ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Каменев Анатолий Иванович
"Церковь сгорела, а кабак отстояли"...

[Регистрация] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Найти] [Построения]
 Ваша оценка:


"Церковь сгорела, а кабак отстояли"...

Ф.М. Достоевский

0x01 graphic

  

Достоевский в 1863 году


ПРАВДА ЕСТЬ В РУССКОЙ ЗЕМЛЕ

(Моя новая книга "НАУКА ПОБЕЖДАТЬ")

   Важные мысли из книги М.О. МЕНЬШИКОВА:
  
  -- Достоевский: великий старец, подвижник, и страстотерпец, и пророк...
  -- Он умирал в смутные, трагические дни, обре­мененный тяжкими предчувствиями...
  -- А ведь, Достоевский знал образованную Россию и темную...
  -- Сегодня великое общество действительно замечатель­ных людей -- полузабытое и безмолвное...
  -- Достоевский кричал: "Дети людей должны родиться на земле, а не на мостовой"...
  -- "Зем­ля -- все, а уж из земли у него все остальное, то есть и свобода, и жизнь, и честь, и семья, и детишки, и порядок, и церковь"...
  -- Достоевский: много укоров по адресу народа, сколько и восторгов, и укоров самых жестоких...
  -- "Загноился народ в пьянстве", "предан мраку и разврату"...
  -- Водка вносит в народ ужасы зверства...
  -- Она (водка) "скотинит и зверит человека"...
  -- Надо знать, что "русский народ не по тем мерзостям, кото­рые он так часто делает, а по тем великим и святым вещам"...
  -- Надо знать, что "народ совсем не сведущ в знаниях, но он просвещен в главном, что "единое на потребу"...
  -- Он (народ) обладает познанием добра и зла более верным...
  -- И мужик дышит лучшим воздухом...
  -- Интел­лигенция во всем виноваты тем, что они оторвавшиеся от народа и предавшие его...
  -- Наш культурный класс (интеллигенция) выродился в "маленький чужой народик"...
  -- Надо "обратить полное глубокое внимание -- на "оз­доровление корней"...
  -- Правда в том, что "народ духовно болен"...
  -- Основную болезнь народную: "Жажда правды, но неутоленная"...
  -- Именно сегодня надо понимать, что "жажда правды, но уже полной правды"...
  -- Правильно говорит старец: "основной идеал наро­да -- православие"...
  -- Только "правда есть в русской земле"...
  
  
   ВНИМАТЕЛЬНО посмотрите
   интересные исторические иллюстрации...
  
  
   **
  
   В те годы, когда нарождалось теперешнее молодое поко­ление, донашивал свою жизнь один великий старец, писа­тель по призванию, но отчасти и подвижник, и страстотерпец, и, если хотите, пророк.
  
   По крайней мере, до сих пор его счи­тают непревзойденным прозорливцем в самых глубоких и темных безднах души человеческой, и писания его, как мощи, все еще нетленны, и прикосновение к их духу до сих пор творит многочисленные чудеса.
  
   "Дух Господень на мне", -- мог бы в иные времена сказать этот писатель, ибо и в са­мом деле его проповедь была многим "пленным освобожде­ние", "слепым прозрение", сокрушенным сердцем -- мир и надежда на "благоприятное лето" Господне, на хорошие, сча­стливые времена.
  
   Вы, конечно, догадываетесь, о каком писателе я говорю.
   Нынешняя молодая Россия была в зачатии, когда умирал Достоевский.
   Он умирал в смутные, трагические дни, обре­мененный тяжкими предчувствиями; больной, он хватался за перо и коснеющей рукою спешил оставить родине свои мысли.
  
   Последний "Дневник" великого человека мы читали, уже идя за его гробом в одно февральское грустное утро. Последний "Дневник" можно рассматривать как предсмерт­ный завет Достоевского, как крик умирающего духа, если дух столь могучий вообще умирает.
  
   **

0x01 graphic

Крестьянская изба в конце ХVIII столетия.

С гравюры Лепренса.

