "каньмынь", чем схожи с сектой "восьми триграмм" - багуа, существовавшей при маньчжурской династии. С другой стороќны, они очень похожи на "ихэтуань" - боксеров. Схожи между соќбой они ритуалом поклонения духам, заклинаниями, якобы обладаюќщими силой обезопасить от огнестрельного оружия. Союз "ихэтуань" и секта "багуа" следуют традициям секты "белого лотоса", существоќвавшей в конце правления династии Мин. Таким образом, "Красные пики" являются организацией, объединившей в себе различные религиозные течения, ведущие свое происхождение от "белого лотоса".
  Темные крестьяне верили разного рода волшебным приеќмам, которые, якобы, могли уберечь их от пуль. Многие помещики и кулаки использовали "Красные пики" в качестве своей охраны в бывших советских районах
  Во время аграрной революции зажиточные слои города и деревќни, оберегая свои земли и имущество от конфискации, всеми силаќми старались обманом и запугиванием привлечь на свою сторону союќзы "красных", "жеелтыхи и "зеленых" пик, союзы "вееров", "больших мечей" и т.п. для борьбы с революцией. Тех, кто не вступал в такие организации, обвиняли в связи с бандитами.
  Каждый, вступая в союз "красных пик", заполнял таблицу, зажигал курение, поклонялся богам, жег свечи, бумагу и вновь поклонялся богам и Великому учителю, руководителю союза. Давая клятву перед Великим учителем, вступающий в союз получал от последнего указания о том, как творить заклинания. Ему давали особые значќки, чтобы в нужный момент сделать заклинание и проглотить бумажќку, на которой оно было написано. Поклонялись богам "Красные пиќки" в специально отведенных помещениях, куда доступ посторонним был воспрещен. Заклинаний было очень много. Например, заклинаќние, которое нужно было произносить, когда вступаешь в ворота храма, заклинания, которые произносились при возжигании благовоний. Существовали особые заклинания от смерти, а именно способ защиты тела от ружейной пули, от взорвавшегося снаряда, способ рассеивания пуль, способ схватывания, способ удерќжания, способ делать тело твердым, способ невидимости, способ меча и т.д. На ритуальных табличках, которым поклоняќлись "Красные пики", были написаны имена святых духов: "великий небесный бог", "прародитель, и прародительница", "святой импераќтор", "основоположник трех религий" (конфуцианства, даосизма и буддизма). "Пики" постоянно призывали на помощь святых: "небесќных солдат и генералов", "четырех'великих гениев" ("отца грозу и мать молнию", "змеиного и черепашьего генералов"), "бога войќны Гуань Ина, "морского царя Лун Вана, Конфуция, Лаоцзы и Будду.
  Устав "Красных пик" включал десять заповедей и три правила-запрещения /в Китайской Красной армии существовали "три заповеди и восемь правил/. Строго запрещалось заниматься прелюбодеянием, грабить и развратќничать, обманывать духов и разрушать их изваяния в храмах, забывать учителя и своих предков, сообщать непосвященным свои заклинания, убивать рабочий скот, играть в азартные игры и посещать публичные дома, оскорблять и разрушать жертвенники. "Красным пиќкам" запрещалось: есть ласточек и голубей, собак, лошадей, обезьян, некоторые породы рыб. У них имелись тайные знаки для взаимного опознавания. Например, когда они видятся в первый раз, то говорят такие слова: "Хотя ты сын девятого и восьмого, но мы все члены одной семьи; покоряясь воле неба, спокойно вкушай пищу. Мы все братья и дети Будды. Дух велик и везде помогает жизни людей; чтобы воспитать правильный характер, нужно постоянно упражняться. Злые волшебники должны быть уничтожены, они не должны молвить ни слова. Верхи и низы в одинаковой мере должны помогать друг другу. Святые люди поровну делят добро и зло". При встрече один обычно произносит первую часть заклинания, другой отвечает ему второй частью. Например, один говорит: "Хотя ты сын девятого и восьмого" другой отвечает: "но все мы дети одной семьи" и т.д.
  Преследовавшиеся правительством "Красные пики" называли себя приверженцами "Красного учения". Их организационной единиќцей являлась "школа". Иногда такая школа приходилась на целую деревню, иногда объединяла лишь несколько человек. В каждой шкоќле имелся начальник. Несколько десятков школ составляли полк, сообща избирали командира. Полки между собой имели эстафетную связь. Когда происходили события, затрагивавшие общие интересы, их действия могли быть объединены. Начальников школ и командиров избирали из числа деревенских старейшин, иногда это были помеќщики. Число школ в полку определялось наличием вооружения у коќмандира полка. Поэтому вождями "Красных пик", как правило, были состоятельные ростовщики-тухао и помещики.
  Первоначально на вооружении союза были железные пики с крас-ными кистями. Однако за последние годы стало осваиваться и огнестрель-ное оружие, которое покупалось на стороне или изготавливалось кустарным способом. Не имея возможности купить более современное оружие, многие пользовались пиками и ножами. В мирное время упраж-нений с оружием не проводили, содержали его в готовности, учили заклинания. "Как только пушка выстрелит три раза" (сигнал тревоги), они должны были бежать с оружием в руках на место сбоќра, откуда донеслись выстрелы.
  - Наша тактика в отношении "Красных пик", - пояснял Ван Шитай, - предусматривает мероприятия как в мирное, так и в военное время. В мирное время мы стремились достичь классового размежеќвания в их среде, чтобы они восстали против своих вождей. Мы исходим из необходимости руководить ими и привлекать на стороќну революции. Коммунисты должны проникать в их союзы и провоќдить среди них работу, чтобы использовать их в борьбе против тухао и помещиков.
  В военное время по опыту прошедшей борьбы "пики" вначале бегут в атаку как оголтелые, бормоча свои заклинания, но стоит только убить одного, как все разбегаются в разные стороны.
  Гоминьдановское правительство также пользуется в своих политических целях услугами различных тайных обществ. Чан Кайши, например, сам являлся в недавнем прошлом членом общества "Цинхунбан".
  Из Уци выступили с рассветом. Накрапывал дождь, нужно было спешить, пока он не разошелся, тогда дороги станут непроходимыми. Две трети пути мы преодолели быстро, а вот на последнем этапе перехода пришлось изрядно потрудиться.
  На подступах к Баоань лежал наиболее высокий перевал, для преодоления которого группа соответствующим образом и перестроилась. Первым на препятствие пошел Гао Ган, пушивший впереди себя коня. Сам он шел сзади, держась рукой за хвост. Вторым шел я, а следом Ван Шитай. Двое охранников оставались внизу, ожидая, пока мы трое поднимемся на гору. Подъем начинался полого, но по мере восхождения становился круче. Узкая тропа, гладкая от дождя, стала опасно скользкой. Вот, поскользнувшись, сорвался на колени конь Гао Гана, но быстро поднялся и вновь пошел вперед. На этом же месте споткнулся и мой конь, встал на ноги и снова упал на колени, начал сползать вниз, набирая скорость. Поверхность тропы была гладкой, как кусок мыла, и затормозить скольжение было невозможно. Оставалось держаться ближе к горе, чтобы не сорваться с обрыва. Коня мне удалось пропустить вперед. С разгону он подбил ноги коню Ван Шитая и теперь мы бесформенной массой - две лошади и два человека - сползали вниз. Незадача. При повторной попытке вперед пошел Ван Шитай, его сильный конь часто перебирал копытами, вонзая их в тропу. Вторая попытка взять подъем с ходу не увенчались успехом. Ван Шитай снова съехал вниз. Перекурили. Тем временем передохнули и лошади. Затем снова пошли на подъем, и на сей раз все обошлось благополучно. Во время двух первых восхождений мы содрали с тропы верхний слой жидкого лесса, и теперь она стала вполне пригодной для движения. Единственной жертвой в этой борьбе со стихией стали наши тапочки, пришедшие в полную негодность. В Баоань пришлось въезжать на босу ногу.
  Баоань (Ваябао), город, где провел свое детство Лю Чжидань, ныне увековеченный его именем город Чжидань. Город славы народных геќроев, город каменного угля и он же город позора Мао Дзедуна, арестовавшего здесь осенью 1935 года Лю Джиданя, Гао Гана и Ва Шитаня по сфабрикованному обвинению "в контрреволюции". Но об этом мы тогда еще ничего не знали.
  Перед нами был простой, очень маленький городок, с достопримечательностями которого мы познакомились на другой день, поскольку прибыли туда слишком поздно. Да и после дорожного происшествия нужно было привести себя в порядок. Здесь мы провели дневку.
  Город этот не имеет себе подобных в Особом районе. Отличаетќся он от других китайских городов не только отсутствием городќской стены, таких в Китае много, но и своей исключительной архиќтектурой. Он выстроен в один порядок под одной крышей. Это целоќстное одноэтажное здание представляет собой блок однотипных помещений с перегородками, сложенных из обтесанного камня и обращенных фасадом на юг. Тыльная сторона этого города - дома, вплотную примыкающие к горе, с плоскими крышами, тоже из камня, поќкрытыми сверху утрамбованным лёссом.
  Полуовальные проемы помещений служат одновременно входными дверями и большими зарешеченными окнами, оклеенными бумагой вмеќсто стекла, как и всюду в этом крае. По внешнему виду с фасада город напоминает паровозное депо старого типа с такими же закопќченными верхами проемов.
  Такую архитектуру градостроительства можно назвать пещерной, так как по своей форме каждое помещение подобно пещере с закругленным над головой сводом. Это явление вполне объяснимо в местных условиях, где много камня и совершенно нет леса. Известно, что потолочное пеќрекрытие из камня может иметь только закругленную /сводчатую/ форму, иначе оно держаться не будет. Такая постройка долговечна.
  В этом здании размещались уездные организации и учреждения, а также проживали семьи кадровых работников. В прежние времена здесь располагались административные органы и школа, где учился маленький Лю Чжидань. Остальные горожане жили в пещерах, примыкавших в этому зданию.
  Другая достопримечательность города - каменный уголь, выхо-дящий своими пластами на поверхность земли. Местным жителям не составляло большого труда носить его к своим очагам корзинками. Промышленной добычи каменного угля здесь не велось.
  Ван Шитай в Баоане также произвел строевой смотр "Красным пикам". И наша беседа на эту тему продолжалась. Вот некоторые данные, записанќные со слов Гао Гана и Ван Шитая. Можно с уверенностью сказать, что история тайных обществ есть в определенной степени история борьбы трудящихся, главным образом, крестьян. Возникновение тайных обществ в Китае насчитывает почти две тысячи лет. "Красная бронь" и "Бронзовые кони" во времена династии западной Хань, "Желтые тюрбаны" и "Полпикуля риса" в первые годы троецарствования, общество "Хуанцзяо" в последний период династии Тан, героическое "Шуйху" в династию Сун, общество "Белой лилии" /Белого лотоса/ в последние годы династии Юань. Некоќторые виды борьбы носили характер движения против феодальной эксќплуатации, другие по своей природе были чисто националистическими. Например, общество '"Белого лотоса" было первой организацией, поставившей цель борьбы против монгольских императоров. Рукоќводители отдельных обществ, включая Хань Шэндуна и Ли Футана, прибегали к использованию религиозных суеверий и использовали свое влияние для объединения масс и организации восстаний. "Белая лилия" терпела поражения и возрождалась, к концу династии Цин превратившись в "Боксеров" /Ихэтуань/.
  Из множества различных тайных обществ в Центральном Китае достойно упоминания общество "всеобщего добра", организованное в Сычуани и затем достигшее значительного влияния в высших чиновќничьих кругах Хубэя и Хунани. По своей религиозной окраске оно имело много общего с "белым лотосом". Несколько лет тому назад один из его лидеров, Ли Цзоюн, как уверяли члены данной органиќзации, был их пророком и служил в качестве главы этого "мозговоќго треста" при ставке губернатора провинции Сычуань генерала Лю Сяна. В 1934 г., когда кампания против красных была в полном разќгаре, этот "пророк" похвастался, что может победить красных, и был за это назначен Лю Сяном на важный военный пост.
  - В лице "Красных пик" и других обществ и кланов, - сказал в заключение Гао Ган, - мы, китайские коммунисты, видели готовые и хорошо законспирированные организации, широко разветвленные, с надежными связями по всему Китаю. Стоило приложить усилия, чтобы подчинить их своему влиянию.
  Меж прочих дел Баоане выяснилось, что на обратном пути необходимо заехать еще и в г. Яньчан. Таким образом, маршрут удлинялся более чем на сто километров. Там намечалось подготовить запасную посадочную площадку для самолетов, на случай, если яньаньская выйдет из строя.
  На участке между Яньсаем и Яньчаном запомнился городок Юнпинчжэнъ, стиснутый со всех сторон крутыми склонами примыкавших впќлотную гор. Городская стена, сложенная из лёсса, достигала высоты десятка метров. Город был мал, с единственными воротами. Мрачная, безжизненная картина рождала какой-то суеверный страх, который гнал прочь из этого города, точно за его стенами затаилась сама смерть. Казалось, что в нем должны были жить обреченные, несчастќные люди. На самом же деле в нем жили обыкновенные люди, и поќскольку другого они своей жизни не видели, то им эти жуткие, на наш взгляд, места должны были казаться нормальными... В этом гоќроде родился Лю Чжидань.
  Группа прибыла в Яньчан - район нефтяных промыслов. Сам город ничем особенным не выделялся. Промыслы находились в долине реќки Яньшуй, примерно в километре от города. Среди зеленых поливных полей стояла небольшая деревянная вышка, напоминавшая скорее наблюдательную, нежели промысловую. Она накрывала стальную трубу, торчавшую из земли, диаметром не менее двадцати сантиметќров, с ответвленной под рпямым углом малой трубой. Из большой трубы торчал стальќной шток, соединенный с длинным бревном, установленным в качест-ве рычага. Словом, это был нортоновский /абиссинский/ колодезь, только большого размера, вот и все.
  Подошли шестеро рабочих, встали у бревна по три человека с обеих сторон и начали качать. Сначала из трубы пошла мутная воќда, затем появилась густая черная нефть. Дневная выработка сосќтавляла не более одной 200-литровой железной бочки. Трудовая вахќта занимала максимум два часа в сутки, включая время, затрачиќваемое на все приготовления и транспортировку добытой нефти.
  В самом Яньчане находился и нефтеперегонный завод самого миниатюрного размера, производительностью до двадцати литров бензина в сутки. Этому промыслу и заводу Яньань была обязана своей свяќзью с внешним миром. Без них нечем было бы питать движки генера-торов двух-трех маломощных радиостанций.
  На этом программа поездки была завершена, и группа двинулась в обратный путь. Дорога шла вдоль берега реки Яньшуй. В одном месте нам повстречался кадровый работник с консервной банкой в руках. Стоя по пояс в воде, он собирал с ее поверхности нефть, просачивавшую из недр земли, для своего ночного светильника. Это ли не наглядное свидетельство богатых естественных ресурсов этого заброшенного, отсталого края.
  В Яньани тем временем разгоралась острая борьба в руководстве КПК между группами Ван Мина и Мао Цзэдуна. Кан Шэн собирал старые документы на Чжан Готао и делился с нами. Он не пропускал случая ознакомить нас с документами, компромитирующими отдельных руководителей КПК, в том числе Ван Мина и Мао Цзэдуна, тем самым стараясь показать, что сам занимает беспристрастную позицию. Сам Мао Цзэдун делу Чжан Готао не придавал никакого значения, считая его давно решенным. А между тем, с этим делом была связана одна из самых мрачных страниц биографии Мао, когда из-за своих властолюбивых вожделений он послал на верную гибель 20-ти тысячную группировку Красной Армии, дабы лишить военной опоры своего соперника Чжан Готао, обвинив его перед ИККИ в создании второй партии, оппортунизме, не признании ошибок, путем подлога. Иначе, чем объяснить, что члены ЦК КПК не знали о принятом ими решении. В целом политический замысел Мао Цзэдуна на Северо-Западе, изложенный в телеграммах ЦК КПК от 28 августа и 5 октября 1936 годаявлялся ничем иным, как попыткой реализовать план развития китайской революции по версии Ли Лисаня 1930 года, предусматривающий "взрыв мировой революции" с вовлечением СССР в войну с Японией на китайской территории.
  Естественно, в ИККИ с таким решением вопроса не согласились. Чжан Готао просил Коминтерн руководить коммунистами непосредственно, рассылая директивы всем, а не только Мао. Расчет Мао оказался точным. Он искусственно преувеличил численность одной из группировок противника, чтобы отвлечь свои главные силы от взятия города Нинся. Ему нужно было не единство, а собственное единовластие в партии. На пути стоял серьезный противник - Чжан Готао. Вопреки директиве Коминтерна Мао посылает Западную армию в Синьцзян на гибель, обвиняет в этом Чжан Готао, освобождает его от обязанностей начальника ПУРа ККА и выводит из состава Политбюро. Из сводок Главного Штаба РВС ККА, 22 января 1937 года. " Армия Западного похода достигла района Гаотай, Линьцзэ. Ввиду того, что стоят суровые холода, а обмундирование летнее, а также в результате налетов конницы противника, армия потеряла одну треть личного состава. Три дня назад противник окружил и ворвался в город Гаотай. В бою погибли два полка нашего 5-го корпуса. Командир корпуса Тун Чжитан убит в бою". Члены Цк КПК были в недоумении, узнав о разгроме армии в пятистах километрах от места ее дислокации около г. Нинся, как раз на полпути к Синьцзяну, вопреки директиве Коминтерна от 12 сентября 1936 года о "категорической недопустимости дальнейшего продвижения Красной армии к Синьцзяну".
  В оперативной сводке РВС ККА на 29 января 1937 года о положении армии Западного похода говорилось следующее: "Гаотай пал 21 января. Уничтожены два полка 5-го корпуса Красной армии". После поражения под Гаотаем армия Западного похода в течение февраля 1937 года вела тяжелые оборонительные бои в районе Шахэ и приводила себя в порядок. Войска насчитывали 10 тысяч человек и еще сохраняли боеспособность. Мао, спекулируя жизнями тысяч бойцов продолжал добиваться через китайскую делегацию в Коминтерне получения помощи со стороны СССР. Москва ответила отказом. В это время гоминьдановцы взяли в плен 6 тысяч бойцов, а Мао докладывал о тысяче оставшихся. В апреле остатки бойцов и командиров дошли до Урумчи, где их встретил Чэнь Юнь. Его доклад гласил: "22 тысячи бойцов Западной армии, переправившихся через Хуанхэ, включая 800 женщин и 800 больных и раненых, представляли собой отряд, направившийся в Синьцзянь. Мы их всех потеряли, никто из них не дошел до Синьцзяня". Многие коммунисты не разделяли принципы стратегии Мао Цзэдуна - Чэнь Юнь, Сюй Сянцянь, Ли Сяньнянь, Чэнь Чанхао и другие - они сами становились жертвами этой стратегии.
  
  Часть вторая. На фронте и в японском тылу.
  
