ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Каменев Анатолий Иванович
Феникс возрождается из "пепла могилы, примером и памятью"...

[Регистрация] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Найти] [Построения]
 Ваша оценка:


Феникс возрождается из "пепла могилы, примером и памятью"...

 []

"Оборона Троице-Сергиева монастыря".

С картины В. Верещагина.

Царь Василий Шуйский

(1606-1610 гг.)

  

Чего ожидать для людей,

когда снимают с страстей самую прочную узду - правило св. веры!

Филар. Архиеп. Черниговский

(продолжение)

Просьбы Шаховского к полякам

Н.М. Карамзин

  
   Замышляя измену, Шаховской надеялся, вероятно, одною сказ­кою о царе изгнаннике низвергнуть Василия и дать России иного венценосца, нового ли бродягу, или кого-нибудь из вельмож, знаме­нитых родом, если, невзирая на свою дерзость, не смел мечтать о ко­роне для самого себя; но, обманутый надеждою, уже стоял на краю бездны.
   Ежедневно уменьшались силы, запасы и ревность стеснен­ных в Туле мятежников, которые спрашивали: "где же тот, за кого умираем? Где Димитрий?"
  
   Шаховской и Болотников клялися им: первый, что царь в Литве; второй, что он видел его там собственными глазами. Оба писали в Галицию, к ближним и друзьям Мнишковым, требуя от них какого-нибудь Димитрия или войска, предлагая даже Россию ляхам, такими словами: "От границы до Москвы все наше: придите и возьмите; только избавьте нас от Шуйского".
  
   С письмами и наказом послали в Литву атамана Козаков днепровских, Ивана Мартынова Заруцкого, смелого и лукавого: умев ночью пройти сквозь стан московский, он не хотел ехать далее Стародуба, жил в сем городе безопасно и питал в гражданах ненависть к Василию.
   Послали другого вестника, который достиг Сендомира, не нашел там никакого Димитрия, но заставил ближних Мнишковых искать его: искали и нашли бродягу, жителя Украины, сына поповского, Матвея Веревкина, как уверяют летописцы, или жида, как сказано в современных бумагах государственных.
  
   Сей самозванец и видом и свойствами отличался от расстриги: был груб, свиреп, корыстолю­бив до низости: только, подобно Отрепьеву, имел дерзость в сердце и некоторую хитрость в уме; владел искусно двумя языками, русским и польским; знал твердо Св. Писание и Круг Церковный; разумел, если верить одному чужеземному историку, и язык еврейский, читал тальмуд, книги раввинов, среди самых опасностей воинских; хва­лился мудростию и предвидением будущего.
  
   Пан Меховецкий, друг первого обманщика, сделался руководителем и наставником второго; впечатлел ему в память все обстоятельства и случаи Лжедимитриевой истории,-- открыл много и тайного, чтобы изумлять тем любопыт­ных; взял на себя чин его гетмана; пригласил сподвижников, как не­когда воевода Сендомирский, чтобы возвратить державному изгнан­нику царство; находил менее легковерных, но столько же, или еще более, ревнителей славы или корысти.
  
   "Не спрашивали,-- говорит историк польский,-- истинный ли Димитрий или обманщик зовет воителей? Довольно было того, что Шуйский сидел на престоле, оба­гренном кровию ляхов. Война Ливонская кончилась: юношество, скучая праздностию, кипело любовию к ратной деятельности; не ждало указа королевского и решения чинов государственных: хотело и могло действовать самовольно", но, конечно, с тайного одобрения Сигизмундова и панов думных.
  
   Богатые давали деньги бедным на предприятие, коего целью было расхищение целой державы. Выста­вили знамена, образовалось войско; и весть за вестию приходила к жителям северским, что скоро будет у них Димитрий.
  
   Наконец, 1 августа, явились в Стародубе два человека: один име­новал себя дворянином Андреем Нагим, другой Алексеем Рукиным, московским подъячим; они сказали народу, что Димитрий недалеко с войском и велел им ехать вперед, узнать расположение граждан: любят ли они своего царя законного? Хотят ли служить ему усердно?
   Народ единодушно воскликнул: "где он? где отец наш? идем к нему все головами".
  
   Он здесь, ответствовал Рукин, и замолчал, как бы устрашаясь своей нескромности. Тщетно граждане убеждали его изъясниться; вышли из терпения, схватили и хотели пытать безмолв­ного упрямца: тогда Рукин объявил им, что мнимый Андрей Нагой есть Димитрий.
  
   Никто не усомнился: все кинулись лобызать ноги пришельца; вопили: "Хвала Богу! нашлося сокровище наших душ!"
   Ударили в колокола, пели молебны, честили Самозванца, коего при­слал Меховецкий, готовясь идти вслед за ним с войском: прислал с одним клевретом безоружного, беззащитного, по тайному уговору, как вероятно, с главными стародубскими изменниками, желая дока­зать ляхам, что они могут надеяться на россиян в войне за Димитрия. Путивль, Чернигов, Новгород Северский, едва услышав о прибытии Лжедимитрия, и еще не видя знамен польских, спешили изъявить ему свое усердие, и дать воинов.
  
   Заблуждение уже не извиняло злодей­ства: многие из северян знали первого Самозванца и следственно знали обман, видя второго, человека им неизвестного; но славили его как царя истинного, от ненависти к Шуйскому, от буйности и любви к мятежу.
   Так атаман Заруцкий, быв наперсником расстригиным, упал к ногам стародубского обманщика, уверяя, что будет служить ему с прежнею ревностию, и бесстыдно исчисляя опасности и битвы, в коих они будто бы вместе храбровали. Но были и легковерные, с го­рячим сердцем и воображением, слабые умом, твердые душою. Та­ким оказал себя один стародубец, сын боярский: взял и вручил царю, в стане под Тулою, письмо от городов северских, в котором мятежни­ки советовали Шуйскому уступить престол Димитрию и грозили ка-знию в случае упорства: сей посол дерзнул сказать в глаза Василию то же, называя его не царем, а злым изменником; терпел пытку, хва-ляся верностию к Димитрию, и был сожжен в пепел, не изъявив ни чувствительности к мукам, ни сожаления о жизни, в исступлении ре­вности удивительной.
  

Новое движение мятежников

  
   Василий, узнав о сем явлении Самозванца, о сем новом движении и скопище мятежников в южной России, отрядил воевод, князей Литвинова-Мосальского и Третьяка Сеитова, к ее пределам: первый стал у Козельска; второй занял Лихвин, Белев и Волхов.
  
   Скоро услы­шали, что Меховецкий уже в Стародубе с сильными литовскими дру­жинами; что Заруцкий призвал несколько тысяч Козаков и соединил их с толпами северскими; что Лжедимитрий, выступив в поле, идет к Туле. Воеводы царские не могли спасти Брянска и велели зажечь его, когда жители вышли с хлебом и солью навстречу к мнимому Ди­митрию...
  