   ...Толстой, влюбленный в кроткую душу народную, не нес ее в себе самом, как Досто­евский: с такою болезненною страстностью и отчаянием за нее, а временами с блаженной верой в нее и с гордостью, почти отталкивающей.
  
   Достоевский знал образованную Россию -- она прошлась по нему эшафотом и каторгой, и солдатскими истязаньями и чуть не замучила насмерть.
  
   Достоевский знал темную Россию, он вместе с мужиком валялся в пропасти человеческого горя.
  
   И тут-то, "на дне" жизни, в каторжном остроге, он еще раз пленился народом и уже навсегда прекло­нился перед ним.
  
   Преклонился как великому грешнику, но по­чти невольному, всегда падающему в грязь и всегда своею со­вестью омытому, -- существу, в великих страстях и муках как бы хранящему Христа в божнице сердца, существу, имеющему кроме внешнего, весьма корявого, еще какой-то внутренний, по­чти святой облик.
  
   Народу Достоевский посвятил свои самые горячие мечты, и можно сказать, что в тревоге о судьбе народ­ной он испустил последний вздох.
   Припомните его последний "Дневник"!
  
   В самом деле, теперь, когда крестьянский вопрос снова поставлен "превыше всего", позволительно было бы спро­сить не только живых сведущих людей, но и мертвых -- вот, например, таких тонких наблюдателей народа, как Достоев­ский, Тургенев, Щедрин, Глеб Успенский, Писемский, Ост­ровский.
  
   У нас издатели выпускают иногда невозможный вздор, интервьюеры бегают с анкетой по актерам и адвока­там.
  
   Но вот великое общество действительно замечатель­ных людей -- полузабытое и безмолвное.
  
   Вот чьи мнения стоило бы восстановить в памяти.
   Если бы наша журналь­ная молодежь, иногда решительно не знающая о чем писать, была бы предприимчива, в разгаре каждого общественного вопроса ею подавалась бы обществу талантливая "справка" из старой литературы.
  
   Публике лень или некогда рыться в библиотеке, некогда разыскивать, что думали наши великие люди о земле, о народе, о просвещении, о свободе веры и т. п., но хорошая справка могла бы вам напомнить все это и на­править вас в глубь источников.
   Подобный "доклад" по каж­дому вопросу был бы услугой и обществу, и тем великим, кого мы так скоро и так прочно хороним в своем забвении.
  
   Для примера позвольте мне напомнить некоторые мысли Достоевского, которые написаны им как завещание в по­следние его дни.
  

0x01 graphic

Торговка старыми вещами и рекрут в Екатерининское время.

С офорта Гейслера.

  
   Но прежде вспомним вообще, что такое был Достоевский, какой верой жил он относительно народа.
   Уже тогда, тридцать лет назад, всем бросалось в глаза явное обнищание крестьян и полное расстройство деревни. И тог­да для всех сколько-нибудь вдумчивых людей было ясно, что основной корень всех народных бед нужно искать в земле, в потерянном равновесии человека к земле, в оторваннос­ти от земли.
  
   У нас думают иногда, что так называемые бося­ки сочинены г. Горьким, как бы вызваны из тьмы манове­нием его пера; но нашествие босяков тревожило Достоев­ского еще двадцать семь лет назад.
  
   "Это будущие дикие, -- писал Достоевский ("Дн. Пис.", 1876 г.), -- которые прогло­тят Европу. Из них изготовляется исподволь, но твердо и неуклонно, будущая бесчувственная мразь".
  
   Вопреки обще­му обычаю -- говорить о важных вещах экивоками и как можно непонятнее -- Достоевский убежденно и честно ука­зывал причину босячества.
  
   "Вся причина -- земля, то есть почва и современное распределение почвы в собствен­ность", -- говорил он.
  
   Глубокий консерватор, Достоевский настаивал, что спасение народное в возвращении к земле. За четверть века до марксизма он уже боролся с кощун­ственной идеей перевести весь народ, как он есть, в город­ской пролетариат.
  