  ЯНЬАНЬ - СУЙДЭ - МИЧЖИ
  Начало войны гитлеровской Германии с Советским Союзом для китайцев не было неожиданностью. Через агентуру Кан Шена в Яньане день и час гитлеровского нападения был известен за неделю. Кан Шен своевременно передал нам эти сведения, а мы их молнией отправили в Москву. Исходили они от весьма сомнительного источника и попали к нему окольным путем, а поэтому были восприняты нами с неполным доверием. Тем не менее в Яньани этого дня ждали в обстановке большого напряжения.
  Из-за ограниченности ресурсов мы редко пользовались своей рацией на прием, чтобы слушать последние известия, но в этот день в 12 часов /что соответствовало 6 часам утрам в Москве/ мы слушали речь Молотова В.М. по радио. Мы первыми довели это сообщение до Мао. Он воспринял его спокойно и с полной уверенностью выразил нам свою искреннюю надежду на скорую нашу победу.
  Во второй половине июля 1941г. мне пришлось срочно покинуть Яньань и выехать на фронт в войска 8-й армии, находившиеся на оккупированном японцами территории Северноќго Китая. Намеченный на карте маршрут пролегал через города Цинцзянь, Суйдэ, Мичжи и Цзясянь в Северной Шэньси, а после переправы через реку Хуанхэ, где в то время проходила линия фронта, на Ланьсянь, Цзинлэ в провинции Шаньси. Далее через Датун-Пучжоусскую железную дорогу, наиболее сильќно укрепленную японскими войсками. Затем открывался путь в провинцию Хэбэй в район расќположения штаба 115-й дивизии в горах Утайшань на подступах к Пекину, или в Тайханшань в иной части провинции Шаньси - в 120 дивизию.
  Тщательно подготовившись к длительному походу, ранним утром в назначенный день я в сопровождении начальника охраны Чжана выќступил в дорогу. Миновав развалины Яньани, повернули на юг вместо того, чтобы двигаться согласно маршруту, на север.
  - Почему мы делаем крюк?- спросил я Чжана.
  - На бинчжань, - кратко ответил он, как будто этим все было скаќзано. Из чего я ровным счетом ничего не понял.
  Расспрашивать не стал, нужно было с первых шагов приучаться понимать друг друга без лишних слов, что совершенно необходимо в предстоявшей очень сложной обстановке. Многого я еще не понимал, но, тем не меќнее стремился задавать меньше вопросов. За короткое время пребывание в Яньани я уже привык к словоохотливости китайцев и был уверен, что услышу от них обо всем, что мне будет нужно.
  Как-то на эту тему у него произошел разговор с начальником Главного штаба 8-й армии Е Цзяньином, который по данному поводу высказался вполне определенно,
  - В Китае, - сказал он, - невозможно сохранять военную тайќну. Секретные документы у нас без учета лежат в открытых ящиках сколов. Если кто-либо оказывается посвященным в тайну со слов, то он обязательно поделится ею с другими. Это не только у нас, у гоминьдановцев то же самое. Поэтому наиболее надежным средством охраны является недопущение посторонних близко к штабу, а под-чиненным никогда не следует говорить, какие именно сведения являются секретными. Тогда они теряют к ним интерес, и у них не возникнет желания поделиться этими сведениями в разговорах с другими.
  Я крепко запомнил это авторитетное мнение Е Цзяньина и внешне никогда не проявлял интереса к тем вопросам, какие меня на самом деле более всего интересовали.
  Бинчжань оказался в пятнадцати километрах южнее Яньани, таков был крюк, удлинявший маршрут. Но какое это могло иметь значение, когда впереди были сотни, а может быть и тысячи километров, и не дни, а целые месяцы похода.
  Бинчжани, этапные пункты, отстояли один от другого на расстоянии суточного перехода. Располагались, как правило, в малонаселенќных пунктах. Здесь были свободные помещения для людей и вьючных животных. В распоряжении начальника бинчжаня обычно находился минимальный обслуживающий персонал и необходимый запас продоволь-ствия и фуража. В случаях крайней необходимости можно было полуќчить даже обувь - матерчатые тапочки, и одежду, если она в похоќде пришла в полную негодность. Словом, для каждого, кто оказыќвался на военной дороге, бинчжань становился родным домом.
  Бинчжань, на который мы прибыли, являлся исходным пунктом нашего машрута. Мы поступили на полное обеспечение бинчжаней: командование 8-й армии возложило всю ответственность за нас на эту службу.
  На место мы прибыли в полдень, так что до ночи оставалось много свободного времени, и я посвятил его ознакомлению с хозяйќством бинчжаня. Кстати, оно оказалось очень несложным: помещения для отдыха людей - те же пещеры, что и в Яньани, только более неухоженные, с лессовыми нарами, покрытыми истлевшими, почерневќшими от времени камышовыми циновками. Конюшнями служили открытые пещеры без нар. Рядом кухня с типичным китайским очагом. Начальник бинчжаня, бывалый и очень общительный средних лет человек, типичный работник службы тыла на китайский манер.
  Запомнилась одна, не имеющая никакого отношения к делу, подробность. У начальника бинчжаня жила ручная в белом оперении галка - чистый альбинос, которого он некогда подобрал на поле беззащитќным птенцом. Теперь это была вполне взрослая птица, трогательно привязавшаяся к своему хозяину. Несмотря на полную свободу, она не выражала никакого желания вернуться к своим сородичам. Галка неотступно сопровождала своего хозяина повсюду, непрестанно выќражая ему свою любовь и преданность плаксивым писком. Убогость, крайняя степень нищеты и полное отсутствие минимальных санитарных условий быта, без элементарного медицинского обслуживания, заставляли всерьез задуматься о том, чтобы не подцепить какую-либо заразную болезнь.
  Начальник бинчжаня выделил в наше распоряжение трех конќных охранников, вооруженных маузерами. Им вменялось в обязанќность безотлучно, на все время командировки, находиться при нас.
  Однако лошади под ними были не лучших статей. Я высказал свое сомнение на сей счет. Начальник, извиняясь, ответил, что лучших, к вели-кому сожалению, у него нет, а мы там, на фронте, легче сможем добыть у противника лучших лошадей, чем ему здесь в тылу на глазах у начальника. Довод был веский, хотя и малоубедительный. Но было ясно, что на таких истощенных, с побитыми холками особях далеко не уедешь.
  Наутро, еще до восхода солнца, наш маленький конный отряд тронулся с места. В предрассветных сумерках мы таким маршем миновали поверженный в прах видавший виды город Яньань. Впереди ждала сплошная неизвестность. Дорога вонзалась в горы промеж узких ущелий и вела в еще более глухой край страны, погруженной в бездну несчастий. Его образно охарактеризовал видный китайский журналист Яо Синнун: "Последние десятилетия, - писал он в гоминьдановской газете "Дагунбао", - дают длинный перечень бедствий: наводнений, засух, циклонов, градов, морозов, песчаных бурь, пожаров, землетрясений, горных обвалов, мышей, саранчи, волков, насекомых, бандитов, солдат, чумы, проказы, сифилиса, венерических заболеваний и гражданских войн".
   Вот здесь в настоящее время хозяевами положения были воины 8-й армии, которые устанавливали новый революционный порядок. И даже этот перечень всех бед и несчастий (казалось, куда же еще полнее!) не вмещал в себя всех неожиданностей, какие можќно было встретить на горных тропах этого отдаленного края.
  Из всего перечня несчастий меня больше всего страшило подцепить какую-либо заразу. В поќходной аптечке среди немногочисленных медикаментов, какие можно было достать в Яньани, у нас была марганцовка, которой я решил почаще пользоваться в качестве дезинфицирующего средства. Однаќко от этого пришлось быстро отказаться. Во-первых, в условиях всеобщей антисанитарии вряд ли можно было предупредить таким образом опасность, а во-вторых, процедура растворения нескольќких крупинок марганцовки в тазу воды, сразу приобретавшей красќный цвет, вызывала слишком бурную реакцию китайцев. Мало того, что одно мое появление в деревнях привлекало внимание местќного населения, желавшего посмотреть на "заморского человека". Причем такой обзор сопровождался возгласами удивления: "а воќлосы-то у него желтые", "а глаза-то у него синие", и т.п. А тут еще такой невиданный "фокус" с водой, непонятно от чего окрашиќваемой на глазах в красный цвет.
  Направляясь на оккупированную японцами территорию в мои планы отнюдь не входило приобретать широкую популярность среди местного населения по пути следования, тем более таким непредвиденным способом.
  Поэтому от применения марганцовки без особой на то нужды пришлось отказаться. И вообще, мы очень быстро поняли, что нужно решительно избавиться от своих прежних привычек и во всех отноќшениях перестраиваться на китайский лад. Ведь живут же люди в таких невероятных, на первый взгляд, условиях, и ничего с ними не случается. А если что и случится, то уж чему быть, того не миновать. Поэтому, зачем было изнурять себя излишними хлопотами.
  Например, проблема питания. Несколько курьезных случаев
  сразу отшибли у меня охоту просить китайцев приготовлять пищу на русский манер. В одной деревне, где антисанитария казалась наибоќлее устрашающей, во избежание возможных осложнений, я попросил на завтрак сварить куриные яйца, благо их можно было купить в достаточном количестве. Когда эти яйца принесли, повар пришел спросить, как их приготовить к столу. Я сказал, что просто сваќрить.
  - Поджарить? - переспросил повар.
  - Нет, просто сварить в скорлупе.
  После некоторого раздумья повар вышел, потом как-то нере-шительно вернулся.
  - А с чем их сварить? - озадаченно справлялся он.
  - Ни с чем, - в свою очередь недоумевал я, - просто сварить,
  как есть, в скорлупе, предварительно вымыв водой, разумеется. И варить подольше, чтобы получились вкрутую.
   Он повторил мои слова, еще о чем-то подумал и опять в нерешительности вышел.
  Каково же было мое удивление, когда принесли таз с кипятќком, в котором бесформенной массой лежали битые яйца вместе со скорлупой. Действительно, повару следовало хорошо подумать, чтоќбы приготовить такое замысловатое кушанье. Вот что получается, когда человека заставляют делать то, к чему он не приучен.
  В другом селе нашлись огурцы, не обычные китайские длинќные, а чисто нашинские, продолговатые, небольшие, ароматные, сочные. Так хотелось после утомительного перехода освежиться этой приятной зе-ленью. Повар на бинчжане оказался очень общительным человеком. С ним приятно было поболтать о разных пустяках, хотя бы ради совершенствования своей разговорной речи. Я попросил повара поќмыть огурцы и подать их к столу в натуральном виде.
  - Хорошо, - согласился он, - мы их сейчас вам приготовим. Вскоре пригласили к столу, уставленному тарелочками с жареќнными в растительном масле бобовыми стручками, тыквой, капустой и вареными початками кукурузы. Огурцов не было.
  - Где же огурцы? - нетерпеливо спросил я.
  - Сейчас, - последовал ответ, - они еще не готовы. Ответ удивил меня и озадачил.
  Наконец, когда все блюда были съедены, подали огурцы, коќторые отличить от других блюд было теперь невозможно. Их поджарили точно также, как и другие овощи. Этот случай отучил меня окончательно заказывать китайским поварам какие бы то ни было блюда на русский лад.
  По мере продвижения на север местность становилась более глухой и дикой. Куполообразные вершины гор сменялись острыми пиками, все меньшими становились террасы обработанных полей. Зеќлень полей ютилась по узким ущельям.
  Очередной по маршруту бинчжань находился в городе Цинцзянь, примечательным своими архитектурными формами, очень чистом и опрятном. Он оставил самое благоприятное впечатление. Этот город-дворец, город-замок сказочного вида, был обнесен высокой стеной, облицованной тесаным камнем, с красивыми караульными башнями над входными и выходными воротами. Все внутренние строения этого маленького города гармонично составляли единый ансамбль. Архи-тектура здесь была также пещерная, но жилые блоки придавали всеќму домашний уют. Улицы были устланы большими панелями из тесного камня. В центре города классический ямынь - присутственное меќсто, где в старину именитый вельможа чинил "праведный" суд над своими подданными. Парадный подъезд к ямыню пышно украшен арками, с каскадом больших ступенек, ведущих вверх. Не трудно воображением дорисовать картину из классических китайских оперных сцен, расставив по бокам шпалеры стражников с алебардами и трезубцаќми у ноги.
  Теперь здесь было пусто, и довольно тесное внутри помещение ямыня было отдано в наше распоряжение, где мы расположились на ночлег вместе со своими лошадьми.
  Кому из древних предков принадлежит честь создания этого города? Его прежнее величие сохранилось лишь в камне. Люди поќселились в нем новые, свое значение он утратил, а его архитектурќная роскошь на окружающем фоне всеообщей нищеты и запустения вызывала странное чувство...
  Однажды под вечер пришлось преодолевать самый большой на пути от Яньани до Суйдэ горный перевал Улуншань /2050м/, гору пяти дра-конов. У ее подножия мы спешились и пустили лошадей вперед, гоќтовясь к крутому восхождению. Один конь быстро свернул на кукуќрузное поле и жадно, воровски принялся жевать зеленые стебли.
  Охранники, опасаясь причинить потраву, бросились выгонять коня с поля. Один из них угодил коню комом земли прямо в глаз. Взбесившеќеся от боли животное бросилось галопом в гору. Другие лошади, а вслед за ними и охранники, вихрем помчались вверх и вскоре скрылись из виду. Солнце клонилось к закату. Я остался совершенно один и медленно, экономя силы, начал взбираться по круто вздымавќшейся тропе. Долго пришлось идти, пока вдали показались силуэты дожидавшихся меня охранников с усмиренными лошадьми. Я неплохо был подготовлен физически и все же подумал, какими нужно быть здороќвяками, чтобы бежать несколько километров в гору, да к тому же поќсле утомительного дневного марша. Выносливость солдат 8-й армии и их умение приспосабливаться к самой бедной и неудобной обстановке восхищала.
  Матерчатые тапочки - плохая обувь для похода по горным тропам, усеянными острыми камнями и щебенкой. Однако никто из бойцов не жалоќвался. Они ухитрялись в короткие часы привалов отправляться в горы, находить там нужную жесткую траву и сплетать из нее сандалии.
  На другой день, к часу большого привала, мы достигли высшей точки горного перевала. Там стоял старинный буддисткий храм, где можно было укрыться в тени от палящих лучей полуденного солнца. Внутри пустого пыльного зала, куда мы вошли, на полу сидела с одеждой в руках обнаженная молодая женщина. Она как-то виновато улыбнулась нам, не прерывая своего занятия. Быстрыми пальцами, поќмогая зубами, она проворно расправлялась с телесными паразитами, как было видно обильно укрывавшимися в складках ее одежды.
  - Саодан лай-я! - сострил один из охранников, другие засмея-лись его шутке. Саодан - дословно означает "выметать метлой".
  В 8-й армии это был установившийся военный термин, означавший "очисќтительные" операции японцев против партизан на оккупированной территории.
  Но эта картина, даже в таком, казалось бы, комичном сравнении, вызывала невеселые размышления.
  Поскольку помещение оказалось занятым, пришлось расположиться на отдых вблизи, на камнях, под солнцем. Без воды и корма лошади стояли, понуро опустив головы. Окружающий пейзаж как будто сошел с полотен Врубеля. Грязные откосы лёсса. Горная тропа круто вырывалась с поворота и внезапно падала вниз. Невольно возникала мысль - как действовать в такой обстановке, если японцы нападут с одной стороќны дороги и отрежут путь отхода с другой. Я вынул пистолет, чтобы проверить готовность оружия.
  - А что ты будешь делать, Чжан, - спросил я начальника охраны, -
  если вот сейчас, как есть, на нас нападут японцы?
  - Бежать, - не моргнув глазом, ответил тот.
  Вспомнился вчерашний случай, показавший, как они умеют бегать в горах!
  И до чего же оказалось въедливой военная доктрина Мао Цзэдуна "заманивать противника вглубь территории" и "враг наступает - мы отступаем".
  - Послушай, Чжан, - серьезно сказал я ему, - вот видишь кругом земляные комья, размерами они не больше голов японских солдат и
  расстояние до них не менее двадцати метров. А теперь смотри.
  После такого многообещающего вступления я стал, не спеша и тщательно прицеливаясь, расстреливать земляные комья. Под пулями они рассыпались в пыль.
  - Ты знаешь, Чжан, - продолжал я наставительно,- я не могу поспеть за вами, когда вы пуститесь бежать. Вчера я в этом убедился. А сдаваться японцам живым мне противопоказано.
  Чжан и все остальные при этом присутствовавшие меня очень хорошо поняќли, и впредь мне больше не приходилось объяснять им обязанности. Они относились ко мне с большим уважением и слушались беспрекословно.
  На другой день с утра моросил дождь, и всю первую половину дня пришлось отсиживаться на бинчжане, пока не прояснилось. На сей раз бинчжань располагался на окраине довольно крупного, по местным масштабам, населенного пункта Сецзячэн, грязного и неуютќного.
  Начальник бинчжаня, веселый и разговорчивый, своими остроум-ными шутками несколько способствовал улучшению настроения. Повар, как он сам представился, некогда побывал во Франции, освоил фран-цузскую кухню в парижском ресторане и обещал угостить нас на славу.
  Пока мы ожидали обед в безделье, повар наведался и доложил:
  - К вам мадам пришли. - "Мадам" он произнес с французским прононсом.
  Вошла женщина, в которой мы сразу узнали ту, что встретили обнаженной на горе в храме. Вид ее был жалок. По ее словам, выражению лиќца и жестам явно чувствовалось, что она ненормальна.
  - Что она от нас хочет?
  - Она просит милостыню.
  Я предложил ей деньги, но она смотрела на них безразлично.
  - Она просит поесть и что-нибудь из одежды.
  Я попросил повара накормить ее получше, и дать чего-нибудь на дорогу, а Чжана послал в поселок купить для нее все, что только окажется возможным.
  Обед повар приготовил страшно невкусный, подтвердив тем саќмым лишний раз мое убеждение - пусть уж лучше китайцы не берутся готовить европейские блюда.
  Покидали мы этот, по-своему оригинальный населенный пункт, в неопределенном настроении и без особого желания вернуться туда.
  В город Суйдэ мы прибыли поздно вечером. Приятно было утром проснуться в чистых постелях в прохладном помещении, точно в доме отдыха. Пришел Ван Чжэнь с мальчонкой на руках.
  - Сын, - с отцовской теплотой и гордостью сказал он вместо приветствия, - с раннего утра малыш просит посмотреть иностранца.
   Игорь Южин крайний справа, штаб 359 бригады, Суйдэ, 1941г.
  Ван Чжэнь - прославленный командир 359-й бригады, входившей в состав 120-й дивизии 8-й армии под командованием легендарного Хэ Луна, пригласил нас к себе домой на завтрак. По-домашнему просќтой и душевно-доверчивый, он угостил нас очень вкусно приготовленными жареными баклажаќнами и домашней лапшой. Жена Ван Чжэня, трое детей и сам он в общениях между собой и нами, чужими для них людьми, своей учтиќвой непосредственностью и вниманием показывали лучший пример интелќлигентности. Едва переступив порог их жилища, я сразу, без какого-либо заметного перехода, ощутил себя среди них своим человеком. Не было ни церемонии, ни фальшивого участия, никаких лишних слов, как будто после длиќтельной разлуки встретились очень хорошие и глубокоуважающие друзья. Разговор завязался и продолжался сам собой, просто задавали друг другу вопросы и отвечали на них, слушали друг друга с большим интересом и еще больше хотели узнать, но не докучали назойливыми расспросами, от этого возрастало взаимное доверие и душевное родство.
  После завтрака пошли в штаб, который располагался у подножия высокого холма с каменной плитой могилы императора Цинь Шихуанди (209 г. до н.э.). Ван Чжэнь представил меня своим подчиненным. Потом посетили воинскую часть, разместившуюся в легких строеќниях на берегу реки Удинхэ, довольно широкой и быстрой. Побывали на обычных занятиях солдат и провели среди них целый день. Ван Чжэнь старался подробнее показать облик бойцов 8-й армии, говорил о трудќностях условий военного строительства, спрашивал советов как лучше строить работу и устранять недостатки. Трудностей у него как у военного начальника было сверх всякой меры. Задача стояла не только в том, чтобы учить и воспитывать солдат, а затем водить их в бой, но и в том, чтобы накормить, напоить, обуть, одеть, добыть для них оружие и снаряжение, обеспечить боеприпасами и все это без централизованного обеспечения.
  В 8-й армии централизованным было только управление, во всем же остальном войска были предоставлены самим себе. В таких условиях от командиров частей и соединений требовалось значительно больќше, чем чисто военная подготовка и боевой опыт. Ван Чжэнь во всех этих отношениях служил лучшим примером. В свои тридцать три года он был уже опытным военачальником высшего ранга и стоял в ряду первых организаторов войск китайской Красной армии.
  Дальнейшая служба Ван Чжэня тесно связана с Хэ Луном и замечательным партийным работником Красной армии, легендарным политкомиссаром Гуань Сянином. Вместе они завершили Великий поход, соединились первоначально с 4-м фронтом Красной армии в Северной Сычуани, а затем с 1-м фронтом в провинции Ганьсу. В конце 1937г., в соответствии с соглашением о едином фронте с гоминьданом, 6-я армейская группа была переформирована в 359-ю бригаду /до 10 тысяч человек/. Ван Чжэнь по праву стал командиром бригады и неизменно находился на этом посту до конца освободительной войны с японцами. Он принял капитуляцию от гоминьдановского правительства в г. Урумчи в октябре 1949 года и гражданская война закончилась.
  В Суйдэ пришлось задержаться на несколько дней. Ван Чжэнь, не прерывая своего обычного трудового ритма, водил меня всюду, где бывал за эти дни сам. Помимо решения чисто военных вопросов он много времени уделял работе в местных административных и партийных органах и особенно много занимался хозяйственными делами. В Суйдэ не было никакой металлургии, но зато здесь широко была развита кустарная текстильная промышленность и гончарное произќводство, обеспечивавшие своей продукцией насущные нужды всего Особого района. На ткацких фабриках за ручными станками работало по нескольку десятков прядильщиц и ткачих, изготовлявших доброт-ные ткани из местного хлопка и шерсти.
  Дабы снизить налоговое бремя с населения и улучшить материальное обеспечение войск, Ван Чжэнь по собственной инициативе наладил широкое участие своих воинов как в промышленном, так и в сельскохозяйственном производстве. Центральные учреждения Яньани во многом были обязаны своим материальным обеспечением продукции, поставляемой Ван Чжэнем. Забегая несколько вперед, можно сказать, что ЦК КПК по досто-инству оценил эту инициативу и организаторские способности Ван Чжэня. Весной 1942 г. 359-я бригада в полном составе была переброќшена в Наньнивань - глухой район восточнее Яньани, где она в еще больших масштабах занималась производством. Этот эксперимент получил наименование "опыта Наньниваня". Прошло много лет, много воды утекло с тех пор, но время словно остановилось для маоистских руководителей. Они и в КНР продолжали с энергией и упорством, досќтойными другого применения, распространять этот опыт как наивысший критерий экономического строительства. Они не хотели понять просќтую истину - то, что было хорошо в трудных партизанских условиях, совсем не подходит для планомерного развития экономики крупной страны, строящей социализм. Одно дело "опора на собственные силы" в условиях полной блокады в глухом отсталом краю, и совсем другое в государстве, чье место - находиться в системе содружества братских социалистических стран.
  В городе запомнился базарный день. Суйдэ расположен на пере-крестке караванных путей: из Внутренней Монголии в провинцию Шэньси; из Северной Шэньси к морским портам на восток; и на Сиань, в глубинные районы Китая. Такое географическое положение делало город коммерчески активным.
  Базар, обычная толкучка на небольшой площади в середине гоќрода, отличался своими чисто китайскими особенностями. При больќшом скоплении людей, сновавших в разных направлениях по своим делам, не было ни шума, ни суматохи. Можно целый день слоняться в толпе, небрежно передвигаясь в любом направлении, и никто тебя не толкнет и не коснется даже одежды - так жители внимательны и аккуратны.
  Продают и покупают здесь все, что составляет скудные потребности бедного края.
  - Янеу (керосин) - зазывает к себе продавец керосина.
  В бадьях на вьючных седлах везут питьевую воду на продажу. Конные и пешие не мешают друг другу. Идет сифилитик и мерно бьет в барабан, а прокаженный - в гонг, предупреждая о своем опасном приближении.
  Так прошло несколько дней. Приехал командир полка Чжан Чжунхань, и мы отправились к нему в штаб, находившийся в городе Мичжи. На противоположном от Суйдэ берегу реки Удинхэ мы остановились для осмотра оригинального сооружения. Это был каменный грот с искусно выќсеченной в стене извивающейся змеей, из раскрытой пасти которой бил родник. В полумраке подземелья картина выглядела сказочно.
  - Как мастерски сделано,- воскликнул я, дивясь этому изваяќнию.
  - Это вовсе никем не сделано,- убежденно возразил неизвестно от-куда взявшийся местный деревенский мальчишка, смотревший на иностранќца широко открытыми глазами, - извечно так, - заключил он классичесќкой литературной фразой.
  Меня удивила не суеверная убежденность паренька, а его литературный язык. Жаль, не было времени, наверное, мальчонка оказался бы интересным собеседником
  Следующее утро в Мичжи пришлось на воскресенье, и командир полќка сделал его праздничным. Чжан Чжунхань оказался моим сверстником, нам обоим в то время исполнилось по 28 лет и по своему служебному положению в армии мы тоже были примерно равными.
  Это был вполне образованный человек, достигший в молодые годы, еще до службы в армии, высокого положения сельского учителя. Уроженец проќвинции Хунань (родился в 1913 году в семье чиновника), Чжан полуќчил образование в средней школе в 1930 году. Два года спустя встуќпил в Красную армию. С тех пор его боевая служба была неразрывно свяќзана с Ван Чжэнем и замечательным политкомиссаром Гуань Сянином, а несколько позже и с Хэ Луном. У этих людей он многому научился в военном и политическом планах. Очень способный, он быстро рос по службе и в двадцать лет стал уже командиром полка. Принимал участие в Великом походе. С 1937 года командир 719-го полка 359-й бригады Ван Чжэня. В дальнейшем он продолжал службу в непосредственном подчинении Ван Чжэня. Вместе с ним провел все годы войны, закончив ее в Синьцзяне. После победы революции занимал пост начальника политиќческого управления Синьцзянского военного округа. В 1955 году ему было присвоено звание генерал-лейтенанта. В 1956 году получил назначение на пост заместителя министра целинных и залежных земель, когда министром был Ван Чжэнь. В 1967 году был репрессирован по делу Хэ Луна и с тех пор о его судьбе мне ничего не известно.
  ... Очень веселый и общительный человек, хозяин сам приготовил вкусный праздничный обед, причем очень гордился своим умением готовить блюда. Из города, по его приглашению, пришли две девушки, и мы сравнительно весело, в пределах возможного на фоне общей тусклой действительности, провели время. Много рассказываќли, шутили и пели, каждый свое, разумеется. Они мне рассказали о достопримечательностях местного края. Оказывается, город Суйдэ с древних времен славился на весь Китай своими сильными мужќчинами, а Мичжи - самыми красивыми женщинами. Недаром в народе сложилась такая частушка:
  Муж из Суйдэ, жена из Мичжи,
  Чай из Фучжоу, а шелк из Ханчжоу.
  В старину сюда император присылал своих слуг набирать гвар-дейцев для дворцовой охраны, а в Мичжи - наложниц в свой гарем.
  Чжану очень хотелось показать свои артистические способности в исполнении классических арий из старинной китайской оперы. Для этого он становился лицом к полуовальной нише в каменной стене и до покраснения лица напрягал свои голосовые связки.
  - Наверное, я не солидно веду себя для командира полка, - сказал он, как бы извиняясь.
  - Совсем нет, - возразил я, - командир полка только больше выиграет от того, что обладает разносторонними талантами.
  Чжану понравился мой ответ, и он с еще большим рвением продолжал исполнять арии. Ему трудно давался резкий переход от фальцета на баритон и обратно.
  К вечеру, еще засветло, проводили девушек до окраины города, а когда возвращались, было уже совсем темно. От раскаленных за день каменных стен отдавало теплом, как от натопленной печи. Групќпа солдат суетилась с фонарем возле стены штаба. Оказывается, они собиќрали в глиняный горшок, на дне которого было немного растительного масла, скорпионов, выползавших в большом количестве из щелей каменќной кладки на ночную охоту.
  Мне не в первый раз пришлось видеть этих хищных насекомых, но не в таком большом количестве. Здесь их не боялись. Настойка из скорпионов на постном масле служила надежным средством против их ядовитых укусов. Среди охотниќков за ними нашелся солдат - феномен в своем роде, поедавший скорќпионов в живом виде. Как говорили, его слюна тоже являлась противоядием, стоило ему лишь лизнуть языком укушенное место. После такого знакомства пропало предвзятое чувство к этим тварям, не осталось ни боязни, ни отвращения.
  После ухода гостей наша беседа с комполка Чжаном продолжалась далеко за полночь. Его полк наряду с боевой службой по охране северных рубежей Особого района активно занимался производством. С гоминьдановскими войсќками генерала Дэн Баошаня, расположенными по соседству в Юйлине, поддерживались добрососедские отношения. Таким образом, общая обстановка для полка была благоприятная во всех отношениях.
  От Мичжи на восток в сторону реки Хуанхэ дорога шла по своеобразному плоскогорью. Отсюда открывался широкий горизонт: голый, без растительности, однообразный пейзаж. Однако здесь было прохладнее.
  ... Некоторые встречи на дорогах, даже самые невинные на перќвый взгляд, неожиданно делались опасными. Караван мулов, наприќмер. К счастью, встреча с ними произошла в долине. Караван вьючќных мулов, богатого, вне сомнения, хозяина, шел навстречу - красивое зрелище! Это были крупные, сильные, огненной масти животные, с гривами и хвостами, украшенными красными ленточками и блестящими латунными пряжками в упряжи. Слышался малиновый звон бубенцов, навешанных на мулов.
  Начальник отряда Чжан беспечно покачивался в седле, впереди колонны. Вдруг головной мул замер на месте, высоко подняв голову, и в следующий миг с диким ревом бросился на Чжана, да так стремительно, словно на его спине не было тяжелого груза. Чжан увернулся, едва удержавшись в седле, и бросился наутек. По зову вожака другие мулы бросились на нас. К счастью, оставалось пространство для маневра. Погонщики с криками бедствия "Ай-я!" кинулись водворять в строю порядок. Откуда у мулов такая звериная свирепость к лошадям? Наверное, они считают повинными лошадей в собственном бесплодии. Лошади надежней. Лошадь не только хорошо видит дорогу, но и чувствует ее ногами, нередко выручая всадника.
   Любая информаци приобретала ценность по мере приближения к переднему краю обороны 8-й армии и к японскому тылу, куда лежал наш путь.
  Вскоре произошла еще одна встреча, но на этот раз для человека военного весьма приятная. Это была батарея горной артиллерии на вьюках, совершавшая рокадный маневр вдоль линии фронта.
  Единственный раз за всю мою многолетнюю службу в армии мне удалось наблюдать это редкое явление.
  Во главе колонны шла навьюченная лошадь на поводу с приборами управления огнем батареи в бою: буссоль, два оптических прицела, планшет в добротных кожаных чехлах и две треноги. Далее в походном порядке следовали две 75 мм горные пушки, разобранные на запчасти и раздельно притороченные к седлам: тела орудий, столы лафета с полуосями для колес, сами деревянные колеса с железными шинами, раздвижные станины лафета и боекомплект по восемь выстрелов на орудие.
  Наибольшее впечатление оставили вьюки с телами орудий. Тяжелые, более ста килограммов, конусообразные трубы длиной в 120 см трудно приспособить на вьючном седле, чтобы какой неуклюжий груз не съезжал на бок и не набил спину животного.
  Эта батарея была трофейной. Японцы с большим знанием дела создали такое специальное горное орудие и отработали до мелочей все детали его транспортировки. Добротные кожаные седла, ремни, чехлы, петли и пряжки были надежны, все на месте, все тщательно пригнано и прилажено.
  Осторожной и медлительной была поступь животных под этими вьюками. Боевые расчеты парами сопровождали по бокам каждую лошадь и мула, готовые в любой момент придти на помощь на крутых поворотах, спусках или подъемах. Скорость передвижения такой батареи не превышала 10-15 километров в сутки. Все было отрадно в этой боевой колонне. Удручал лишь малый боекомплект - восемь невосполнимых выстрелов на орудие.
  В полутора переходах от Мичжи на берегу реки Хуанхэ, где проќходила линия фронта, достигли г. Цзясянь - северо-восточного форпоста Особого района. Здесь проходила линия фронта. В городе размещался штаб другого полка 359-й бригады. Здесь группа остановилась на большой привал, чтобы окончательно выяснить обстановку.
  