   В сие время один из польских друзей его, Николай Харлеский, исполненный к нему усердия и надежды завоевать Россию, пи­сал к своим ближним в Литву следующее письмо любопытное:
  
   "Царь Димитрий и все наши благородные витязи здравствуют. Мы взяли Брянск, соженный людьми Шуйского, которые вывезли оттуда все сокровища, и бежали так скоро, что их нельзя было настигнуть. Ди­митрий теперь в Карачеве, ожидая знатнейшего вспоможения из Литвы. С ним наших 5000, но многие вооружены худо... Зовите к нам всех храбрых; прельщайте их и славою и жалованьем царским. У вас носится слух, что сей Димитрий есть обманщик: не верьте. Я сам сомневался и хотел видеть его; увидел, и не сомневаюсь. Он на­божен, трезв, умен, чувствителен; любит военное искусство; любит наших; милостив и к изменникам: дает пленным волю служить ему или снова Шуйскому. Но есть злодеи: опасаясь их, Димитрий никог­да не спит на своем царском ложе, где только для вида велит быть страже: положив там кого-нибудь из русских, сам уходит ночью к ге­тману или ко мне и возвращается домой на рассвете. Часто бывает тайно между воинами, желая слышать их речи, и все знает. Зная да­же и будущее, говорит, что ему властвовать не долее трех лет; что ли­шится престола изменою, но опять воцарится и распространит госу­дарство. Без прибытия новых, сильнейших дружин польских, он не думает спешить к Москве, если возьмет и самого Шуйского, которые в ужасе, в смятении снял осаду Тулы; все бегут от него к Дими­трию"...
  
   Но Самозванец, оставив за собою Волхов, Белев, Козельск, и разбив князя Литвинова-Мосальского близ Мещовска, на пути к Туле сведал, что в ней славится уже не Димитриево, а Василиево имя.
   Еще мятежники оборонялись там усильно до конца лета, хотя и терпели недостаток в съестных припасах, в хлебе и соли. Счастли­вая мысль одного воина дала царю способ взять сей город без крово­пролития.
  

Разгром мятежников под Тулой. Сдача Болотникова

  
   Муромец, сын боярский, именем Сумин Кровков, предло­жил Василию затопить Тулу, изъяснил возможность успеха и ру­чался в том жизнию.
  
   Приступили к делу; собрали мельников; велели ратникам носить землю в мешках на берег Упы, ниже города, и за­прудили реку деревянною плотиною: вода поднялася, вышла из бе­регов, влилась в острог, в улицы и дворы, так что осажденные ездили из дому в дом на лодках; только высокие места остались сухи и каза­лись грядами островов. Битвы, вылазки пресеклись.
  
   Ужас потопа и голода смирил мятежников: они ежедневно целыми толпами при­ходили в стан к царю, винились, требовали милосердия и находили его, все без исключения.
  
   Главные злодеи еще несколько времени упорствовали: наконец и Телятевский, Шаховской, сам непреклон­ный Болотников, известили Василия, что готовы предать ему Тулу и самозванца Петра, если царским словом удостоверены будут в по­миловании, или, в противном случае, умрут с оружием в руках, и скорее съедят друг друга от голода, нежели сдадутся.
  
   Уже зная, что новый Лжедимитрий недалеко, Василий обещал милость,-- и 10 ок­тября боярин Колычев, вступив в Тулу с воинами московскими, взял подлейшего из злодеев, Илейку.
  
   Болотников явился с головы до ног вооруженный, пред шатрами царскими, сошел с коня, обнажил са­блю, положил ее себе на шею, пал ниц и сказал Василию:
  
   "Я испол­нил обет свой: служил верно тому, кто называл себя Димитрием в Се-ндомире: обманщик или царь истинный, не знаю; но он выдал меня. Теперь я в твоей власти: вот сабля, если хочешь головы моей; когда же оставишь мне жизнь, то умру в твоей службе, усерднейшим из ра­бов верных".
  
   Он угадывал, кажется, свою долю.
   Миловать таких зло­деев есть преступление; но Василий обещал, и не хотел явно нару­шить слова: Болотникова, Шаховского и других начальников мятежа отправили, вслед за скованным Илейкою, в Москву с приставами; а князя Телятевского, знатнейшего и тем виновнейшего изменника, из уважения к его именитым родственникам, не лишили ни свободы, ни боярства, к посрамлению сего вельможного достоинства и к со­блазну государственному: слабость бесстыдная, вреднейшая жесто­кости!
  
   Но общая радость все прикрывала.
   Взятие Тулы праздновали как завоевание Казанского царства или Смоленского княжества; и же­лая, чтобы сия радость была еще искреннее для войска утомленного, царь дал ему отдых: уволили дворян и детей боярских в их поместья, сведав, что Лжедимитрий, испуганный судьбою Лжепетра, ушел на­зад к Трубчевску.

Беспечность Василия

  
   Вопреки опыту презирая нового злодея России, Василий не спешил истребить его; послал только легкие дружины к Брянску, а конницу черемисскую и татарскую в Северскую землю для грабежа и казни виновных ее жителей; не хотел ждать, чтобы сдалася Калуга, где еще держались клевреты Болотникова с атама­ном Скотницким: велел осаждать ее малочисленной рати и возвра­тился в столицу.
  
   Москва встретила его как победителя.
   Он въезжал с необыкновенною пышностию, с двумя тысячами нарядных всадни­ков, в богатой колеснице, на прекрасных белых конях; умиленно слу­шал речь патриарха, видел знаки народного усердия и казался счастливым! Три дни славили в храмах милость Божию к России; пять дней молился Василий в лавре Св. Сергия, и заключил церков­ное торжество действием государственного правосудия: злодея Илейку повесили на серпуховской дороге, близ Данилова мона­стыря.
  
   Болотникова, атамана Федора Нагибу и строптивейших мяте­жников отвезли в Каргополь и тайно утопили.
  
   Шаховского сослали в каменную пустыню Кубенского озера, а вероломных немцев, взятых в Туле, числом 52, и с ними медика Фидлера, в Сибирь.
  
   Всех других пленников оставили без наказания и свободными. Калуга, Козельск еще противились; вся южная Россия, от Десны до устья Волги, за ис­ключением немногих городов, признавали царем своим мнимого Ди­митрия: сей злодей, отступив, ждал времени и новых сил, чтобы идти вперед,-- а Москва, утомленная тревогами, наслаждалась тишиною, после ужасной грозы и пред ужаснейшею!
  
   Испытав ум, твердость царя и собственное мужество, верные россияне думали, что главное сделано; хотели временного успокоения и надеялись легко довершить остальное.
  