   "Дети людей, -- кричал Достоевский, -- должны родиться на земле, а не на мостовой. Можно жить потом на мостовой, но родиться и всходить нация, в огром­ном большинстве своем, должна на земле, на почве, на кото­рой хлеб и деревья растут"...
   "В земле, в почве есть нечто сакраментальное. Если хотите переродить человечество к лучшему, почти что из зверей наделать людей, то наделите их землей -- и достигнете цели".
  
   Землю Достоевский не отделял от народа.
  
   "Русский че­ловек, -- писал он, -- с самого начала и никогда не мог представить себя без земли. Уж когда свободы без земли не хотел принять (выше он объясняет, что это значит: "Мы ваши, а земля -- наша", -- говорили мужики дворянам) -- значит, земля у него, прежде всего, в основании всего. Зем­ля -- все, а уж из земли у него все остальное, то есть и свобода, и жизнь, и честь, и семья, и детишки, и порядок, и церковь -- одним словом, все, что есть драгоценного".
  
   Достоевский высказал эти прекрасные мысли десятиле­тием раньше другого великого писателя, и можно себе пред­ставить, будь он жив до сих пор, какое бы получилось из этих двух голосов громовое созвучие!
  

0x01 graphic

Городские сторожа в Екатерининское время.

С акварели Шефнера.

  
   Столь бесповоротно присоединяясь к народному догмату о земле, Достоевский далек был от маниловских идиллий, далек от того, чтобы идеализировать мужика.
   Напротив.
  
   По всем его сочинениям разбросано столько же укоров по адресу народа, сколько и восторгов, и укоров самых жестоких, дыша­щих той особенной непримиримостью, которой отличается вопль сына, оскорбленного бесчинством родной матери.
  
   Дос­тоевский в спокойные минуты утверждал, что "народ всегда и везде умен и добр", но часто кричал со стоном, что народ -- варвар, что "загноился народ в пьянстве", что весь он "предан мраку и разврату", что "в народе началось какое-то неслы­ханное извращение идей с повсеместным поклонением мате­риализму" ("Дн. Пис.", 1876 г.).
  
   Наблюдая ужасы зверства, которые вносит в народ водка, писатель не только кричал -- во весь свой голос, -- что водка "скотинит и зверит человека, ожесточает его и отвлекает от светлых мыслей", но в безна­дежном отчаянии пускался даже на смешные проекты.
  
   Он обращался с воззванием -- как вы думаете, к кому? -- к обществу покровительства животным, чтобы хоть оно вступи­лось за права человека, хоть оно что-нибудь сделало "для умень­шения в народе пьянства и отравления целого поколения ви­ном".
  
   "Ведь иссякает, -- вопил Достоевский, -- народная сила, глохнет источник будущих богатств, беднеет ум и развитие -- и что вынесут в уме и сердце своем современные дети наро­да, взросшие в скверне отцов своих? Загорелось село и в селе церковь; вышел целовальник и крикнул народу, что если бросят отстаивать церковь, а отстоят кабак, то выкатит народу бочку. Церковь сгорела, а кабак отстояли".
  
   Надо знать дух Достоевского, чтобы представить себе его бешенство при таком примере низости народной.
  
   В такие минуты он думал, что "все вещи сложились как бы с целью искоренить в человеке всякую человечность", что "обстоя­тельствами всей почти русской истории народ наш до того был предан разврату и до того был развращаем, соблазняем и постоянно мучим, что еще удивительно, как он дожил, со­хранив человеческий образ, а не то чтобы сохранив красо­ту его".
  
   Но тут же, истинно как сын родной своего народа, готовый отдать за него кровь свою, Достоевский спешил оправдать этого "варвара", из-под мрака и разврата показать подлинную его душу.
  
   Только что, прокляв все язвы его и скверны, Достоевский становится перед народом, чтобы за­щитить его.
  
   "Но народ сохранил, -- кричит он, -- и красоту своего образа.
   Кто истинный друг человечества, у кого хоть раз билось сердце по страданиям народа, тот поймет и изви­нит всю непроходимую наносную грязь, в которую погру­жен народ наш, и сумеет найти в этой грязи брильянты.
   Повторяют, судите русский народ не по тем мерзостям, кото­рые он так часто делает, а по тем великим и святым вещам, по которым он и в самой мерзости своей постоянно возды­хает.
   А ведь не все же и в народе -- мерзавцы, есть прямо святые, да еще какие: сами светят и всем нам путь освеща­ют" и пр., и пр.
  