  НА ХУАНХЭ И В ЯПОНСКОМ ТЫЛУ
  
  Город Цзясянь расположился на ровно срезанной вершине отвесќной скалы на высоте 500 метров над уровнем реки Хуанхэ. У подноќжия теснящихся рядом гор начинается лестничный марш из больших каменных ступеней, отшлифованных до жирного блеска ногами людей и животных. В полуденный зной по этой лестнице, ведущей прямо в город, друг за другом поднимаются ишаки с деревянными бадьями речной воды во вьюках.
  Небольшой по размерам город - это неприступная крепость на вершине утеса, естественный форпост. В незапамятные времена осќновали его пришельцы с запада, завоеватели Поднебесной, предки ханьцев, дикие племена Чжоу. С городских стен крепости открывался обзор во все стороны.
  В городе бросалась в глаза прифронтовая бедность, более жалкая даже в сравнении с той, что встречалась раньше: не только еда, но и вода выдавалась здесь по строго ограниченным нормам. В жару после восхождения по высокой лестнице страшно хотелось пить. Ждать приш-лось долго, а когда принесли пиалы с кипяченой водой - густой жижей из Хуанхэ, снова пришлось ждать, пока она отстоится - осаќдок составлял чуть ли не половину чаши.
  Вода доставлялась двумя, весьма трудоемкими способами. Один из них встречался в пути - на ишаках во вьюках. Второй - при помощи систе-мы "журавлей": первый брал воду прямо из реки, поднимал ее до уровня второго, там ее переливали в следующую бадью, и так десятќки раз, в результате до города доходило не больше одной трети бадьи.
  Город-форпост. Отсюда, если смотреть на северо-восток, в бледном мареве скудного испарения земли просматривался темно-коричневый гребень горного хребта Юньчжуаншань в провинции Шаньси. Там располагался главный опорный пункт северо-восточной Шаньсийской базы 120-й дивизии 8-й армии на оккупированной японцами территории. Туда и лежал наш путь - единственная вьючная тропа по узкому карнизу, который справа, на десятки метров вниз, обрыќвался отвесными спуском к Хуанхэ, а слева ограничивался высокими скосами гранитных скал. На узкой тропе не всюду можно было размиќнуться двум вьючным животным, шедшим навстречу друг другу.
  В Цзясяне группе усилили охрану, прибавив шестерых всадников во главе с бывалым командиром роты. На протяжении двух переходов до Логукоу - небольшого населенного пункта на правом берегу Хуанхэ, где размещался второй эшелон 120-й дивизии, - он шел все время впереди. Это был пожилой человек, лет за пятьдесят, с обќветренным лицом, изрезанным крутыми морщинами, и седыми висками. Он всю дорогу молчал и только на привале, когда внизу под троќпой на небольшой ровной площадке показались зеленые кроны фруктовых деревьев, слез с коня, сел на камень, устало откинувќшись спиной к скале, и, обращаясь одновременно ко всем и ни к кому определенно, хриплым голосом сказал:
  - Покупай яблоки.
  Серая армейская служба выработала у него особый склад хаќрактера. Профессиональный военный, он механически исполнял свои привычные обязанности. Жизнь, проведенная без семьи, казалось, лишила его обычных житейских слабостей. К нему, заслуженному воиќну, как нельзя кстати, подходила народная поговорка: "С сединой в усах, на взмыленном коне".
  Тропа вилась относительно горизонтально, примерно на одном уровне чуть выше уреза воды, но идти по ней оказалось значительно труднее, чем в горах с крутыми спусками и подъемами. Там жжет нещадное солнце, здесь парит разогретая от реки влага. Мы по примеру местных крестьян повязали на пояса полотенца и поминутно вытирали ими разъедавший глаза пот. Внизу о скалы бились шоколадные волны Хуанхэ, не вызывавшие соблазна выкупаться даже в такую гнетущую жару.
  Река Хуанхэ - главная водная артерия Северного и Северо-Западно-го Китая. Река - труженик, река - лютый зверь, река - партизан. Сколько легенд о ней складывалось веками! По преданию старины, в ее водах живет коричневый дракон. Теперь он, разморенный зноем, полулежа в тени прибрежных скал, тихо забавляется игрой в мачжан, составленный из речных ракушек, со своими водяными придворными - именитыми рыбами и другими обитателями подводного царства. Когќда начнутся ливневые дожди, он отряхнет с себя дрему, изогнет чешуйчатую спину, вырвется из ущелий под Тунгуанем на простор и в одной из своих девятисот девяносто девяти проток и извилин на Великой китайской равнине взломает воздвигаемые веками человеќком дамбы. Тогда слижет он своим шершавым языком посевы на полях, опрокинет убогие жилища, смоет с ровных мест все живое и утопит в своей бешеной слюне.
  Китайский дракон многолик, он может быть и добрым, и злым в одно и то же время. Он, как сама жизнь, присутствует всюду...
  Тропа круто повернула. Вершины скал снизились до уровня глаз. Острыми зубцами в глубокой чаше пустынного ущелья "выплыли" очертания красочного даосского храма, обнесенного овальной стеной. Он возвышается с середины дна ущелья, точно сказочный корабль в гребнях волн гранитного моря. В такой глуши безлюдья пышный храм!
  Для кого и зачем он здесь построен?
  По мелям плёссов Хуанхэ от ранней зари и до позднего вечера нам сопутствовали бурлаки. Они шли по две, три и четыре пары, впряженные бичевой в плоскодонные джонки. Это были не реќпинские бурлаки в рубищах. Их застывшие лица не выражали ни мрачных дум, ни тоски, ни протеста. Их хорошо упитанные обнаженные мускулистые тела бронзой отливали в лучах солнца. Хозяин сидел на корме в тени большого камышового зонта, пил ароматный чай и обмахивался вееќром. Он хорошо кормил бурлаков за их тяжелую и опасную работу: ему нужны были их крепкие мускулы. Казалось, этих послушных судьбе тружеников не заботило будущее, когда пройдет молодость, а с нею и физическая сила. Они, как и все в этом краю, жили сегодняшним днем. Мерные движения бронќзовых тел не оживляли дремотного фона окружающего пейзажа - коричќневой воды, коричневых скал и, казалось, такого же коричневого неба.
  На одном из крутых поворотов тропы неожиданно обнаружилось препятствие. Бурный поток мутной воды бешено вырывался из узкого ущелья и впадал в Хуанхэ. Пришлось задержаться, чтобы подготовиться к непредвиденной переправе. Пока охранники проводили разведку, остановились на малый привал. Начальник отряда устало опустился на каменный выступ, и его угловатая в сером обмундировании фигура с обветренным недвижным лицом слилась с изрезанными линиями сеќрой скалы. Отличная маскировка под окружающую местность.
  По тропе местный крестьянин вел на веревке козла. Картина обычная, но в данном случае это было забавно. Дело в том, что козел бунтарски демонстрировал свое нежелание идти в компании с хозяином.
  Картина состояла из нескольких совершенно одинаковых и по-вторяемых в одинаковой последовательности актов. Именно этим она привлекала к себе внимание. Китаец шел впереди, а козел сзади. Затем козел начинал упираться, ставя ноги под углом к направлеќнию движения, веревка натягивалась, сопротивление возрастало. Крестьянин напрягался и тянул сильнее. Тогда козел валился на бок и замирал неподвижно, а хозяин продолжал тащить его волоком, пока хватало сил. Обессилев, хозяин шел назад к козлу и колотил его по ребрам концом веревки. Козел надувался и не подавал признаков жизни. С каждым ударом он надувался все больше. Крестьянин соответственно менял свою тактику, перемещая дробь ударов в стоќрону головы. Бил по лопатке, по шее, по ушам, но ничто не помогаќло. И только от хлестского удара по глазам козел бросался на хоќзяина, а тот только и ждал этого момента, бежал вперед, козел за ним. Некоторое время козел скачками преследовал хозяина, но раќзочаровавшись, снова начинал тормозить. В каждой репризе крестьяќнин выигрывал до двадцати метров. Далек ли был его путь, наверќное, это не имело никакого значения, к назначенному месту крестьяќнин, безусловно, прибудет вовремя.
  ... Вечером второго дня похода вдоль Хуанхэ мы прибыли в Логукоу - небольшой населенный пункт на правом берегу Хуанхэ, где размещался второй эшелон штаба 120-й дивизии.
  После изнурительного перехода спали крепко. Проснулись от детского плача. Сквозь щели ветхой кровли пробивались лучи высоќко поднявшегося солнца, в прогретом воздухе черными тучами носиќлись надоедливые голодные мухи.
  На гладко утрамбованном полу крытого вдоль стен двора, среди разбросанных лохмотьев бобовой ботвы и соломы ползала голая и, видно с самого рождения не мытая, маленькая девочка. Кулачками худеньких ручек она терла гноящиеся трахомные глаза и уползала в тень, пытаясь избавиться от жестоких крылатых преследователей. Потом она беспомощно садилась и безутешно плакала. Бедность...
  Во дворе, кроме нее, никого не было. Только вечером, с заќходом солнца, пришли с поля родители и принесли с собой бобовую ботву со стручками, по снопу пшеницы каждый и тыкву. С ними приќшел мальчик. В сумерках они развели соломой огонь в очаге посреќдине двора, сварили в чугуне бобовые стручки вместе с зеленой ботвой и порезанной мелкими кусочками тыквой. Мать разложила еду в три глиняные чашки. Сели тут же, возле очага, на землю и стали есть бамбуковыми палочками. Покончив с едой, ушли спать. Теперь настала очередь всеми забытой девочки. Она на четвереньках выползла из своего угла и тихо приблизилась к чашкам. В одной из них, оставленной матерью, она нашла свою долю ужина. Девочка уселась над чашкой, жадно схватив тоненькими пальчиками бамбукоќвые палочки для взрослых. Потом девочка вернулась в свой угол, жалкая, никому не нужная... Страшное чувство отверженности, когда осознаешь, что едва родившись, ты уже никому не нужен...
  Через день-два в тыловом штабе появился начальник политотдеќла 120-й дивизии Гань Сыци /1907-1964гг. Во второй половине 20-х годов учился в Москве. В КНР Гань Сыци занимал пост заместителя начальника Главного политического управления армии/.
  - Ганьский, - представился он по-русски.
  Рыхлый, неподтянутый человек с измятым лицом, Гань Сыци внешне производил невыгодное впечатление. Со мной он разговаривал только по-русски и во время наших послеобеденных прогулок по берегу Хуанхэ избегал присутствия посторонних. Он настойчиво расспрашивал меня о внутренних отношениях в Исполкоме Коминтерна, на что я из-за некомпетентности не мог ему ровно ничего отвеќтить. Он также, правда, в очень осторожной форме интересовался положением в Яньани. На этот вопрос я с полной уверенностью отвеќчал, что там все нормально, а со своей стороны, задавал ему вопќросы о положении на оккупированной территории.
  Люди разных настроений, мы плохо понимали друг друга. Его болезненное беспокойство за судьбу Коминтерна и Яньани я объясќнял, как мне тогда казалось, физической изнеженностью, тем, что его угнетали материальные трудности местных условий жизни и он "бежал" от них в Москву или, по крайней мере, в Яньань.
  Я ошибался. Гань Сыци к моменту нашей встречи получил директивные указания из Яньани на развитие двух решений ЦК КПК, от 1 июля 1941г. "Об усилении партийности" и от 1 августа "Об обследовании и изучении". Этими решениями начиналась широкая камќпания по проверке партийных кадров.
  Внутрипартийная борьба в ЦК КПК к тому времени резко обо-стрилась. Сторонники Мао пошли в решительное наступление на "мо-сквичей" /китайский коммунистов, обучавшихся ранее в Москве/, к числу которых относился и Ган Сыци. Теперь его отзывали в Яньань, где с него должны были "взыскать за прошлое в назидание на будущее". Эта перспектива его угнетала, и вот в таќком настроении он пытался через меня, как лицо нейтральное, полуќчить необходимую информацию о сложившихся отношениях в верхах. Непосвященный в существо происходивших событий я, естественно, не мог дать ответа на интересовавшие его вопросы, а поведение Гань Сыци превратно истолковал далеко не в его пользу.
  Во втором эшелоне штаба пришлось задержаться на целых две недели, пока Хэ Лун не дал разрешения прибыть к нему. Дни без газет и других источников информации тянулись нудно. Ганьский исчез также внезапно, как и появился. Мы коротали дни вдвоем с Чжаном. Это был по-своему интересный человек. Он не помнил родителей, мальчишкой кормился у солдатских казарм в Маньчжурии, а когда подрос, пристроился вестовым у генерала Ван Ичжэ в армии Чжан Сюэляна. Вместе с его армией, бежавшей от японцев из Маньчжурии, пришел в Северную Шэньси, а потом, когќда после сианьского конфликта в 1937 году северо-восточная армия распалась, перешел в Красную армию. В двадцать пять лет Чжан дослужился до командира роты, чем немало гордился. В 8-й армии обучился грамоќте и с тех пор не терял ни минуты, совершенствуясь в китайской письменности. Его заветной мечтой было стать сельский учителем. Разрешение, наконец пришло, и мы отправились на переправу. Она оказалась совсем близко. Джонка ждала нас на самой середине реки, так как с нашей стороны река сильно обмелела. Двое греб-цов, совершенно обнаженные бурлаки, вышли встречать пассажиќров. Первыми они перенесли на своих спинах женщин, затем предлоќжили свои услуги нам. Я для себя посчитал такой способ передвижеќния зазорным, Чжан же с явным удовольствием устроился на крепкой спине малорослого "носильщика". Джонка оказалась довольно простоќрной: в ней уместилось больше десяти пассажиров, восемь лошадей, а на четырех больших веслах сидело восемь гребцов, по двое на каждое. В наиболее глубоком месте реки течение было очень быстрым, волны бились о скалы противоположного берега. До границы стрежня гребцы были спокойны в движениях. На стрежне они поднялись в полќный рост, и, возбуждая друг друга возгласами, энергично замахали веслами. Среди нагромождения глыб причалили точно к ровной площадке. В этом было искусство гребцов.
  Здесь начиналась провинция Шаньси. Рельеф оставался горным в коричневых тонах лёсса. Дорога шла из одного ущелья в другое, полого поднимаясь в гору, без крутых перевалов. Одно из ущелий, выходящее к склону, по которому мы двигались, ослепило нас блесќком камней, усеявших его ложе.
  - Что за чудеса? - изумленно воскликнул я,
  - Слюда, - ответил Чжан.
  "Здесь совсем не нужно быть геологом, - подумал я, - чтобы открывать месторождения земных богатств".
  Переход по сравнительно ровной дороге не был утомительным, и во второй половине дня мы прибыли на место. Хэ Лун принял нас в открытой беседке. Его окружали командиры бригад, которые, как только мы вошли, встали со своих мест. Я подошел к Хэ Луну и представился.
   Хэ Лун, 1942г.
  - Хэ Лун, - просто ответил он и подал руку.
  Это был плотного сложения человек с круглым открытым лицом и черными щеточками коротких усов. Майка-безрукавка открывала его широкую грудь с круглой вмятинкой посередине - заметный след сквозно-го пулевого ранения. Хэ Лун по очереди представил своих комбригов. Это были заслуженные командиры 8-й армии. Когда очередь дошла до комбрига Чжана с пустым рукавом до локтя вместо руки, потерянной в бою, Хэ Лун сказал:
  - Этот у нас совсем молодой еще представитель комсомола.
  Все засмеялись, а комбриг Чжан застенчиво укрылся за спиной Хэ Луна.
  Своим веселым тоном Хэ Лун сразу же создал настрой открыќтой доброжелательности и доверия. Без лишних церемоний он опрокинул все условности традиционного этикета и прямо перешел к делу. Складывалась обстановка равного среди равных. С ним было легко и дышалось свободно. Принесли чай, сигареты, а потом и обед. Шутили и смеялись, отдыхали от тяжких дум и обяќзанностей. В беседке просидели до самого вечера. Один из комбриќгов, тоже по фамилии Чжан /Чжан Цзунсунь, ныне член ЦК КПК/, самый высокий из них, сгорал от нетерпения помериться со мной ростом, кто выше /рост Игоря Южина был 179 см/. Мы встали спинаќми друг к другу, и Хэ Лун, как главный арбитр, замерил нас по головам.
  - Одинаковые, - заключил он к явному удовольствию Чжана.
  Они не скрывали своего любопытства ко мне, не частому в их среде советскому человеку. Им было приятно даже то, что вот, например, и ростом мы одинаковые.
  В штабе 120-й дивизии пришлось задержаться на неделю, однако эта задержка была не только приятной, но и во всех отноќшениях полезной. Многое почерпнул я из бесед с Хэ Луном. С присуќщим ему сарказмом он убедительно толковал сложные китайские военќные ситуации, беспощадно высмеивал чопорную китайскую действительность во всех ее националистических проявлениях.
  Земляк и почти сверстник Мао Цзэдуна, но совсем на него не похожий, Хэ Лун родился в 1895 г. в местечке Хунцзягуань, уезда Санчжи, провинции Хунань. Трудиться он начал с малых лет: снаќчала как подручный местного портного, а затем пробовал свои силы в торговле. Вовлеченный в водоворот бурных революционных событий, он вступил в отряд восставших крестьян и благодаря проявленной личной храбрости уже к 1918 г. стал командиром полка, в 1920 г. - командиром бригады.
  В 1926 г. северные реакционные милитаристы подошли к Ухани, угрожая революционному правительству. Командир 9-го корпуса На-ционально-революционной армии Тан Шэнчжи назначил Хэ Луна на должность командира 1-й дивизии 9-го корпуса НРА. В боях с северными милитаристаќми Хэ Лун сполна показал свои командирские способности; его части первыми овладели такими крупными городами, как Ичан и Кайфын. Весной 1927 г. дивизия Хэ Луна была переброшена в Ухань и введена в состав колонны НРА под командованием Чжан Факуя. Хэ Лун был назначен на должность командира 20-го корпуса НРА. В Ухани он встретился с коммунистами Чжу Дэ и Е Тином и по их рекомендаќции вступил в КПК.
  Дальнейшая деятельность Хэ Луна была тесно связана с ККА, где он занимал высокие командные посты.
  Ко времени нашей встречи эта дивизия лишь номинально соответствовала своему наименованию. На самом деле это было крупное войсковое объединение армейского значения, включавшее многие вой-сковые соединения общей численностью до 100 тысяч бойцов. Террито-риальной базой 120-й дивизии служил Шэньси-Суйюаньский пограничный район.
  Его разграничительной линией с тыла служила река Хуанхэ на западе, с фронта - Датун-Пучжоусская железная дорога на востоке, Баотоу-Датунский участок железной дороги на севере и рубеж Шилоу-Тайюань на юге.
  Японские оккупационные войска стабильными гарнизонами зани-мали населенные пункты и станции вдоль линий железных дорог, коќторые они тщательно охраняли. Глубинные районы, удаленные более чем на 50 километров от железных дорог, они тоже посещали в порядке проведения "очистительных" операций против партизан 8-й армии (саодан - прочесывание) по нескольку раз в год. Обычно свои карательные опера-ции японцы приурочивали к периоду весенних полевых работ и осенќней жатвы с целью изъятия продовольствия у крестьян. В результате таких операций край был разорен до предела.
  ... Для уяснения общей военно-политической обстановки на Дальнем Востоке, потенциально способной существенным образом повќлиять на ход второй мировой войны вообще и на безопасность дальнеќвосточных границ Советского Союза в частности, большое значение приобретали два фактора: во-первых, выступит ли Япония по призыву Гитлера против СССР в первый и наиболее тяжелый год начавшейся Великой Отечественной войны, и, во-вторых, не примет ли Чан Кайши капитулянтских условий перемирия, настойчиво навязываемых японцами в последнее время?
  Аргументированные ответы на эти вопросы имели большое знаќчение для Советского Союза. По первому из них Хэ Лун полностью разделял установившуюся точку зрения: все зависит от того, кто возьмет верх в японском правительстве, "старые" (моряки) или "моќлодые" (сухопутчики). Борьба между этими милитаристскими кликаќми в то время в кабинете Тодзио носила острый характер, доходиќло даже до кулачных потасовок во время заседаний кабинета. Нужно было внимательно следить за ходом, и, главным образом, за исхоќдом этой борьбы. Если бы верх взяли "сухопутчики", то распростраќнение японской агрессии на суше против СССР не вызывало бы сомнеќний. Победа же "моряков" вела к захватам в зоне Тихого океана. Вскоре выяснилось, что в этой борьбе одержали верх "моряки".
  На второй вопрос Хэ Лун отвечал с полной уверенностью, что Чан Кайши не примет никаких капитулянтских условий от японцев. Меня, естественно, удивила такая категоричность. Я высказал сомќнение.
  - Ведь стал же Ван Цзинвэй марионеткой, а чем лучше Чан
  Кайши? - возражал я.
  - В том-то и дело, что первым капитулировал Ван Цзинвэй,
  главный политический соперник и враг Чан Кайши. Не сделай он
  этого шага, от Чан Кайши можно было ожидать капитуляции, но он
  не станет вторым после Ван Цзинвэя...
  Нужно было хорошо знать психологию китайских политиков, чтобы с уверенностью отвечать на такой в высшей степени щекотлиќвый вопрос.
  Хэ Лун, как и Ван Чжэнь, в своей повседневной деятельности много внимания уделял боевой подготовке войск. В соответствии с войсковым рангом он большое значение придавал тактической подгоќтовке. В его штабе часто обсуждались конкретные действия частей и подразделений из текущей боевой практики.
  В горном районе уезда Кэлань находилось военное училище 120-й дивизии, где проходили военную подготовку командные кадры от командира взвода до командира батальона включительно. Старшие командные кадры от командира полка учились в военной академии в Яньани (Канда). Хэ лун пригласил меня поќсетить это училище вместе с ним. Просторное здание училища террасой вытянулось по широкому карнизу скалы в глубинном ущелье горного кряжа Люйляньшань и было хорошо скрыто от внешнего наблюдения.
  Начальник учебной части училища окончил военное пехотное училище в Москве, номинально же начальником считался сам Хэ Лун. Учебные классы были в достаточной мере оснащены необходимой материальной частью и учебными пособиями. Имелись образцы стрелкового оружия, минометы и даже одна горная 75-мм пушка, захва-ченная в бою у японцев. Начальник учебной части, хорошо владевќший русским языком, переводил на китайский язык уставы и наставќления советской Красной Армии, сам вычерчивал наглядные схемы. Все это говорило о хорошей методической постановке обучения, не в пример военной академии Канда в Яньани.
  На обратном пути мое внимание привлек один из ручьев. В его русле и по берегам лежал ржавый осадок.
  - Откуда здесь ржавчина? - в недоумении спросил я Хэ Луна.
  - Вот эта гора, - показал он в направлении, откуда сочился
  ручей, - целиком состоит из железа.
  Действительно, гора с пятнами редкой рыжей травы казалась необычной. И в какой уже раз пришла в голову все та же мысль: "Сколько богатств разбросала повсюду природа! Они на каждом шагу лежат прямо на поверхности и сами просятся в руки, да тольќко человеческим рукам-то недосуг. В тоске по мирному труду они сжимают пока оружие".
  Японцы захватили большую территорию богатой полезными иско-паемыми китайской земли. Но что они получили от этого? Ведь они прозябали гарнизонами в крупных населенных пунктах. Не по своей утробе хищник пытался ухватить добычу. Здесь со всей очевидностью раскрывался смысл всякой захватнической войны, ее извечный объек-тивный закон: захват чужой территории еще не означает победу в войне. Японцы захватили китайскую землю, у них под ногами лежаќли огромные богатства, взять которые они не могли... Их война теряла всякий смысл.
  Рабочий день Хэ Луна начинался по общему подъему в шесть утра. Первую половину дня он проводил в суете служебных обязанќностей. После обеда мы шли с ним играть в теннис. От меня, ниќкогда не державшего в руках ракетки, мячи разлетались в разные стороны, только не туда, куда следовало. Хэ Луна забавляла моя неловкость, он весело смеялся, подтрунивая как над моей беспомощностью, так и над своим превосходством. Иногда по вечерам играли в покер. Хэ Лун брал себе в партнеры моего спутника Чжана, меня же сажал в паре со своим начальником штаба Чжоу Шици. В карты Хэ Лун тоже не проигрывал. Для верной побеќды он выставлял за нашими спинами своих охранников с маузерами на ремнях через плечо. Перед каждым ходом они докладывали ему, какие у нас на руках оставались карты. Каждый выигрыш также со-провождался подшучиванием. Меня и Чжоу Шици, человека болезненного, поминутно глотавшего какие-то таблетки, Хэ Лун шутливо называл "военными академиками" на том основании, что Чжоу Шици окончил Военную академию Вампу в Кантоне, а я, как ему было известно, Военную академию им. Фрунзе в Москве.
  Хэ Лун рассказывал много разных историй. С особенным удовольствием он высмеивал нравы китайских милитаристов. Хэ Лун очень хорошо знал эту публику, он сам начинал военную карьеру в их среќде. Из гоминьдановских генералов он далеко не всех считал достой-ными противниками на полях сражений гражданской войны. К наиболее способным относил гуансийцев Бай Чунси и Ли Цзунжэня, а из числа наиболее преданных Чан Кайши генералов - Тан Эньбо и Ху Цзуннаня. Особо отличал Хэ Лун последнего, возглавлявшего наиболее оснащенную современной боевой техникой 17-ю армейскую группу, которая неизменно стояла у южных границ Особого пограничного района. Хэ лун считал его не только любимцем Чан Кайши, но и способным военным специалистом, серьезным противником в будущих столкновениях с гоминьданом. Многие важные военно-политические оценки Хэ Луна впоследствии подтвердились полностью.
  Гоминьдановцы, ярые поборники традиционного китайского этиќкета, сами нарушали его на каждом шагу, когда это диктовалось соображениями престижа или выгоды. Хэ Лун привел такой случай. Когда Чан Кайши прибыл в Сиань для инспектирования войск на фронте, на ответственное совещание собрался весь высший командный состав во главе с главнокомандующим, военным районом генералом Чжу Шаоляном. Генерал Ху Цзуннань, который занимал не столь высокий пост, грубо нарушая традиционный этикет и военную дисциплину, преднамеренно опаздывал. Он явился, когда совещание уже началось. Подойдя к Чан Кайши и вызывающе повернувшись спиной к Чжу Шаоляну, своему непосредственному начальнику, Ху Цзуннань представился. Чан Кайши благосклонно подал ему руку, и шокированные генералы полными ненависти и зависти взглядами проводили выскочку на отведенное ему впереди место.
  В общениях со мной, равно как и с другими, в повседневной жизни Хэ Лун не придерживался особого этикета. Большой души человек, он держался просто, я не находил в его характере каких-либо заметных, чисто китайских особенностей. С Хэ Луном было легко и свободно, чего, например, не скажешь о Мао Цзэдуне.
  Однако в нужный момент он умел преобразиться, ничего не опустив из классического китайского этикета. Такую метаморфозу, запомнившуюся навсегда, мне однажды пришлось наблюдать.
  В штаб 120-й дивизии транзитом по бинчжаням из Пекина в
  Чунцин прибыли два иностранца: пожилой бельгиец, по профессии
  механик, и лейтенант военно-морского флота - офицер сомнительного происхождения, уроженец Эльзас-Лотарингии, как он сам представился. Первоначально Хэ Лун хотел уклониться от приема этих непрошенќных гостей, однако напористый моряк добился приеќма. Хэ Лун пригласил их на обед за общий стол.
  Трудно было узнать Хэ Луна на этом приеме. Он буквально восседал| на табурете половиной седалища. На застывшем лице - непроницаемая завеса классического этикета. Он был сдержанно прост в словах и жестах, рационален, вежлив. Сразу же спросил гостей о самочувствии после трудного путешеќствия.
  Бельгиец спокойно рассказал обо всех превратностях военной дороги. Его заботило одно - скорее добраться до дому и заняться своим делом.
  - У вас на родине хозяйничают немцы, а у нас - японцы, - заметил Хэ Лун. - Жаль, что мы не сможем предложить вам хороших условий. Сами разорены до предела. Однако мы будем налаживать свою промышленность, и нам уже теперь очень нужны люди вашей специаль-ности.
  Бельгиец вежливо, но категорично отклонил предложение.
  Не с лучшей стороны показал себя молодой офицер. Он с явным пренебрежением относился ко всему окружающему, капризно жаловался на плохое обслуживание на бинчжанях, на порядки, с какиќми столкнулся в частях 8-й армии на оккупированной территории. Вся его избалованная натура брезгливо протестовала против низкоќго уровня жизни и, особенно, против плохого питания.
  - Вам сколько лет? - спросил между прочим Хэ Лун.
  - Тридцать, - вызывающе ответил лейтенант.
  - А мне пятьдесят один, - спокойно возразил Хэ Лун.
  Обед приготовили из многих блюд, по тогдашним временам, в местных условиях - небывалая роскошь. В порядке очередности на стол доставили тарелки с правильными белыми кубиками. Это неизвестное мне блюдо было залито прозрачным соусом. По установившеќмуся обычаю ели из общей тарелки палочками. Иностранцы орудоваќли этими предметами китайской сервировки с удивительной сноровќкой. Хэ Лун как хозяин брал еду последним. В другой раз я не обраќтил бы внимание на некоторые подробности. К тому времени я уже имел некоторый опыт, как нужно себя вести на званом китайском обеде. Среди многочисленных изысканных блюд попадались иногда и коварные.
  От выпитого вина офицер разошелся. Он первым взял палочками белый ломтик и, ничтоже сумняшеся, отправил его привычным движением в рот. Именно это блюдо и оказалось коварным. От таќрелки ко рту иностранца протянулись белые струны, устанавливая, таким образом, устойчивую "проводную" связь гостя с кушаньем. Обескураженный гость пытался пятерней нелепо растопыренных пальцев оборвать "проклятые" нити, но тщетно - они спиралями застыли на его бороде.
  - Воды, - отрывисто скомандовал Хэ Лун.
  ... Обремененный многими обязанностями по управлению войсками и их всестороннему обеспечению, Хэ Лун умел найти время, чтобы уделить внимание и солдатской художественной самодеятельности. По его инициативе был создан ансамбль самодеятельных артистов, в репертуар которого, в отличие от яньаньского классического, входили короткие агитки-юморески местных авторов. Выступали артисты на открытых площадках перед войсками в любых фронтовых условиях.
  Во время представлений Хэ Лун частенько вмешивался в игру исполнителей. Поправляя неудачный номер, он намеренно утрировал ошибку. Получалось очень смешно. Хэ Лун поќказывал сам, как нужно исполнять данный номер - будь то вокальќный или балетный, и еще больше утрировал его. Аудитория сотряќсалась от хохота, и вместе со всеми смеялся Хэ Лун. Это давало хорошую нервную разрядку уставшим воинам, оторванным на долгие годы от семейных очагов и лишенным близкого общения с женщинами.
  Тем временем в штабе окончательно уточнили обстановку моих дальнейших действий в районе, и в назначенный день Хэ Лун проводил меќня под усиленной охраной дальше, в тыл оккупированной территории.
  На маршруте мы держались более глухих мест хребта Люйляньшань, служившего водоразделом между Хуанхэ и ее левым притоком Фынхэ, и по возможности старались не заходить в крупные населенќные пункты.
  Вся северо-западная часть провинции Шаньси была дотла раќзорена японцами. Оккупанты не трогали постройки в крупных насеќленных пунктах в расчете на стабильное освоение богатого края в будущем; мелкие же села и деревни они полностью уничтожали. Там, где местные жители селились в пещерах, захватчики сжигали оконќные решетки и двери, единственные деревянные детали жилья. Это была выжженная земля. На дорогах, полях и в населенных пунктах местные жители встречались редко. Четыре года японской оккупации научили их по-военному маскироваться, закалили их дух и сплотили воедино в борьбе с врагом. Все делалось сообща: коллективно обрабатывали поля, организовывали самооборону, укрывали от японќских грабителей домашний скот и без того скудные запасы продовольствия. Труд и отдых людей круглосуточно охраняли патрули из отрядов местной самообороны. При появлении на дорогах даже небольших групп войск подавался скрытый сигнал, и жители прятаќлись в убежища. Поэтому-то и создавалось впечатление пустынного безлюдья.
  Мы вышли к реке Фынхэ, тихой и обмелевшей от летней засухи. Вечером приятно выкупались в ее чистой и теплой воде. Начальник бинчжаня своим усердным гостеприимством пытался возместить крайќнюю бедность. Каково же было наше удивление, когда на ужин вместе с крутой пшенной кашей подали жареное, порезанное мелкими кусочќками мясо.
  Вид у мяса был несколько подозрительный. На всякий случай, для профилактики, я предложил охранникам выпить двойную порцию байгара, но они не послушались, за что потом жестоко поплатились. Ночью у них началось острое расстройство желудка, а на утро они оказались не только небоеспособными, но практически и нетранспор-табельными. Мы с начальником бинчжаня отделались малым недугом обычного похмелья. В этом крайне неудобном месте пришлось задержаться на три дня. Начальник бинчжаня ценой невероятных усилий достал несколько цзиней /фунќтов/ риса, жидким отваром которого мы поставили охранников на ноги.
  Следующий этап похода начинался в расположении полка, держав-шего оборону на рубеже Юаньпинчжэнь - Синьсянь Датун-Пучжоусской железной дороги, его штаб размещался в просторной усадьбе местного помещика средней руки в городе Цзинлэ. Этот человек, в отличие от многих себе подобных, не покинул родное гнездо с приходом войск 8-й армии, а вместе со своей семьей переносил все невзгоды военного времени.
  Унылыми вечерами при луне мы часами беседовали с этим помещиком, который охотно и не без гордости рассказывал о своих хозяйственќных достижениях. Его владения составляли пятьдесят му земли (окоќло трех гектаров), а в хозяйстве было три ишака и одна корова. На рабочий сезон помещик нанимал четверых батраков. Ему тогда
  исполнилось шестьдесят пять лет. Незадолго до этого он купил себе тридцатилетнюю вдову с двумя детьми за сто двадцать серебряных юаней.
  Своей жизнью он был весьма доволен. Однако мадам, его жена, придерживалась иного мнения. Не выбирая, приличия ради, подходящих слов, она до поздней ночи стояла у порога своей опочивальни и плаксивым голосом оповещала соседей о своей горькой доле. А он, этот незадачливый муж, толковал мне о мудрости крестьянќской жизни, не обращая ни малейшего внимания на стенания своей супруги.
  Однако беседы со столь словоохотливым собеседником (я запомќнил хитрый прищур его пытливых глаз) вскоре пришлось прервать. Еще раз с ним довелось встретиться на обратном пути, когда этих мест достигла волна саодана (очистительная операция японцев против партизан 8-й армии). Этот "удачливый" помещик поспешно закопал в огоќроде все, что нельзя было прихватить с собой, навьючил животных, посадил детей в перекинутые через седло ишака плетеные кошелки, усадил жену в седло другого ишака и, взяв за повод ишака с детьќми, зашагал вслед за отходившими войсками в горы...
  Отсюда наш путь лежал по маршруту, проложенному в сентябре 1937 г. Линь Бяо, когда его 115-я-дивизия нанесла чувствительный удар японским войскам. Во встречном бою на горном перевале под Цинсингуанем войска Линь Бяо окружили бригаду генерала Итагаки и полностью ее уничтожили. Это сражение окрылило воиќнов Красной армии. Вслед за 115-й дивизией другие соединения 8-й армии развернули активные действия против беспрепятственно наступавшей до сих пор японской армии.
  Части 120-й дивизии под комадованием Лю Бочэна в горном районе разветвляющихся отрогов Тайханшаня и Юэтайшаня в юго-воќсточной части провинции Шаньси захватили ряд уездов и основали опорную базу, положив начало освобожденному району Шаньси-Хэбэй-Шаньдун-Хэнань.
  120-я дивизия на захваченном плацдарме развернула свою опорќную базу, преобразованную в дальнейшем в Шаньси-Суйюаньский осво-божденный район, на территории которого мы находились в данное время. Передовые части 115-й дивизии, развивая наступление в на-правлении Пекина под командованием заместителя командира дивизии Не Жунчжэня, продвинулись в тыл японской армии и создали освобожденный район Хэбэй-Чахар-Шаньси, куда лежал наш дальнейший путь. Штаб Не Жунчжэня в данное время находился в районе г. Фупин в горах Утайшань.
  По-своему и односторонне оценил Мао Цзэдун успехи на фронте войск 8-й армии в боях с японскими захватчиками в первый период освободительной войны. Его интересовали только захваченные территории. Инициатора активных боевых действий Линь Бяо он вскоре отозвал в Яньань с повышением, на должность заместителя начальника военной академии, а затем отправил в Москву на лечение. Не радовало Линь Бяо такое повышение по службе и тем более несвоевременная забота, как он считал, о его здоровье. Он был ущемлен морально, и открыто высказывал свое недовольство после возвращения из Москвы в Яньань летом 1942г. По его мнению, существовали реальные возможности для развития активќных действий в войне против японцев, и он опровергал аргументы в пользу их свертывания, услышанные им в 8-й армии после возвраќщения в Яньань. За такие настроения Линь Бяо оставался в Яньани не у дел до конца 1945 г., когда после капитуляции Японии разверќнулась подготовка к гражданской войне с гоминьданом.
  В августе 1940 г. войска 8-й армии вместе с так называемой Новой армией Янь Сишаня по решению ЦК КПК провели крупную наступательную операцию против японских оккупационных войск в районе севернее и южнее столицы провинции Шаньси г. Тайюань. Это была наиболее крупная операция во всей войне и, к великому сожалению, единственная в своем роде. В военной литературе она стала называться "битвой ста полков". В ней войска 8-й армии вновь подтвердили свою способность вести широкие активные действия против хваленой японской армии, нанеся ей существенный удар. Однако Мао Дзэдун не оценил доблести революционных воинов. Он обвинил Чжу Дэ, осуществлявшего общее руководство войќсками в операции, в невыполнении им поставленной задачи, поскольќку войскам не удалось овладеть городом Тайюань из-за недостатка осадной техники против прекрасно вооруженных японцев, укрывшихся за прочными стенами старинного города. Командир полка Ли, на попечении которого я находился, рассказывал, что Янь Сишань в случае захвата города даже хотя бы на четыре часа обещал взять на себя полное содержание 8-й армии до окончания войны, включая вооружение, снабжение боеприпасами, обмундированием и продовольствием. Оказывается, что при поспешном отступлении из Тайюани, "этот старый богатей" не успел эвакуировать спрятанные в тайниках свои огромные валютные накопления. На этом основании Мао Дзэдун считал "битву ста полков" проигранной. По его обвинению Чжу Дэ "за проявление неоправданной активности" был фактически отстранен от управления войсками и к моменту нашего прибытия в Яньань числился главнокомандующим лишь номинально, занимаясь исключительно вопросами организации тыла.
  ... Наш отряд двигался в направлении Датун-Пучжоусской железќной дороги через поля минувших сражений. Командир полка Ли, участник этих сражений, по свежей памяти рассказывал о подробностях и показывал на местности, как развивались боевые действия. В его словах звучало сожаление о былой, ныне утраченной активности.
  Мы видели землю, обжитую партизанами на территории стабильных опорных баз, двенадцать освобожденных районов. Они занимали к этому времени большую часть Северного, значительную часть Центрального Китая и уверенно распространялись к югу. Японские войска осуществляли оккупационный режим, располагаясь гарнизонами в городах и населенных пунктах вдоль магистралей. Даже на острове Хайнань существовал самостоятельный освобожденный район. Войска 8-й и Новой 4-й армий, а также партизанќские формирования, руководимые КПК, расширяли свое влияние в сельской местности, примыкая своими опорными базами вплотную к городским центрам, таким как Пекин, Шанхай, Нанкин, Ханькоу, Канќтон. Власть на освобожденной территории (за исключением городов) все больше и больше переходила в руки КПК. Этот стихийный процесс, рожденный спецификой китайско-японской войны, ныне громогласно объявлен в Китае стержнем современной концепции "народной войны" с ее известным постулатом: "окружать мировые города мировой деревќней".
  В 1941 г. существовало уже двенадцать освобожденных районов, руководимых КПК. Численность регулярных войск достигала 500 тыс. человек. Каждый из этих районов в организационном отноќшении представлял собой вполне самостоятельную единицу со своими войсками, органами власти и хозяйственным обеспечением, включая выќпуск бумажных денег, находившихся в обращении на территории данного района.
  Из Яньани - административного, военного и политического центќра всех освобожденных районов, управление периферией осуществлялось общими директивными указаниями. Сложилась своеобразная система, где управление происходило сверху вниз, а материальное обеспечение по-ступало снизу вверх. Последнее обстоятельство предопределяло большую авќтономию органов управления освобожденных районов. Тем не менее, власть была надежно централизована.
  Реальная власть на местах опиралась на вооруженные силы. Войска существовали за счет налогов с местного населения, поэтоќму численность войск в каждом районе ограничивалась возможностями населения прокормить определенное число солдат. Это обстоятельство сильно ограничивало маневренность войск при проведении военных операций.
  Войска, как правило, стояли на местах, несли кордонную службу охранения и занимались самой примитивной, какую только можно себе представить, боевой подготовкой. Там, как и в Яньани, проводилось много собраний, мало способствовавших совершенствоваќнию военных и политических знаний бойцов и командиров. В штабах, помимо собраний, вели учет воинских контингентов, занимались сбоќром сведений об общей обстановке, осуществляли связь, в основном по системе старинной эстафеты.
  Телефонная связь отсутствовала совершенно. Примитивная ра-диосвязь существовала только с Яньанью. Новое пополнение поступаќло самотеком из соседних гоминьдановских воинских частей, а такќже в результате присоединения к регулярным войскам отрядов местќной самообороны в зависимости от продовольственных ресурсов райоќна. Главный вопрос заключался в продовольствии.
  Боевая деятельность войск ограничивалась ведением разведки, наблюдением за малочисленными и разбросанными по крупным населен-ным пунктам в большом удалении друг от друга японскими гарнизонаќми и службой охранения.
  Войскам на фронте, по указанию Мао Цзэдуна, категорически запрещалось нападать на малочисленные японские гарнизоны, дабы не вызывать их гнева. Более того, Кан Шэн разработал специальную инструкцию "задабривания противника". Согласно этой инструкции, голодных и полураздетых бойцов 8-й армии заставляли за счет своего скудного рациона подбрасывать японцам мешочки с гостинцами, куда входили сладости, фрукты, пищевые жиры и шерстяная одежда. Проќтивно и до глубины души оскорбительно было смотреть на такую поќзорную для военных людей практику...
  ... Наша штабная колонна вместе с охранением не превышала пятидесяти всадников. Через два перехода от Цзинлэ мы вышли к южным отрогам горного кряжа Луяшань, на исходное полоќжение для прорыва через укрепленную японцами линию Датун-Пучжоусской железной дороги. Заботами командира полка все было подготовлено к форсированию. Два батальона сосредоточились в исходной точке и ждали сигнала с противоположной стороны из штаба 115-й дивизиии Не Жунчжэня. Связь с ним неожиданно оборвалась. Начавшаяся в летнюю жару эпидемия бубонной чумы с наступлением осени распространилась на юг восточнее Пекина. Не Жунчжэнь в связи с этим часто менял штаб-квартиру, поэтому и произошла задержка. Время от времени я поднимался на вершину близлежащей горы для личной рекогносцировки участка прорыва.
  Но ожидание для меня не было бесплодным. Тесное общение с командирами и рядовыми бойцами 8-й армии, их воспоминания о пройденном боевом пути, их личные оценки совќременной военно-политической обстановки в Китае давали обильный материал для серьезных раздумий. А, если сопоставить этот матеќриал с полученным непосредственно от главных рукоќводителей КПК в Яньани, то общая картина постепенно приобретала все большую ясность, все более четкие очертания получали основные моменты подготовки и проведения крупных операций Красной армии, в частности "Великого похода" китайской Красной армии в 1932-1936гг.
  И чем глубже вникаешь в суть происходивших ранее событий, тем с большей ясностью вырисовывается несомненное противоречие между подвигом лучших сынов китайского народа, соверќшаемым во имя революции, ради свободы, и поведением националистских элементов, типа Мао Цзэдуна, стремившихся использовать в корыстных целях подлинно революционные завоевания народа...
  Тем временем на японских заставах в зоне визуального наблюдения сохранялќся размеренный воинский внутренний распорядок. Из укрепленных опорных пунктов деревянно-земляного типа японцы в редких случаях и на короткое время отлучались группами по 10-15 солдат строем. Тревога росла по мере затяжки срока выступления. Чутким был сон под открытым небом. Оседланные кони стояли рядом. Настороженќное ухо ловило каждый звук: замычала в хлеву корова, заплакал реќбенок, кошачьим визгом разорвал тишину вой дикого зверя в горах...
  Надвигалась зима, у командира полка Ли прибавилось забот. Вместе с начальником штаба, сидя у едва светившегося комелька, они в какой уже раз пересчитывали полковую кассу - тонкую матерчатую кишку, набитую серебряными юанями: местные жители не признавали других денег. Положение складывалось критическое: нечем было кормить два батальона солдат. Отношения становились натянутыми. Было видно, что мое присутствие тяготило командира полка, но мы оба, связанные воинским долгом, вместе искали лучшее решение.
  Вскоре жизнь на железной дороге заметно оживилась, усилились встречные воинские перевозки, набухали солдатами японские опорные пункты. Там, где обычно стоял один взвод, начитывалось уже до роќты. Чаще проводились учебные стрельбы. Мишени японцы выставляли в нашу сторону и вели огонь без оцепления. Севернее и южнее, по двум радиальным дорогам, японцы начали батальонными колоннами выдвигаться к Хуанхэ.
  Начавшийся первый этап "саодана" включал выход войск на ис-ходное положение и прочесывание местности. Выдвигая батальонные колонны в направлении Нину, Учжай, Кэлань и Тайюань, Фыньян и Лишан, японцы обозначили границы операции, которая в данном случае была направлена против главной группировки 120-й дивизии. Через неделю снялись с места и более мелкие подразделеќния из опорных пунктов железнодорожных станций, направляясь в сторону ее частей.
  Командир полка отдал распоряжение подразделениям, и нам не оставалось ничего другого, как немедленно вернуться в штаб 120-й дивизии. Расстались с неловким чувством, как будто в чем-то друг перед другом были виноваты. Надолго запомнился мне этот своеобразный человек - солдат до мозга костей, словоохотлиќвый по мелочам, и сдержанный в главном, как туго затянутая подќпруга.
  Японцы продвигались медленно, не более пятнадцати килоќметров в сутки. Они искали продовольствие от снятого осеннего урожая, заглядывая в каждый жилой уголок. Эпидемия чумы задержала "саодан" до поздней осени, поэтому крестьяне успели в спокойной обстановке закончить уборку и надежно спрятать собранный урожай. В селах оставались лишь саќмые дряхлые старики и старухи. Ушедшие в горы жители устроились в заранее подготовленных и хорошо укрытых жилищах, где у них поќстоянно хранился запас продовольствия.
  Части 120-й дивизии мелкими группами просачивались через редкие зубья прочесывающего гребешка боевого порядка японцев и перемещались в свободный от японцев район, не покидая постоянного участка своих действий. Они строго выполняли приказ сверху - ни при каких обстоятельствах не ввязываться в бой с японцами.
  Так на практике осуществлялся второй тезис военной доктрины Мао Цзэдуна - "заманивать противника вглубь своей территории".
  Штаб 120-й дивизии я нашел в центре горного хребта Юнь Чжоушань по отметке на карте 2772 м над уровнем моря. Теперь он находился в середине боевых порядков своих войск, готовый в любой момент переместиться в другое место; исчезло понятие фронта и тыла, тыл остался только за рекой Хуанхэ.
  С Хэ Луном виделись редко, он почти не сходил с оседланного коня. Начальник штаба Чжоу Шити, то и дело глотавший какие-то белые таблетки, держал меня в курсе всех изменений в боевой обстановке по мере планомерного развертывания сяодана. Японцы на флангах приближались к Хуанхэ, и Хэ Лун через Чжоу Шици предложил мне покинуть штаб, поскольку дальнейшее мое пребывание не имело никакого смысла.
  Однако причина заключалась в том, что Хэ Луна тяготило присутствие постороннего наблюдателя в неприятной для него, военноќго человека, обстановке, когда он, по приказу свыше, вынужден был уклоняться от боя с противником даже в самых выгодных для достиќжения успеха условиях. Его повышенная раздражительность и нежелание встречаться со мной объяснялись именно этим. Мне не хотелось портить хороших отношений с Хэ Луном, и я был вынужден подчиниться.
  Хэ Лун выделил пятерых своих лучших охранников для сопровождения, и мы на максимальных аллюрах в два перехода вышли к Хуанхэ, только теперь с другой стороны. Однако японцы уже захватили переправу. И вот, если раньќше не хотелось купаться в Хуанхэ в летнюю жару, то теперь пришќлось выкупаться в зимнюю стужу.
  Мы остановились на ровной площадке выступа каменной скалы, в двух метрах под нами бешенно неслась Хуанхэ.
  - Ну!!! - торопил начальник охраны с принятием решения.
  Вечерело, на размышления времени не оставалось. За время службы в кавалерии в Советской Армии я был обучен переправляться вплавь через довольно крупные реки в обстановке войсковых учений. Здесь не пуќгала холодная вода, опасность таилась в быстром течении. К счастью, наиболее быстрая его часть била в скалу у наших ног и, отраженная под острым углом, уходила на середину реки. Это было самое удобное место для переправы. Единственное затруднение состояло в том, что японцы вышли к реке ниже по течению. В коня я верил, решение было принято.
  Охранники остались на месте для прикрытия и прочей подстраќховки, если что случится на воде. Расчет оказался правильным. Едва мы вместе с Чжаном бултыхнулись в воду, как течение прижало нас к скале, как раз на то нужное время, чтобы опомниться. Затем развернуло и стреќлой вынесло на середину реки. Там течение срезалось о пологий подводный берег фарватера и становилось более плавным.
  Две короткие пулеметные очереди с визгом булькнули где-то рядом. Как ни странно, но больше японцы не стреляли. На тихой воќде плыть было удивительно легко. Я перестал работать руками и ногами, отпустил гриву коня и не тонул! Конь спокойно плыл рядом, пониќмающе кося на меня своим умным синим глазом. Оказывается в Хуанхэ утонуть практически невозможно - настолько густо в ней растворен лёсс.
  На этом участке река в ширину достигала километра, но вся операция в конечном итоге прошла легко и быстро. Под ногами было уже твердое дно. Через ватные штаны и куртку вода просачивалась медленно. На берег вышли, когда уже стемнело. Где-то вверху должна была проходить тропа, по которой я пришел сюда летом. Теперь среди нагромождения камней подниматься на нее во тьме не имело смысла, и мы остались на месте зябнуть до рассвета.
  Сначала дрожали от холода стоя, потом улеглись среди камќней, согревая друг друга. Усталость брала свое, короткие моменќты дремотного сна сменялись пробуждениями от холода. На ноги поднял предрассветный мороз. Ждали рассвета долго, пока стало возможно различить место, куда поставить ногу. Коня я пустил впеќред, а сам почти на четвереньках карабкался сзади. Осторожно, метр за метром, мы преодолевали крутой подъем и выбрались на троќпу как раз в том месте, откуда был виден тот самый удивительный храм.
  Начал накрапывать холодный дождь со снегом, поэтому лучшего укрытия не надо было и искать. Боковая тропа вела к глухой стене обращенного на восток алтаря; вход в храм находился с противоположной стороны - полуовальный сверху проем в стене без дверей. Изнутри помещение выглядело значительно меньшим по размерам, чем казалось издали. Его сужали толстые стены. В храме не осталось изваяний и лепных фигур божеств (бодисатвы), и каменная плита, где должен был восседать сам Будда, была пуста. Лишь пыльные стеќны и захламленный пол были всем его убранством.
  В правом углу алтаря (если так можно выразиться для сравнеќния), в каменной плошке красным наконечником светилась единственќная курительная палочка, оставленная последним посетителем. На пыльном полу была небрежно брошена охапка сухих стеблей мака. Затвердевшие круговые надрезы на головках говорили о том, что это отходы от товарного опиума. Головки, довольно крупные, были полќны семян, мы подкрепились ими. Часть стеблей я употребил на разќведение огня - спасибо оставившему курительную палочку! В храме стало сразу тепло, и мы устроились на маковой соломе...
  - Ами-тофу, - первое, что услышал я, когда проснулся. В переќводе на русский язык это приветствие означает "помилуй нас боже" (весьма приближенно, разумеется).
   Это сказал монах, сидевший у огня и подбрасывавший в огонь сучья из охапки принесенного им хвороста.
  Мой конь стоял в углу и добросовестно жевал черные бобы, также щедро дарованные гостеприимным хозяином.
  Монах, вопреки предвзятому мнению об этом сословии, оказался весьма общительным человеком. Он хорошо накормил коня и поделилќся со мной своим вегетарианским обедом. Жил он отшельником в неќбольшой пещере, в ущелье поблизости от храма.
  Он не был одинок. По его словам, по соседству жила семья леопардов, на вершине горы - орлы, а внизу - одинокая змея. В летний зной все они навещали единственный в округе родник, утоляя жажду. Сейчас змея находилась в зимней спячке, ночные хищники - леопарды - днем не появлялись, лишь пара горных орлов оглашала боеќвым клекотом округу.
  Уединенный образ жизни не сделал монаха замкнутым отшельником. Наоборот, он ничем не отличался от мирского человека. Воспитывался он у таких же монахов на текстах древних трактатов и на устных преданиях, передаваемых из поколения в поколение. Этот неопределенного возраќста человек вовсе не казался оторванным от окружающего мира. Он свободно ориентировался в текущей политике и был хорошо информиќрован обо всех внутренних и внешних событиях. Было видно по всему, что я не первый иностранец, с кем ему приходилось встречаться. Мы больше говорили о том, что интересовало меня. Он на многое расќкрыл мне глаза. Он научил меня на много в жизни смотреть по-китайски. Это была богатая по своей поучительности встреча.
  Беседы с монахом превратили китайского дракона в моем понимаќнии из мифического чудовища в категорию весьма реальную, символиќческую. И пройдет еще много времени, пока другие источники не помогут мне составить более полное представление об этом характерќном, исключительно китайском явлении. Легенда гласит:
  "Из реки Хуанхэ вышел на берег конь-дракон, на спине котороќго император Фусин, правивший Поднебесной в пятом тысячелетии до нашей эры, прочитал таинственные письмена, его осенившие, и он из них составил азбуку, послужившую началом идеографической (ие-роглифической) письменности".
  Монах утверждал, что конь-дракон вышел из Хуанхэ именно в этих краях, и что храм сей поставлен в незапамятные времена в честь этого легендарного события.
  Легенду эту многие современные китаеведы продолжают и поныне считать чисто мифической. Однако китайские энциклопедические слоќвари и древние источники китайской культуры дают ей иное и вполне реалистичное объяснение.
  Дракон - это символ-герб китайского этноса. Дракон это тотем. Первоначально у каждого народа, влившегося в единый китайский народ-этнос, был свой тотем. Согласно описаниям энциклопедических словарей, дракон ("лун") такќже представляет собой мифическое (символическое) живое существо, составленное из пяти частей тела, принадлежащих разным животным. При этом для нормального функционирования такого существа обязательным условием является строгая расстановка в определенном порядке этих разнородных частей. Нарушение этого порядка ведет к разќрыву связей между элементами и распадению дракона на составные части. "И тогда в Поднебесной наступает смута", - утверждал монах. Отсюда вытекают политические функции дракона как символа китайскоќго народа.
  Монах, а это был даосский монах, рассуждал натурфилософски, то есть закономерности живой природы он механически переносил на социальные отношения в человеческом обществе.
  Ведь, в самом деле, если согнать в одно стадо лошадь, тигра, птицу, рыбу и червя, то они будут пожирать друг друга; тигр съест лошадь, птица склюет рыбу, рыба проглотит червя, а червь источит тигра. Такого допустить нельзя и поэтому они расставлены в опреќделенном порядке и ходят по замкнутому кругу против солнца: начиќнает шествие лошадь с востока (весна), вслед за ней летит птица с юга (лето), далее с запада шествует тигр (осень) и с севера за ним плывет рыба (зима). Но как быть с червем, он всеяден, и если его пустить в общий строй, то он нарушит этот строй и дракон разорвет себя на части. Поэтому червя поместили в центре круга, по которому ходят другие животные.
  Почему именно эти животные были избраны родичами китайцев? На этот вопрос китайские же источники отвечают, что у всех этих животных, также как и у человека, однородный чешуйчатый покров тела в виде рогового слоя кожи и волос - это и служило признаком родства. Отсюда происходят и народные обычаи - мужчинам носить косу, чтобы быть похожим на своего родича змею, а женщинам с малых лет бинтовать ноги, чтобы быть похожими на копытных животных.
  Такую метафизическую схему дракона древние мудрецы наложиќли и на свою отчизну, и тогда она у них превратилась в Поднебесќную - получилась своеобразная географическая и политическая карќта Китая. На востоке в Китае с незапамятных времен селились племеќна И - тотем лошадь или олень, на юге Мань - тотем птица, на запаќде Жун - тотем тигр, хищник, и на севере Ди - тотем рыба, а на центральной равнине в бассейне реки Хань коренные китайцы племени Хань - тотем червяк, всеядное. Отсюда княжество Хань и получило название Чжунго, то есть серединное или центральное государство, призванное объединить вокруг себя все земли.
  Как выяснилось, монах не был религиозен, наоборот, его убеждеќния были агрессивно антирелигиозные. Его предки, даосские монахи, обосновались здесь на много веков, а может быть, даже и тысячелеќтий раньше, чем был построен этот буддийский храм. Сам монах не имел никакого отношения к буддизму. Более того, он резко осуждал этот импортированный из-за границы религиозный культ как поругаќние священных отечественных традиций.
  Монах поклонялся своему кровному культу, ничего не имевшеќму общего ни с какой мистикой и никакой религией - натурфилософќской школе ДаоДэ и Ин-Ян, - древней системе мышления, основанной на стихийном материализме и на стихийной диалектике. Он не веќрил ни в какие божества и в никакие сверхъестественные силы. Он признавал только естественные законы живой природы и считал, что если бы люди в своих общественных отношениях следовали закоќнам природы, идя путем предков, то все социальные проблемы решаќлись бы легко и просто. Потому-то даосские монахи, его учителя, и уединялись в глухих местах, чтобы не видеть людскую несправедливость, а самим вести праведный образ жизни и учить этому людей, которые приходили к ним искать совета.
  Он ошибался ровно настолько, насколько ошибались его древќние предшественники.
  И, тем не менее, его философские лекции для меня были истинќным откровением. Я воочию увидел, что у китайцев с глубокой древќности сложилась самобытная система мышления, существенно отличная от привычной для нас, что они глубоко убеждены в незыблемости этой системы и что иностранцам добраться до ее корней очень трудно.
  Сентенции монаха толкали на дальнейшее изучение Китая.
  ... Тем временем ненастье разгулялось. Выходить в такую непогоду на тропу было бы просто безрассудно. Пришлось гостить у монаха несколько дней... и совсем не жаль.
  Другим примером наших бесед явилось гадание. Проявленный мною интерес к этой теме нашел живой отклик у даоса. Он тут же отлучился в свою пещеру и, вернувшись, разложил на свободном от Будды постаменте атрибуты гадания: черепаший панцырь, ветку тыќсячелистника, конец веревки с узлами, двенадцать бамбуковых палоќчек одинаковой длины и шесть связок бамбуковых дощечек с древними письменами - всего пять компонентов. Это цифра дракона, она теќперь будет преследовать нас всюду, ей подчинена вся классическая китайская философия.
  - Хотите, я предскажу вашу судьбу, если вы согласитесь отќветить мне на некоторые вопросы, - предложил монах.
  Мне не хотелось заглядывать в свою судьбу, хотя бы играючи, тем более отвечать на вопросы личного характера и, чтобы не обиќдеть доброго хозяина, я ответил уклончиво:
  - Мальчишкой мне гадала цыганка, - "не будешь носить голову долго", - сказала она, - не хотелось бы, чтобы вы повторили то же самое.
  В ответ монах внимательно посмотрел мне в глаза.
  Затем он обратился к предметам гадания. Поменяв их несколько раз местами, разложил палочки в ряд и тоже поменял их местами и, наконец, взял в руки панцырь. Тут я прервал его, заподозрив, что он действительно гадает:
  - Как написано в книгах, панцырь нагревают на огне до поќлучения трещин, по которым и узнают результаты гадания, - сказал я.
  - Так поступали только невежды-шаманы, да еще обманщики
  буддисты, - в сердцах ответил монах и добавил, - мы, даосы, не доќпускаем шарлатанства!
  Закончив свои манипуляции на каменном столе, он снова поќсмотрел мне в глаза и сказал:
  - Хорошему человеку не нужно бояться судьбы. - Это, скорее,
  напоминало стереотипное наставление, пригодќное для каждого...
  - Вот здесь перед вами я разложил пять книг, - начал он свою очередную лекцию. - Это первая книга, - и он взял со стола череќпаший панцырь!
  Конь-дракон - это не что иное, как гигантская черепаха, и вышел он из реки Хуанхэ именно в том месте, где теперь находится населенный пункт Лунмынь (Ворота дракона), в ста километрах юго-восточнее Яньани...
  По словам даоса, обычный черепаший панцырь - это, действиќтельно, настоящая книга, созданная самой природой, которую можно читать и находить в ней ответы на многие вопросы. Она также явќляется картой Поднебесной, по которой можно ориентироваться на местности, она же - универсальная счетная линейка, компас, визир, угломерный инструмент. Словом, это - полная энциклопедия знаний, необходимых на все случаи жизни.
  Затем он взял в руки ветку тысячелистника, которую также назвал живой книгой.
  Объяснения его были интересны сами по себе, но малоубедиќтельны.
  - Эти две книги созданы самой природой, а это, - он взял со стола конец веревки с узлами, - точная копия самой первой книги, написанной человеком. Одинарные и двойные узлы на веревке как раз и являются теми письменами, которые начертал император Фуси, проќчитав их на спине коня-дракона. Такими письменами можно записать что угодно.
  Затем он перешел к палочкам - шесть однотонных и шесть меќченных черным венчиком посередине.
  - Это азбука, по какой писались первые книги. Однотонная палочка соответствует одинарному узлу на веревке и означает небо, солнце, мужчина, нечетное число, свет, положительное. Итак, палочка, разделенная черным венчиком на середине, - земля, луна, женщина, тьма, четное число, отрицательное. Всего двенадцать палочек, это полный комплект, из которого слаќгаются гексаграммы (шестигранники) текста самой древней книги Ицзин /так называемая "Книга Перемен"/.
  Наконец, дошла очередь до бамбуковых дощечек на шести связќках.
  - А это, - пояснил монах, - и есть первоначальный текст самой древней из дошедших до нас книг ("Книги Перемен", Чжоуи или Ицзин), которая была написана императором Вэньваном в ХII веке до нашей эры.
  Действительно, это была известная книга Чжоуи в ее первоќродном виде. Среди моих личных книг в Яньани была и такая, в современном издании на рисовой бумаге, но для чтения, разумеется, мне она была недоступна.
  Даже сам Конфуций, живший в VI веке до н.э., об этой книге сказал:
  - Я только в возрасте 70 лет начал разбираться в текстах И.
  Он же, Конфуций, написал и первый комментарий к этой книге, который китайские ученые до сих пор не могут перевести толково на современный китайский язык.
  До сего времени книга И остается не прочитанной, попытки многих ученых не дали положительного результата.
  Иероглифы - идеограммы, обозначающие отдельные понятия знаки. Например, первоначально рисовали дерево в натуральном виде "елочкой", затем упростили до напоминающего начертанием иероглифа "дерево". А дальше пошло развитие: если один иероглиф "му" - дерево; если два рядом "линь" - это уже лес, а три горкой "сэн" - тайга, джунгли. Или "ню" - иероглиф "женщина", если два рядом - это "най", они обязательно ругаются, а когда три "горкой" - "цзянь", это совсем плохо - предательство, коварство, разврат. Но если "женщина" рядом с "ребенком" "хао", то это хорошо и лучше быть не может.
  Вернемся лучше к монаху. Я попросил его показать мне, как он читает Ицзинь, и он охотно согласился. Первые две гексограммы прочитал он быстро и четко, но понять прочитанное, хотя я вместе с ним и следил за текстом, не было никакой возможности. И для того, чтобы я хоть что-нибудь понял, монаху потребовалось прочитать мне еще серию лекций.
  Близко общаясь с монахом в течение нескольких дней не трудно было заметить, что он с большой точностью определяет время и днем, и ночью, хотя в непогоду наглухо были закрыты светила. При этом обнаружилось, что понятие монаха о времени так же объемно, как и пространство. Он предствалял себе время как пространственный объем, помноженный на скорость.
  - Как вы узнаете время, учитель?
  - Я читаю книгу, - отвечал монах. Для него вся окружающая среда была книгой, в которой он находил ответы на все интересующие вопросы. А Лун - дракон - это была для него всеобъемлющая энциклопедия, написанная всего одним иероглифом. Удивительная портативная модель миросоздания!
  Авторитет монаха еще больше возрос в моих глазах, когда он взялся подковать коня, который в походной суете потерял с левого копыта подкову (он был левша - на рысь и галоп ходил с левой ноги), а правая еле держалась в одном гнезде. Идти в поход дальше в таком состоянии означало потерять коня безвозвратно.
  Монах охотно принялся за дело. Для этого он захватил с собой переносной очаг-горн, какими обычно пользуются на китайских базарах ловкачи, владельцы выносных харчевен. Оригинальное приспособление состоит из печи в форме горшка-кринки из огнеупорной глины с топкой и боковым отверстием внизу для поддувала. Кузнечным горном служит поршень из плотно вставленных в деревянный шток куриных перьев. Им нагнетается воздух через клапана досчатого короба. В таком очаге сгорали всякие, даже малогорючие материалы. Просто и удобно.
  Как только установилась погода, мы расстались. Монах не отказался от денег за постой, но взял лишь половину от предложенного. Мы распрощались, но он навсегда остался в моей памяти как чудесный кудесник Поднебесной.
  Вернувшись из командировки, я смотрел на город Яньань и на окружавшую действительность уже иными глазами. Теперь это была не просто груда развалин, от которой расходились в стороны лучи ущелий, сплошь изрытые пещерами.
  Яньань, как выяснилось, это важная веха не только в китайской революции, но и в общей истории Китая, китайской культуре, причем самой древней. В письменных источниках, дошедших до наших дней, Яньань как торговый и культурный центр на северо-западе упоминаетќся уже с ХII века до нашей эры.
  Своими впечатлениями о встрече с даосским монахом я по возвращении поделился с Борисом Васильевичем Алеевым. Лингвист по профессии и призванию, он по достоинству оценил лекции моќнаха. Они дали ему какой-то новый толчок к еще более глубокому изучению китайской истории вообще, китайской культуры и письменноќсти в частности. Я рад был принять участие в этом очень увлекательном деле. К нашему счастью нашлись и консультанты самого высоќкого ранга.
  Это известный историограф Фань Вэньлань, который в то вреќмя заканчивал свой первый том "Общей истории Китая", и доктор Улао (Дун Биу) - крупнейший китайский лингвист, который разраќботал метод латинизации китайского языка и ставил практические эксперименты по ее внедрению в Особом районе в целях ликвидации неграмотности среди местного населения. Его опыт показал, что латинская азбука дается неграмотным китайцам легче, чем иероглиќфы, но что она годна лишь на первой стадии ликвидации неграмотноќсти. Ему так и не удалось доказать возможность решения проблемы для языка в целом. Никому до сих пор не удается доказать саму возможность преодоления преграды в виде специфики транскрипции и найти пути перехода от идиографии (иероглифики) к звуковой заќписи китайской разговорной речи /Пиньинь был принят только в 1958г, в мире известен с 1979г/.
  Даже эти двое выдающихся ученых в беседах на языковую тему не могли договориться иногда между собой устно и нередко прибеќгали к написанию иероглифов (пальцем на ладони), чтобы точнее передать свою мысль. Такой прием часто приходится наблюдать, когќда встречаются два китайца с разными диалектами или, когда в разќговоре применяется узкая терминология. Известно, например, что Чан Кайши держал при себе двенадцать переводчиков китайского языќка для разговора с представителями разных регионов. Уже этот факт говорит не в пользу концепции Улао. Но он не сдавался, объясняя такой дефект недоработкой своего метода.
  Дело в том, что фонетика и идеография китайского языка плоќхо согласуются друг с другом и между ними исторически образоваќлась большая диспропорция. По словарям в китайском языке насчиќтываются сотни тысяч иероглифов. Существует предание, что еще в древности некий император издал специальный указ - казнить всякого, кто придумает еще хотя бы один иероглиф, дабы не усложнять язык до безнадежного состояния.
  Фонетических величин в китайском языке, таких, например, как "чжан", "сун", "ван", "юн" и т.д. существует всего лишь несколько соќтен, таким образом, на каждую фонетическую величину приходится мноќго тысяч иероглифов. Отсюда и происходит вся сложность и отрыв письменного языка от разговорного. Поэтому иногда произносимое слово "чжан", например, не сразу может быть понято и тогда необќходимо объяснить его на словах или написать, чаще всего пальцем на ладони - повсеместно распространенный способ общения, когда люди на словах не могут договориться между собой.
  ...Едва одолев первый шаг, мы с Алеевым сразу же окунулись в самую гущу весьма сложных и запутанных, на первый взгляд, ситуаций раннего возникновения и дальнейшего развития китайской культуры. Выяснилась одна оригинальная особенность, нас озадачившая.
  Оказывается, у китайцев понятие культуры тождественно с понятием идеологии. (Теперь это ясно всем по итогам "Культурной революции", когда маоисты прямо сказали, что под этим они подразумевают идеологический переворот на базе идей Мао). Особенно ярко это выявилось в речах и статьях Мао Цзэдуна, прежде всего в его брошюре "О новой демократии".
   Перво-наперво мы обратились за разъяснением к Фань Вэньланю. На Западе, разъяснил он, и культура и идеология еще в стадии зарождения получили самостояќтельные направления, посколько в основу идеологии классового общеќства легло единобожие религии.
  В Китае же не привилось единобожие, поэтому письменность и культура вместе составили основу идеологического культа. На Запаќде царь был наместником бога на земле и подданные ему слепо покќлонялись. В Китае этого не получилось - небесный владыка часто подќводил подданных, посылал на их мольбы засуху вместо дождя, и вера в небесного царя не нашла в простом народе надежного распространеќния. А вот культура с ее естественнонаучными открытиями приобреќла силу культа, которому, как божеству, стали слепо поклоняться.
   Смешение понятий культуры и идеологии нашло отражение и в исторических трудах современных историографов Китая. Начало этому положил Го Можо, одним из первых написавший "Исследование древнего общества в Китае" (1929 г.). Другие ученые, в том чисќле и Фань Вэньлань, пошли вслед за ним, не смея выправить этот недостаток.
  Такой смешанный подход к изучению истоков происхождения китайской культуры не устраивал Бориса Алеева, и он предложил мне принять участие в разработке темы, взяв на себя исключительно вопросы культуры, а на меня возложив идеологию. Мне в одинаковой мере были трудны оба предмета, но некоторые прикладные стороны древней идеологии интересовали профессионально (военное искусство Суньцзы). Кроме того, даоќсский монах возбудил у меня интерес к самой системе мышления по схеме дракона.
  На основе такой договоренности мы и приступили к систематиќческим занятиям. Наши успехи в Яньани в этом направлении были крайне скромными. Удалось лишь нащупать сам подход к раскрытию "древних тайн" и высветлить некоторые моменты. Целостной же карќтины воссоздать не удалось.
  