   Так думал и сам Василий.
   Быв дотоле в непрестанных заботах и в беспокойстве, мыслив единственно о спасении царства и себя от ги­бели, он вспомнил наконец о своем счастии и невесте: жестокою по­литикою лишенный удовольствия быть супругом и отцом в летах цве­тущих, спешил вкусить его хотя в летах преклонных, и женился на Марии, дочери боярина князя Петра Ивановича Буйносова-Ростовского.
   Верить ли сказанию одного летописца, что сей брак имел следствия бедственные: что Василий, алчный к наслаждениям любви, столь долго ему неизвестным, предался неге, роскоши, ленности: начал слабеть в государственной и в ратной деятельности, среди опасностей засыпать духом, и своим небрежением охладил ревность лучших советников Думы, воевод и воинов, в царстве самодержав­ном, где все живет и движется царем, с ним бодрствует или дремлет?
  
   Но согласно ли такое очарование любви с природными свойствами человека, который в недосугах заговора и властвования смутного це­лые два года забывал милую ему невесту? И какое очарование могло устоять противу таких бедствии?
  
   По крайней мере до сего времени Василий бодрствовал не только в усилиях истребить мятежников, но с удивительным хладнокровием, едва избавив от них Москву, занимался и земскими или государ­ственными уставами и способами народного образования, как бы среди глубокого мира.
  
   В марте 1607 года, имев торжественное рассуждение с патриархом, духовенством и синклитом, он издал собор­ную грамоту о беглых крестьянах, велел их возвратить тем владель­цам, за коими они были записаны в книгах с 1593 года: то есть подт­вердил уложение Феодора Иоанновича, но сказав, что оно есть дело Годунова, неодобренное боярами старейшими, и произвело в начале много зла, неизвестного в Иоанново время, когда земледельцы могли свободно переходить из селения в селение.
   Далее уставлено в сей грамоте, что принимающий чужих крестьян должен платить в казну 10 рублей пени с человека, а господам их три рубля за каждое лето; что подговорщик, сверх денежной пени, наказывается кнутом, что муж беглой девки или вдовы делается рабом ее господина; что если господин не женит раба до двадцати лет, а рабы не выдаст замуж до осьмнадцати, то обязан дать им волю и не имеет права жаловаться в суде на их бегство, даже и в случае кражи или сноса: закон благо­намеренный, полезный не только для размножения людей, но и для чистоты нравственной!
  
  

Перевод "Устава ратных и пушечных дел"

  
   Тогда же Василий велел перевести с немецкого и латинского язы­ка Устав дел ратных, желая, как сказано в начале оного, чтобы
  
   "россияне знали все новые хитрости воинские, коими хвалятся Италия, Франция, Испания, Австрия, Голландия, Англия, Литва, и могли не только силе силою, но и смыслу смыслом противиться с успехом, в та­кое время, когда ум человеческий всего более вперен в науку необхо­димую для благосостояния и славы государств: в науку побеждать врагов и хранить целость земли своей".
  
   Ничто не забыто в сей любо­пытной книге: даны правила для образования и разделения войска, для строя, похода, станов, обоза, движений пехоты и конницы, стре­льбы пушечной и ружейной, осады и приступов, с ясностию и точностию.
  
   Не забыты и нравственные средства.
   Пред всякою битвою надлежало воеводе ободрять воинов лицом веселым, напоминать им отечество и присягу; говорить: "я буду впереди... лучше уме­реть с честию, нежели жить бесчестно", и с сим вручать себя Богу.
  

Новый всплеск бунта

  
   В то время, когда Москва праздновала Василиево бракосоче­тание, война междоусобная уже снова пылала.
  
   Калуга упорствовала в бунте.
   От имени царя ездил к ее жителям и людям воинским прощенный изменник атаман Беззубцев с убеждением смириться. Они сказали: "Не знаем царя, кроме Димитрия: ждем и скоро его увидим!" Вероятно, что явление второго Лжедимитрия было им уже известно.
  
   Василий, жа­лея утомлять войско трудами зимней осады, предложил, весьма не­осторожно, четырем тысячам донских мятежников, которые в битве под Москвою ему сдалися, загладить вину свою взятием Калуги: дон­цы изъявили не только согласие, но и живейшую ревность; клялись оказать чудеса храбости; прибыли в калужский стан к государевым воеводам и чрез несколько дней взбунтовались так, что устрашенные воеводы бежали от них в Москву. Часть мятежников вступила в Ка­лугу; другие ушли к Самозванцу.
  
   Сей наглый обманщик недолго был в бездействии.
   Дружины за дружинами приходили к нему из Литвы, конные и пехотные, с во­ждями знатными: в числе их находились мозырский хорунжий Ио­сиф Будзило, паны Тишкевичи и Лисовский, беглец, за какое-то пре­ступление осужденный на казнь в своем отечестве: смелостью и му­жеством витязь, ремеслом грабитель.
  
   Узнав, что Василий распустил главное войско, Лжедимитрий, по совету Лисовского, немедленно выступил из Трубчевска с семью тысячами ляхов, осмью тысячами Козаков и немалым числом россиян. Воеводы царские, князь Михайло Кашин и Ржевский, укрепились в Брянске; Самозванец осадил его, но не мог взять, от храбрости защитников, которые терпели го­лод, ели лошадей и, не имея воды, доставали ее своею кровью, ежед­невными вылазками и битвами.
   Рать Лжедимитриева усилилась шайками новых донских выходцев: они представили ему какого-то неизвестного бродягу, мнимого царевича Феодора, будто бы второго сына Ирины; но Лжедимитрий не хотел признать его племянником и велел умертвить. Осада длилась, и Василий успел принять меры: боярин князь Иван Семенович Куракин из столицы, а князь Литвинов из Мещовска шли спасти Брянск. Литвинов первый с дружинами мо­сковскими достиг берегов Десны, видел сей город и стан Лжедими-триев на другой стороне ее, но не мог перейти туда, ибо река покры­валась льдом: осажденные также видели его; кричали своим москов­ским братьям: "спасите нас! не имеем куска хлеба!" и со слезами простирали к ним руки.
  
   Сей день (15 декабря 1607) остался памятным в нашей истории: Литвинов кинулся в реку на коне; за Литвиновым все, восклицая: "лучше умереть, нежели выдать своих: с нами Бог!" плыли, разгребая лед, под выстрелами неприятеля, изумленного та­кою смелостию, вышли на берег и сразились. Кашин и Ржевский сде­лали вылазку. Неприятель между двумя огнями не устоял, смешался, отступил. Уже победа совершилась, когда приспел Куракин, диви­ться мужеству добрых россиян и славить Бога русского; но сам, как главный воевода, не отличился: только запас город всем нужным для осады; укрепился на левом берегу Десны и дал время неприятелю образумиться. Река стала. Лжедимитрий соединил полки свои и на­пал на Куракина.
  