   (Скажу в скобках -- цитировать Достоевского истинное мученье, так трудно оторваться от этого потока мыс­ли и найти мелкое место, где бы можно было прервать его.)
  

0x01 graphic

Петербург при Екатерине Второй. Народные увеселения.

С гравюры Ходовецкого.

  
   У Достоевского было общее со славянофилами полное поэзии представление о душе народной, о том, что она при­няла в себя Христа и несет кроткий Его образ в рабьем зраке.
  
   Как впоследствии Лев Толстой, так в 1876 году Дос­тоевский восхищался и принимал целиком известную фор­мулу Константина Аксакова -- ту, что народ наш давно уже просвещен и образован.
  
   Эта формула, как "дикий парадокс", возмущала либеральное общество, но надо понять мысль сла­вянофилов, встать на их точку зрения.
  
   Если Христос есть действительно "истинный свет", если есть в Нем и в са­мом деле спасающее начало, то просвещены, конечно, те клас­сы населения, которые действительно верят в Христа и ко­торые не имеют иной мудрости, кроме этой.
  
   Пусть народ совсем не сведущ в тех знаниях, которые составляют и для нас роскошь, пусть он не письмен и не книжен и совсем не силен в умствованиях человеческих.
  
   Но зато он просвещен в главном, что "единое на потребу".
   Он обладает познанием добра и зла более верным, чем мы, ибо оно от Бога, тогда как наше -- от людей.
  
   В то время как наш свет льется нам как бы сквозь узорные и цветные стекла, мужику сияет солнце прямо из вечности небесной.
   Подобно тому, как, не зная соста­ва воздуха, мужик дышит лучшим воздухом, чем мы, знающие его состав, так, не умея формулировать нужных для жизни ус­ловий, мужик безотчетно вливает свою жизнь в эти формулы и крепко их держится.
  
   Оттого крестьяне одновременно пора­жают и крайним своим невежеством, и глубокою мудростью, и эту именно мудрость -- чистоту сердца и здравый смысл -- славянофилы считали образованностью нашего народа.
  
   Его нищета, его глубокая беспомощность -- не от незнания, как жить, а от причин внешних. Народ знает, как жить, и это знание доподлинное, философское, Христово и потому священное, но давление ложной цивилизации мнет и увечит жизнь.
  
   По мнению Достоевского, во всем виноваты "мы", интел­лигенция, оторвавшиеся от народа классы и предавшие его.
  
   Всей меры презрения к интеллигенции у Достоевского нельзя измерить -- к интеллигенции либеральной, к "белым жиле­там", к "либеральным Копейкиным", и тут он доходил до явной несправедливости.
  
   Достоевский утверждал, что наш культурный класс выродился в "маленький чужой народик", сидящий на шее у огромного и командующий им без всяко­го права.
   Он требовал, чтобы образованные классы "пре­клонились перед народом" и приняли у народа его правду, хотя при условии, что и народ должен принять нечто наше.
   Во всяком случае, для Достоевского не было и тени сомне­ния, что истинное знание государственное, истинный разум жизни принадлежит не нам, а простому мужику.
  
   На эту тему написан и предсмертный "Дневник Писателя".
  

0x01 graphic

Издание Екатерининского "Наказа".

С гравры Шофера

  
  
   Читаешь эти знаменитые страницы и просто диву даешь­ся: совершенно будто вчера они написаны, будто еще сыра бумага, вышедшая из печатного станка. (А.К. - пишу об этом и я...)
  
   Буквально все те же злобы дня, те же коренные, нерешенные, колоссальной важно­сти исторические вопросы.
  
   Те же речи о Восточном вопросе, о расстроенных финансах, об ожидавшихся реформах -- "ка­питальных и чрезвычайных". Образованное общество мечтало точь-в-точь о том же, что и теперь, крестьяне точно так же грезили о земле.
  