  У "ОДИНОКОГО МОНАХА ПОД ДЫРЯВЫМ ЗОНТИКОМ"
  
  За время моего отсутствия в течение минувшего полугода в Яньани произошли существенные изменения. Я оставил Яньань, когда у нас с руководством КПК установились вполне нормальные деловые отношения.
  В Яньани я находился в тесном контакте с руководством КПК, нам было известно о существовании серьезных раногласий внутри руководства КПК. Однако мы не знали, насколько они глубоки и каков их подлинный политический характер.
  Уже тогда имели место разногласия между Мао Цзэдуном и "москвичами", как он их называл, внешне они проявлялись как разногласия между местными кадрами-практикаќми и "прибывшими кадрами"- теоретиками, а по существу это были разногласия между мелкобуржуазными националистами, возглавлявќшимися Мао, и коммунистами, твердо стоявшими на позициях марксизќма-ленинизма.
  Сами так называемые "москвичи" в лице Ван Мина, Бо Гу и Ло Фу, не подозревали еще о размерах надвигавшейся опасности.
  Родовая партийная масса отличалась высокими моральными качествами: глубокой политической убежденќностью, беспредельной преданностью революционному долгу и железќной дисциплиной.
  Местное население, освобожденное от помещичьего и милитаристского гнета, получило возможность заниматься своим хозяйством. Свое влияние на трудовые массы КПК осуществляла через войска.
  Крестьяне по опыту хорошо знали: пока в их районе находится 8-я армия, их посевы и мелкая собственность будут неприкосновенќны. Причитавшийся с них вполне умеренный налог они вносили в срок.
  Хотя крестьяне жили крайне бедно, нищих среди жителей освобожденных районов не было. К побирушничеству они прибегали лишь под страхом голодной смерти. Чтобы дать представление о степени экономической отсталости Китая человеку, там не бывавшему или бывавшему только в крупных городах, достаточно сказать, что можно было обойти весь Китай босыми ногами, не поранив ногу ни случайно оброненной стекляшкой, ни тем более железкой. Предметы крестьянского обихода, изготовленные из стали, продавались на вес.
  Крестьяне в то время мало знали, что такое КПК, а, следоќвательно, и имен ее руководителей. Они знали своего единственќного защитника и благодетеля - "Балуцзюнь". Так называли они 8-ю армию, перед которой суеверно преклонялись, величая ее "Небесным войском" (по ассоциации с "Красными пиками"). Для бойќцов же 8-й армии стала священной традиция - нигде, никогда, ни при каких обстоятельствах не ущемлять интересов крестьян, не обижать местных жителей.
  На фоне размеренной трудовой жизни крестьян и напряженной боевой деятельности войск 8-й армии, резким контрастом был образ жизни многочисленных кадров в Яньани. Они производили впечатление какого-то никчемного сборища людей, главным образом выходцев из среды самой заскорузлой интеллигенции и захудалого студенчества. Они влачили жалкое существование, измученные бездеятельным ожиданием победы и до предела изнуренные собраниями.
  Мы, советские люди, прибыли в Яньань с чувством глубокого уважения к Мао Цзэдуну, как одному из главных руководителей китайской компартии, который с юношеских лет посвятил себя революции.
  Мне часто приходилось бывать у него дома, видеть, из каких литературных произведений он черпает свою мудрость.
  Для проведения расширенных пленумов ЦК в Яньцзялине был сооружен высокий павильон, где 1 февраля 1942 года состоялось торжественное открытие учебного года Высшей партийной школы (отк-рытие учебного года среди зимы казалось странным и не могло не привлечь внимания), на котором Мао Цзэдун произнес сбою "знаменитую" речь "Об упорядочении стиля работы" ("чжэнфын").
  Я впервые услышал тогда об этом понятии, но оно ни о чем не говорило. Речь Мао была настолько отвлеченной, что, казалось, никакого отношения к конкретному делу не имеет. Своим острием она была направлена против врагов партии вообще: сектантов, догматиков, эмпириков, субъективистов и еще кого-то. Однако все эти враги казались реально не существовавшиќми, поскольку ни одной фамилии носителей подобных пороков назваќно не было. Но вскоре обстановка прояснилась, и к этому явлению пришлось присмотреться более внимательно.
  По роду своих корреспондентских обязанностей нам часто приходилось встречаться с заведующим телеграфным агентством "Синьхуа" Бо Гу. У меня лично с этим человеком не было тесного контакта.
  Сравнительно молодой, всего на пять лет старше меня, Бо Гу (Цинь Бансянь) родился в 1907 г. в богатой семье в г. Уси, провинций Цзянсу. После окончания Шанхайского универсиќтета в 1930 г. учился в Университете им. Сунь Ятсена в Москве. Хорошо владел русским языком.
  В Яньани Бо Гу на самой примитивной материально-технической ба-зе высоко поставил печатно-издательское дело, продемонстрировав тем самым умение приложить свою образованность к практическому делу. Как организатор он отличался высокими деловыми качествами.
  Через несколько дней после речи Мао Цзэдуна я зашел к Бо Гу в его пещеру. Бо Гу напряженно писал что-то за маленьким шатким столом и настолько был занят своим делом, что едва обратил вниќмание на мой приход. Оторвавшись от письма, он стал дуть на окоќченевшие пальцы.
  - Дружище Цинь (фамилия Бо Гу), - обратился я к нему фамильярќно, - объясни мне, пожалуйста, что творится у вас в Яньани? О чем говорил на собрании ваш председатель Мао? Разве время теперь заниматься такой никчемной философией? Разве таких слов от него ждали?
  Бо Гу разглядывал меня в упор, да так изучающе, будто видел впервые. Затем он резко возразил:
  - Именно такую речь мы от него и ждали!
  Теперь я недоумевающе смотрел на него. I
  - Тогда разъясни мне подлинную позицию Политбюро ЦК КПК. Как понимать это рядовому коммунисту и к чему все это может привести?
  - До чего же вы наивный человек, уважаемый Ю, - из моей фамилии он на китайский манер в знак церемониальной почтительности взял первый слог, - Вам следовало бы уже знать, что в КПК Политбюро больше не существует и я уже теперь не член Политбюро, а всего-навсего лишь "презренный догматик", против каких Мао Цзэдун в своей речи метал громы и молнии!
  Я был сражен. Можно было ожидать от Бо Гу чего угодно, тольќко не этого.
  - Извини меня, дорогой Бо Гу, я совсем не хотел тебя обиќдеть. Будь добр, расскажи мне, пожалуйста, что все это значит? Я ровным счетам ничего не понимаю.
  - Трудно, да и вряд ли возможно сразу объяснись тебе всю сложность создавшейся ситуации. Правильно критиковал вас Мао Цзэдун за то, что вы, советские журналисты, плохо изучаете КПК.
  ***
  По мере продвижения немцев к Москве отношение руководителей КПК к нам становились все холоднее и холоднее и наконец, к зиме 1941 года превратились едва ли не во враждебные. Китайцы перестали с нами встречаться, Мао не выходил даже погулять на свежий воздух из своей пещеры, Кан Шэн окутал нас плотной завесой своей агентуры, но оставался верным нашей боевой задаче и регулярно делился своей информацией относительно гоминьдана и Японии.
  Поводом для первой размолвки с руководством КПК явилось не тактичное поведение по отношению к ним со стороны Кисленко. Не могу судить точно - по своей инициативе или по указанию из Центра - он стал настойчиво требовать точных сведений о боевых силах 8-й армии и Новой 4-й армии. Следует уточнить, что до этого мы довольствовались сводками боевого и личного состава с десятикратным занижением численности.
  Разразился скандал. Ван Цзясян сказал Кисленко, что он не имеет на то должных полномочий, а они, Политбюро КПК, могут иметь от разведки Красной Армии свои тайны. Резкости сыпались с обеих сторон. Присутствовавший при этом Мао высказал упрек:
  - Вы, советские люди, приезжаете к нам на короткий срок, за который нельзя толком ниќ чего понять до конца. Приедут, посмотрят и уедут. А потом вместо вас приезжают новые люди, и все повторяется сначала. Вы ведь очень плохо знаете нас и даже не стараетесь понять нас как следует.
  Кисленко снова ответил несдержанно, что, мол, может быть, мы разбираемся в китайских делах не хуже ваших руководителей. Мао ушел от нас оскорбленным и вскоре потребовал отозвать Кисленко из Яньани, что и было исполнено.
  ***
  ...- Ты извини меня. Мне срочно нужно заќкончить статью по заданию председателя Мао. А пока садись и прочитай вот это. И дал мне два листка рукописного текста.
  Бо Гу еще раз извинился. На этот раз за то, что угостить меня нечем, так как теперь он сидит на общем котле и ни сиќгарет, ни кипятку у него нет. Сигареты у меня с собой были, а без кипятка можно было обойтись.
  Я принялся за чтение. Это была протокольная запись одного
  из заседаний ЦК КПК в Шанхае в 1930 г. о военно-политическом по-ложении в Китае, а точнее - развернутая политическая оценка "лилисаневщины".
  Пока Бо Гу трудился над статьей, я несколько раз прочитал документ и успел выучить его почти наизусть. Однако ясности от этого в голове не прибавилось. Правда, "лилисаневщина" здесь осќвещалась с иной, совершенно неожиданной, стороны по сравнению с открытыми источниками, но какую это могло иметь связь с происхоќдившими событиями, тем более, сейчас, когда подразумевалось, что с этим явлением в КПК давно покончено и что в этом вопросе у "москвичей" с Мао Цзэдуном не было никаких расхождений. Так рассуждал я.
  Покончив со статьей, Бо Гу подробно рассказал мне, что посќле вынесенных решений ЦК КПК в июле и августе 1941 г., в обсужќдении которых он, Бо Гу, принимал активное участие, как и другие члены Политбюро, в сентябре состоялось последнее, по его мнению, заседание Политбюро.
  На нем Мао Цзэдун в открытой форме обвинил Ван Мина, Ло Фу и его в догматизме, левом оппортунизме и раскольнической деятельности. Причем это обвинение в отличие от предшествовавшей поќлемики было столь категоричным, что поставило под сомнение дальнейшее пребывание обвиняемых в партии.
  Удар был нанесен так неожиданно, что застигнутые врасплох "москвичи" растерялись. Мао Цзэдун напал также на Чжу Дэ и Чэнь Юня. Правда, их он зачислил в разряд эмпириков, "поќскольку они не знали теории". Линь Боцюя и Чжоу Эньлая и кандидата Дэн Фа Мао Цзэцун пока обошел молчанием, зная наперед их неустойчивость. И, наконец, в соответствии с решением ЦК "Об обследовании и изуќчении", всему составу Политбюро, за исключением Мао Цзэдуна, предлагалось написать свои автобиографии для последующего персоќнального разбора на Политбюро. На этом основании Бо Гу считал судьбу Политбюро решенной.
  - Главный удар, - сказал Бо Гу, - Мао Цзэдун нацелил проќтив Ван Мина, меня и Ло Фу. После этого заседания мы трое почувствовали себя приговоренными к смерти. Зловещее присутствие Кан Шэна не оставляло сомнений, что с нами долго церемониться не буќдут. Мы перестали встречаться друг с другом, хотя и раньше между нами спайки особой не было.../Бо Гу, Дэн Фа и генерал Е Тин разбилась в самолете по пути в Яньань в 1946г., Ван Мин по прямому указанию Мао был отравлен в 1943г., выжил чудом. Ло Фу получил отказ от Мао в пердоставлении медицинской помощи и умер от сердечной недостаточности в 1976г./
  Я не верил своим ушам. Бо Гу, наверное, понял мое настроеќние.
  - Я знаю, Ю Жень, - продолжал он, - вы, журналисты, смотриќте на нас, политработников, как на неверующих попов, поэтому мне трудно убедить тебя словами.
   Затем он выдал мне очередную парќтию материалов с текущей информацией и мы распрощались.
  На улице уже стемнело. Из Яньцзялина доносились звуки томноќго танго с заигранной пластинки патефона. Бумажные окна павильона в Яньцзялине рдели слабым оранжевым светом. Там, видно, собраќлись на танцы, и я свернул туда.
  Пары тихо передвигались по кругу, у стен стояли девушки. Я пригласил одну из них. Она оказалась студенткой Яньаньского университета. Напрасно я старался разжечь ее темперамент резкими поворотами и сверхзигзагами. Девушек привели сюда строем сразу же после собрания. Моя партнерша безучастно передвигала ногами. Ей бы хороший ужин да отогреться в домашней тепле. Где уж тут до танцев! Я понял ее наќстроение и оставил в покое, намереваясь тут же удалиться. Неожиќданно ко мне подошла Цзян Цин и я приветливо пожал ее холодные руки.
  - Здесь председатель Мао, - сказала она, - ему будет приятќно, если вы, Ю Жень, сядете рядом с ним.
  Какая честь,- подумал я,- да еще в такое время. Мы не виделись больше полугода, за которые произошли такие серьезные изменения.
  Вместе с Цзян Цин я подошел к Мао. Тот сидел в шезлонге в противоположном углу от двери. Мы поздоровались, как будто не виделись всего день или два. Он приветливо предложил сесть рядом. Сидели молча. Перед ними кружились пары. Цзян Цин хлопотала в роли хозяйки.
  По дородному лицу Мао Цзэдуна разливался свежий румянец, влаж-ные глаза блестели. Он был навеселе.
  - Почему бы вам не потанцевать? - предложил я, чтобы наруќшить молчание,- ведь танцы - своего рода физические упражнения.
  - Да, да, конечно, - согласился Мао, - физкультура нужна каждоќму человеку.
  - Только не нужно танцевать со своей женой, - заметил я, - иногда полезно разнообразить семейную жизнь.
  - Конечно, конечно, - и выбрал себе в партнерши самую красивую из девушек. Я, разумеется, пригласил Цзян Цин. Мы всегда танцевали с Цзян Цин, когда нужно было поговорить вдвоем напрямик. С землистым лицом, туго перетянутая в талии армейским ремнем, она казалась сухой и жесткой даже в ватных штанах и куртке.
  - Как-то нехорошо получается, - сказала Цзян Цин, - мы совсем перестали встречаться.
  - Что нам мешает собраться Первого мая,- предложил я,- и вмесќте отметить праздник?
  - До Первого мая еще далеко,- возразила Цзян Цин, - на той неќделе здесь будет опера.
  - Рады получить ваше приглашение.
  Лед был сломан, нормальные отношения с руководством восстанавливались.
  ... Далеко за полночь мучили меня неспокойные мысли.
  Обжившись в Яньани, мы часто ходили друг к другу в гости, вместе собирались отмечать знаменательные даты, и это всегда быќло по-своему интересно. Иногда мы вместе проводили часы досуга.
  ***
  