   Бились мужественно, несколько раз, без решитель­ного следствия, и войско царское, оставив Брянск, заняло Карачев. Не имея надежды взять ни того, ни другого города, Самозванец дви­нулся вперед, мирно вступил в Орел и написал оттуда следующую грамоту к своему мнимому тестю, воеводе Сендомирскому:
  
   "Мы, Ди­митрий Иоаннович, Божиею милостию царь всея России, великий князь московский, дмитровский, углицкий, городецкий... и других многих земель и татарских Орд, московскому царству подвластных, государь и наследник... Любезному отцу нашему! Судьбы Всевышня-го непостижимы для ума человеческого. Все, что бывает в мире, иско­ни предопределено Небом, коего страшный суд совершился и надо мною: за грехи ли наших предков или за мои собственные, изгнанный из отечества и, скитаясь в землях чуждых, сколько терпел я бедствий и печали! Но Бог же милосердый, не помянув моих беззаконий, и спас меня от изменников, возвращает мне царство, карает наших злодеев, преклоняет к нам сердца людей, россиян и чужеземцев, так что надеемся скоро освободить вас и всех друзей наших, к неописан­ной радости вашего сына. Богу единому слава! Да будет также вам известно, что его величество, король Сигизмунд, наш приятель, и вся Речь Посполитая усердно содействуют мне в отыскании наслед­ственной державы".
  
   Сия грамота, вероятно, не дошла до Мнишка, заключенного в Ярославле, но была конечно и писана не для него, а единственно для тех, которые еще могли верить обману.
  
   [1608 г.] Самозванец зимовал в Орле спокойно, умножая число подданных обольщением и силою; следуя правилу Шаховского и Бо­лотникова, возмущал крестьян: объявлял независимость и свободу тем, коих господа служили царю; жаловал холопей в чины, давал по­местья своим усердным слугам, иноземцам и русским. Там прибыли к нему знатные князья гожинский и Адам Вишневецкий с двумя или тремя тысячами всадников. Первый, властолюбивый, надменный и необузданный, в жаркой распре собственною рукою умертвил Ме-ховецкого, друга, наставника Лжедимитриева, и заступил место уби­того: сделался гетманом бродяги, презираемого им и всеми умными ляхами.
  
   Но Василий уже не мог презирать сего злодея: еще не думая оста­вить юной супруги и столицы, он вверил рать любимому своему бра­ту, Дмитрию Шуйскому, князьям Василию Голицыну, Лыкову, Волконскому, Нагому; велел присоединиться к ним Куракину, коннице татарской и мордовской, посланной еще из Тулы на Северную зе­млю, и если не был, то по крайней мере казался удостоверенным, что власть законная, не взирая на смятение умов в России, одолеет крамолу. В сие время чиновник шведский, Петрей21, находясь в Москве, остерегал Василия, доказывая, что явление Лжедимитриев есть дело Сигизмунда и папы, желающих овладеть Россиею, предла­гал нам, от имени Карла IX, союз и значительное вспоможение; но Василий--так же, как и Годунов -- сказал, что ему нужен только-один помощник, Бог, а других не надобно.
   К несчастию, он должен был скоро переменить мысли.
  
   Главный воевода, Дмитрий Шуйский, отличался единственно ве-личавостию и спесию; не был ни любим, ни уважаем войском; не имел ни духа ратного, ни прозорливости в советах и в выборе людей; имел зависть к достоинствам блестящим и слабость к ласкателям ко­варным: для того, вероятно, не взял юного, счастливого витязя, Скопина-Шуйского и для того взял князя Василия Голицына, знаменито­го изменами. Рать московская остановилась в Волхове; не действова­ла, за тогдашними глубокими снегами, до самой весны и дала не­приятелю усилиться.
  
   Шуйский и сподвижники его, утружденные зимним походом, с семидесятью тысячами воинов отдыхали; а толпы Лжедимитриевы, не боясь ни морозов, ни снегов, везде рассыпались, брали города, жгли села и приближались к Москве. Начальники Рязани, князь Хованский и думный дворянин Ляпунов, хотели выг­нать мятежников из Пронска, овладели его внешними укреплениями и вломились в город; но Ляпунова тяжело ранили: Хованский отсту­пил-- и чрез несколько дней, под стенами Зарайска, был наголову разбит паном Лисовским, который оставил там памятник своей побе­ды, видимый и доныне: высокий курган, насыпанный над могилою убитых в сем деле россиян. Царю надлежало защитить Москву но­вым войском. Писали к Дмитрию Шуйскому, чтобы он не медлил, шел и действовал: Шуйский наконец выступил [13 апреля] и верстах в десяти от Волхова уже встретил Самозванца.
  
   Первый вступил в дело князь Василий Голицын и первый бежал; главное войско также дрогнуло: но запасное, под начальством Кура­кина, смелым ударом остановило стремление неприятеля. Бились долго и разошлись без победы. С честию пали многие воины, москов­ские и немецкие, коих главный сановник Ламсдорф, тайно обещал Лжедимитрию передаться к нему со всею дружиною, но пьяный за­был о сем уговоре и не мешал ей отличиться мужеством в битве.
  
   В сле­дующий день возобновилось кровопролитие, и Шуйский, излишно осторожный или робкий, велев преждевременно спасать тяжелые пу­шки и везти назад к Волхову, дал мысль войску о худом конце сраже­ния: чем воспользовался Лжедимитрий, извещенный переметчиком (боярским сыном Лихаревым), и сильным нападением смял ряды москвитян; все бежали, еще кроме немцев: капитан Ламсдорф, уже не пьяный, предложил им братски соединиться с ляхами; но многие, сказав: "наши жены и дети в Москве", ускакали вслед за россиянами. Остались 200 человек при знаменах с Ламсдорфом, ждали чести от Лжедимитрия -- и были изрублены козаками: гетман Рожинский велел умертвить их как обманщиков, за кровь ляхов, убитых ими на­кануне. Сия измена немцев утаилась от Василия: он наградил их вдов и сирот, думая, что Ламсдорф с добрыми сподвижниками лег за него в жаркой сече.
  
   Царские воеводы и воины бежали к Москве; некоторые с князем Третьяком Сеитовым засели в Волхове; другие ушли в домы. Волхов, где находилось 5000 людей ратных, сдался Лжедимитрию: все они присягнули ему в верности, выступили с ним к Калуге, но шли осо­бенно, под начальством князя Сеитова. Москва была в ужасе. Бегле­цы, оправдывая себя, в рассказах своих умножали силы Самозванца, число ляхов, Козаков и российских изменников; даже уверяли, что сей второй Лжедимитрий есть один человек с первым; что они узна­ли его в битве по храбрости еще более, нежели по лицу. Чернь начи­нала уже винить бояр в несчастной измене Самозванцу ожившему и думала, в случае крайности, выдать их ему головами; некоторые только страшились, чтобы он, как волшебник, не увидел на них кро­ви истерзанных ими ляхов или своей собственной! Но в то же время достойные россияне, многие дворяне и дети боярские, оставив семей­ства, из ближних городов спешили в столицу защитить царя в опас­ности.
  