   Достоевский замечает, что уже лет десять до того шло точь-в-точь такое же реформационное брожение:
  
   азначались ревизии, устраивались комиссии для исследова­ния благосостояния русского мужика, его промышленности, его судов, его самоуправления, его болезней, его нравов и обы­чаев и др. Комиссии выделяли из себя подкомиссии на соби­рание статистических сведений, и дело шло как по маслу, то есть самым лучшим административным путем, какой только может быть".
  
   Это тридцать -- сорок лет назад! (А.К.- сейчас уже 108 лет).
  
   Но Достоев­ский ставил как будто ни во что этот "самый лучший админи­стративный путь".
   Он горячо советовал все это отложить и по возможности забыть, насколько хватит забвенья.
  
   Все на время забыть -- и бедность, и заграничные долги, и дефицит, на одно лишь обратить полное глубокое внимание -- на "оз­доровление корней".
  
   Достоевский думал, что наша интелли­генция, "замкнувшаяся в своем чухонском болоте", теряю­щая с каждым поколением кровное родство с народом, совер­шенно не в курсе общенародного дела, что она затормошена вихрем ежедневных бюрократических задач и прямо не зна­ет, в чем главный корень.
  
   Главный корень, говорит он, это мужик, "мозольные рабочие руки".
  
   Это звучало, конечно, не ново и тогда, но раз банальную истину говорит великий человек -- ясно, что он сейчас прибавит что-то важное, даст ей новый неожиданный смысл.
  
   "Я разумею, -- говорит Достоев­ский, -- лишь духовное оздоровление этого великого корня, который есть начало всему. Да, он духовно болен -- о, не­смертельно, -- главная мощная сердцевина его души здорова, но все-таки болезнь жестока. Какая же она, как называется?"
  
  

0x01 graphic

  

Памятник в Рыбацкой слободе, близ Петербурга, поставленный Екатериной Второй в память того, что в войну со Швецией, в1789 г., жители этой слободы добровольно поставили по одному рекруту с четырех человек.

  
   Мысль, что народ духовно болен, сразу дает новое содер­жание избитой фразе об оздоровлении корней.
  
   Сказать прав­ду, обыденное представление у нас весьма беспечное на этот счет: обеднел, дескать, мужик -- значит нужно назначить комиссию. Как мольеровский врач, мы все болезни лечим одним лекарст
  
   Когда через семнадцать лет Лев Толстой снова заговорил о духовной болезни наро­да как причине его текущих бедствий -- все удивились.
   Упадок духа -- возможно ли?
  
   Но забыли, что Достоевский по тому же, в сущности, поводу, сходя во гроб, говорил то же самое.
  
   Он прямо назвал эту основную болезнь народную:
  
   "Жажда правды, но неутоленная".
  
   "Ищет народ, -- говорит Достоевский, -- правды и выхода к ней беспрерывно и все не находит... С самого освобождения от крепостной зависи­мости явилась в народе потребность и жажда чего-то ново­го, уже не прежнего, жажда правды, но уже полной правды, полного гражданского воскресения своего в новую жизнь после великого освобождения его.
   Затребовалось новое сло­во, стали закипать новые чувства, стало глубоко вериться в новый порядок. После первого периода посредников перво­го призыва наступило вдруг нечто иное, чем ожидал народ.
   Наступил порядок, в который народ и рад был уверовать, но мало что в нем понимал.
   Не понимал он его, терялся, а пото­му и не мог уверовать.
   Являлось что-то внешнее, что-то как бы ему чужое и не его собственное..."
  
   Показание важное и от свидетеля достоверного.
   Достоев­скому было шестьдесят лет, когда он писал эти строки.
  
   Он родился, можно сказать, вместе с идеей освобождения -- когда она была опасной мечтой, он помнил дни гонения на нее и за нее нес каторгу, он пережил -- с его-то чутким сердцем -- всю драму и всю поэму тогдашних надежд.
  
   И если он, ясно­видящий, утверждает, что народ остался разочарованным реформой, то это истина, которой надо верить.
  
   Что народ ринул­ся было к правде Божьей, к полному гражданскому воскресе­нию своему и не нашел его -- этому нужно верить.
   Что же дальше?
  