   Однажды, стремясь вызвать у Мао живую реакцию, я среди других новостей рассказал ему о большом патриотическом почине руских людей и, в частности, о пожертвованиях в фонд обороны Родины крупных сумм колхозником Ф. Головатовым и актрисой М.Максаковой.
  - А ты почему не дал Родине 150 тысяч рублей? - спросил он.
  Я ответил, что у меня нет таких денег, но зато я отдаю в фонд обороны Родины одну треть своей зарплаты ежемесячно.
  - Откуда же у колхозника 150 тысяч рублей?
  Этим вопросом я был загнан в тупик и разговора не получилось.
  ***
  Мао Цзэдун не был активным участником в беседе, зато слушал всегда внимательно, поражая иногда неожиќданным вопросом. Он старался взять от собеседника все и ничем не платить взамен, искусно поощряя его в раскрытии себя и оставляя свои мысли и чувства в себе. Он умел подчеркнуть ум и способноќсти собеседника, причем так, что неискушенный мог и впрямь подуќмать, что он умнее и значительнее, чем был на самом деле. Мао Цзедун заботливо усаживал гостя на почетное место, сам накладыќвал ему в миску рис, оказывал всевозможные знаки внимания, создаќвая впечатление естественной искренности.
  Он в любых обстоятельствах стремился подчеркнуть свою скром-ность, никогда не бывая самим собой на людях. Это был артист, в чем мы скоро убедились. В общении с нами он всякий раз любил наќпомнить о бедности в Особом районе.
  Внешне Мао Цзэдун вел такой же образ жизни, как и все в Яньани: носил, как и другие, простую хлопчатобумажную куртку и штаны, одинарные летом и ватные зимой, жил в пещере. Однако в питании и спиртных напитках у него, несмотря ни на какие чрезќвычайные обстоятельства, недостатка не было. Спиртное (байгар) он употреблял при каждом приеме пищи. А некоторые тоќварищи относили многие "неудачные" письменные и устные высказываќния Мао Цзэдуна за счет злоупотребления спиртными напитками.
  Для полноты картины еще одна деталь. Когда подавали трепанги, Мао вставал за столом, осторожно и торжественно накладывал их себе в миску и ел стоя, как на присяге. Мао гурман, думал я, но почему до такой степени, неужели это было для него настолько дорого, может быть он вычитал это из кгиг? Он ведь артист и ничего не делает просто при людях. Между прочим, подражая ему, я делал то же самое, когда меня угощали китайцы. Мао любил вкусно поесть и хорошо выпить, но стремился скрывать это от рядовых кадров. Хмель не очень развязывал язык Мао. Сколько бы он ни выпил, он всегда оставался в решпекте.
  "Одинокий монах, бредущий по свету под дырявым зонтиком" - такие слова сказал Мао Цзэдун о себе своему задушевному америќканскому другу Эдгару Сноу при последней встрече в Пекине в апќреле 1971 года. Не знаю, какой смысл хотел вложить в эти слова сам Мао, но лишь одно несомненно: они означали безысходную обреќченность одиночества.
  Своеобразной была семейная жизнь Мао Дзэдуна. С Цзян Цин они поженились в 1938 году. Вопрос о женитьбе Мао Цзэдуна решался на высшем уровне, на специальном заседании Поќлитбюро. Многие члены Политбюро высказывались против этого браќка: для избранницы Мао Цзэдуна им казалась сомнительной кандиќдатура бывшей шанхайской актрисы. Эти настроения были так сильќны, что одобрения браку могло и не получиться. И тогда слово взял Кан Шэн, который в категорической форме дал поручительство в полќной политической благонадежности Цзян Цин. Это перевесило чашу весов.
  Цзян Цин не первая жена Мао, в то время ей не было еще 30-ти лет, но она уже, это чувствовалось, мало интересовала его. И судя потому, как он пожирал глазами молоденьких девушек и тискал их во время танцев, он не против был бы жениться еще раз. У них в то время уже была маленькая дочка, трехлетняя Ли Ла. Брали они ее из детского садика редко, по воскресеньям. Я не видел, чтобы Мао был ласков с ней. Она ему до обидного была безразлична. Что за человек Мао?
  Похоже, Кан Шэн, активно способствуя этому браку, стреќмился приблизиться к Мао Цзэдуну, чтобы оказывать на него через Цзян Цин свое влияние. Актриса была для него своим человеком еще по Шаньдуну и Шанхаю.
  Цзян Цин с Цзу Цзунли, женой Ван Цзясяна, часто навещала нас в свободное от работы время. Цзян Цин старалась развлечь нас, быќла инициатором совместного проведения праздников.
  Она производила впечатление умной женщины, но мне казалось, что ей постоянно приходится играть очень трудную роль. Во всех ее словах и поступках сквозила чужая воля - всесильная в Яньани воля Кан Шэна.
  Революционные даты отмечались в Яньани бесцветно: мы ни раќзу не видели в такие дни ни массовых митингов, ни демонстраций. Зато Новый год по лунному календарю традиционно праздновали цеќлых две недели со всей доступной по тем временам пышностью: наќродными гуляньями, хороводами с фонариками, хлопушками и музыкой.
  Мао Цзэдун вел затворнический образ жизни. Из своей пещеры он выходил лишь на прогулку или для посещения театра. Верхом на лошади он не ездил, пешком ходил мало. Из Яньани никуда не отлуќчался.
  На собраниях партийного актива Мао Цзэдун выступал редко. Свои речи он произносил своеобразно. Говорил тихо, не спеша, моќнотонно, без ударений и пафоса, через равные промежутки прерывал речь гортанным "кха" и носовым "гм". В свою речь вплетал очень грубые выражения, выходившие порой за рамки приличия. Призывая коммунистов принимать активное участие в расширении сельскохоќзяйственного производства, например, в декабре 1942 года, он заявил буквально следующее:
  - Для обеспечения нужд центрального аппарата, учебных заведений и военного гарнизона нам недостаточно материальных реќсурсов, поставляемых в централизованном порядке от налогов с местного населения. Поэтому мы все должны включиться в сельскохозяйќственное производство. Мы должны сами обеспечить себя овощами, топливом, чумизой. Ведь, согласно учению Карла Маркса, для того чтобы жить, бороться и даже хотя бы изучать марксизм-ленинизм, необходимо иметь то, что должно входить сюда - при этом он покаќзал пальцем на открытый рот, а выходить оттуда..., - и он так же пальцем показал, откуда именно.
  Нас, естественно, коробило от такого рода "популярного" изложения основ марксизма-ленинизма.
  С приездом в Яньань П.П. Власова мы стали больше заниматься личностью Мао, старались внимательно изучать его по прямым и косвенным признакам.
  Мало было книг на рабочем столе в пещере Мао Цзэдуна. И ни одной на иностранном языке. Он не знал и не пытался изучать какой-либо из иностранных языков. Переводы классиков марксизма-ленинизма были представлены в ограниченном количестве. И ни одќного перевода из зарубежной художественной литературы! Его настольньными книгами были полный набор китайских энциклопедических словарей: Циюань, Цыхай, Канси, Шовэнь, Женьминь дацицзянь и большой китайский атлас, древние китайские трактаты по военному искусству, философские трактаты Конфуция, Лаоцзы, Мэнцзы, а из китайской классической литературы - "Речные заводи", "Троецарствие" и "Сон в красном тереме". Таким был кладезь, откуда Мао Цзэдун черпал свой мудрость.
  Труден китайский язык, но язык, каким написаны древние трактаты и каноны редко кому доступен, даже самим китайцам. Мао один из знатоков древней китайской культуры, ей, видимо, он и обязан возвышением в глазах соотечественников... Из древних традиций он принял себе на вооружение этикет, натурфилософское мировоззрение, стратегию и тактику завоевания господства в Поднебесной по трактатам Лютао и Суньцзы.
  Мао очень строго соблюдает традиционный этикет. Уж очень он похож на древнего правителя, которому Тайгун советовал "быть высоким как гора - ее не достичь, она не досягаема. Быть глубоким как омут, его не достичь,он непроницаем... Держаться с достоинством, скромно, быть добрым" (Лютао, Высший этикет, VII век до н.э.).
  Пришлось и нам браться за китайскую классику, однако ценой больших усилий смогли разгрыть всего лишь несколько афоризмов Суньцзы и Тайгуна. Но результат оказался неожиданным. Мао и особенно Кан Шэн восторженно приветствовали наши начинания. Оба они стали снабжать нас китайской литературой, иначе нам читать было бы совершенно нечего. При встречах обязательно спрашивали, как мы поняли прочитанное, сами разъясняли нам непонятные места. Словом, нам здорово повезло, мы приобрели маститых учителей.
  Отдельные издания произведений самого Мао имелись в Яньани в ограниченном количестве. Мне и Алееву с большим трудом удалось достать тогда его "Вопросы стратегии партизанской войны против японских захватчиков", а такая, например, работа, как "О новой демократии", была строго засекречена и выдавалась под расписку ограниченному кругу лиц.
  Мао Цзэдун казался страстным поборником старинной китайќской оперы. По его указанию, в новом здании заседаний ЦК, артиќсты Академии искусств имени Лу Синя часто ставили спектакли на темы классических произведений героического эпоса. Цзян Цин каждый раз приглашала советских корреспондентов вместе посетить театр.
  Китайская опера была для советских журналистов непонятным видом искусства. Оглушающие удары барабанов, дребезжащий звон медных тарелок, назойливые переливы волосяных скрипок сливались в дурманящую какофонию, способную вывести из равновесия самого спокойного чеќловека. Композиция оперы зловеще вписывалась в общий яньаньский настрой, усиливая чувство тоски, уныния, обреченноќсти.
  С целью сближения с ним мне тоже приходилось делать вид, что я люблю оперу. Другие мои товарищи просто не выдерживали ее физически. Мы каждый раз на спектаклях сидели вместе, и только благодаря Цзян Цин я понимал в ней хоть чуточку. Я удивлялся, почему Мао так любил китайскую оперу, когда лучший из писателей Лу Синь высмеивал ее и откровенно признавался, что дважды побывав в театре за всю свою жизнь, был не в состоянии высидеть до конца. Мне кажется, что из китайской оперы Мао заимствовал для себя внешние признаки поведения национальных героев, которым он старался подражать в жизни.
  То же можно сказать и о литературе. Его настольные книги Саньго и Шуйху стреляли по-чеховски в нужный момент, когда требовалась крылатая фраза или характерный момент из истории. Когда Чжан Сюэлян арестовал Чан Кайши в 1936г, то, не зная, что с ним делать, он обратился за советом к Мао. Тот извлек из Саньго подходящее по случаю письмо, заменил в нем имена на новые, и эффектно даровал Чан Кайши свободу.
  Мао Цзэдун во время спектакля бывал очень серьезен. Он впивался в сцену глазами и с какой-то хищной жадностью поглощал все, что там происходило, казалось, что примеры авантюризма геќроев исторических романов "Троецарствие" и "Речные заводи" служили ему уроками по управлению людьми в сложных условиях военной обстановки.
  Летом 1942 года была поставлена пьеса известного советского драматурга Николая Погодина "Человек с ружьем". В ней поражала "щукинским" сходством игра актера, исполнявшего роль В.И.Лениќна. Спектакль прошел с огромным успехом. Только на этот раз от Цзян Цин приглашения не было. Они с Мао Цзэдуном этот спектакль пропустили. Да и ставился-то он в ущелье за южными воротами гоќродской стены - подальше от главных учреждений Яньани.
  Совместные посещения театра и беседы с Мао Цзэдуном на литературные темы приобщали нас к китайской классике. Иногда Мао Цзэдун давал нам почитать материалы о делах в КПК, которые мы изучали без выноса из его резиденции в саду Цзаоюань.
  Три года наблюдал его я, покойный Власов больше, пять лет. И если я находил в Мао какие-то положительные черты, то Парфеныч нисколько не уважал его до последних дней своей жизни. Симпатии Петра Парфеныча были целиком на стороне оппозиции. Об этом я писал после возвращения из Китая в 1944 году Сталину, пишу и теперь. Мао не был похож ни на одного из своих соратников. Его скорее можно сравнить с Чан Кайши или другим крупным китайским милитаристом или древним императором. Там, пожалуй, скорее можно обнаружить общие признаки.
  ***
  ... За окном на высоких еще голых деревьях в саду Цзаоюань собралась большая стая ворон. Своим пронзительным криком, способным вывести из терпения кого угодно, вороны мешали сосредоточиться.
  Не выдержал и я. В попытке избавиться от такого назойливоќго соседства я решил спугнуть их. Вышел на крыльцо и выстрелил в одну из них. Но лучше бы мне этого не делать. Ворон это ниќсколько не испугало, а привело лишь в еще большее возбуждение. Теперь они сильнее кричали, кружась над убитой птицей.
  Вскоре можно было заметить, что такая суматоха вовсе не озќначала траурную церемонию. Птицы снижались над убитой соплеменќницей, выщипывали перья и вступали в драку между собой. И расќтерзали бы - настолько они были голодны, - не появись здесь маузерист из охраны Мао Цзэдуна, поспешно унесший трофей и забывший сделать "виновнику" замечание за выстрел.
  Вечером охранник все же пришел исполнить сбой служебќный долг,
  - Здесь в саду стрелять ворон запрещено, - сказал он, - но подальше в ущелье можно. - И с воодушевлением добавил, - вкусќное воронье мясо!...
  И еще однажды утром к нам пришел встревоженный секретарь Мао за доктором. Он просил идти быстрее, так как председатель Мао рано утром помочился кровью. Мы с Теребиным, я в качестве переводчика, бросились туда. По дороге Андрей Яковлевич рассмеялся.
  - Я забыл предупредить Мао, - сказал он, - ведь я ему вчера назначил красный стрептоцид.
  Мы застали Мао в постели. Долго пришлось его успокаивать, пока он не пришел в себя. К счастью, после этого случая, Мао не потерял доверия к нашему замечательному доктору.
  ***
  В беседе с Эдгаром Сноу в июле 1936 года Мао Цзэдун в каќчестве прогноза возможных изменений в военной обстановке говоќрил следующее: "Китай - огромная страна. Если Японии удастќся захватить районы с населением от 100 до 200 миллионов человек, то и тогда мы еще будем очень далеки от поражения: для ведения войны с Японией у нас еще будут огромные силы, а Японии на протяќжении всей войны придется постоянно вести оборонительные бои в своем тылу. Экономическая разобщенность Китая, неравномерность развития его экономики окажутся даже выгодными для ведения войны против японских захватчиков".
  В 1938 году в своих лекциях в Яньани Мао Цзэдун окончательќно сформулировал основные принципы стратегии "затяжной войны" с японскими захватчиками. Он говорил:
  "Наши военные силы, экономическая мощь и государственная машина явно слабее, чем у противника. Таким образом, неизбежность войны и невозможность скорой победы Китая обусловлены и этим... Китаю будет помогать большинство стран мира. Таковы основные и взаимопротивоположные особенности Китая и Японии, как воюющих сторон. Эти особенности определили и определяют направление поќлитики, военную стратегию и тактику обеих сторон, определили и опќределяют затяжной характер войны и предопределяют конечную победу Китая, а не Японии"
  Я тогда еще смутно осознавал, что Мао Цзздун и Е Цзяиьин, недовольные оценкой со стороны Москвы их действий в сианьском конфликте, старались через нас как дополнительный канал информации, оказывать давление и добиваться поддержки своих левацко-путчистских замыслов.
  
  КАК НАЧИНАЛСЯ ЧЖЭНФЫН
  
  Чжэнфын - это чисто маоцзэдунский термин, - в дословном переќводе на русский язык означает "упорядочение стиля (работы)". На деле - это целая система идеологического и психологического возќдействия на людей с целью насаждения идей Мао Цзэдуна и дискредиќтации всех неугодных маоистам элементов, вплоть до их физического уничтожения. В переводе на современный политический язык чжэнфын - это внутренний механизм "культурной революции".
  Впервые в истории КПК широкая кампания чжэнфына проводилась в Яньани в период пребывания там советских военных корреспондентов, и мы, таким образом, стали свидетелями ставших роковыми для КПК, а впоследстќвии и для всего китайского народа, событий.
  Чжэнфын явился прямым следствием внутрипартийной борьбы между двумя группировками в руководящих органах КПК, интернационалисќтами во главе с Ван Мином, стоявшими на позициях марксизма-ленинизма, и националистами во главе с Мао Цзэдуном, породившим самостоятельќное политическое течение со своей особой идеологической платформой.
  В мае 1941 года Мао Цзэдун выступил на собрании партийного актива в Яньани с речью "Перестроим нашу учебу". Непосвященные в общий замысел проведения широкой кампании, слушатели восприняли ее как обычное партийное мероприятие, не вызывавшее каких-либо особых замечаний. Коль скоро речь шла об изучении истории Китая и истории партии, об изучении основ марксизма-ленинизма, о применеќнии революционной теории к конкретной китайской практике, о конкреќтизации партийной учебы и о недостатках в этом деле, то ее считали вполне уместной и своевременной.
  Однако подлинная направленность данной речи проявилась только двумя годами позднее в разгар кампании чжэнфына. Эта целенаправданность заключалась в изучении тезиса из резолюции VI пленума ЦК КПК 1938 г. "О необходимости китаизации марксизма" и включала в себя три основных момента.
  Первый касался изучения истории Китая и особенно истории КПК. В этом пункте Мао Цзэдун противопоставлял историю Китая всеобщей мировой истории. Что же касалось истории КПК, он призывал заново разрабатывать ее, поскольку "у нас очень мало людей, которые по-настоящему знали бы историю Коммунистической партии Китая..."
  Второй момент - об изучении марксизма-ленинизма, где якобы укоренился принцип "отрыва теории от практики".
  И третий - о носителях "порочных тенденций" в изучении теории марксизма-ленинизма, которыми Мао объявил китайских марксистов, "получивших образование за границей".
  ''...Они только и делали, - сказал Мао Цзэдун, - что без разбору пересказывали все вывезенное из-за границы. Уподобляясь граммофону, они забывали о своем долге познавать новое и создавать новое".
  Как раз эта установки Мао Цзэдуна стали программными в период чжэнфына в 1942-1945 гг.
  После того, как эта речь была издана ограниченным тиражом в качестве закрытого партийного документа в мае 1941 г., на заседаќнии Политбюро состоялось ее обсуждение.
  По словам Ван Мина, он, Бо Гу и Ло Фу в очень корректной форќме указали Мао Цзэдуну на недопустимость противопоставления изуќчения китайского вопроса изучению классических произведений марксизма.
  Такое замечание вызвало взрыв негодования у Мао Цзэдуна, который, войќдя в раж, кричал: .
  - Вы, получившие образование за границей, слепо преклоняетесь перед классиками марксизма-ленинизма, А что, если бы они сейчас оказалась здесь среди нас и испортили бы нам воздух? Вы стали бы вдыхать их вонь как фимиам?
  "Москвичи", естественно, не могли продолжать дискуссию на таком уровне. Мао Цзэдун подобными, граничащими с откровенным хулиганством выходками искусственно создавал обстановку несовмести-мости, и дело неизбежно клонилось к расколу.
  Однако критика Ван мина, Бо Гу и Ло Фу не оставила следа: во всех последующих изданиях где была помещена эта речь, цитируеќмые выше места были опущены,
  Атмосферу, близкую к расколу в Политбюро, Мао Цзэдун рассеял по-своему. Он попросту упразднил Политбюро как высший партийный коллегиальный орган. Он единолично стал издавать от его имена ответственные партийные решения, привлекая в помощь необходимых лиц независимо от занимаемого ими в партии положения.
  ***
  ..Мао вместе с Цзян Цин окончательно переселился в Цзаоюань и жил под усиленной охраной Кан Шэна. Мы жили с ним в непосредственной близости. Вместо бурных заседаний Поќлитбюро, ставших обычными к тому времени, он вызывал к себе нужных ответственных работников, выслушивал их сообщения и отдавал необхо-димые распоряжения. По своей инициативе к Мао никто из членов По-литбюро, а тем более из работников меньшого ранга, не являлся. Обстановка раскола в руководстве оставалась локальной, рядовая масса никакой информации по этому вопросу не получала.
  Здесь уместно упомянуть о трех встречах советских корреспонденќтов с руководством КПК в Яньани, непосредственно предшествовавших этому выступлению.
  Первая из них - по вопросу о доле участия войск КПК в военных действиях против японской армии на китайской территории в случае нападения японцев на Советский Союз - произошла через неделю поќсле нападения фашистской Германии на Советский Союз. В тот день Политбюро встретило нас в полном составе, за исключением Чжоу Эньлая. Все руководители КПК были в приподнятом настроении, с красными, возбужденными лицами.
  Только что прервав свое заседание, они приќшли к нам обменяться мнениями о положении на фронтах Великой Отечестќвенной войны. Не разделяя нашей тревоги о нависшей угрозе, члены Политбюро выражали полную уверенность в быстрой и легкой победе. В этом мнении они были единодушны.
  По-видимому, это и побудило их начать разговор о том, как они своими силами будут помогать Советскому Союзу в случае, если на него вслед за Германией нападет Япония. От имени Политбюро ЦК КПК главком Чжу Дэ заверил нас в том, что "8-я Народная армия броќсит против японцев все имеющиеся в ее распоряжении силы и сумеет оказать достаточную поддержку Советскому Союзу".
  Вскоре после этой встречи из Главного штаба 8-й армии была передана оперативная сводка, где общая численность ее войск была занижена почти в десять раз. Мы не скрывали своего удивления, так как показанная цифра в 50 тысяч человек составляла именно ту, котоќрая была определена соглашением с гоминьданом без учета роста за последние годы.
  По этому поводу начальник Главного штаба Е Цзяньин пояснил, что они дают цифру, намеренно преуменьшенную, чтобы не ввоќдить в заблуждение Генеральный штаб Советской Красной Армии, так как боеспособнооть остальной массы войск не достигает уровня треќбований современной войны, и ее можно учитывать лишь в качестве резерва. Такое объяснение удовлетворяло хотя бы самим стремлением окаќзать помощь - самим духом интернациональной солидарности.
  3 июля 1941г. к нам снова пришли те же самые члены Политбюро и так же они были крайне возбуждены. Они пытались выяснить причину быстрого продвижения немцев на западных рубежах СССР. Странным показался нам вопрос из уст Ван Мина:
  - А, может быть, советские войска заманивают немцев вглубь своей территории с тем, чтобы там их уничтожить?
  Такое обращение к нам могло служить лишь продолжением того спора, какой они вели между собой до своего прихода. На наше категорическое возражение Мао Цзэдун ответил вопросом, так скаќзать, наводящим:
  - Но ведь существует же в глубинных районах России укрепќленная "линия Сталина", на рубеже которой советские войска остаќновят и разобьют немцев?
  Такой ход мыслей руководителей КПК раздражал нас. Подобного военного невежества мы от них не ожидали. Долго пришлось разьяснять им, что так называемая "линия Сталина", всего лишь провокационная вы-думка буржуазной пропаганды, что никакой укрепленной линии, подоб-ной "линии Мажино" во Франции или "линии Маннергейма" в Финлян-дии, в Советском Союзе не существует, и что дела на советско-германском фронте обстоят значительно серьезнее, чем, судя по их воќпросам, они себе это представляют. В заключение затянувшейся далеќко за полночь беседы Мао Цзэдун вновь подтвердил решение ЦК КПК о всемерной поддержке Советскому Союзу.
  С этого дня руководство КПК резко ухудшило свое отношение к советским корреспондентам в Яньани, и причиной этого были неудачи Советской Армии на первом этапе Отечественной войны.
  Последующие дни и месяцы показали, что никаких практических шагов руководители КПК в подтверждение своих заверений не делали. Мы убедились, что Чжу Дэ при всех его очень высоких личных качествах занимал должность главкома лишь номинально. Тем временем японцы форсировали отправку на материк новых дивизий.
   В условиях возраставшего военного напряжеќния на Дальнем Востоке руководитель советской корреспондентской группы 3 сентября 1941 г. при очередной встрече с членами Политбюро вновь поставил перед Мао Цзэдуном вопрос о возможных акциях КПК в случае, если Япония начнет войну против СССР. В ответ со стороны Мао последовали уклончивые заявления со многими оговорками, содержавшие ряд заведомо невыполнимых в той обстановке требоваќний к Советскому Союзу. Когда же Мао Цзэдуна попросили конкретно сказать, что КПК в состоянии предпринять в случае нападения Японии на СССР, он обвинил связного Коминтерна в "отсутствии диалектичесќкого мышления" и бесцеремонно отказался вести разговор по столь важному вопросу. Более того, забыв свои предварительные заверения, Мао Цзэдун стал обвинять собеседника в "грубом вмешательстве во внутренние дела ЦК КПК".
  Зима 1941/1942 гг. для нас, советских людей в Яньани, сложилась исключительно тяжелой. Низкий урожай минувшего лета резко отразился на продовольственных ресурсах Особого района. Суточный рацион для кадровых работников с 400 граммов жидкой чумизной каши сократился до голодной нормы в 200 граммов. Люди доходили до крайней степени физического истоќщения.
  Советский Союз переживал наиболее трудные дни войны. Неќмецко-фашистские войска рвались к Москве. Империалистическая Япоќния расширяла свою агрессию на Дальнем Востоке и в странах Юго-Восточной Азии. Карательные экспедиции японских оккупационных войск в Северном Китае наносили тяжелый урон силам освобожденных районов.
  И вот в такой обстановке, когда казалось все мысли и чувства каждого коммуниста, в какой бы стране он ни жил, и чем бы ни занимался, должны быть устремлены на то, чтобы внести посильќный вклад в общий фонд борьбы и победы, Мао и его сторонники были заняты сугубо своими корыстными делами.
  Выступая 1 февраля 1942 года в Яньцзялине, Мао Цзэдун про-возгласил начало кампании чжэнфына - "Об упорядочении стиля в партии, науке, литературе". Эта речь, как уже ранее было сказано, не согласовывалась со сложившейся внутренней и внешней обстановќкой. В ее заключительной части в адрес не названных по имени ноќсителей перечисленных выше пороков были направлены "две заповеди": во-первых, "взыскивать за прошлое в назидание на будущее" и, во-вторых, "лечить, чтобы спасти больного". Только и всего.
  Эту речь Мао Дзэдун произносил в своей обычной манере, не спеша и монотонно. И на сей раз, он остался верным своей привычќке вплетать непременно элементы грубого натурализма, дабы покаќзать, вот мол, какой он "свой парень".
  О догматизме и его неназванных носителях Мао Цзэдун сказал следующее:
  "Какую пользу приносит ваш догматизм? Если говорить без церемоний, то практически он даже по сравнению с навозом менее полеќзен. Мы знаем, например, что собачьим пометом можно удобрять поќля, людским пометом можно кормить собак. А догматизм? Он не гоќден ни для удобрения полей, ни на корм собакам. В чем же его польза? (Смех в зале). Товарищи, вам можно знать, что говорю я это с целью преднамеренно уязвить тех, кто рассматривает маркќсизм-ленинизм догматически".
  8 февраля 1942 г. Мао Цзэдун снова выступил в Яньцзялине, на сей раз, как обещал, по вопросу о "шаблонных схемах в партийной литературе". Коль скоро речь шла всего лишь о литературном стиле, то данное выступление могло со стороны показаться отвлеченным и неуместным. На самом деле это было далеко не так.
  Разъясняя сущность "шаблонных схем", Мао говорил, например, что это не что иное, как "иностранные шаблонные схемы и иностранный догматизм, породившие субъективизм и сектанство". Теперь понятно, что под словом "иностранный" Мао Цзэдун в подобных случаях подразумевал "советский", прибегая к такой хитрости, чтобы хоть как-то замаскировать антисоветскую направленность своих реќчей.
  Его ближайший помощник по чжэнфыну Кан Шэн действовал пря-мее. На открытом собрании сотрудников своего аппарата, посвященќном обсуждению этих двух выступлений Мао Цзэдуна, Кан Шэн сказал:
  - Вам следует воздерживаться от тесных контактов с советскиќми корреспондентами. Это опасно. В Советском Союзе давно уже существует фашизм еще почище гитлеровского в Германии.
  Такого рода выпады болезненно воспринимали наши китайские друзья. Они приходили к нам и рассказывали, стремясь как-то осмыслить и разобраться в том, что творилось.
  Две февральские речи Мао Цзздуна 1942 года не вызвали ответќной реакции со стороны кадровых работников КПК. Им не придали знаќчения и вскоре о них совсем забыли. Чжэнфын не получил звучания. Никто не подозревал тогда, что это был только призыв, за которым последует целая серия конкретных мероприятий, которые приведут к коренным изменениям не только внешнего облика Яньани, но и самой политической кизни КПК...
  Передо мною лежит книга, подученная из рук Петра Владимирова. Напечатана она на желтой с зеленоватым оттенќком шероховатой бумаге, обозначена цена для продажи 45 юаней. Читаю ее выходные данные: "Издательство Цзефаншэ, апрель 1942 г., дополненное и исправленное издание - июнь 1943 г. Тираж в первом издании 15 тысяч экземпляров". Книга предназќначалась для широкого круга читателей, до которых, однако, она так и не дошла. Один экземпляр этой книги привез с собой Владимиров при возвращении из Яньани.
  Во время выхода книги в свет мы довольно часто встречались со многими членами Политбюро, в том числе и явно оппозиќционными к Мао Цзэдуну, такими как Дэн Фа и Бо Гу, которые не стали бы утаивать от нас содержания решений по чжэнфыну. О такого рода документах даже и отдаленного намека не было. Да и сами маоисты до сих пор не решаются придать гласности яньаньские документы по чжэнфыну. Все это вместе взятое дает мне основание думать, что большинство документов по чжэнфыну являются личными сочинеќниями Мао Цзэдуна, которые он не решался показывать даже оппозиќционно настроенным к его деятельности членам Политбюро.
  Читатель может возразить: как же, мол, так, Бо Гу, например, сам возглавлял издательство Цзефаншэ и не знал, какие книги у него печатаются?
  Можно ответить словами самого Бо Гу, который не раз жаловался, что у него в редакции работают люди из аппарата Кан Шэна, которые, прикрываясь "особой секретностью", без его ведома издавали различные материалы. Да мы и сами наблюдали во всех учреждениях Яньани одну и ту же картину. Куда бы мы ни обращались, в банк, например, для обмена денег, на почту, нас всюду встречали удивительно схожие друг с другом по манере поведения люди, совсем не занимавшие отвественных постов в этих учреждениях. Именно эти люди вникали в наши дела и самостоятельно решали все вопросы в присутствии молчаливых начальников учреждений. Они же всюду сопровождали нас и ставили тем самым непреодолимый барьер непосредственного общения с компетентными лицами. Именно таким в действительности представлялось так называемое решение "Об обследовании и изучении".
  Исключение составлял возглавляемый Чжу Дэ и Е Цзяньином Главный штаб 8-й армии, куда доступ сотрудникам Кан Шэна был ограничен. За это и Кан Шэн не оставался в долгу, урезав функции Главного штаба по управлению войсками до минимума.
  У меня лично создалось такое впечатление, что своими подлинными замыслами Мао Цзэдун в Яньани ни с кем не делился. Все его близкие помощники по чжэнфыну, начиная с Кан Шэна и Лю Шаоци, действовали строго по его указке. Но поскольку они активно ему помогали, то за все последствия чжэнфына они должны были нести ответственность наравне с Мао Цзэдуном.
  Это была явная попытка произвести контрреволюционный идеологический и организационный переворот в партии. Насколько эта попытка удалась, показали дальнейшие события.
  Весной 1942 года в Яньань стали съезжаться делегаты на VII-й съезд партии. Лю Шаоци привез в Яньань сифилис и Пэн Чжэня. Прибыв в Яньань из Новой 4-й армии, они уже с первых шагов дали понять, что они не чета другим, и заняли перќвостепенные посты. Лю Шаоци приступил к подготовке документов к предстоящему съезду партии, Пэн Чжэнь стал первым заместителем Кан Шэна. Даже внешне эти два человека пользовались каждым удобќным случаем, чтобы показать свое более высокое предназначение.
  Лю Шаоци плотно обосновался в Яньцзялине, вытеснив оттуда многих членов Политбюро. Чжу Дэ переехал в Ваньцзяпин, Ван Мин - в Яньаньский университет. Мао Цзэдун свою штаб-квартиру вместе с личной канцелярией и охраной перевел в Цзаоюань.
  В мае 1942 года мы, наконец, дождались оказию - прибыл тяжелый бомбардировщик ТБ-3, доставивший в Яньань Петра Парфеновича Владимирова, врача Андрея Яковлевича Орлова и радиста Николая Николаевича Риммара. Нового начальника и радиста мы ждали, но появление врача было большой и очень приятной неожиданностью.
  Живой, энергичный и остроумный шутник он сразу же таким и представился:
  - У всех знаменитых авантюристов всегда был свой доктор: у Шерлока Холмса - доктор Ватсон, у Печорина - Вернер, меня присќлали к вам. Завтра всем сделаю уколы.
  И сделал, уложив нас своей профилактикой на целую неделю. Затем еще дважды повторил, увеличивая дозу так, что вывел нас на целый месяц из строя, и все наши обязанности пришлось выполнять им, вновь прибывшим.
  Другой неожиданностью были пара розовеньких поросят, пода-ренных им на пути в Яньань Шэн Шицаем, думанем Синьцзяна /генерал-губернатор/. Но эта радость продержалась недолго, уже на другой день один поросенок исчез. Старый Чэнь объяснил, что украл его волк. А вскоре проќпал и второй. Чтобы доказать свою невиновность Чэнь повел нас на место, где содержались поросята. Сарай, в котором Чэнь содержал все хозяйство, стоял на краю обрыва позади нашего дома и служил одновременно конюшней, свинарником и курятником. Вместо двери - две вставные поперечные жердочки, через которые не только волк, но мог проникнуть и кто угодно.
  - Но почему волк взял именно этих поросят и не тронул друќгих?
  На этот вопрос Чэнь ответить не мог, и все же стоял на своќем. Чэнь оказался прав, но "тайна" раскрылась только через год, когда наши радисты убили этого волка и Чэнь был полностью реабилитирован.
  Этот случай описан с моих слов в книге П. Владимирова "Особый район Китая". Случилось это так. Однажды ночью, когда в доме оставались одни радисты Долматов и Риммар, их на ноги своим неистовым лаем подняла наша собака Машка, чего раньше никогда не случалось. Они вышли за дверь с заряженными пистолетами. Собака сразу же прекратила лай и повела по тропинке в сторону сарая. На полпути лежал щенок, у Машки их было трое. Собака взяла в зубы щенка и быстро вернулась назад. Там снова поднялся лай и грызня. Подоспевший первым Риммар лучом фонаря высветил редкую картину: собака, поднявшись на задних лапах, грызлась с волком. Как только появился свет, Машка бросилась в сторону, а Долматов меткими выстрелами уложил волка на месте. Тут прибежали охранники:
  - Прекратите стрельбу, это раздражает председателя Мао!
  Им объяснили, в чем дело, и показали вещественное доказательство, что крайне удивило охранников.
  - Больше все же не стрелять.
  - Подобное случается не часто, - ответил Долматов, который к тому времени достаточно преуспел в устной речи.
  Пришли повара и, не ожидая рассвета, сняли шкуру с волка, а освежеванную тушу сбросили с обрыва.
  Утром на другой стороне ущелья шел пир горой - каншеновские кадры угощались волчатиной и говорили спасибо:
  - Вы почаще убивайте волков.
  Волк сильнее собаки и, если уж напал, то обязательно загрыз бы ее. Он взял одного щенка, оставил его на полдороге живым и вернулся за другими. В схватке он даже не укусил Машку, значит, все они нужны были ему живыми. Он не собирался съесть щенков, а тащил их в свое логово.
  У Машки не было женихов в Яньани, их давно съели кадры, и она очень долго засиделась в девках. Откуда же у нее взялись щенки? Правда, китайцы, восхищаясь достоинствами Машки, говорили не раз:
  - Ма-шэкэ сильная и смелая собака, дерется с волками.
  А щенки у Машки были отменные - крупные, серо-голубой масти. Сама же Машка была пегая, черная с белым. И схватка с волком ничем не была похожа на боевую, скорее всего, напоминала семейную сссору супругов.
  Согласно волчьим повадкам, отец вправе наводить порядок в своем семействе, требовать водворение домочадцев в родное логово, а собаку такое не устраивало. Пришел волк за щенками сразу же, как только Машка ощенилась.
  Исходя из волчьих повадок, стал понятен и случай с поросятами. Волки не крадут в непосредственной близости от логова, а на промыслы уходят подальше, чтобы лучше сохранить в тайне свое убежище. Белых поросят волк счел чужими, поэтому и взял, а черные были свои, поэтому он их и не тронул.
  Щенки быстро подрастали, через два месяца у них поднялись стоячие уши, удлинились заостренные морды. Жалко, что их не удалось выходить. Слишком прилежно кормили их мясом и перестарались, вскоре они подохли. Больше всех горевал Петр Парфенович - сибиряк и заядлый охотник.
  Потом мы решили осмотреть соседнее ущелье, где жил волк. Туда раньше мы избегали заглядывать. Избегали потому, что оно служило "Лобным местом", где молодчики Кан Шэна чинили казни своим жертвам. Обнаружилось это уже вскоре после нашего прибытия в Яньань.
  Я всегда плохо спал в лунные ночи, а в Яньани особенно. В одну из таких ночей из ущелья донесся человеческий крик. Потом выстрел. Однажды после такой ночи у меня сильно упало настроение, и я своими подозрениями поделился с Борисом Алеевым.
  - А ты слышал в эту ночь выстрел? - спросил Борис.
  - Нет.
  - Значит, холодным оружием работали?
  - Да.
  - Я знаю это место, пойдем, посмотрим.
  - Нет, не пойду.
  Я и без него знал, что на том месте сверху будет обрушен свежий лесс. Мы условились не говорить о своих подозрениях товарищам, горького и без того хватало. Нужно было держаться. Вот почему Петр Владимиров, как только прибыл в Яньань, сразу же поќтребовал переселиться подальше от этого ущелья. Радистов же взять с собой не смогли, их привязывало "хозяйство".
  И все же мы решили пройтись по ущелью, куда привели нас волќчьи следы. Ущелье было узкое, глубокое, сплошь заваленное глыбами камня, мрачное. Истоком его служила большая карстовая пещера, об-разовавшаяся от промоины. Лучшего убежища с такими прекрасными лазами волку в округе было не сыскать. В такой пещере можно было разместить целый батальон солдат, а также использовать ее для скрытого маневра. Поэтому, когда Мао Цзэдун, переселившись в Цзаоюань, потребовал устроить для себя убежище на случай нападения с земли или с воздуха, то по нашему предложению его пещеру соединили тунќнелем с этой карстовой пещерой и поставили там охрану. С волками жить - по волчьи выть...
  Наши замечательные радисты обеспечивали бесперебойную связь с Москвой в условиях, когда все было против них. Расстояние в пять тысяч килоќметров с неустойчивыми верхними слоями атмосферы, нарушавшими нормальный обмен, техника с ее неотъемлемым свойством ломаться в самый критический момент, не говоря уже об условиях жизни. Они были подлинные мастера-чудотворцы, способные, умелые, физически и морально стойкие. И все же порой им приходилось очень тяжело, и тогда они прибегали к нашей помощи, физической, разумеется, в другой они не нуждались.
  Так получалось, когда ломался движок, а починить его было не-когда, во время сеансов связи, например. На такой случай у них имелся аварийный киловаттник, приспособленный под ножной привод от обычного велосипеда. Они его прозвали "Гаврилой". Но, чтобы получить киловатт электрической энергии, нужно было затратить гораздо больше физической, а это свыше одной лошадиной силы, котоќрую должен выдать человек своими ногами.
  Природа рентабельна, она ничего не дает даром.
  Вот тогда-то и начиналось самое интересное. Собиралась вся команда и "Гаврилу" крутили по очереди. В летнюю духоту требоваќлось специальное процедурное обеспечение:
  - Ороси! - кричал очередник за велосипедным рулем.
  И ему ударяли в лицо водой из кружки, чтобы сбить разъедавќший глаза пот. Наготове стояли бадьи с холодной водой, точнее с теплой, и тазы с кипятком. Холодной "орошали" очередников, а киќпятком смачивали полотенца и протирались перед заступлением на вахту. Это освежало. Воду расходовали экономно, ее ведь нужно было носить с реки на значительное расстояние.
  А чтобы очередник не унывал на педалях, его воодушевляли мо-рально куплетом, самими сочиненным:
  Крути, крути Гаврилу,
  Гаврилу,
   Гаврилу.
  Не то получишь в рыло
  Мозолистой рукой.
  ... Петр Владимиров быстро добился разрешения перебраться на друќгое место жительства. Ему, Алееву и мне предложили гостиницу, то есть те самые пещеры, в которых мы провели свою первую ночь в Яньани полтора года тому назад.
  - Какой теперь ваш новый адрес, "заморские черти"? - спросиќла Цзян Цин, когда мы собрались в дорогу.
  - Постоялый двор, "ханъская чертовка", - в тон ответил ей за всех Алеев.
  Когда Алеев и Цзян Цин сходились вместе, то, как принято говорить в таких случах, высекали искры, антипатия между ними быќла вопиющей.
  Цзян Цин крайне удивилась такому неожиданному для нее обороту диалога, но не обиделась и уточнила:
  - "Культурное ущелье", - и пояснила далее, расширив кругозор наших друзей в области местной географии.
   - Прежде крестьяне, когда шли по дороге в Яньань на базар, заворачивали в дальнее от города ущелье справить малую нужду. Поэтому оно и получило соответствуюќщее название, а ближнее ущелье на том же основании стали называть "Дабяньгоу" ("Ущельем большой нужды"). Когда же столицу Особого района перенесли в Яньань, его переименовали в более благозвучное "Культурное ущелье".
  Итак, мы устроились на жительство на "втором этаже" этого ущелья.
  Этажом выше давно уже жили поэт Эми Сяо с женой Евой,
  немецкой уроженкой и советской подданной, а также доктор Ма Хайдэ,
  подданный Новой Зеландии, с женой - китаянкой Су Фэй или Софьей, производќное имя, выбранное ею по собственному желанию...
  ***
  В период с мая 1942 года по июль 1943 года в Яньани каждый день, с утра до поздней ночи, занимались изучением "22 документов".
  Яньаньские кадры зубрили документы дифференцированно. В выс-шем руководящем звене, суженном теперь до предела, Лю Шаоци под непосредственным руководством Мао Цзэдуна облыжно фальсифицировал историю КПК под концепцию "идей Мао Цзэдуна".
  Лето 1943 года, третье с момента прибытия в Яньань, для нас,
  советских корреспондетов, было во всех отношениях многообещающим и приятным. Поќбеда советских войск в Курской битве окрыляла, отношение к ним со стоќроны руководителей КПК улучшилось. Благодаря хорошему урожаю питание тоже улучшилось, образ жизни в Яньани стал более свободным. В субботние вечера моќлодежь получила возможность встречаться на танцевальных площадках в разных местах. На лицах появились веселые улыбки, в разговорах острые шутки. Дышаќлось легко. Даже в будни вечерами на прогулке можно было встретить влюбленные парочки.
  Закончив трудовой день, в один из таких вечеров, я сидел в своей пещере один в минорном настроении. Накрапывал дождь, клониќло ко сну. Дождь усилился, и я лег спать раньше обычного. Вдруг дождь перешел в ливень, а где-то вверху и сбоку зашумел поток. Опасность возможного обвала подняла на ноги. Я сел на табурет поближе к двери, готовый в любую минуту выскочить на площадку за дверь. А там сплошная стена воды и непроглядная темень.
  Если пещеру промывало, то, как правило, спереди, поэтому и место я выбрал несколько отступя от двери. Вскоре у меня под ногами зашевелился лёсс и потихоньку начала просачиваться вода. Промоина подступала снизу вверх, а это в корне меняло дело. В горах часто встречаются карстовые пещеры, образованные в результате промоин ливневыми дождями. Такие пещеры достигают десятки метров в длину с лабиринтом разветвлений. Начинаются они высоко в горах обычно узким отверстием и, расширяясь, впадают в глухие ущелья - прекрасќное убежище для волков и леопардов, изрядно населяющих округу.
  Вода на моих глазах проделала в полу маленькое круглое отверстие, из которого стал бить фонтанчик. Что же будет дальше? Я пододвинулся ближе к фонтанчику.
  И вдруг из тихо отворившейся двери в пещеру бесшумно, как тени, проникли две женские фигуры. Одна, повыше ростом, Цзян Цин и вторая, ее неразлучная в Яньани подруга, жена Ван Цзясяна - очаровательная Цзу Цзунли. Мокрые и густо выпачќканные лессовым раствором они поднялись по тропе, застигнутые на дороге ливнем. Они стали у двери и тоже впились глазами в фонтанчик, прекрасно понимая его значение. Я быстро доќстал свой ватный комплект одежды для Цзян Цин и вышел в соседнюю пещеру Власова за комплектом одежды для Цзунли. Затем пошел в пещеру нашего повара Чжана (никого на месте не было, и я, таким образом, оставался на своем "этаже" один), набросал в жаровню-луцзу древесќного угля, захватил с собой чайник с водой и пампушек, затем верќнулся в свою пещеру. Мои очаровательные и столь неожиданные гостьи за это время успеќли переодеться и сидели у фонтанчика.
  Луцза - это переносная печка-жаровня. Сделана она из прямоугольной жестяной банки - галлона с развернутыми в стороны краями, укрепленными на низкой деревянной подставке. Удобное по тем условиям приспособление для обогревания зимой. Правда, древесный уголь в этом безлесном краю был привозным и стоил очень дорого. Тлеющий красным огнем уголь давал тепла немного, но усевшись на низком табурете около луцзы, можно было согреться. Уголь слегка дымил и давал много угарного газа, и для того, чтобы не угореть, на угол луцзы ставился черный от постоянного употребления жестяќной чайник. Из обращенного к середине луцзы носика шел легкий паќрок, который вступая в реакцию с угарным газом, превращался в угольќную кислоту, менее вредную для организма.
  Фонтанчик изчез также внезапно, как и появился, но от этого не стало спокойнее. Промоина могла образоваться под пещерой и уйти ниже. К счастью, дождь стал стихать и вскоре совсем прекраќтился. Я угостил дам чаем с пампушками, сахару у меня не быќло, да китайцы и не привычные, как мы, к сахару.
  Необычайность внезапно сложившейся ситуации придавала своеобразную интимность такой встрече. Дамы, со свойственной женщинам теплотой, отметили приятную для них русскую манеру оказывать внимание женщинам, то есть манеру ухаживания. В свободной беседе слышалась теплая близость. Цзян Цин задержала на моем лице свой внимательный взгляд и вдруг сказала:
  - Вы дипломат, Южин, - комплимент лестный. У Цзян Цин, как и у Мао, была привычка озадачивать собеседника совершенно неожиданным замечанием или вопросом.
  - Ну, какой же я дипломат, я грубый солдат, простой и прямолинейный, да и воспитание-то я получил в кавалерийской конюшне /Игорь Васильевич закончил пулеметную Школу кремлевских курсантов и военную Академию им. Фрунзе/.
  - Вы дипломат, - подтвердила она более категорично, - дипломат номер два. Сунь Пин (Власов) - дипломат номер один.
  Здесь я понял ее намек. Она подметила у нас с Владимировым умение в любой обстановке держаться ровно, тщательно скрывая свое внутреннее недовольство порядками в Яньани. Мы никогда при встрече в ведущими лицами не касались вопросов этих порядков, дабы миновать надвигающуюся несовместимость.
  После чая, поболтав еще немного, я оставил женщин в своей пещере, а сам отправился ночевать в соседнюю пещеру Власова.
  Наутро светило яркое, как обычно, солнце. После завтрака, который мы совместно приготовили из скудных припасов исчезнувшего поваќра, спустились по уже просохшей тропе.
  Река Яньшуй разлилась и заполнила всю долину, о переправе на ту сторону в Яньцзялин и помышлять было нечего.
   Стали подниматься вверх по течению маленькой речки Сяошуй, чтобы найти более узкое место. Так мы дошли по противоположному берегу и поровнялись с Цзаоюанем. Брода и здесь не было, а обе дамы совершенно не умели плавать. Напрасно я уговаривал их погостить у меня. Сильно беспокоилась Цзунли, Цзян Цин меньше. Цзунли насќтойчиво искала способ переправы. Пока пререкались, надвинулась туча и пошел дождь. Через некоторое время по Сяошуй покатился гроќзно шумящий вал грязной воды высотой в несколько метров, да так, что мы едва успели подняться на гору до безопасного уровня. Теперь и долина Сяошуй полностью заполнилась водой. Путь назад был отреќзан, иного выхода не оставалось, как только переправляться на проќтивоположную сторону. До угла лессового дувала сада Цзаоюань, неќзаполненного водой, кратчайшее расстояние составляло около пятисот метров. Размышлять времени больше не было. Дальнейшее промедление еще более усугубляло наше положение.
  Тогда решили переправляться вплавь. Предварительно я продемонстрировал, как легко держаться в густом растворе потока, не производя никаких движений руками и ногами. Это укрепило боевой дух моих героинь, и мы отправились в плавание. Женщин я повернул лицом вверх по левую от себя сторону, чтобы течение прижимало их ко мне. Сам плыл, работая руками. Четыре слабых женских руки обвили мою шею и образовали своеобразный живой плот. Переправа прошла благополучно. Не нужно тратить слов, чтобы описать чувство благодарности моих спутниц, когда я на руках перегружал их на стену дувала. Наверное, эти чувства были схожи с теми, которые я питал к своему доброму коню при переправе на Хуанхэ...
  В Цзаоюане наши роли переменились. Теперь уже Цзян Цин дала мне сухой комплект одежды Мао, и у нас, таким образом, стихийно сложилась новая форма взаимоотношений с вождем, на почве, так сказать, обмена штанами, благо ростом мы были почти одинаковы.
  