   Явились и мнимые изменники болховские, князь Третьяк Сеитов с пятью тысячами воинов: удостоверенные, что Самозванец есть подлый злодей, они ушли от него с берегов Оки в Москву, извиняясь минутным страхом и неволею. Василий составил новое войско, и дал начальство -- к несчастию, поздно -- знаменитому Ивану Романову. Сие войско стало на берегах Незнани, между Москвою и Калугою, ждало неприятеля и готовилось к битве,-- но едва не было жертвою гнусного заговора.
   Главные сподвижники Скопина и Романова, чистых сердцем пред людьми и Богом, не имели их души благород­ной: воеводы, князья Иван Катырев, Юрий Трубецкой, Троекуров, думая, что пришла гибель Шуйских, как некогда Годуновых, и что лучше ускорением ее снискать милость бродяги, как сделал Басма­нов, нежели гибнуть вместе с царем злосчастным, начали тайно скло­нять дворян и детей боярских к измене. Умысел открылся: Василий приказал их схватить, везти в Москву, пытать -- и, несомненно ули­ченных, осудил единственно на ссылку, из уважения к древним ро­дам княжеским: Катырева удалили в Сибирь, Трубецкого в Тотьму, Троекурова в Нижний; но менее знатных и менее виновных преступ­ников, участников злодейского кова, казнили: Желябовского и Не-втева. Встревоженный сим происшествием и вестию, что Самозванец обходит стан воевод царских и приближается к Москве другим пу­тем, государь велел им также идти к столице, для ее защиты.
  

Лжедмитрий в Тушино

  
   1 июня Лжедимитрий с своими ляхами и россиянами стал в две­надцати верстах оттуда, на дороге Волоколамской, в селе Тушине, думая одним своим явлением взволновать Москву и свергнуть Васи­лия; писал грамоты к ее жителям и тщетно ждал ответа. Войско, вер­ное царю, заслоняло с сей стороны город. Были кровопролитные сшибки, но ничего не решили.
   Уверяют, что князь Рожинский хотел взять Москву немедленным приступом, но что Лжедимитрий сказал ему: Если разорите мою столицу, то где же мне царствовать? если сожжете мою казну, то чем же будет мне наградить вас? "Сия жалость к Москве погубила его,-- пишет историк чужеземный, который доброхотство­вал злодею более, нежели России:--Самозванец щадил столицу, но не щадил государства, преданного им в жертву ляхам и разбойни­кам. На пепле Москвы скоро явилась бы новая; она уцелела, а вся Россия сделалась пепелищем".
  
   Но Самозванец, имея тысяч пятнад­цать ляхов и Козаков, пятьдесят или шестьдесят тысяч российских из­менников, большею частию худо вооруженных, действительно ли имел способ взять Москву, обширную твердыню, где, кроме жителей, находилось не менее осьмидесяти тысяч исправных воинов под защи­тою крепких стен и бесчисленного множества пушек?
  
   Лжедимитрий надеялся более на измену, нежели на силу; хотел отрезать Москву от городов северных и перенес стан в село Тайнинское, но был сам от­резан: войско московское заняло Калужскую дорогу и пресекло его сообщение с Украиною, откуда шли к нему новые дружины литов­ские и везли запасы: дружины были рассеяны, запасы взяты, и Лже­димитрий стеснен на малом пространстве. Усильным боем очистив себе путь, он возвратился в Тушино, избрал место выгодное, между реками Москвою и Всходнею, подле Волоколамской дороги, и спе­шил гам укрепиться валом с глубокими рвами (коих следы видим и ныне).
  
   Воеводы царские, князь Скопин-Шуйский, Романов и дру­гие, стали между Тушиным и Москвою, на Ходынке; за ними и сам государь, на Пресне или Ваганкове, со всем двором и полками отбор­ными: выезжая из столицы, он видел усердие и любовь народа, слы­шал его искренние обеты верности и требовал от него тишины, вели­кодушного спокойствия. Столица действительно казалась спокой­ною, извне оберегаемая царем, внутри особенным засадным войском, коим предводительствовали бояре, и которое, храня все укрепления от Кремля до слобод, в случае нападения могло одно спасти город. Воспоминали нашествие, угрозы и гибель Болотникова; надеялись, что будет то же и Самозванцу, а царю новая слава, и ежечасно жда­ли битвы. Но царь, готовый обороняться, не думал наступать и дал время неприятелю укрепиться в тушинском стане: Василий зани­мался переговорами.
   Уже несколько месяцев находились в Москве чиновники Сигизмундовы, Витовский и князь Друцкий-Соколинский, присланные ко­ролем поздравить Василия с воцарением и требовать свободы всех знатных ляхов. Бояре предложили им возобновить мирный договор Годунова времени, нарушенный Сигизмундом столь бессовестно; но чиновники королевские объявили, что им должно видеться для того с литовскими послами, заключенными в Москве, и что без них они не могут ничего сделать. Бояре согласились. Жив 18 месяцев в страхе и в скуке, тщетно хотев бежать и даже силою вырваться из неволи, Олесницкий и Госевский снова явились в Кремлевском дворце, как послы, с верющею грамотою королевскою; говорили, спорили, расходились с неудовольствием, чтобы опять сойтися. Мы желали мира: ляхи желали только освободить единоземцев своих из рук наших. Исполняя их требование, царь велел привезти в Москву воеводу Се­ндомирского и дозволил ему беседовать с ними тайно, наедине, без сомнения не в миролюбивом к нам расположении...
  
   Но Самозванец был уже под Москвою!
   Имея одну цель: отнять у него союзников-ляхов, Василий дозволил князю Рожинскому наведываться, словесно или письменно, о здоровье послов Сигизмундовых: для чего сановни­ки литовские ездили из тушинского стана в Москву свободно и бе­зопасно.
  