   "Явилось, -- пишет Достоевский, -- бесшабашное пьянство, пьяное море как бы разлилось по России, и хоть свирепствует оно и теперь, но все-таки жажды нового, прав­ды новой, правды уже полной народ не утратил, упиваясь даже и вином.
   И никогда, может быть, не был он более скло­нен к иным влияниям и веяниям и более беззащитен от них, как теперь. Возьмите даже какую-то штунду и посмот­рите на ее успех в народе: что свидетельствует она?
   Искание правды и беспокойство по ней.
   Именно беспокойство, народ теперь именно "обеспокоен" нравственно.
   Я убежден даже, что если нигилистическая пропаганда не нашла до сих пор путей "в народ", то единственно по неумелости, глупос­ти и неподготовленности пропагаторов, не умевших даже и подойти к народу. А то при самой малой умелости и они бы проникли, как проникла штунда" ("Дн. Пис.", 1881).
  

0x01 graphic

  

Фельдъегерь Екатерининского времени

   Далее идут блестящие страницы проникновенного ана­лиза души народной, смущенной и мятущейся. Их следует перечитать всем, кто интересуется народной судьбой.
  
   "Ведь уж, кажется, дано управление, начальство, тут бы и успоко­иться, -- говорит Достоевский, -- ан вышло почему-то на­оборот. Вон высчитали, что у народа теперь, в этот миг, чуть ли не два десятка начальственных чинов, специально к нему определенных, над ним стоящих, его оберегающих и опекаю­щих. И без того уже бедному человеку все и всякий началь­ство, а тут еще двадцать штук специальных! Свобода-то дви­жения ровно как у мухи, попавшей в тарелку с патокой".
  
   Нет сомнения, что Достоевский, как и Лев Толстой, живя долго вблизи к народу, оба омужичились -- в благородном понятии этого слова.
   Они вобрали в себя всем нам родной, но многими отрекаемый дух народный, его нравственное миросознание, его идеалы.
  
   И я думаю, когда об этих идеалах говорит человек такого размера, как Достоевский, ему пове­рить можно.
  
   Достоевский говорит, что основной идеал наро­да -- православие, хотя совсем не то, что мы понимаем под этим словом.
  
   Православие -- как "всенародная и вселен­ская церковь", как осуществление царства Божия и правды его.
   В народе нашем горит "неустанная жажда, всегда в нем присущая, великого, всеобщего, всенародного, всебратского единения во имя Христово".
  
   В этом имени Христовом столько свободы и столько мудрости, сколько кто вместить может; интеллигенция могла бы найти в нем все свои свя­тые чаяния, все мечты.
  
   Во имя Христово и призывал Досто­евский образованное общество соединиться с народом. Он говорил, что если бы мы были истинно просвещены, то ника­кого и разъединения бы не было, потому что "народ наш широк и умен" и просвещения-то именно "жаждет".
  
   Но у народа есть критерий мудрости, образ Христа, и все, несо­гласное с ним, он не почитает светом.
  
   Нам надо быть ис­кренними и уступить, ибо в этом и наше спасение.
  
   Надо внедрить в душу народа, что правда есть в русской земле и что высоко стоит ее знамя.
   Но внедрить, конечно, нужно было истину, а не ложь.
  

0x01 graphic

  

"Руина", воздвигнутая в память взятия Очакова и "Орловские ворота" в Царском Селе.

С акварели Щедрина 1791 г.

  
   Достоевский умирал в тяжелых предчувствиях.
  
   Народ -- это "море-океан", по его выражению, казался неспокойным, и Достоевский открыто, по-мужицки ставил вопрос:
   "Как ус­покоить море-океан, чтобы не случилось в нем большого волнения?"
   Старому писателю казалось, что он нашел маги­ческое слово, которое все примиряет:
   "Оказать доверие".
  
   Вот формула, вот итог многострадальной жизни.
  
   Оказать доверие народу -- вот и все.
  