  Ваньцзяпин, сентябрь 1942г., фото Е Цзяньина. Слева Цзян Цин, вторая м.б. или Цзу Цзунли(жена Ван Цзясяна) или Е Цюнь(жена Линь Бяо)или А Чжэн(бывш. жена Е Цзяньина), третья слева Кан Кэтин. Игорь Южин сзади, самый высокий. Справа собака Машка.
  
  ***
  ... В июльскую жару зной заставлял отсиживаться в пещерах,
  сохранявших прохладу. К вечеру чувствовалась необходимость раз-мяться. В один из таких вечеров мы с Борисом Алеевым вышли на прогулку. По тропинке сверху спускались Эми Сяо с Евой, которую в су-мерках легко было опознать по белым брюкам. Отправились вместе бродить по окрестностям. Эми Сяо был скучный рассказчик, как и поэт. Более умная и образованная Ева обладала хорошим даром речи и была интересной собеседницей.
  В позднюю пору на "улицах" безлюдно. Из примостившегося к полуразвалившейся городской стене недавно появившегося строения мерцал слабый свет.
  - Зайдем в ресторан, - предложил Эми Сяо.
  Это приземистое здание действительно оказалось кабачком в классическом местном стиле с лессовыми стенами и таким же потолком в грязных коричневых тонах, как и пещера, только с прямыми углами и более ровными линиями. Внутри несколько низких столиков и маленьких табуретов. В зале лишь двое посетителей. Вкусно пахло пельменями. Сели.
  Пока нам готовили еду, Алеев успел познакомиться с теми двуќмя, кого мы застали. По внешнему виду и поведению они отличались от яньаньских кадровых работников и местных жителей: более подвижќные, энергичные. До вступления с нами в контакт они беседовали между собой на каком-то непонятном для нас диалекте. Однако легко познакомились, приняли приглашение составить компаќнию. Сдвинули столики.
  Принесли подогретый, в пузатых оловянных чайниках, байгар и в глиняных пиалах ароматные пельмени. Китайцы большие мастаки по час-ти пельменей. Словом, угощение получилось на славу.
  Борис, воодушевившись, увлек всех в общую беседу. Он всегда проявлял интерес ко всякого рода оригинальным и подозрительным личностям. Иногда слуќчались находки, повезло и на сей раз.
  Те двое оказались купцами, проездом из Нинся в Сиань. Алеев им тут же предложил выгодную для них сделку. У него давно уже остановились швейцарские наручные с автоматическим заводом часы. Он предложил купцам взять на себя заботу отремонтировать их за соответствующую мзду. Купцы ответили, что такое им доступно, но просили прежде показать часы. Условились на завтра.
  Далее Борис поинтересовался, как идут торговые дела. Купцы жаловались на мелкие сделки - обеднял народ. Тепер они гонят из Монголии два десятка лошадей в Сиань на продажу, а чтобы не идти порожняком закупили в Особом районе соль и нескольќко вьюков соды - товар, на который не снижается спрос в Сиани. Алеев в осторожной форме заметил, не занимаются ли они сбытом товарного опиума. Купцы категорически отнекивались, нисколько не рассеяв, а наоборот, еще более утвердив подозрения Бориса, что именно опиумные операции они и осуществляют.
  Импровизированный ужин прошел блестяще. Покинули кабачок поздней ночью. Луна стояла в зените, окрашивая пейзаж в красивый сиреневый цвет. Даже наше Туалетное ущелье преобразилось. Хорошее настроение и прилив сил от обильного ужина не располагали ко сну. Снова пошли бродить и остановились искупаться у глубокого места на берегу Яньшуй между Ваньцзяпином и Яньцзялинем. Ныряли, фыркали и барахтались, чтобы избавиться перед сном от лишней энергии. Потом разошлись.
  На другой день после повторной встречи с купцами Борис рассказал следующее. Купцы взялись отремонтировать часы, но заломили цену, превышавшую их стоимость, и назначили срок до полуќгода. Тем не менее, Борис Васильевич согласился, настолько увлек его азарт.
  Действительно, минуло много месяцев, пока купцы верќнулись в Яньань. Без труда отыскав Алеева, они вернули ему исправќные часы, получив оплату сполна, как условились.
  Потом Борис объяснил причину своего эксперимента. Он заведомо знал, что фирменные мастерские для таких часов в Китае находятся только в Харбине, Шанхае и Гонконге. По всем признакам купцы ходили в Гонконг. По некоторым данным он заключил, что именно эти купцы и являются агентами Кан Шэна по сбыту товарного опиума. И, наконец, он лишний раз убедился в честности китайских купцов:
  - Они могут обмануть, лишь завышая цену, что у купцов не счиќтается обманом. Но они никогда на станут подсовывать некачественќный товар и аккуратно в срок выполняют обещанное.
  
  ОХОТА ЗА "ШПИОНАМИ"
  
  Недолгим был период "благоденствия" в Яньани. Перемена про-изошла быстро и самая мрачная. 15 июля 1943 г. состоялся городќской партийный актив, который открыл Пэн Чжэнь. В своей краткой вступительной речи он проинформировал присутствовавших о серьез-ности положения в связи с разоблачением большой группы гоминьдановских шпионов. "Особые органы, - сказал он, - не в состоянии выловить всех, засланных гоминьданом в Яньань шпиоќнов, и поэтому особая служба обращается за помощью к коммунистам в этом важном деле".
  После этого он выводил на сцену одного за другим свыше десяти якобы уже раскаявшихся шпионов и стал объяснять, по каким признакам отыскивать шпионов на воле. Он предлагал присутствующим задавать вопросы. Настроение в зале было довольно веселое. "Шпионы" вели себя на сцене развязно, говорили о том, как в тюрьме с ними хороќшо обращаются, что теперь они, благодаря этому, вполне перевоспитались, и призывали тех, кто чувствует себя виноватым, смело отдавать себя в руки особых органов.
  Советских корреспондентов персонально пригласили на это собрание и в качестве почетных гостей посадили в первом ряду.
  Чувствовалось, что все это подстроено и разыгрывалось по заќранее составленному сценарию. Потом взял слово Кан Шэн. Его речь позднее была издана отдельной брошюрой, которая называлась "Спаќсение сбившихся с ноги".
  Вначале он обрисовал общую военную обстановку, указал на стремление гоминьдана уничтожить пограничный Особый район, сосредоточив на южных границах крупные военные силы. "Для подрывной деятельности внутри пограничного района, - сказал он, - гоминьдановцы сформировали "пятую колонну". Исходя из этого партия ставит первоочередные три главные задачи: проверку кадров, укрепление организаций и ликвидацию предателей". Он заявил: "В апреле мы предупреждали вас о подготовке и засылке к нам большой партии гоминьдановских и японских шпионов. Гоминьдановская и японская разведывательные службы объединились с целью погубить нас... Начиная с апреля, наша партия начала проводить политику великодушия и снисходительности, чтобы дать возмокность заблудившейся молодежи одуматься и начать жизнь заново, прекратить опасную деятельность на поприще шпионажа. В настоящее время 450 из числа молодых люќдей уже искренне раскаялись и под нашим руководством начали ноќвую жизнь. Они благодарят нас и одновременно проклинают гоминьќдан".
  "В своей подрывной деятельности гоминьдан рассчитывал на поддержку со стороны левого уклона в нашей партии. Многие из "пятой колонны" еще не раскаялись. Они не понимаќют, что мы дали им на это время, которым пока располагаем. Однаќко военная обстановка не позволяет ждать далее. Цель данного собќрания и состоит именно в том, чтобы ускорить этот процесс".
  Далее Кан Шэн подробно рассказал об условиях жизни в "тыловых районах" (так он называл районы под властью гоминьдановского правительства), зачитал письмо, полученное одним солдатом из доќма, приводил выдержки из газет.
  "Гоминьдан послал большое число шпионов в Яньань для подрывной работы", - продолжал он, - Все сбившиеся с ноги люди! Будь то молодые или средних лет, мужчины или женщины, по своей воле или в силу заблуждения стали вы служить врагу, ЦК КПК призывает быстро осознать свое положение! Мы призываем вас отказаться от службы в "пятой колонне"!"
  "Мы хотим, чтобы вы снова стали китайцами, быстрее снимайте с себя шпионские одежды и одевайте китайское национальное платье. Признавайтесь во всем откровенно"...
  "Могут ли нас подорвать изнутри... Мы приняли вас в Яньани с распростертыми объятиями. Дали вам еду, поместили удобно в пещеќрах, у каждого есть ватное одеяло, все вы учитесь. Чего вам еще нужно, за что вы нас ненавидите? Каждый, кто искренне раскаиваќется, будет вычеркнут из списков предателей. Мао Цзэдун - мудрый и отважный наш вождь, гениально овладевший марксизмом-ленинизмом"...
  "Политика снисхождения и великодушия - это основной курс наќшей партии на военное и мирное время..."
  "Но помните, только одним вашим словам при раскаянии мы не верим. Вы в прошлом продались врагу. Теперь, чтобы мы вам поверили, вы должны обо всем написать, а затем всем образом своей жизќни и в течение длительного времени доказать свою преданность"...
  "Сейчас самое подходящее время дать открытую клятву и отомќстить врагу и гоминьдану, их органам разведки: как раз настало время совершить подвиг. Теперь не место сомнениям и колебаниям"...
  "Одуматься и раскаяться нужно сразу, через час будет уже
  поздно. В заключение я хочу предупредить всех, кто не желает раска-иваться, не пытайтесь обмануть нас в расчете на великодушную и снисходительную политику. Мы ей положим предел. Мы доищемся исти-ны".
  "Мы предупреждаем всех быстрее одуматься, в противном слуќчае мы предпримем самые жестокие и решительные меры".
  Зал слушал эти слова со все нараставшим недоумением. И чтоќбы положить конец всяким сомнениям, Кан Шэн сказал прямо:
  - На свободе много еще шпионов, и все они нам известны, в том числе и среди вас, здесь сидящих. Поэтому не удивляйтесь, есќли возвратившись на места после собрания, вы многих из своих тоќварищей не застанете. Мы их уже арестовали. И тем более не удивќляйтесь, если завтра многие из вас тоже будут арестованы.
  Нет нужды тратить слова на описание того, какое впечатление произвела эта речь на присутствующих. Возникал только один вопќрос: что это было? Собрание партийного актива, или что-то совсем другое, к партийному активу никакого отношения не имевшее?
  Это сомнение рассеял Чжу Дэ. Он взял слово. Обнаружилось, что из высшего руководящего состава на собрании присутствовал только один он. Чжу Дэ сказал примерно так:
  - Неужели после этого собрания я должен потерять веру в себя и своих товарищей, соратников, вместе с которыми прошел больќшой путь борьбы? Неужели с этого дня все должны жить, озираясь с опаской, и ждать ареста, а ведь в этом зале собрались лучшие люди партии, ее актив, ее опора?
  По всему было видно, что такое собрание для Чжу Дэ, равно как и для других, было неожиданным. Он выступил без подготовки и явно испортил план Кан Шэна и Пэн Чжэня. Пэн Чжэнь с покрасневќшим, озлобленным лицом закрыл собрание.
  Речь Чжу Дэ несколько развеяла сгустившуюся хмару. С собрания расходились с тяжелым чувством незаслуженного оскорбления.
  Кан Шэн сдержал свое слово. "Шпионов" в Яньани выявлялось все больше и больше. Их перестали арестовывать, так как не хваќтало мест для содержания под арестом, и охранять их было уже неќкому. В самом аппарате Кан Шэна оказались "разоблаченными" до 80% от общего числа сотрудников. В Центральном госпитале вскоре быќло разоблачено 90% сотрудников, в других учреждениях - 100%.
  Все "разоблаченные" находились на местах своего расквартиро-вания. Площадки перед пещерами учреждений были обнесены лессовыми
  заборами, скрывавшими от постороннего взгляда все, что за ними
  творилось. Город был объявлен на осадном положении, на дорогах с
  наступлением темноты выставлялись усиленные патрули. Связь между
  учреждениями осуществлялась специальными нарочными из охранного
  полка Ван Дунсина. Основная деятельность учреждений и учебных заведений заключалась в разоблачении гоминьдановских шпионов и обработке их в духе "перевоспитания", которое на этом этапе сводилось к написанию подробных "покаяний" и раболепному зазубриванию цитат из сборника "22 документов".
  Организаторы чжэнфына не скрывали результатов проводимой ими кампании. Цифры о числе "разоблаченных" помещались в газете "Синьхуа жибао". Но как это могло случиться и какую цель преследовали яньаньские руководители, на первых порах не было понятно. Не понимали всей сути чжэнфына и сами "разоблаченные".
  Чжэнфыну в Яньани подвергались все за редким исключением и кро-ме самих организаторов: Мао Цзэдуна, Лю Шаоци, Кан Шэна и его замес-тителей Пэн Чжэня, Ли Кэнуна и Ван Дунсина с женами. Разница предъявляемых обвинений лицам высших кругов, в отличие от низших, состояла в том, что им инкриминировали "левый уклон, на поддержку которого расќсчитывали гоминьдановцы, формируя "пятую колонну". Следовательно, руководители являлись прямыми виновниками образовавшегося засилья "шпионов" в Яньани. Такое обвинение отвергнуть было трудно, поскольќку процент "разоблаченных" говорил сам за себя...
  ***
  Однажды перед закатом солнца я спускался с горы, где мне удалось подстрелить фазана. На дороге в Цзаоюань, верхом на лошади, которую вел на поводу охранник, мне встретилась жена Дэн Сяопина. Ее конвоировали после обработки в порядке чжэнфына.
  Последний раз мы виделись всео несколько дней тому назад. Как она изменилась за это короткое время. Ее считали одной из близких подруг Цзян Цин, их часто видели вместе. Ее, мать четверых малых детей, еще недавно ставили в пример за стойкость перенесения яньаньских трудностей.
  Короткое расстояние я шел рядом, и она успела рассказать мне очень многое. Прощаясь, я презентовал ей свой скромный трофей. Мы всегда так делали после удачной охоты. Большая часть наших охотничьих трофеев доставалась Цзян Цин. Она часто болела, и мы пользовались каждым случаем поддержать ее здоровье. И вот, они больше не подруги. Жену Дэн Сяопина обвиняли в "шпионаже и в связях с иностранцами". Мне тогда и в голову не пришло, что "иностранцами" считали именно нас, русских. Потом я с болью раскаивался - быть может эта наша последняя встреча, да еще и презент, послужила дополнительной уликой к ее "тяжким преступлениям".
  ***
  Цзян Цин страдала опущением желудка. В саду Цзаоюань ей назначили консилиум, собрались все медицинские светилы. Принесли рентгеновский аппарат и с помощью Довлатова, который мобилизовал для этой цели все свои энергетические ресурсы, т.е. трёхкиловатный движок, привели его в действие. Меня при этом, как и в других подобных случаях, привлекли в качестве переводчика.
   Китайские врачи много суетились, нагнетали напряженность, точно предстояла какая-то сверхответственная операция. Доктор Орлов спокойно объяснял мне сущность происходящего - у него сложилось твердое намерение сделать из меня медика, более того - хирурга.
   Главный момент наступил, когда пациентку поставили перед экраном и стали давать ей из ложечки жидкую кашицу бария. Здесь я наблюдал одно из медицинских таинств. Барий белыми пятнами поступал по пищеводу в желудок, обозначая собой контуры не различимых без этого вещества органов. Орлов удостоверил, что желудок действительно опущен и предложил в заключение свою систему лечения.
   Закончился этот форум обычным угощением с обильным возлиянием подогретого байгара из оловянных чайничков.
   - Как лучше лечить насморк? - обратилась Цзян Цин к Орлову.
   - Если лечить насморк у врачей, - отвечал доктор, - то это займет четырнадцать дней. А если не ходить к врачам, то он сам пройдет через две недели.
   Дружным смехом одобрили ответ Орлова присутствующие.
   - Сам же я, - продолжал Орлов, - свой насморк лечу драконовским способом.
   Присутствующие насторожились. И он объяснил несложную процедуру с использованием острых средств - горячая ванна, горчичники, спиртное с солью внутрь.
   Такое понравилось меньше. Цзян Цин разочарованно заметила, что это общеизвестные средства и ничего драконовского в них нет. Завязался разговор, что считать драконовским, в отличие от обычного.
   Цзян Цин толковала дракона как нечто всеобъемлющее, вездесущее и всемогущее, т.е. нечто идентичное нашему Иисусу Христу, православному богу.
   - Цзян Цин не точно трактует дракона, - вмешался Мао Цзэдун, до сих пор активного участия в разговоре не принимавший.
   - Дракон это вот, - он показал руку с растопыренными пальцами, - и вот, - он сжал руку в кулак. Затем он ещё два раза сжимал руку в кулак и растопыривал пальцы. Причем в одном из двух случаев пальцы у него не были широко растопыренными, а лишь полусогнуты, наподобие выпущенных когтей лапы хищника.
   - Понятно!
   Ещё бы не понять. Вот что значит проходить маоцзэдуновскую школу, что называется из первых рук.
   Правда, тогда я понял жестикуляцию Мао чисто по-военному - наступать врозь, бить вместе, захватывать убедительно!
  