   Наконец, 25 июля, послы заключили с боярами следующий договор:
  
   "1) В течение трех лет и одиннадцати месяцев не быть войне между Россиею и Литвою. 2) В сие время условиться о вечном мире или двадцатилетнем перемирии. 3) Обоим государствам владеть, чем владеют. 4) Царю не помогать врагам королевским, королю вра­гам царя ни людьми, ни деньгами. 5) Воеводу Сендомирского с доче­рью и всех ляхов освободить и дать им нужное для путешествия до границы. 6) Князьям Рожинскому, Вишневецкому и другим ляхам, без ведома королевского вступившим в службу к злодею, второму Лжедимитрию, немедленно оставить его и впредь не приставать к бродягам, которые вздумают именовать себя царевичами россий­скими. 7) Воеводе Сендомирскому не называть сего нового обманщи­ка своим зятем и не выдавать за него дочери. 8) Марине не именова­ться и не писаться московскою царицею".
  
   Договор утведили с обеих сторон клятвою; но не Василий, а Сигизмунд достиг цели.
  
   Коварство ляхов открылось еще во время переговоров.
  
   Чиновники, посланные от князя Рожинского из Тушина в Моск­ву, действовали как лазутчики, высматривая укрепления города и стана ходынского. Царь был неосторожен: воеводы еще неосторо­жнее. Сперва они бодрствовали неутомимо, днем и ночью, в доспе­хах и на конях; вдали легкие отряды, вокруг неусыпная стража. Но тишина, бездействие и слух о мире с ляхами уменьшили опасение: россияне уже не береглися; а гетман Лжедимитриев, ночью, с ляхами и козаками внезапно ударил на стан ходынский: захватил обоз и пу­шки, резал сонных или безоружных и гнал изумленных ужасом бе­глецов почти до самой Пресни, где их встретило войско, высланное царем с людьми ближними, стольниками, стряпчими и жильцами. Тут началася кровопролитная битва, и неприятель должен был от­ступить; его теснили и гнали до Ходынки.
  
   Василий мог справедливо жаловаться, что ляхи, заключая мир, воюют и нападают врасплох: он скоро увидел их совершенное веро­ломство. Исполняя договор, Василий вместе с послами немедленно отпустил в Литву воеводу Сендомирского, Марину и всех их знат­ных единоземцев из Москвы и других мест, где они содержались; дал им для хранения воинскую дружину под начальством князя Вла­димира Долгорукого и надеялся, что Рожинский, Вишневецкий и другие паны, извещенные об условиях мира, оставят Лжедимитрия: но никто из них не думал оставить его! Они дали время послам и Мнишку удалиться и снова начали воевать, не внимая убеждениям наших бояр, которые писали к ним, что обман столь гнусный до­стоин не витязей державы христианской, а подлых слуг злодея под­лого; что если Рожинский имеет хотя искру чести в душе, то обязан выдать Самозванца для казни и немедленно выйти из России.
  
   Число ляхов грабителей еще умножилось семью тысячами всадников, при­веденных в Тушино усвятским старостою Яном Петром Сапегою.
   Сей рыцарь знатный, воинскими способностями превосходя всех иных сподвижников бродяги, превосходил их и в бесстыдстве: знал, кто он; смеялся над ним и над россиянами; говорил: "мы жалуем в цари московские, кого хотим"; жег, трабил и хвалился римским ге­ройством! Сапега хотел битвою решить судьбу Москвы и тревожил нападениями стан ходынский: Рожинский, управляя Самозванцем, медлил, ожидая скорой измены в столице: ибо там уже действовали злодеи, ненавистники Василиевы; сносились еще с послами литов­скими, сносились и с гетманом Лжедимитриевым, давали им советы, готовили предательство.
   Нетерпеливый и гордый Сапега отделился от гетмана; желал начальствовать независимо, завоевать внутренние области России и с пятнадцатью тысячами двинулся к лавре Сер-гиевой, чтобы разграбить ее богатство. С другой стороны, пан Лисовский, именем Димитрия присоединив к своим шайкам 30000 изменников тульских и рязанских, взял Коломну, пленил тамошнего воеводу Долгорукого, епископа Иосифа, детей боярских и шел к Москве. Царь выслал против него князей Куракина и Лыкова, ко­торые на берегах Москвы-реки, на Медвежьем броду, сражались це­лый день, разбили неприятеля, освободили коломенских пленни­ков-- и Лисовский, хотев явиться в Тушине победителем, явился там беглецом с немногими всадниками. Царские воеводы Иван Бутурлин и Глебов снова заняли Коломну.
   Сей успех был предтечею бедствия.
   Князья Иван Шуйский и Гри­горий Ромодановский, посланные с войском вслед за Сапегою, на­стигли его между селом Здвиженским и Рахманцовым: отразили два нападения и взяли пушки. Казалось, что они победили; но Сапега, раненный пулею в лицо, не выпускал меча из рук и, сказав своим: "отечество далеко; спасение и честь впереди, а за спиною стыд и ги­бель", третьим отчаянным ударом смешал москвитян. Винили воево­ду Федора Головина, который первый дрогнул и бежал; хвалили Ромодановского, который не думал о сыне, подле него убитом, и сра­жался мужественно: другие следовали примеру Головина, а не Ромодановского, и, быв числом вдвое сильнее неприятеля, рассыпались, как стадо овец.
   Сапега гнал их 15 верст, взял 20 знамен и множество пленников.
   Воеводы с главными чиновниками бежали по крайней ме­ре к царю, но воины в домы свои, крича: "идем защитить наших жен и детей от неприятеля!"
  

Приезд Марины Мнишек к Лжедмитрии.

  
   Другое важное происшествие имело для Москвы и России еще вреднейшее следствие. Послы литовские и Мнишек, выезжая из сто­лицы, уже знали, чему надлежало случиться, быв в тайном сношении с Лжедимитриевыми советниками, как мы сказали.
  
   Василий дал на себя оружие злодеям, дав свободу Марине.
   Он верил договору и клятве; но мог ли благоразумно верить им в таких обстоятельствах, в таком общем забвении всех уставов чести и справедливости? Князь Долгорукий ехал с послами и с воеводою Сендомирским через Углич, Тверь, Белую к смоленской границе и был встречен сильным отрядом конницы, высланной из тушинского стана с двумя чиновны­ми ляхами Зборовским и Стадницким, чтобы освободить Марину.
  
   Долгорукий не мог или не хотел противиться; воины его разбежа­лись: он сам ускакал назад в Москву; а чиновники Лжедимитриевы, объявив Марине, что супруг ждет ее с нетерпением, вручили грамоту отцу ее. "Мы сердечно обрадовались,-- писал к нему Самозванец,-- услышав о вашем отъезде из Москвы: ибо лучше знать, что вы далее, но свободны, нежели думать, что вы близко, но в плену. Спешите к нежному сыну. Не в уничижении, как теперь, а в чести и в славе, как будет скоро, должна видеть вас Польша. Мать моя, ваша супруга, здорова и благополучна в Сендомире: ей все известно". Мнишек и Марина не колебались. Отечество, безопасность, вельможество и богатство, еще достаточное для жизни роскошной, не имели для них прелести трона и мщения; ни опасности, ни стыд не могли удер­жать их от нового, вероломного и еще гнуснейшего союза с злодей­ством. Лжедимитрий звал к себе и послов Сигизмундовых: один Ни­колай Олесницкий возвратился; другие спешили в Литву, не хотев быть свидетелями срамного торжества Марины, которая ехала к мнимому царю своему пышно и безопасно, местами уже ему подв­ластными. Узнав, что она приближается, Самозванец велел палить из всех пушек; но Марина остановилась в шатрах за версту от Тушина: там было первое свидание, и не радостное, как пишут.
  