   "Да, -- говорит Достоевский, -- нашему народу можно оказать доверие, ибо он достоин его. Позовите серые зипуны и спросите их самих об их нуждах, о том, что им надо, и они скажут вам правду, и мы все в первый раз, может быть, услышим настоящую правду. И не нужно никаких великих подъемов и сборов, народ можно спросить по местам, по уездам, по хижинам. Ибо народ наш, и по местам сидя, скажет точь-в-точь все то же, что сказал бы и весь вкупе, ибо дух его един... Надо только соблюсти, чтобы высказался пока именно только мужик, один только заправский мужик".
  
   Интеллигенцию Достоевский пригла­шает встать пока к сторонке и "поучиться уму-разуму".
  
   Вот мысль.
   Она, конечно, никогда не была осуществлена.
  
   Только нынче летом, через 22 года после смерти Достоевско­го, в некоторых уездных комитетах были приглашены кое-кто из крестьян.
   Но главное условие Достоевского -- что­бы "мы стали к сторонке" -- соблюдено не было.
   Впрочем, и крестьян-то спросили не заправских, а начальственных -- старшин и т. п. Достоевский предлагал спросить нацию, чего она хочет, предлагал внимательно выслушать -- не "белые жилеты", а "серые зипуны".
  
   Достоевский не сомневался, что народ единодушно сказал бы нечто глубоко консервативное, национальное" православное, в духе Христа, и от этого всена­родного слова можно бы начать строить жизнь.
  
   Много удивительных мыслей в предсмертном "Дневни­ке" Достоевского, и его, как и весь небольшой журнал вели­кого писателя, следовало бы читать почаще.
  
   **
  
   Читая Достоевского, видишь, что и он уже неясно видел, в чем дело, и угадывал скорее пророчески.
   "Оказать доверие, опро­сить народ"...
  
   Но перед крестьянской реформой не приходи­ло в голову расспрашивать его и собирать голоса.
  
   Все чув­ствовали две вещи: что народ страстно хочет свободы и что необходимо дать ее.
   Коротко и просто.
  
   **
   ... Достоевский твердо знал, что основная болезнь народная -- "жажда прав­ды, но неутоленная".
   **

1903

   Справка:
  
   0x01 graphic
  
  -- Михаил Осипович Меньшиков (25 сентября 1859 год, Новоржев, Российская империя) -- русский мыслитель, публицист и общественный деятель. Убит 20 сентября 1918 год, близ озера Валдай.
  -- С "кафедры" крупнейшей газеты начала века, знаменитого "Нового Времени", Меньшиков вещал на всю Россию, оставляя большой и глубокий след.
  -- Шестнадцать лет вел он рубрику "Письма к ближним"; около двух с половиной тысяч "посла­ний" отразили все главные грани российского бытия...
  
  
  
  

0x01 graphic

Проект медали на рождение В.К. Константина Павловича.

С рисунка, приложенного к "Русской Старине" 1877 г.

РУССКИЕ ПОСЛОВИЦЫ,

ПОГОВОРКИ И КРЫЛАТЫЕ ВЫРАЖЕНИЯ

  
   ВСЕ ЭТО БЫЛО БЫ СМЕШНО, КОГДА БЫ НЕ БЫЛО ТАК ГРУСТНО.
   Цитата из стихотворения М. Ю. Лермонтова "А. О. Смирновой"
   Говорится обычно с сожалением, когда что-то одновременно и смешно, и печально.
  
   ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.
   Название романа М. Ю. Лермонтова, 1840 г.
   Употребляется в качестве образной характеристика наиболее типичного представителя своего времени.
  
   ГЕРОЙ НЕ МОЕГО РОМАНА.
   Выражение из комедии А. С. Грибоедова "Горе от ума", 1824 г.
   Говорится (всегда женщиной) шутливо, в ответ на вопрос о её отношении к какому-либо мужчине, который ей не нравится.
  
   ДВОРЯНСКОЕ ГНЕЗДО.
   Название романа И. С. Тургенева, 1859 г.
   Употребляется в качестве образного определения дворянской усадьбы--большого дома с садом в сельской местности. Обычно говорится о старых усадьбах дореволюционной России, в которых жило несколько поколений одной семьи.
  