  ***
  
  Кан Шэн предупреждал, что его сотрудники не будут верить на слово. Под этим подразумевалось, что у них уже имелась заранее разработанная система получения показаний. Эта система как внутќренний механизм чжэнфына состояла из двух ступеней: первая - "дамин" (означает словесное воздействие), и вторая - "дафан" (физиќческое воздействие),
  "Разоблачение шпионов" в отличие от обычных методов, приме-няемых следственными органами, проводилось в массовом порядке. Для этой цели был перестроен принцип проведения собраний. Согласќно этому принципу взамен прежней критики и самокритики, принужќдали каждого по очереди признаваться в шпионаже.
  Далеко не каждый, разумеется, соглашался принять на себя столь позорное обвинение, и, естественно, многие отказывались приќзнать себя виновными в несовершенных ими преступлениях.
  Тогда приводилась в действие первая ступень чжэнфына - "дамин", что в дословном переводе означает "громко кричать". В порядќке "дамина" все присутствовавшие вразнобой или хором выкрикивали обвинения и требовали признания в преступлении. Не просто выкриќкивали, но подбирали при этом наиболее оскорбительные, унижающие человеческое достоинство слова. Кричали до тех пор, пока обвиняеќмый не признавался. По отношению же к наиболее упорным "дамин" продолжался беспрерывно несколько суток. Для этого дежурили поќсменно, а чтобы обвиняемый не уснул от усталости, его тормошили и время от времени поливали водой.
  В случае если этой меры оказывалось недостаточно, или просто хотели ускорить дело, то применяли "дафан", что означает "вести себя развязно", т.е. давать волю рукам и применять физическое воздействие. При этом допускалось все: бить, щипать, кусать, плаќвать, бросать в обвиняемого всякие предметы, особенно предпочитаќли нечистоты и т.п.
  Теперь стала понятной и вторая заповедь Мао Цзадуна из его речи от 1 февраля 1942 г. о чжэнфыне, что он имел в виду под словами "лечить, чтобы спасти больного"! Неудивительно, что образовался такой высокий процент "разоблаченных шпионов". Удивиќтельно другое: почему люди добровольно выдерживали такие издеваќтельства? Ведь их никто не смог бы удержать в Яньани силой. В распоряжении Кан Шэна но было столько людей, чтобы содержать их под стражей. Оставаясь преданными коммунистической партии и революќции, они успешно могли бы продолжать борьбу и в подвластных гоминьдану районах, и на оккупированной японскими войсками территоќрии. К тому же чжэнфын замыкался на Яньани, попытка распростраќнить его на другие освобожденные районы успеха не имела.
  Единственным объяснением этому странному явлению могло служить лишь то, что Мао Цзэздун и Кан Шэн, равно как и другие инициаторы чжэнфына, делали ставку на специфическую киќтайскую психологию, веками выработанную привычку людей беспрекосќловно подчиняться режиму, в который они уверовали.
  ...Тщательно изучив документы, систематически получаемые от Кан Шэна, и составив для себя картину положения в советских районах, я изложил свою точку зрения Бо Гу и попросил его дать оценку моим выводам.
  - Вы в то время исполняли обязанности генерального секретаќря ЦК КПК, - спросили я, - как вы оцениваете все то, о чем в этих документах сказано?
  - Как прежде, так и теперь, - отвечал Бо Гу, - я придержиќваюсь одной неизменной точки зрения. Осуществление этой ошибочной линии неизбежно вело к тому, что в советских районйх многократно проводилась политика борьбы с так называемой контрреволюцией, что влекло за собой уничтожение многих преданных кадровых работников. Политика борьбы с "контрреволюцией" вела к усилению красного террора. Все эти политические установки являлись ультралевыми, совершенно не соответствовавшими фактической обстаќновке, что в результате чрезвычайно обострило обстановку внутри советских районов. Помещики, кулаки, а вместе с ними и середняки выступали против нас, и, в конце концов, даже основные массы кресќтьянства повернулась против нас...
  Чжэнфын в Яньани развивался строго в соответствии с разработан-ным планом. После того, как раскаяние "разоблаченных" было признаќно "искренним", "дамин" и "дафан" отменяли, и тогда вступала в силу заключительная стадия "самоанализа и перевоспитания". "Самоаќнализ" сводился к самобичеванию в порядке самокритики на собраниях, а "перевоспитание" - к зазубриванию цитат из произведений Мао Цзэдуна, помещенных в сборник "22 документов".
  К сентябрю 1943 года активная стадия чжэнфына - "дамин" и "дафан" в низах была в основном закончена, В порядке написания "покаяний" каншэновские сотрудники собрали большой письменный материал, "компрометирующий" лидеров "догматиков" в лице Ван Мина, Бо Гу, Ло Фу, Ян Шанкуня и "эмпириков" - Чжоу Эньлая, Чжу Дэ и других.
  На основе этого материала начался чжэнфын среди высших партийных кадров. Еще весной 1942 года Мао Цзэдун с Цзян Цин, окончательно переселились из Яньцзялина в Цзаоюань, поќдальше от резиденции ЦК. Мао фактически свернул нормальные функции По-литбюро. С тех пор Политбюро перестало функционировать как коллек-тивный руководящий орган КПК. На смену ему была введена другая фор-ма - "совещания ЦК", куда вызывали для беседы, а решения выносиќлись не путем голосования, а в порядке обязательных к исполнению указаний.
  Постоянными участниками этих совещаний были, кроме Мао Цзедуна, Лю Шаоци, Кан Шэн и Жэнь Биши. Роли между ними распределялись следующим образом: Мао Цзэдун единолично принимал решения, Лю Шаоци готовил всю документацию для этих решений, Кан Шэн ведал исполнением принятых решений, а Жэнь Биши исполнял роль статиста для придания видимости коллегиального руководства,
  В сентябре 1943 года состоялось очередное "совещание ЦК", на котором был фактически завершен разгром Политбюро. Шесть его членов получили обвинение в причастности к "оппозиции" /левому уклону/. Четырем из них - "догматикам" Ван Мину, Бо Гу, Ло Фу и Ван Цзясяну было преќдложено написать "повинные". В адрес "эмпирика" Чжу Дэ ограничились предупреждением, а находившийся в то время в Чунцине Чжоу Эньлай удостоился лишь упоминания в порядке "взыскания за прошлое".
  На этом совещании ЦК не было принято никакого официального решения, а его фактические итоги не были преданы гласности. Совещание напоминало военный триќбунал в составе Лю Шаоци, Кан Шэна и Жэнь Биши под председательќством Мао Цзэдуна. Обвиняемой группе интернационалистов инкриминиќровали проведение неправильной политики партии в период до прихоќда к руководству Мао Цзэдуна, на основе якобы ошибочых директив Исполкома Коминтерна из Москвы.
  Сам Мао Цзэдун на этом совещании, в отличие от предыдущих, вел себя весьма умеренно. Активная роль принадлежала Лю Шаоци и Кан Шэну.
  - Эти двое требовали от нас, - рассказывал Бо Гу, - при напиќсании своих "повинных" главный упор делать на критические замечания в адрес Коминтерна. От нас требовали прямо писать, что в Москве нас учили вредному догматизму, что директивы ИККИ приноќсила сплошной вред делу КПК. И только благодаря Мао Цзэдуну, который мудро и творчески претворял основы марксизма-ленинизма в китайской действительности, КПК избавилась от вредного влияния Москвы...
  - Несовместимая с партийными нормами кампания "разоблачения
  шпионов" стала возможной со стороны Мао Цзэдуна и его помощников
  только после получения сообщения о роспуске Коминтерна в мае
  1943 года. А теперь, после этого совещания, у меня окончательно
  рассеялись всякие сомнения. Расхождения с Мао Цзэдуном у нас непримиримые. Мне и моим товарищам остается только одно, выполнять
  поставленную задачу - "беспощадный самоанализ и стремление к перевоспитанию". Кан Шэн и Лю Шаоци нам дали ясно понять, что только
  прилежным выполнением этой задачи нам будет сохранена жизнь, - заключил Бо Гу.
  Мао Цзэдун после сентябрьского совещания рационально и в своих интересах использовал разлад в группе Ван Мина, полностью загруќзил Бо Гу работой в издательстве "Синьхуа", а потерявќшему волю Ло Фу он в одной из душеспасительных бесед под тенью старой груши в саду Цзаоюань дал, по словам Кан Шэна, отеческий совет "не бояться потерять лицо и некоторое время поскучать в уединении" - предложение, которое Ло Фу, как провинившийся школьќник, принял с радостью.
  К этому времени вся Яньань погрузилась в тихое написание "покаяний". Шел заключительный этап чжэнфына - "самоанализ и перевоспитание".
  Чем круче захлестывала мутная волна чжэнфына, тем теснее становились наши контакты с Главным штабом 8-й армии. Ванцзялин -резиденция Главного штаба - под надежной опекой Чжу Дэ оставался единственным островком, куда эта волна не достигала. Там люди с еще большим прилежанием трудились над оперативными сводками, боеќвыми равпоряжениями и другой штабной документацией, тщательно ее отрабатывая.
  Нас приглашали туда на разного рода совещания. Помимо официальных встреч мы близко сдружились с семьями Чжу Дэ и Е Цзяньина, где нас принимали запросто, как давнишних хороших знакомых. Веселый, никогда не знающий грусти и уныния Е Цзяньин, умел разнообразить унылый яньаньский быт разного рода выдумками. Так он сумел из собранных им местных музыкальных инструментов соста-вить импровизированный оркестр, в котором сам и дирижировал. Орќкестр давал концерты для узкого круга лиц и устраивал им по субботам вечеринки. Их нередко посещала и Цзян Цин со своими подругами, сам же Мао Цзэдун предпочитал воздерживаться.
  Однажды Е Цзяньин показал нам присланного ему в подарок начальником генерального штаба гоминьдановской армии генералом Хэ Иньцином детеныша леопарда, чему он был нескрываемо рад.
  Трехмесячный детеныш сидел в углу между двух построек на палќке, привязанный веревочным концом к скобе, вбитой в стену, а друќгим концом - к ошейнику, свитому тоже из веревки. Когда мы подошќли, пятнистый котенок, ростом со среднюю собаку и в два раза длинќнее, с грозным храпом бросился в нашу сторону. Дикие глаза хищќника светились отчаянным фосфорическим блеском. Невольник был красив и жалок в своем бессильном порыве к защите и свободе.
  Вскоре Е Цзяньин пригласил нас к себе на ужин, обещая угосќтить байгаром, настоенным на костях тигра. Он уверял, что такая настойка делает байгар более удобоваримым и, главное, отбивает резкий запах. К столь экзотичному напитку мы отнеслись с повышенным вниманием. Действительно, байгар существенно отличался по чистоте от обычного, да и угощение у Е Дзяньина по сравнению с друќгими было более разнообразным. Гости отметили высокие вкусовые качества предложенных блюд, на что жена Е Цзяньина сказала, что приќготовил их сам хозяин. Е Цзяньин не скрывал удовлетворения от похќвал своему поварскому искусству.
  На другой день Е Цзяньин спросил меня, как я нахожу китайсќкое блюдо "лунхудоу", что в переводе на русский язык означает "борьба тигра с драконом". Проще говоря, блюдо, приготовленное из мяса кошки должно обозначать тигра, и змеи, обозначающей драќкона. Я ответил, что слышал о таком необыкновенном китайском кушаќнии, существующем в южных районах, но мне пока там бывать не приќходилось, а, следовательно, и не знаю его вкуса.
  - Как не знаешь? - решительно возразил Е, - только вчера я
  угощал вас блюдом "лунхудоу", собственноручно приготовленным, и
  ты сам говорил, что очень вкусно.
  - Извини меня, уважаемый Е, за мое в китайской кулинарии невежество, - отвечал я, вконец обескураженный таким оборотом дела, - я до сих пор не могу на столе отличить курицы от свинины, если мясо мелко изрублено и изжарено на свином сале и густо сдобрено бобовым уксусом и соей.
  И действительно, даже после того, как мне все подробно разъќяснили, я никак не мог отличить это столь необычное даже для китайќцев блюдо от других, где присутствует мясо. Вскоре я заметил исчезновение маленького леопарда у Е Цзяньина и не стал спраќшивать, куда он девался. В голове ассоциировалась логическая связь с байгаром, настоянным на костях тиграми блюдо и "лунхудоу".
  В Яньани высшие круги увлекались азартными играми. В Яньцзялине играли в покер и мачжан, в Ваньцзяпине (Генштаб) в покер и русского дурака. Хэ Лун играл только в покер и всегда выигрывал. Для этого он ставил за спинами своих противников адъютантов с маузерами и они докладывали какие карты на руках у противников.
  В один погожий осенний день 1943 года перед самым нашим убытием из Яньани после обеда мы сидели в домике Мао Цзэдуна в саду Цзаоюань. Играли в мачжан - игру, широко распространенную в свое время в высших зажиточных кругах Китая. Игра эта трудная и очень азартная. Совершенно недоступная беднякам, ее можно сравнить с домино в сочетании с лото. Похожи в ней по внешнему виду тольќко сами фишки, меньшего размера в ширину и длину, но значительно толще, красиво изготовленные из слоновой кости, в полном наборе сто двадцать штук.
  Меня посадили за столик вместе в Мао Цзэдуном, игравшим в мачжан классически, лицом к нему сидела Цзян Цин, а я лицом к А Чжэн. По правилам игры каждый играл за себя. Цзян Цин помогала мне выбирать нужные шашки, сам я едва умел делать правильные ходы.
  ***
  Мы развлекались за мачжан, а кадры Яньани проходили завер-шающий этап чжэнфына "самораскаяния" и "перевоспитания" на основе "углубленного изучения идей Мао Дзэдуна. Грозная тень чжэнфына омрачала лица. Искусственная попытка развеселиться собравшимся не удавалась. В порядке преодоления языкового барьера я следовал благому совету поэта Эми Сяо, свободно изъяснявшемуся почти без акцента по-русски, который по собственному опыту рекомендовал побольше ухаживать за женщинами. Вместе с Цзян Цин и Цзу Цзунли к нам часто заходила А Чжэн, бывшая жена Е Цзяньина. Мы были с ней знакомы уже вскоре после прибытия в Яньань. Красивое лицо и гибкая стройная фигура в сочетании с высоким интеллектом делали ее очень привлекательной. Словесные комплементы - вот и все, что мы могли себе позволить. Более серьезное ухаживание в Яньани исключалось полностью. Строгий порядок дня, введенный Кан Шеном, не допускал встреч с женщинами наедине, за исключением супругов и только в субботние дни.
  На мои знаки внимания она реагировала индеферентно. Меня злило такое безразличие, и я обрушивал на нее лихие словесные атаки. Диспуты на скользскую тему любви привлекали внимание всех присутствующих, но порой приобретали опасную форму. Дело в том, как я давно заметил, у китайцев в обиходе отсутствует понятие порнографии, причем как в литературной речи, так и в обиходной. Хорошо, если разговор шел отвлеченный, но иногда переходили на личности, хуже того, если разговор шел о нас персонально.
  Так однажды произошло на званом обеде по случаю выздоровления после сложной операции жены одного из руководителей. Поскольку у супругов было уже достаточное количество детей, то они обратились к Андрею Яковлевичу с просьбой сделать аборт, на что он охотно согласился. В день операции пациентке пришла в голову мысль заодно и перевязать трубы. А когда ее готовили к операции, то мысль мысль ее сработала дальше и она попросила, кстати, вырезать ей и аппендикс (у китайцев модно вырезать аппендикс, не ожидая воспаления).
  Ввиду особой ответственности Андрей Яковлевич назначил меня переводчиком, а по совместительству еще и ассистентом на этй операцию. В мою задачу входило подавать ему необходимые инструменты и переводить команды медперсоналу. Андрею Яковлевичу очень хотелось обучить меня хирургии, но я не смог преодолеть чуство боязни...
  Операция прошла благополучно, больная скоро поправилась, и нас пригласили на званый обед. Кроме счастливых супругов на обеде присутствовали Мао Цзэдун с Цзян Цин и ряд других женщин. Разговор, естественно, шел вокруг минувшего события. Много хороших слов было сказано в адрес Андрея Яковлевича за его филигранную медицинскую деятельность. И вот тут-то, как бы невзначай, хозяйка и спросила, каков доктор наедине с женщиной, в интимной обстановке, а то китаянки боятся русских мужчин, потому что у них член большого размера. Вопрос при этом был задан прямолинейно и подразумевал размер в натуральном исчислении.
  Я перевел этот вопрос достаточно адекватно. Веселый по натуре доктор предложил ответ такой же откровенный в чисто русской манере. Кан Шэн, понявший русский смысл, сначала фыркнул, потом затормозил смех и вместе в другими обратил взор в нашу сторону. Я колебался, как бы не попасть впросак, и ответил наконец уклончивым вопросм чисто по-одесски:
  - А кто в качестве арбитра производил бы такие измерения?
  Судя по выражениям лиц, мой ответ понравился и присутствующие наградили меня одобрительным смехом.
  ***
  Стремясь развеять скуку я решить противопоставить свою грубую прямолинейность утонченной интеллигентности А Чжэнь.
  У меня на языке вертелась недавно услышанная поговорка и я затеял разговор на этй тему:
  - К чему притворяться, мадам А, давайте лучше потолкуем про любовь.
  И я выпалил:
  Цзяхуа мэй-ю ехуа сян
  Ехуа мэй-юцзяхуа чан.
  "Домашний цветок не имеет аромата полевого, полевой не имеет постоянства домашнего цветка". Куплет казался пошлым и А, деланно обидедевшись и ответила:
  - Почему ты не соблюдаешь высочайший этикет, Южин, разве так говорят про любовь? Вы что, дома ведете себя так же с посторонними женщинами, как здесь?
  - Своим бездушием, милейшая А, вы способны вызвать во мне гнев одного сатаны, двух драконов, пяти тигров и девяти разъяренных быков,- экспромп потрясающий, и как тут же выяснилось, ни к селу ни к городу не подходящий.
  Ошарашенная таким напором, А Чжэнь беспомощно моргала.
  Цзян Цин вмешалась:
  - Бывший кавалерист Южин у себя дома вел регулярные боевые
  действия, а у нас, в Особом районе, он научился партизанским. В литературном языке, вы, Южин, скоро превзойдете нас, китайцев, если будете совершествоваться с подобным рвением.
  И неизвестно к чему привел бы такой обмен двусмысленностями, если бы не Мао Цзэцун:
  - Напрасно тратишь время с ними, Южин. Они не революционерки.
  Комплимент в мою пользу совершенно неожиданный и яркий приќмер чисто маоцзэдуновсксто понимания революционности.
  Вспомнился диалог председателя КПК на данную тему с нашим предшественником, ныне генерал-майором П.С.Мотиновым, когда на одном из первых приемов Мао спросил его многозначительно, революционер ли он? На это мой коллега ответил:
  - Мы, русские коммунисты, все считаем себя революционерами.
  - А вы любите блюдо из перца? - вдруг резко сменил тему
  разговора Мао Цзэдун.
  - Специальных блюд из перца у нас не принято готовить, но в
  другие блюда его кладут в небольших дозах.
  - А Сталин любит есть перец? - продолжал Мао.
  - Как и все уроженцы Кавказа, он, наверное, любит перец.
  Твердо я не могу сказать, так как пе приходилось сидеть за одним столом вместе со Сталиным.
   - Сталин непременно ест перец, - убежденно возразил Мао, - все революционеры едят перец, а Сталин - революционер.
  И вдруг уже совсем неожиданно добавил:
  - Александр Македонский тоже был революционер, он любил есть
  перец.
  Нетрудно представить себе удивление Мотинова такой оригинальной трактовкой революционности со стороны одного из глаќвных руководителей КПК. И мы не раз отмечали, что, Мао Цзэдун в понятие революционности включал все такое, что идет вразрез с общепринятыми понятиями, даже с приличиями.
  Время близилось к ужину. Вскоре появился Кан Шэн, сухой, подтянутый, свободный в движениях и в подобных комнаниях остроумный. Со стола убрали мачжан и подали зеленый чай. Кан Шэн перевел беседу иа тему героического эпоса времен Сань-го (Троецарствия).
  Ужин был обычный, то есть не включал большого числа блюд, поэ-тому рис подали сразу. Мао Цзэдун поднялся первым к большому эмалированному тазу с рисом, наполнил пиалу и поставил передо мной. Пока я соображал, как ответить, Кан Шэн наполнил пиалу для Мао, тогда уже и я, в свою очередь, наполнил пиалу для Кан Шэна. Таким образом, не ударил в грязь лицом, показав знание этикета.
  Ели, пили байгар, болтали, и как всегда, играли в застольную игру простонародья "хуацюань". Без Кан Шэна эта игра не получалась. В России нет подобной игры, ее можно сравнить лишь с тем, как раньше торговались мужики на базаре, совершая крупную сделку. Мужики громко называли каждый свою цену и поочередно с громким хлопком ударяли друг друга по открытой ладони. Играющие в "хуацюань" тоже громко выкрикивают, причем обязательно одновременно, каждый свою цифру выбрасывая правую руку от локтя вперед с обозначенной на пальцах цифрой (у китайцев принято показывать на пальцах одной руки любую цифру от нуля до десяти). Выигрывает тот, кто угадает сумму цифр, показанных на пальцах двумя играющими. Перед началом игры перед каждым участником состязания ставили по чашечке байгара для проигравшего. Мы в шутку говорили, что у нас дома игра с такими условиями вряд ли возможна, что у нас было бы совсем наоќборот - выгрававший не уступил бы проигравшему выпивку.
  Кан Шэн в этой игре всегда одерживал верх. Я не помню за ним проигрыша. Причем, он умел возбудить азарт присутствующих и сделать игру веселой. Когда пришла моя пора проигрывать, то по общему согласию изменили условия игры - выпивку заменили фантом. Мне предложили спеть что-нибудь русское. И я с большим чувством спел нашу старую казачью песню, переложенную на современный манер строевой кавалерийской песни:
  Из-за леса копий и мечей, Ей!
  Скачет сотня буденовцев-лихачей.
  Ей, ей, живо, руби, не робей!
  Скачет сотня буденовцев-лихачей...
  Я пел по-русски, а чтобы не переводить слов на китайский язык, взял со стола бамбуковую палочку и в такт песне показывал приемы шашкой как если бы следовали команды "Шашки вон!", "Подвысь!" (клинок вертикально над головой) и так далее.
  А закончил песню я неизменными куплетами:
  Мы, красные кавалеристы, и про нас
  Былинники речистые ведут рассказ...
  Я уже не пел, а орал во всю силу своего эскадронного горла, как в конном строю, команды как реквием по навсегда утраченной надежде снова вернуться на службу в свою родную конницу...
  Присутствующие наградили меня аплодисментами и восторженными возгласами:
  - Цзай лай игэ! Давай еще!
  ***
  Среди присутствующих женщин наибольшей привлекательностью, темпераментом и умом отличалась А Чжэн, занимавшая важный пост в аппарате Кан Шэна.
  Мы ей уделяли исключительное внимание, говорили комплименты, сравнивая с дикой козой, что принималось как должное.
  - А какое вы дали бы мне русское имя, - предложила она.
  - Тамара! - в один голос ответили мы,
  И нужно было видеть, как недоуменно вытянулись лица, как съежилась А Чжэн, явно оскорбленная.
  Мы во что-то влипли. Но во что именно?
  Не понимая, в чем наша вина, стали смущенно оправдываться. Объясняли, что Тамара - это красивое имя. На Кавказе некогда праќвила царица Тамара. Но тщетно.
  При каждом упоминании имени Тамара по лицам присутствовавших пробегал какой-то нервный импульс, как от удара хлыстом.
  - Так в чем же дело? - недоумевали мы.
  - Нельзя давать такое имя женщине, не оскорбив, - сказал Кан Шэн, - по-китайски это звучит как матерное ругательство (тамады). Поняли?
  - Еще бы не понять!
  - Ведь взял же ты себе красивое китайское имя Ю Жэнь,- скаќзала Цзян Цин.
  Я ответил, что фамилия Южин настоящая русская и происходит она от слова юг - сторона света, - а имя мое Игорь.
  - И-гэ (один)? - удивилась Цзян Цин.
  - Ю и-гэ Жэнь. ("Один человек и тот Ю"), - каламбуром отвеќтил Кан Шэн. И все засмеялись.
  Он тут же взял листок бумаги и каллиграфически начертал иероглифы Ю - отменный и Жэнь - гуманный.
  Мне это понравилось, сам бы себе я такие иероглифы не отыскал.
  - Теперь, Кан Шэн, ты мой китайский крестный, - слово "кресќтный" я произнес по-русски.
  -Что такое кэ-ле-сы-нэй? - заинтересовалась Цзян Цин.
  И тут пришлось обстоятельно объяснять православный обряд крещения новорожденных в церкви, что понять им было трудно. Насколько оставались мы далеки от полного понимания друг друга, вот даже, казалось бы, в простом! На прощание Мао заметил:
  - А ты, Южин, заметно продвинулся в китайском языке.
  - Он читал "Накануне" (роман Мао Дуня), - подтвердила Цзян
  Цин.
  - Коли так, - продолжал Мао, - дайте ему нашу книгу "Династия четырех чертей".
  При этом все дружно засмеялись.
  - О чем это? - спросил я.
  - Это китайский Гоголь, - ответила Цзян Цин и быстро добаќвила, - Южину еще рано давать эту книгу, в ней много местных шанхайских выражений, и он не поймет их.
  Мао все же настоял, и книгу мне дали с условием вернуть через два дня.
  Повесть оказалась небольшой, и я в срок уложился. Это была сексуальная похабщина. Главной героиней в ней выведена простая деревенская вдова, свободно предававшаяся любовным утехам.
  Я вернул книгу, как условились.
  - Как, понравилось? - спросила Цзян Цин.
  - Очень интересно, особенно вдова.
  - Председатель Мао вдову считает революционеркой...
  Бот тебе и раз! - подумал я.
  В другой раз, после совместной работы в Главном штабе, я заси-делся за картами, играли в подкидного дурака. Чжу Дэ, очень люќбивший эту игру, считал возможным, исходя, видимо, из ее названия, жульничать. Причем, это у него получалось очень ловко. Он попросту вытаскивал из отброшенных карт козыри или бросал туда ненужные ему карты. Я же попросту возвращал карты на свое место без всяких замечаний. Он на это нисколько не обижался, но в другой раз повќторял то же самое.
  К концу игры пришла Кан Кэцин, жена Чжу Дэ, и зашептала ему
  что-то на ухо. От ее сообщения Чжу Дэ закряхтел и поправил на ноќсу очки, что случалось с ним, когда он смущался. Однако можно было
  слышать, о чем речь. Кан Кэцин сказала, что пора кончать игру,
  ужин готов. На это Чжу Дэ ответил: .
  - Не могу же идти на ужин, не пригласив гостя.
  Со вспыхнувшим румянцем на щеках Кан Кэцин ответила:
  - Мне неудобно приглашать гостя, ведь у нас приготовлена соќбачка.
  - Отчего же, - отважился вмешаться в разговор я, - мне мноќгое знакомо уже в Китае и я готов теперь вместе с вами поужинать, тем более, что всего несколько дней назад у начальника Главного штаба Е я кушал "лунхудоу".
  Игра продолжалась в ускоренном темпе. Вот случай, подумал я, сказать всем и вся у себя на родине, что я, мол, в Китае не зря проводил время, а в полном смысле этого слова съел там собаку.
  Однако испытание оказалось выше моих сил и, пока заканчивалась игра, мне удалось "вспомнить" о неотложных делах, и я ушел...
  
  Как быстро и резко изменилось лицо Яньани. Теперь город стал мрачным тюремным застенком... Поздним вечером ехал я верхом из своего ущелья Большой нужды, вез в Цзаоюань только что составленную радиограмму. На повороте, где Сяошуй впадает в Яньшуй, дорога идет по высокому, высеченному в монолитном камне карнизу. В седле я держплся строго. Этому научил меня год тому назад мой верный четвероногий друг.
  Тогда был жаркий летний день. Разморенный зноем я свобадно покачивался в седле, распустив поводья. Внизу купались студентки Яньанского университета и их грации приковали к себе мой взгляд, а следовало бы получше следить за дорогой. Наказание не заставило себя долго ждать. На верхней точке карниза конь резко сдал назад и дал свечку, зависнув на миг над пропастью с поднятыми кверху передними копытами, совершая опасный пируэт на одной задней ноге. Позади слева оставалась совсем узкая спасительная кромка твердой земли. На нее-то я и грохнулся локтями, а коня и след простыл.
  Обозленный ушибами и своей оплошностью я шел по раскаленной солнцем дороге за конем, который со всего маху влетел в посев кукурузы, где вовсю давился, жадно поедая сочные стебли. У моего коня был своеобразный порок - кукурузоклептомания. Я вывел его на дорогу и тут дал волю своему гневу. Я нещадно выколачивал пыль из его конской шкуры. Конь стоял спокойно и смотрел на меня виноватым и умоляющим взглядом своих чистых глаз. Он устыдил меня. Я сел в седло и с тех пор строго держал коня в поводу и шенкелях.
  Теперь, подъезжая к тому месту, где год назад произошел казус, мой конь снова попытался повторить свой опасный маневр, и стоило труда привести его к обычному повиновению. Все это было крайне удивительно. Я не видел на дороге предмета, могущего так сильно напугать моего испытанного в более суровых боевых услових коня.
  Таким предметом оказался спящий китаец, устроившийся в тени у отвесной стены карниза. Я заставил коня подойти вплотную к спящему. Опустив поводья, дал понюхать китайца, подержал вблизи еще немного, чтобы он окончательно успокоился, ласково похлопал его по изогнутой шее, и это все для того, чтобы впредь он не боялся, наткнувшись случайно на спящего человека.
  Это случилось год назад, а теперь я ехал ночью по той же дороге, предаваясь самым невеќселым размышлениям. С наступлением темноты на дорогах Яньани больше не встречались случайные путники - военные патрули ходили дозором, не мешая жутким оргиям чжэнфына, творимым каншэновскими молодчикаќми в блокированных изнутри учреждениях и учебных заведениях Яньќани.
  Я снова приближался к памятному месту, но на сей раз моего коня не напугала выскользнувшая из тьмы на освещенный участок дороги одинокая фигура всадника. Он ехал шагом, не спеша. Я быстро догнал его и по тучной, с наплывом дурного жира спине, узнал Пэн Чжэня.
  Вся злость, накопившаяся за длительное пребывание в Яньани, гадливым комом подступала изнутри и сдавливала горло. Бешеная злоба клокотала во мне, вырываясь наружу. Мне хотелось выпороть Пэн Чженя как мальчишку, причинив ему боль вернуть ему то публичное оскорбление, которое он нанес всем нам 15 июля в Яньцзялине, будучи нагло увереннным в своей безнаказанности. Мне хотелось поставить его в такое же положение, в какое он ставил других...
  В Цзаоюане меня остановил окрик часового:
  - Стой, пропуск!
  Я ответил:
  - Советский корреспондент...
  Радист Леонид Долматов молча принял от меня свернутый листок бумаги и, под мерный рокот движка, в его наушниках тонко запела родќная мелодия морзянки, он четко отбивал ключом тире и точки. Розоќвый свет от стеариновой свечи озарял его белое лицо с застывшей улыбкой и жесткой складкой у рта. Он держал связь с Родиной.
  В Яньань продолжали съезжаться делегаты на VII съезд КПК. Линь Бяо вернулся в Китай из Советского Союза в феврале 1942 г. и до марта 1943 г. выполнял поручения Мао Цзэдуна по связи с гоминьдановским командованием, постоянно находясь в Чунцине в качестве помощника Чжоу Эньлая по военным вопросам. С весны 1943 года Линь Бяо определился в Яньани. Официально он числился в прежней должности командира 115-й дивизии, фактически же никаких опредеќленных обязанностей не выполнял, проходил своего рода "акклиматиќзацию" после длительного пребывания в Советском Союзе (на лечении с 1938 по 1942г.). К нему присматривались, давали возможность "поскучать в уединении".
  Первое время Линь Бяо часто заходил к нам потолковать о положении на полях сражений Второй мировой войны. Явное недоверие к нему со стороны Мао Дзэдуна и его помощников нас настораживало и по этой причине мы искусственно ставили барьер к более тесному сближению. Оно могло только еще больше повредить Линь Бяо, тем более что каналы наших корреспондентских связей к нему ни с какого конца не примыкали.
  Внешне Линь Бяо по первым встречам производил совершенно неожиданное впечатление. Прославленный полководец крупного масштаба, прошедший большую и очень тяжелую школу революционных и военных испытаний, он выглядел крайне несолидно. Был более похож на стуќдента, чем на боевого командира. Белая кожа и правильные черты лица с густыми бровями и прямым носом делали его похожим на иноќстранца. Спокойная манера рассуждать и стремление добраться до исќтины говорили о желании познавать, а не командовать,
  В свои 35 лет Линь Бяо имел уже богатую военную биографию, но это нисколько не делало его заносчивым, не лишало его природной скромности.
  Линь Бяо не отказывался от своего взгляда на ведение войны против японцев силами войск КПК. Он продолжал настаивать на актиќвизации военных действий и крайне был недоволен тем, что его отозвали из войск в такое важное время.
  В Яньани Линь Бяо женился на студентке Яньаньского университета Е Тюнь /Е Цюнь/, дочери командующего Новой 4-й армии Е Тина, который после предательского нападения гоминьдановцев в январе 1940 года содержался под арестом у Чан Кайши с молчаливого согласия Мао Цзэдуна.
  Мне довелось тогда присутствовать на свадьбе Линь Бяо в неожи-данно выпавшей на мою долю роли шафера. Я случайно оказался в тот воскресный день вблизи Ваньцзяпина, куда привлекло меня неќобычное скопление празднично настроенных людей.
  Это была свадьба Линь Бяо. Все собрались на открытой площадќке со скамейками для зрителей и небольшим помостом для артистов, где обычно проходили вечера художественной самодеятельности. Зриќтели расселись по местам, организаторы свадьбы, коротко посовещавќшись, стали выбирать шаферов. Для невесты избрали жену Чжу Дэ Кан Кэтин, а шафером жениха предложили стать мне. Я принял за честь это высокое назначение, но совершенно не знал, что при этом нужно делать. Тогда мне сказали, делай как Кан Кэтин. Точно копируя ее движения, мы вывели сочетающихся браком с разных сторон на помост и поставили в удалении лицом друг к другу. Затем получиќлась заминка. Застенчивое лицо Кан Кэтин порозовело, она как-то нерешительно посмотрела на меня, зрители многозначительно улыбалисъ. Потом она вдруг неловким движением толкнула в шею невесту навстречу жениху, а я повторил то же самое. Сочетающиеся сошлись на середине сцены, взялись за руки и одновременно поклонились в зал. Зрители горячо аплодировали. На этом и закончился весь обряд.
  Никакого застолья, никакого веселья за сим не последовало.
  Просто походили немного все вместе по берегу речки и поболтали о
  том о сем. Е Тюнь прогуливалась в окружении своих подруг, студенток, у ее ног ласкался маленький черный щенок - редкий представитель домашних животных в Яньани. Я поласкал рукой щенка, соскучившись по такой живности.
  - Это нам подарил Дэн Фа, - приятным голосом сказала Е Тюнь, - мы его завтра зарежем.
  Как-то не по себе стало от этих слов. Уже не первый год я в Яньани, а к таким вещам так и не привык. И тут же с грустью подумал, что у меня были большие возможности преподнести им лучший свадебный подарок.
  
  ИЗ ПОСЛЕДНИХ ВСТРЕЧ
  
  В начале октября 1943 г. стало известно о скором прибытии самолета, на борту которого Алееву, Долматову и мне предстояло возвратиться на Родину. В связи с этим, по договоренности с руководством КПК, было принято решение произвести разведку дополнительных посадочных площадок на тот случай, если яньаньскую по каким-либо причинам использоќвать окажется невозможно. Руководители усмотрели в этом мероприяќтии удобный случай восполнить пробел в общем плане обороќны Особого района.
  