   Марина зна­ла истину; знала верно, что убитый муж ее не воскрес из мертвых, и заблаговременно приготовилась к обману: с печалию однако ж уви­дела сего второго самозванца, гадкого наружностию, грубого, низко­го душою -- и, еще не мертвая для чувств женского сердца, содрогну­лась от мысли разделять ложе с таким человеком. Но поздно!
   Мни­шек и честолюбие убедили Марину преодолеть слабость.
   Услови­лись, чтобы духовник воеводы Сендомирского, иезуит, тайно обвен­чал ее с Лжедимитрием, который дал слово жить с нею как брат с се­строю, до завоевания Москвы.
   Наконец, 1 сентября Марина торже­ственно въехала в тушинский стан и лицедействовала столь искусно, что зрители умилялись ее нежностию к супругу: радостные слезы, объятия, слова, внушенные, казалось, истинным чувством,-- все было употреблено для обмана и не бесполезно: многие верили ему, или по крайней мере говорили, что верят, и российские изменники писали к своим друзьям: "Димитрий есть без сомнения истинный, когда Ма­рина признала в нем мужа".
   Сии письма имели действие: из раз­ных городов, из самого войска царского приехали к злодею дворяне, люди чиновные, стольники: князья Дмитрий Трубецкой, Черкас­ский, Алексей Сицкий, Засекины, Михайло Бутурлин, дьяк Грамотин, Третьяков и другие, которые знали первого Лжедимитрия и следственно знали обман второго. В числе сих немаловажных из­менников находился и знатнейший вельможа дворецкий Отрепьева, князь Василий Рубец-Мосальский: сосланный воеводствовать в Кексгольм, он был вызван или привезен в Москву как человек подозрите­льный, видел себя в опале и с дерзостию явился на новом феатре зло­действа.
   Другие, менее бессовестные, но малодушные, не ожидая ни­чего, кроме бедствий для царя, разъехались от него по домам; не тро­нулись и были ему до конца верны одни украинские дворяне и дети боярские, вопреки бунтам их отчизны клятой.
  

 []

Осада Троице- Сергиевой лавры поляками.

(1608 г.).

Гравюра П. Иванова. 19 в.

  

Оборона Троице-Сергиевой лавры

  
   Окруженная твердынями, наполненная воинами, столица могла не страшиться приступа, когда гордый Сапега, в сие время, тщетно си­лился взять и монастырскую ограду, где горсть защитников среди ужасов беззакония и стыда еще помнила Бога и честь русского име­ни.
  
   Троицкая лавра Св. Сергия (в шестидесяти четырех верстах от столицы), прельщая ляхов своим богатством, множеством золотых и серебряных сосудов, драгоценных каменьев, образов, крестов, бы­ла важна и в воинском смысле, способствуя удобному сообщению Москвы с Севером и Востоком России: с Новымгородом, Вологдою, Пермию, Сибирскою землею, с областию Владимирскою, Нижего­родскою и Казанскою, откуда шли на помощь к царю дружины рат­ные, везли казну и запасы.
  
   Основанная в лесной пустыне, среди оврагов и гор, лавра еще в царствование Иоанна IV была ограждена (на пространстве шестисот сорока двух саженей) каменными стена­ми (вышиною в четыре, толщиною в три сажени) с башнями, остро­гом и глубоким рвом: предусмотрительный Василий успел занять ее дружинами детей боярских, Козаков верных, стрельцов, и с помощью усердных иноков снабдить всем нужным для сопротивления долго и временного.
  
   Сии иноки --из коих многие, быв мирянами, служили царям в чинах воинских и думных -- взяли на себя не только значите­льные издержки и молитву, но и труды кровавые в бедствиях отече­ства; не только, сверх ряс надев доспехи, ждали неприятеля под своими стенами, но и выходили вместе с воинами на дороги, чтобы истреблять его разъезды, ловить вестников и лазутчиков, прикрывать обозы царские; действовали и невидимо в стенах вражеских, пись­менными увещаниями отнимая клевретов у Самозванца, трогая со­весть легкомысленных, еще незакоснелых изменников и представляя им в спасительное убежище лавру, где число добрых подвижников, оду­шевленных чистою ревностию или раскаянием, умножалось.
  
   "Доко­ле,-- говорили Лжедимитрию ляхи,-- доколе свирепствовать против нас сим кровожадным вранам, гнездящимся в их каменном гробе? Города многолюдные и целые области уже твои, Шуйский бежал от тебя с войском, а чернцы ведут дерзкую войну с тобою! Рассыплем их прах и жилище!"
  
   Еще Лисовский, злодействуя в Переславской и Вла­димирской области, мыслил взять лавру: увидев трудность, прошел мимо, и сжег только посад Клементьевский, но Сапега, разбив князей Ивана Шуйского и Ромодановского, хотел чего бы то ни стоило овла­деть ею.
  
   Сия осада знаменита в наших летописях не менее Псковской, и еще удивительнее: первая утешила народ во время его страдания от жестокости Иоанновои; другая утешает потомство в страдании за предков, униженных развратом.
  
   В общем падении духа увидим доблесть некоторых, и в ней причину государственного спасения: ка­зня Россию, Всевышний не хотел ее гибели и для того еще оставил ей таких граждан. Не устраним подробностей в описании дел славных, совершенных хотя и в пределах смиренной обители монашеской, лю­дьми простыми, низкими званием, высокими единственно душою!
  
   23 сентября Сапега, а с ним и Лисовский; князь Константин Вишневецкий, Тишкевичи и многие другие знатные паны, предводитель­ствуя тридцатью тысячами ляхов, Козаков и российских изменников, стали в виду монастыря на Клементьевском поле.
  
   Осадные воеводы лавры, князь Григорий Долгорукий и Алексей Голохвастов, желая узнать неприятеля и показать ему свое мужество, сделали вылазку и возвратились с малым уроном, дав время жителям монастырских слобод обратить их в пепел: каждый зажег дом свой, спасая только семейство, и спешил в лавру. Неприятель в следующий день, осмо­трев места, занял все высоты и все пути, расположился станом и начал укрепляться.
  