   ДЕЛА ДАВНО МИНУВШИХ ДНЕЙ, ПРЕДАНЬЯ СТАРИНЫ ГЛУБОКОЙ.
   Выражение из поэмы А. С. Пушкина "Руслан и Людмила", 1820 г.
   Преданье (предание) -- переходящий от поколения к поколе­нию рассказ о прошлом, легенда.
   Говорится обычно о событиях, которые произошли очень давно.
  
   ДЕЛУ ВРЕМЯ, А ПОТЕХЕ ЧАС.
   Выражение русского царя Алексея Михайловича (1629--1676), написанное им на книге, посвящённой соколиной охоте.
   Потеха -- забава, развлечение.
   Делу должна быть посвящена большая часть времени, а развле­чениям -- меньшая.
   Говорится обычно в качестве напоминания человеку, который, развлекаясь, забывает о деле.
  
   ДЕМЬЯНОВА УХА.
   Название басни И. А. Крылова, 1813 г.
   В басне рассказывается о том, как Демьян сварил уху и при­гласил в гости своего соседа Фоку. Фока наелся, но Демьян всё угощал и угощал его, пока, наконец, Фока не выдержал и убежал от такого угощения.
   Говорится обычно о чрезмерном угощении, когда гость уже не состоянии съесть всё то, что ему предлагают.
  
   ЕСТЬ ЕЩЕ ПОРОХ В ПОРОХОВНИЦАХ.
   Слова Тараса из повести Н. В. Гоголя "Тарас Бульба", 1842 г.
   Пороховница -- сумка, сосуд для хранения и ношения пороха.
   Есть ещё силы.
   Говорится шутливо в качестве вопроса о возможности сделать что-либо сверх того, что уже сделано, или как ответ на такой во­прос.
   Говорят шутливо, когда речь идёт о здоровье человека.
  

Фелицына В.П., Прохоров Ю.Е.

Русские пословицы, поговорки и крылатые выражения: Лингвострановедческий словарь / Под ред. Е.М. Верещагина, В.Г. Костомарова. -

М., 1979.

  
  
  

0x01 graphic

Цицерон произносит речь против Катилины

  

ВЕЛИКИЕ МЫСЛИ

(Афоризмы древнего Рима)

  
  -- Только одно отечество заключает в себе то, что дорого всем.
  -- На первом месте должны быть родина и родители, потом дети и вся семья, а затем (остальные) родственники.
  -- Нет места милее родного дома.
  -- Человек часто сам себе злейший враг.
  -- Каждый человек -- отражение своего внутреннего мира. Как человек мыслит, такой он и есть (в жизни).
  -- Главная склонность человека направлена на то, что соответствует природе.
  -- Некоторые бывают людьми не по существу, а только по названию.
  -- Привычка -- вторая натура.
  -- Лицо -- зеркало души.
  -- Как чаша весов опускается под тяжестью груза, так и дух наш поддается воздействию очевидности.
  -- Предусмотрительная природа, подняв людей с земли, сделала их высокими и прямыми.
  

Марк Туллий Цицерон (106--43 гг. до н. э.)

   Справка:
  
  -- Луций Сергий Катилина (лат. Lucius Sergius Catilina; ок. 108 до н. э. -- 62 до н. э.) -- глава заговора в Древнем Риме, получившего от него своё имя.
  -- Составленная современниками Катилины историография содержит образ Катилины как вместилища всех известных на тот момент пороков.
  -- Наиболее часто в качестве обвинения в аморальности использовались следующие факты из его биографии: участие в проскрипциях Суллы около 82 до н. э., проматывание нажитых денег, сожительство с весталкой, совращение малолетних, грабительская политика во время наместничества, многочисленные подкупы и лжесвидетельства.
  -- Заговор, в котором одним главных заговорщиков был Катилина был подавлен. Катилину нашли далеко от его солдат, среди вражеских тел. Он ещё дышал, и его лицо сохраняло печать той же неукротимости духа, какой он отличался при жизни...
  -- Цицерон считал себя спасителем Рима и получил имя "отца отечества"...
  

  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

 Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@rambler.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2011