  Фото из книги "Особый район Китая" П. Владимирова, Игорь Южин третий справа во втором ряду в темном френче.
  Исходя из этих соображений была создана специќальная группа для полевой поездки: Ван Шитай в качестве начальниќка, Ян Шанкунь как специалист, поскольку в свое время он обучалќся летному делу в Москве, Ван Дунсин как представитель оргаќнов безопасности и я, как один из наиболее заинтересованных лиц.
   Работа усложнялась тем, что бедная во всех отношениях местќность была тем более бедной на ровные площадки. Лишь в долинах мелководных речек с трудом можно было выкроить более или менее под-ходящие участки.
  Искать пришлось долго, однако работали мы с боќльшим подъемом. Товарищи по команде в равной мере сознавали полезќность этой работы, к тому же на них оздоровительно действовала коќроткая передышка от чжэнфына, они получали разрядку. До самого заката мы не сходили с коней, вымеряя расстояния и на ходу производя необходимые расчеты. На бивак становились там, где заставала ночь. Питались одинаково скверно, хотя только что был собран ноќвый урожай.
  В одной деревне, состоявшей из десятка построенных в один ряд ветхих фанз-лачуг, нам отвели для ночлега пещеру на отшибе, служившую гостиницей для приезжих. В сумерках поели жидкой чумизќной каши, сдобренной маринованными овощами из походного припаса Ван Шитая - в чистой эмалированной кастрюльке с крышкой аккуратќно порезанные ломтики морковки, редьки, перца, бобовые стручки, свекла и обязательно чеснок, залитые светлым чумизовым уксусом.
  Ван Дусин от чумизной каши отвалился последним, пока не съел остатки.
  - Однако ты, почтенный Ван, - сказал я в шутку, - бочка с кашей (фаньтун), - что по-китайски означает обжора, ругательство совершенно недопустимое по отношению к чужому человеку. Но Ван Дусин не был для меня посторонним человеком. Не первый раз мы в совместном походе, бывало куда хуже, и мы очень близко сдружились, находясь вместе в более сложных боевых условиях. Мне просто хотелось проверить реакцию такого находчивого китайца на такую издевку. Ван ответил молниеносно, не думавши и очень хлестко:
  - А ты, почтенный Ю, бочка с навозом (фынтун).
  Обмен ругательствами произошел полный и мне очень понравилась, я сказал бы, чисто кавалерийская реакция Ван Дусина. Я хорошо запомнил этот урок словесности и в дальнейшем применял подобное в соответствующих условиях с большим успехом.
  Когда совсем стемнело, из-за горы взошла ясная луна, и мы уже собирались укладываться ко сну; в деревне как раз замелькали яркие фонари, и началось какое-то движение.
  - Так сегодня же 10 октября, а я совсем забыл, - спохватилќся Ван Шитай, - праздник "Двух десяток", - праздник Большой луны, крестьянский праздник урожая (шуаншицзе).
  Мы пошли в деревню посмотреть, как проходит праздник.
  Во всех фанзах двери были открыты и освещены светильниками: у кого побогаче - керосиновым фонарем, победнее - стеариновой свеќчой, а у самых бедных - масляной лампадой. На лавках аппетитно разложены плоды урожая - арбузы, помидоры, огурцы, рис, чумиза в плошках, початки кукурузы, лепешки, пампушки - словом, все, чем был богат хозяин. Селяне толпою ходили от лавки к лавке, смотреќли, разговаривали мало. Ходили и мы вместе с ними. По ритуалу в этот день говели, и яства выставлялись не для людей, а для богов, чтобы те не обошли их на будущий год своей милостью. Так мы не "солоно хлебавши" вернулись в свою гостиницу.
  - Однако, ноги помыть нужно (сицзяо), - неожиданно озадачил всех Ван Дусин.
  - Что за неуместная выдумка, - возражали мы, - где взять воды, для питья и то в чайнике осталась самая малость.
  - Вы его неправильно поняли, - стал объяснять Ян Шанкунь, - он сказал "синьцзяо", переспать с женщиной.
  Мы засмеялись, а Ван Дусин смутился окончательно и, перестав бормотать на своем родном цзянсийском диалекте, сказал на чистом пекинском:
  - Шуйцзяо - ложиться спать, а вы что меряете на свой аршин? Голодной куме хлеб на уме, а я человек женатый и меня дома хозяйка ждет.
  - Не обижайся на нас, почтенный Ван, - примиряюще сказал Ян Шанкунь, - с древними философами Лао Цзы и Конфуцием случались истории и похуже.
  Укладываясь ко сну, мы слушали интересный рассказ Ян Шанькуня о приключениях древних философов. Первым был рассказ писателя Мао Дуня "Обед Конфуция".
  - Это я к тому, чтобы ты, Ван, не обижался на "бочку с кашей", - пояснил Ян Шанкунь, - а в части нечеткого произношения из-за большого количества диалектов, языковые курьезы - явление весьма распространенное. Писатель Лу Синь, китайский Горький, об этом написал рассказ о Лао Цзы, называется "Через заставу".
  Талантливый Лу Синь собрал в этом рассказе все чисто китайское от сексуального до остро социального и это все как-то ассоциировалось в перессказе Ян Шанкуня с окружавшей нас действительностью...
  Скоро исполнилось бы три года моего пребывания в Китае. Многое я там понял и ко многому успел привыкнуть. И то, что на первый взгляд казалось шиворот-навыворот и задом наперед, как китайские штаны, все оказалось на месте.
  Например, китайскаячя торгашеская психология. В каждой фанзе, даже в такой глухой деревне как эта, продается все, что найдется. Если подохнет курица, то хозяин подвесит ее на крюк, может быть, кто и купит. Недаром, в ресторанах, когда вы заказываете курицу, вам ее сначала покажут живую. И вы вправе пойти и лично убедиться, как ее будут готовить. А если не пойдете, то могут приготовить и дохлую. Мелко порубленную и приправленную специями вы не отличите на столе свежей курятины от дохлой.
  Или многоженство. Происхождение многоженства в Китае имеет определенные социальные корни. "Жена Вэнь Вана радовалась, когда ее мужу привозили новую жену" (Из книги песен "Шицзан", 12 век до н.э.). Почему она радовалась?
  В Поднебесную входило более ста княжеств, во главе которых должны были стоять родственники Вана, лучше всего сыновья, разумеется. Но не могла же одна жена родить сто сыновей! Поэтому Ван брал себе дополнительно столько жен, сколько позволяли его материальные возможности.
  На ночлег я устроился под открытым небом. Под яркой луной не спалось. Вдруг в пещере поднялась тревога. Слышалась возня, смех и громкие ругательства Ван Дунсина. В пещере зажгли свечу.
  - В чем дело? - окликнул я.
  - Саодан цилайла! - ответил с юмором Ван Дунсин, - что означает "началась очистительная операция". На них в пещере, как и следовало ожидать, напали блохи.
  В Яньань мы возвращались с юга по сианьскому тракту, грязные, обовшивевшие и вымокшие от дождя насквозь. Дули холодные северные ветры, знобило.
  На последнем бинчжане нам повстречался необычный для этих мест странник. Аляповато сшитый из легкой черной материи халат висел на нем мешком. На широком бамбуковом коромысле он нес две сплетенные из свежего лозняка корзины, свободно раскачивавшиеся в такт его широкому шагу. Он бодро вошел во двор бинчжаня, поставил пустые корзины на землю.
   По-воински подтянутый, остановился перед начальником бинчжаня по стойке "смирно", отдал честь и тут же обќрушил на него серию штыковых приемов, искусно выполненных коромысќлом. Веселый пилигрим привлек к себе всеобщее внимание. Он оказалќся демобилизованным солдатом 120-й дивизии, державшим путь из Сеќверной Шаньси к месту своего нового жительства, о котором имел весьма смутное представление.
  Уроженец провинции Хэнань, в двадцатилетнем возрасте он ушел из родного села вместе с сельчанами, гонимыми голодом после опустошительного наводнения. В 1938 г. он добровольно вступил в 8-ю армию, где исправно нес службу рядового солдата. Теперь, когда ему исполнилось 25 лет, его демобилизовали в связи с решением ЦК КПК о сокращении армии.
  - Что же ты теперь собираешься делать? - спросили мы.
  Ответил он пространно. Возвращаться на родину ему не имеет никакого смысла. Там в этом году была засуха, и новый поток беженќцев устремился из провинции Хэнань. Ремеслу он смолоду никакому обучен не был, поэтому самое верное дело - это заняться торговлей. В качестве основного капитала он намерен использовать те двести пятьдесят юаней, которые получил при увольнении в качестве выходќного пособия. Сейчас он направляется в сторону Сиани. По слухам, там идет оживленная торговля. Деньги у него целы все: кормится в пути он бесплатно на бинчжанях, для этого у него имеется специальќное свидетельство. Корзинки для транспортировки своего будущего товора он сплел сам, а коромысло вырезал в попавшейся ему на пути бамбуковой роще.
  Незадачливый "бизнесмен" рассказывал о своей ближайшей перспективе с увлечением, по его лицу расплывалась наивная, детская улыбка. Его примитивный энтузиазм создал и нам веселое настроение. Этот, казалось брошенный на произвол судьбы, молодой человек не унывал.
  В этом маленьком эпизоде ярко воплощалась характерная китайќская действительность: судьба одного человека в динамике развития революционного процесса неразрывно связана с решающей ролью армии в социальных событиях. Армия в Китае, как утверждали многие советќские и иностранные военные специалисты, представляла собой своего рода отдушину от безработицы, и если бы сократить эти огромные армии хотя бы наполовину, то не один миллион уволенных людей мог превратиться в новых бандитов.
  Так обстояло дело с проблемой армии в сравнительно мирное время. Увольнение из армии теперь, в период войны, таких лихих вояк, как этот солдат, вызывало удивление. Однако этим актом руќководство КПК, похоже, преследовало определенную цель. В данных условиях уволенный солдат, уроженец Хэнани, не мог устроиться в Особом районе, где местные жители сами существовали впроголодь, а при большом насыщении войсками территории Китая он не мог стать и бандитом. Следовательно, он мог лишь перейти на службу в другие войска, в данном случае гоминьдановские. Такие солдаты, прослуќжившие в 8-й армии пять лет и более, были лучшими агитаторами КПК, попадая в среду гоминьдановцев. В этом и заключался главный смысл частичной демобилизации войск КПК в военное время.
  Бинчжань располагался в просторной усадьбе бывшего довольно богатого, по всей видимости, помещика. Во дворе ютилась крестьянќская семья. Хозяин, на вид невзрачный мужичок, управлял мельничным агрегатом, состоявшим из двух жерновов на деревянной подставке. Верхний жернов приводился в движение впряженным в дышло ишаком. Правый (внешний) глаз ишака прикрывала шора, чтобы от кругового движения у бедняги не кружилась голова.
  Хозяйка, очень красивая, средней полноты женщина, ходила по двору на маленьких ножках, прямая и грациозная. Недаром китайцы говорили, что женщинам с раннего детства туго бинтуют ступни ног именно для того, чтобы искусственно задержать их рост и этим придать женской фигуре изящество. На деле этот варварский обычай служил большему угнетению и унижению китайской женщины. Особенно жестоко страдали от этого женщины пожилого возраста. На горных тропах нередко приходилось наблюдать, как женщины преодолевали узкие опасные участки на четвереньках.
  У этих супругов было трое детей. Мальчик, только что начавќший ходить, - гордость родителей, и две девочки - лет пяти и деќсяти. Когда пришло время кормить малыша грудью, мать позвала его к себе. Тот, насосавшись, побежал к отцу и получил от него покуќрить трубочку, а мать тем временем подозвала к себе сначала младшую, потом старшую дочерей и выкормила им оставшееся у нее молоко.
  Я не видел в Китае рахитичных детей - и это в условиях, каќзалось самой невероятной бедности. Быть может, это матери своим молоком спасали детей от недуга, тем более что в Китае молочного скота почти не держали.
  До возвращения на Родину оставалось уже немного времени, а Яньань тем временем опять меняла свой облик. Прибыло много новых людей, это были делегаты опорных баз КПК со всего Китая на VII съезд партии. Прекратились оргии дамина и дафана. Чжэнфын оканчательно вступил в свою завершающую стадию тихого самоперевоспитания и написания "повинных".
  Однажды в полдень нас навестили два крупных военачальника 8-й армии, Лю Бочэн и Пэн Дэхуай, прибывшие делегатами на съезд партии. Встречаться с ними нам до сих пор не приходилось. Фронтовики, подтянутые, со строгими, озабоченными лицами, изрезанными крутыми складками, своим внешним видом и манерой поведения они резко отличались от яньаньскнх кадров, подавленных и расслабленных воздействием чжэнфына.
  Лю Бочэн и Пэн Дэхуай - два подлинных героя национально-освободительной борьбы китайского народа, одни из основателей Ки-тайской Красной армии, зачинатели советского движения в Китае. Эти разные в общем-то люди одним путем пришли в революцию - через Коммунистическую партию.
  Теперь они сидели вместе с нами за одним столом, простые и скромные. О многом хотелось поговорить чисто по-товарищески, как коммунисты с коммунистами. Но глухая стена чжэнфына мешала нашей откровенности. Мы ограничивались в беседе общими замечаниями о международной обстановке, в центре которых были успехи советских вой-ск на фронтах против фашистских захватчиков. Мы не должны были затрагивать больных тем внутриполитической жизни КПК, это могло пагубно отразиться на положении этих замечательных людей. Поэтому мы о многом умолчали, что не мешало нам хорошо понимать друг друќга.
  Проездом из Юйлина в Чунцин в Яньани задержался на несколько дней гоминьдановский генерал Дэн Баошань. По этому случаю в Яньцзялине устроили пышную встречу. В зале сидело много новых людей. Их легко было отличить по серьезным строгим лицам. Мы сидели на боковой скамейке и могли хорошо видеть лица доброй половины зала.
  Недалеко от нас сидел Не Жуанчжэнь. Я видел его здесь первый и единственный раз. Застывшие выпуклые черты его лица напоминали кентавра. Это единственный из крупных военачальников КПК, в составе войск которого имелись кавалерийские формирования. От других военачальников он отличался и тем, что имел высшее техническое образование инженера-химика.
  Церемония проходила по класќсическому традиционному образцу. Дэн Баошань и Мао Цзэдун вошли в зал из противоположных боковых дверей одновременно, поклонились друг другу и сели рядом в первом ряду. Затем они так же с противоќположных сторон поднялись на сцену и снова поклонились друг другу. После этого Мао Цзэдун сел на свое место, а Баошань вышел на середину сцены и произнес короткую речь.
  В своей речи оратор отметил плодотворную, по его мнению, добрососедскую связь с Особым районом в период антияпонской войќны. Доброжелательно отозвался о существующем порядке в Особом районе, установленном коммунистами, и лишь слегка покритиковал, как он выразился, плохое состояние дорог, передвигаться по которым крайне утомительно. По своему внешнему виду и манере произносить речь он во многом напоминал Мао Цзэдуна.
  Я поделился своим впечатлением с Алеевым, на что тот ответил:
  - Все они, опиекурильщики, на одно лицо.
  Он считал Мао Цзэдуна опиекурильщиком. Причем, по мнению Алеева, опиекурение здоровью состоятельных людей при хорошем пита-нии особого вреда не причиняет.
  А вот и самая последняя встреча в Яньани. Умирал комисќсар. Легендарный комиссар 120-й дивизии Гуань Сяньин, китайский Фурманов, как прозвали его бойцы 8-й армии. Коммунист с большой буквы, интеллигент в самой лушем понимании этого слова, один из первых создателей КПК и Китайской Красной армии, близкий соратник Ли Дачжао.
  Комиссар умирал медленно от неизлечимого туберкулезного недуга, дни его жизни были уже сочтены. Врачи прорезали ему отверќстие в боку, откуда гной через резиновую трубочку стекал в подвеќшенный к поясу пузырек. Его держали в пустынном ущелье в госпитальном изоляторе на противоположном от Главного госпиталя берегу Яньшуй, где ранее находилась тюрьма для наиболее опасных узников да "лобное место", где совершались по ночам казни. Какой нужно обладать бешеной злобой, чтобы додуматься поместить умирать такого человеќка в это проклятое людьми место?
  Гуань Сяньин третьим по счету из славной плеяды легендарных комиссаров Китайской Красной армии расставался с жизнью у нас на глазах. Первым был Сян Ин - комиссар Новой 4-й армии, предательски убитый в январе 1941г. во время "событий в Северном Аньхой", а находившиеся вместе с ним Лю Шаоци и Пэн Чжэнь "каким-то чудом" остались невредимы. Вторым был Линь Чуньдань (Чжан Хао, родной дядя Линь Бяо) комиссар 120-й дивизии, годом ранее (1942 г.) в этом же самом ущелье, буквально на глазах у Гуань Сяньина тайно умерщвленный молодчиками Кан Шэна.
  Гуань Сяньин умирал естественной смертью, но Мао Цзэдун с Кан Шэном садистки сделали невыносимыми последние дни его жизни. Он, подлинный марксист-ленинец, был страшен им и на смертќном одре, который они устроили ему у места ежедневных казней.
  Мы часто навещали комиссара. Вот и теперь, когда Алееву ценой невероятной хитрости удалось достать немного сахара-сырца и бурдюк душистого коровьего масла, я вместе с ним и Владимировым пришли к комиссару с прощальным визитом.
  Навсегда запомнилось его приветливое лицо с прядью мягких волос на лбу, орлиный взгляд честных глаз, черные мазки усов и волевой подбородок - большое портретное сходство с замечательным китайским писателем-реалистом Лу Синем.
  Мы возвращались в сумерках. У меня в глазах стояли рядом два лица - Гуань Сяньина и Лу Синя. И не только из-за их близкого портретного сходства. Вспомнился рассказ последнего "Маленькая история".
  "После революции, - писал Лу Синь, - когда реакция с удесятеренной силой подавляла все прогрессивное, когда всюду царило предаќтельство, и люди перестали верить друг другу, приехал я в Шанхай. В ранее утро сырой туман стелился по мостовой, на душе было гадко, знобило. Я нанял рикшу и отправился с рекомендательным письмом в редакцию в надежде получить работу. Рикша бежал быстро, и вдруг сбоку под его оглобли угодила старуха с узелочком в руке. С разбегу рикша сбил старуху. Она упала на мостовую, ее седые воќлосы слиплись от приставшей к ним грязи. Рикша остановился, опусќтил оглобли.
  - Вперед, - закричал я, - чего здесь мешкать.
  Рикша ничего не ответил, как будто бы не слышал этих слов. Он поднял старуху, бережно обнял ее и повел к дому. Я смотрел ему вслед, и его фигура, удаляясь, становилась все больше и больќше. В темной арке домов он скрылся с моих глаз великаном!"...
  ... Комиссар умирал, он в наших глазах уходил из жизни велиќканом!
  На прощание П.П. Владимиров в глухом ущелье среди камней провел со мной и Алеевым последнее совещание. Вопрос стоял о том, кому из нас двоих докладывать в Центре и содержание доклада. Я признавал платформу Ван Мина правильной, но высказался за поддержку Мао Цзэдуна как руководителя партией в сложных военных условиях. На этом и порешили.
  ***
  С тяжелым, раздвоенным чувством покидали советские корреспонденты Яньань в октябре 1943г. Невеселые вести везли они домой. Да и дома ждала неизвестность. За три года ни единого письма от родных - где они и что с ними?
  В войне после Курской битвы наступил коренной перелом. Теперь советские войска на всех фронтах наступали, но впереди было еще много трудных боев. И мы летели домой, чтобы на своей земле встуќпить в боевые будни. Чтобы исполнить свой ратный долг перед Родиќной.
  
  А ЧТО ДАЛЬШЕ?
  
  Мы наблюдали чжэнфын в Яньани без прикрас и со всеми его атрибутами. Если проследить дальнейшую историю КПК после описываемых в этом очерке событий, то будет прослеживаться сохранение как подразделений, так и их начальников.
  Еще до VII съезда Мао Цзэдун был провозглашен единоличным вождем КПК, "создавшим систему своих идей китаизированного марксизма". Из протокольных записей видно, что КПК сразу же после победы над Японией готовилась к гражданской войне за власть.
  Явно просоветская атмосфера после победы СССР диктовалась надеждой получения помощи и ускорением развития революционных процессов в Китае.
  США тем временем глубоко вторглись во внутренние дела Китая, укрепляя режим Чан Кайши, поэтому их маоисты относили к врагам и были настроены антиамерикански.
  В заключительном слове Мао Дзэдун был вынужден признать ошибки, допущенные при "проверке кадров". Но это был лишь маневр, чтобы ввести в состав ЦК ранее опороченных "москвичей" Ло Фу, Бо Гу, Ван Мина, Ван Цзясяна, Кай Фына и других. Последовательные интернационалисты стали нужны для хороших отношений и помощи от Советского Союза.
  Тему чжэнфына продолжила аграрная реформа 1947-1949гг. Снижение ссудного процента и арендной платы во вновь занятых районах, полная конфискация помещичьих и кулацких земель под руководством Пэн Чжэня и Кан Шена. Их формы и методы имели самые отвратительные черты чжэнфына.
  Помещиков и кулаков по списку выводили с семьями на открытые площадки. Главу семьи со связанными за спиной руками с непокрытой головой ставили на колени, рядом тоже на коленях, с грудными детьми на руках, ставили жен и прочих членов семьи. К месту экзекуции собиралось все население. В первом ряду занимали место те, кому предстояло пройти эту процедуру по очереди. Специальный уполномоченный произносил речь с обвинительным заключением и затем предлагал всем предъявисть свой иск. После этого начинался самый настоящий суд линча. Из толпы, например, выходила пожилая тетка, ругала в лицо злополучного деспота, кричала ему, что весной он одолжил ей одну миску риса, а осенью взял с нее три. Потрясала в воздухе этой же самой миской и ударяла деспота по голове, плевала, щипала ему лицо, дергала за волосы безо всяких ограничений. Умеренные по своей натуре крестьяне, правда, никогда не доводили до кровопролитья, увечья или убийства, все дело сводилось до крайней степени публичного позора. Так продолжалось несколько суток без сна, пищи и воды. После такой обработки семью в полном составе отправляли на строительство дорог и ирригационных сооружений, где скверно кормили и заставляли выполнять тяжелую работу.
  И здесь приходит на память изречение из настольной книги Мао Цзэдуна, древнего трактата по военному искусству Китая Тайгуна, 12 век до н.э., что "главное в победе над врагом - это покорить народ".
  В решении пленума 1957 года прозвучит неслыханная по своему цинизму формулировка, что " в ходе проведения компании чжэнфын имеет место демагогия, но это вовсе не значит, что она не приносит пользы".
  Итогом Х съезда в 1973 году стали изречения, что "идти против течения - это один из принципов марксизма-ленинизма" и "культурные революции надо проводить каждые 7-8 лет".
  В Яньани 1941-1943 годов были "гоминьдановские шпионы", культурная революция выявила "новых ревизионистов".
  Примитивная историческая аналогия. Массовое сжигание тысяч книг и сотен конфуцианцев в 213 году до н.э. Линь Бяо назвал "величайшим преступлением всех времен", а маоисты называют "величайшим революционным подвигом, достойным восхищения" (Хунци, Љ10, 1973г.)
  ***
  
  На последнем свидании с Бо Гу передал мне большую пачку документов для Г. Димитрова. На словах он просил передать Димитрову и Мануильскому обо всем, что нам стало известно в Яньани. Я выполнил его просьбу.
  По возвращении в Москву в начале 1944 года я представил подробный отчет в военќную редакцию ТАСС, от которого был аккредитован в Яньани. Его руќководители сочли, что представленные мной материалы выходят за пределы их компетенции. На этом основании меня предќставили секретарю ЦК КПСС, начальнику Главного Политуправления Советской Армии Александру Сергеевичу Щербакову, который, неќсмотря на свою болезненную усталость и тяжелую перегрузку в раќботе, обстоятельно выслушал меня, а в заключение предложил напа-сать обо всем письмо И.В.Сталину.
  - Только не более семи с половиной страниц, - строго преќдупредил он, - Вы сами понимаете, что в такой напряженной обстаќновке у товарища Сталина нет времени читать длинные доклады.
  Я совсем не ожидал, что мои наблюдения приќвлекут столь высокое внимание. Требования А.С.Щербакова я выполнил полностью.
  Пусть главными судьями будут китайские товарищи, кто еще жив, с кем свела военная судьба нас в Яньани и за ее пределами, независимо от занимаемых постов теперь в КНР, и кто не покривит душой, оглядываясь на прошлое.
   Одним из первым советских представителей в Особом районе был Отто Браун (Ли Дэ). Он прошел с китайцами Великий поход и вернулся в Советский Союз уже из Яньани. Затем была группа Мотинова, ее смени мы и, наконец, там остался один доктор Теребин (Орлов).
  А вот резидент американской разведки Ма Хайдэ продолжает нести службу при пекинском дворе по сей день.
  Однажды, пользуясь подходящим моментом, я спросил Мао Цзэдуна:
  - Почему вытерпимо относитесь к американскому шпиону Ма Хайдэ?
  Мао ответил:
  - Ма Хайдэ не шпион. Он иностранец, пожелавший служить в китайской Красной армии. Мы приветствуем всех иностранных волонтеров, к этому нас обязывает интернациональный долг.
  Ма Хайдэ о китайцах знает положительно все. В этом нет никакого сомнения. По собственному опыту я знаю - кто ходил в Яньцзялинь играть в мачжан, для того у китайцев не было тайн. Ма Хайдэ по сей день ходит в пекинский "Яньцзялинь" играть в мачжан, а мы не ходим.
  А жаль!
  
  Москва, ноябрь 1964 года.
  
  ***
  Я убежден, что боевая дружба, спаянная пролитой в боях кровью, не будет забыта. Ничто не может осквернить боевой дружбы в правом деле.
  И тут я поставил точку. Словно спихнул с себя этакую глыбу.
  - Пора ужинать, - призывала жена, громыхая на кухне кастрюлями.
  Та самая жена, что мыкала горе одна с детьми, пока я находился в Яньани, а потом на фронтах Великой Отечественной Войны.
  
  ***
  Самому мне по долгу журналистских обязанностей приходилось участвовать во встречах с Чжоу Эньлаем неоднократно, но первая из них была, можно сказать, уникальная.
  Это произошло в марте 1950 года на торжестве по случаю успешного завершения советско-китайских переговоров, закончившихся подписанием договора о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи сроком на 30 лет. К этому дню было приурочено чествование И.В.Сталина по случаю его 70-летия.
  Встреча состоялась в гостинице Метрополь.
  Два зала, соединенных открытым проемом под прямым углом, были уставлены столами так, что с каждого места можно было видеть гостей в обоих залах. Ряды столов примыкали к главному, где сидели рядом Мао Цзэдун и Сталин. В их сторону были обращены все взоры.
  В этом же зале разместились главные руководящие лица и китайская делегация в полном составе.
  В нашем зале были гости разные по своему общественному положению: военные, дипломаты, артисты, передовики производства и колхозники, писатели, журналисты и даже студенты.
  Мое место за столиком оказалось рядом с Галиной Улановой и военным советником по авиции в Китае, героем Советского Союза, Прудковым.
  Задравный тост в честь нерушимой советско-китайской дружбы провозгласил маршал Булганин.
  После первого бокала, опять же Булганин в качестве главного распорядителя призвал гостей хорошо провести время, подкрепиться и не стеснять себя никакой официальностью.
  За нашим столиком роль распорядителя принял на себя Прудков, он понял призыв Булганина отнюдь не двусмысленно. Увереным жестом от локтя он сдвинул рюмки и фужеры, оставив себе и мне самые вместительные, и разлил в них поровну бутылку коньяку. Из обильных яств его фантазия не пошла далее румяного окорока.
  Для Галины выбор в этом отношении оказался до обидного ограниченный. Ей принесли вазочку сухариков и чашечку чая, благо китайского, дундин, золотой дракон, - скудный рацион балерины.
  В самый разгар всеобщего воодушевления, когда Прудков разливал очередную бутылку, а Галина с опаской следила за координацией его передних конечностей, мимо проходил Чжоу Эньлай.
  Чжоу подошел к одному из столиков и взял за руку киноактера Андреева, пригласив с собой. Тишина водрузилась, как говорят в таких случаях, оглушающая.
  Чжоу представил артиста Сталину, наполнил бокалы перед ними грузинским вином и выразительным жестом предложил выпить.
  Андреев с бокалом в руке повторил тот самый тост из кинокартины "Падение Берлина", которая недавно вышла на экран.
  Сталин поднялся со словами:
  - Придется выпить, - сказал он, - поскольку мы уже знакомы с вами по экрану.
  Взорвалась буря оваций. Военные кричали ура, артисты бис и браво, а китайцы дружно скандировали "Цзай лай игэ", то есть "Повторить еще"!
  Потом заиграла музыка и появились танцевальные пары.
  Разительная пантомима Джоу толкнула меня на дерзость - я пригласить Галину танцевать. И каково же было мое удивление в долей ужаса от содеянного, когда она согласилась.
  Перед нами расступились пары. У меня хватило духу пройти один круг вальса, на большее я не решился.
  - У вас есть слух, сказала Галина профессионально.
  А мне подумалось, что ей просто хотелось проверить действие выпитых бокалов на координацию конечностей.
  И еще подумалось, было бы более к месту, если бы с Галиной танцевал Джоу Эньлай.
  Столы стали редеть, и я отправился пешком домой на Плющиху. Был морозец и шел снег, но уже начиналась весна.
  Да, это была весна бурного расцвета советско-китайской дружбы. И кто бы мог тогда подумать, что не пройдет и десяти лет, когда настанет осень увядания этой дружбы.
  ***
  После возвращения из Яньани меня направили на фронт. Войска I-го Украиского фронта готовились к прорыву немецкой обороны на главном направлении Белогородок, Изяславль.
  Эти места как раз приходились на тот район, где я до войны и до военной академии им. Фрунзе проходил службу в войсках стратегической конницы в качестве командира сабельного взвода 10-й имени Башкирского ЦИК верхнеуральского червоного казачества краснознаменного кавалерийского полка.
  После трагической гибели от бендеровской пули генерал-поковника Ватутина, командование I-м Украинским фронтом принял на себя генерал армии Жуков. Операция при фактически равном соотношении сил была задумана весьма искусно. Фронт прорывали две группировки в обход с флангов города Изяславль, того самого города, где до войны стоял наш полк.
  В качестве офицера-стажера при штабе 18-го гвардейского стрелкового корпуса я с рассветом выехал на подводе к участку прорыва на главном направлении. Редкие залпы батарей вели артиллерйскую подготовку.
  Вслед за наступашими батальонами я шел по опаленному боем полю. Бесснежное жнивье было усеяно трупами наших бойцов. Перед совсем еще молодым лейтенантом я остановился и снял головной убор.
  Свернул в сторону. Расстояние до уже освобожденного Изяславля не превышало десяти километров.
  Хутор Васьковцы, самый ближний от города. Его мы всегда проезжали, выезжая на полевые учения. Кругом тишина, бродила убогая неухоженная скотина.
  Захотелось пить. Свернул на хутор - ни души.
  - Эй, есть ли тут еще живые души! - окликнул.
  Тихо. Вошел в избу - ни души. Что же это? Хотел уже было уйти.
  Но что-то зашевелилось в конце проулка. Едва переступая ногами, в лохмотьях, опираясь на ветхие изгороди, ко мне двигалось жалкое существо.
  Подошла глубокая старушка.
  - Мне попить бы, мамаша.
  Ни слова не говоря, она вошла в ближайшую избу и вынесла ковш чистой воды.
  - Спасибо, родная.
  В ответ она безмолвно поднесла к своему лицу мою руку и оставила на ней неизгладимый след всоими шешавыми губами.
  Священный поцелуй матери-родины.
   Юрченко Игорь Васильевич, июнь 1944г.
  ***
  "Колтувский коридор"
  Июль 1944 года
  Начиная с 13 июля трое суток шли тяжелые кровопролитные бои. Войска 1-го Украинского фронта прорывали глубоко эшелонированную и в совершенстве оборудованную в инженерном отношении оборону немцев на дальних подступах ко Львову в направлении Зборов-Золочев.
  По плану операции фронта (Львовско-Сандомирская операция) прорыв намечалось осуществить в районе Сборов на фронте 6-8 км, куда должна было вводиться 3-я гвардейская танковая армия для развития оперативного успеха. Однако немцы успели подтянуть к участку прорыва две свежие дивизии, в результате контратаки которых нам вместо прорыва пришлось довольствоваться узким "проколом", то есть овладеть проселком, идущим вдоль лесистой лощины вглубь обороны противника на 20 километров.
  Согласно сложившимся военным взглядам, ввод в бой танковой армии до 1000 броне-единиц, нормально мог быть осуществлен на фронте шириной 3-5 км при наличии не менее 4-х сквозных марщрутов.
  А тут единственный проселок, стиснутый с флангов опорными пунктами обороны противника и на всем протяжении простреливаемый прицельно из всех видов оружия.
  Иного выбора не было, и 3-я Гвардейская танковая армия с утра 16 июля вводилась в этот, с позволения сказать, прорыв. С точки зрения военной теории это был неслыханный и, в случае неуспеха, неоправданный риск.
  Так или иначе мы ринулись в этот прорыв. Мы - это танки, самоходные артиллерийские орудия, колесная артиллерия, бронетраспортеры, броневики и масса автомашин - два танковых и один механизированный корпуса, плюс несколько бригад армейского подчинения. А ведь каждому соединению первого эшелона требовалось не менее одного маршрута. Здесь же все устремились по одной измызганной и на каждом метре простреливаемой огнем врага дороге.
  Риск? Да еще какой!
  Пробка образовалась уже на третьем километре. Там, где дорога прилегала к лесу, было еще сносно - танки ломали деревья и сами прокладывали себе путь. Здесь же, в безлесной лощине у маленькой деревни Колтув, всякий маневр исключался. Справ и слева от дороги располагались немецкие артиллерийские позиции. Образовалась страшенная пробка. Все остановились, и вырваться вперед на машине уже не было никакой возможности.
  На обочине собралась группа офицеров и солдат. Пролетело несколько самолетов, но не бомбили и не стреляли. На них никто не обращал внимания. Разговаривали, курили. Разведчики привели пленного. Переводчика не нашлось, и допрос пришлось вести примитивным способом - обыск, жесты.
  И вот в какой-то момент произошло то самое ужасное, о чем трудно передать словами и даже толком осмыслить собственые впечатления.
  На мне было кожаное пальто. Как я выскочил из узких рукавов и обмотал им голову, я не помню. Сказалось, видно, недавнее осколочное ранение головы. Пришел в себя от острой боли - так сильно приложился левым ухом к стволу дерева, у которого упал. Каким было возвращающееся сознание? Ужас. Безысходный животный ужас. Если бы это продолжалось долго, наверное, можно было бы сойти с ума. Кругом и всюду все рвалось... К счастью, продолжалось не долго.
  Потом, когда мы во всем разобрались, это оказалось залпом сосредоточенного огня нескольких дивизионов реактивных шестиствольных минометов, а продолжительность такого залпа не превышает 30-40 секунд.
  Когда я встал на ноги, пробки как ни бывало, машины как ветром сдуло. Вся деревня пылала в огне пожара и последний танк с диким ревом на высокой скорости взбегал по крутому обрыву. На месте осталось много тяжело раненых. Их быстро перенесли в относительно безопасное место и оставили на попечение менее тяжело раненным.
  После этого я отправился к своему броневику. Командир машины, сержант с золотой звездой Героя Советского Союза, сидел на "козырьке". На мою команду "Заводи!" он не ответил. Пришлось стаскивать его с машины за руку. Он двигался, глаза были открыты, но больше никак он не реагировал. Появился водитель, невредим. У броневика оказался пробитым только аккумулятор. Все же удалось завестись и прорываться из деревни через пламя пожара.
  Так началась блестяще завершенная Львовско-Сандомирская операция 1-го Украинского фронта, а начальный эпизод ее, Колтувский коридор, вошел в мировую историю военного искусства как один из ярких примеров самобытной доблести и находчивости, свойственной только русской, только советской армии.
   Юрченко Игорь Васильевич, полковник.
  

 Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2018