   Между тем лавра наполнилась множеством людей, которые искали в ней убежища, не могли вместиться в келиях и не имели крова: больные, дети, родильницы лежали на дожде в холод­ную осень.
  
   Легко было предвидеть дальнейшие, гибельные следствия тесноты, но добрые иноки говорили: "Св. Сергий не отвергает злос­частных"-- и всех принимали.
  
   Воеводы, архимандрит Иосаф и со­борные старцы урядили защиту: везде расставили пушки; назначи­ли, кому биться на стенах или в вылазках, и князь Долгорукий с Го-лохвастовым первые, над гробом Св. Сергия, поцеловали крест в том, чтобы сидеть в осаде без измены. Все люди ратные и монастырские сле­довали их примеру в духе любви и братства, ободряли друг друга и с ревностию готовились к трапезе кровопролитной, пить чашу смертную за отечество. С сего времени пение не умолкало в церквах лавры, ни днем, ни ночью.
  
   29 сентября Сапега и Лисовский писали к воеводам:
  
   "Покоритесь Димитрию, истинному царю вашему и нашему, который не только сильнее, но и милостивее лжецаря Шуйского, имея, чем жаловать верных, ибо владеет уже едва не всем государством, стеснив своего злодея в Москве осажденной. Если мирно сдадитесь, то будете на­местниками Троицкого града и владетелями многих сел богатых; в слу­чае бесполезного упорства, падут ваши головы".
  
   Они писали и к ар­химандриту и к инокам, напоминая им милость Иоанна к лавре, и требуя благодарности, ожидаемой от них его сыном и невесткою.
  
   Архимандрит и воеводы читали сии грамоты всенародно; а монахи и воины сказали:
  
   "Упование наше есть Святая Троица, стена и щит -- Богоматерь, Святые Сергий и Никон -- сподвижники: не страшимся!"
  
   В бранном ответе ляхам не оставили слова на мир; но не тронули изменника, сына боярского, Бессона Руготина, который привозил к ним Сапегины грамоты.
  
   30 сентября неприятель утвердил туры на горе Волкуше, Те-рентьевской, Круглой и Красной; выкопал ров от Келарева пруда до Глиняного врага, насыпал широкий вал и с 3 октября, в течение ше­сти недель, палил из шестидесяти трех пушек, стараясь разрушить каменную ограду; стены, башни тряслися, но не падали, от худого ли искусства пушкарей или от малости их орудий: сыпались кирпичи, делались отверстия и немедленно заделывались; ядра каленые лете­ли мимо зданий монастырских в пруды, или гасли на пустырях и в ямах, к удивлению осажденных, которые, видя в том чудесную к ним милость Божию, укреплялись духом и в ожидании приступа все исповедались, чтобы с чистою совестию не робеть смерти; многие постриглись, желая умереть в сане монашеском. Иноки, деля с вои­нами опасности и труды, ежедневно обходили стены с святыми ико­нами.
  
   Сапега готовился к первому решительному делу не молитвою, не покаянием, а пиром для всего войска. 12 октября с утра до вечера ляхи и российские изменники шумели в стане, пили, стреляли, скака­ли на лошадях с знаменами вокруг лавры, в сумерки вышли полками к турам, заняли дорогу Углицкую, Переславскую, и ночью устремились к монастырю с лестницами, щитами и тарасами, с криком и му­зыкою. Их встретили залпом из пушек и пищалей; не допустили до стен; многих убили, ранили, все другие бежали, кинув лестницы, щи­ты и тарасы. В следующее утро осажденные взяли сии трофеи и пре­дали огню, славя Бога.
  
   Не одолев силою, Сапега еще думал взять лавру угрозами и лестию: ляхи мирно подъезжали к стенам, указыва­ли на свое многочисленное войско, предлагали выгодные условия; но чем более требовали сдачи, тем менее казались страшными для оса­жденных, которые уже действовали и наступательно.
  
   19 октября, видя малое число неприятелей в огородах монастыр­ских, стрельцы и козаки без повеления воевод спустились на верев­ках со стены, напали и перерезали там всех ляхов. Пользуясь сею ре­вностию, князь Долгорукий и Голохвастов тогда же сделали смелую вылазку с конными и пехотными дружинами к турам Красной горы, чтобы разрушить неприятельские бойницы; но в жестокой сече ли­шились многих добрых воинов.
  
   Никто не отдался в плен; раненых и мертвых принесли в лавру, всего более жалея о храбром чиновнике Брехове: он еще дышал, и был вместе с другими умирающими по­стрижен в монахи... В возмездие за верную службу царю земному, отечество передавало их в Образе Ангельском Царю Небесному.
  
   Гордясь сим делом как победою, неприятель хотел довершить ее: в темную осеннюю ночь (25 октября), когда огни едва светились и все затихло в лавре, дремлющие воины встрепенулись от незапного шу­ма: ляхи и российские изменники под громом всех своих бойниц, с криком и воплем, стремились к монастырю, достигли рва и соло­мою с берестом зажгли острог: яркое пламя озарило их толпы как бы днем, в цель пушкам и пищалям. Сильною стрельбою и гранатами осажденные побили множество смелейших ляхов и не дали им сжечь острога; неприятель ушел в свои законы, но и в них не остался: при свете восходящего солнца видя на стенах церковные хоругви, воинов, священников, которые пели там благодарственный молебен за побе­ду, он устрашился нападения и бежал в стан укрепленный.
   Несколь­ко дней минуло в бездействии.
  
   Но Сапега и Лисовский в тишине готовили гибель лавре: вели подкопы к стенам ее.
  
   Угадывая сие тайное дело, князь Долгорукий и Голохвастов хотели добыть языков: сделали вылазку на Княжеское поле, к Мишутинскому врагу, где, разбив неприятельскую стражу, захватили литовского ротмистра Брушевского и без урона возврати­лись, не дав Сапеге преградить им пути.
   Расспрашивали чиновного пленника и пытали: он сказал, что ляхи действительно ведут подкоп, но не знал места.
  
   Воеводы избрали человека искусного в ремесле гор­ном, монастырского слугу Корсакова и велели ему делать под башня­ми так называемые слухи, или ямы в глубину земли, чтобы слушать там голоса или стука людей копающих в ее недрах; велели еще углу­бить ров вне лавры, от востока к северу.
  
   Сия работа произвела две битвы кровопролитные: неприятель напал на копателей, но был от­ражен действием монастырских пушек.
  
   В другой сече за рвом, но­ября 1, ляхи убили 190 человек и взяли несколько пленников; стеснили осажденных, не пускали их черпать воды в прудах вне крепости и приблизили свои окопы к стенам.
  
   Сердца уныли и в великодуш­ных: видели уменьшение сил ратных; опасались болезней от тесноты и недостатка в хорошей воде; знали верно, что есть подкоп, но не знали где, и могли ежечасно взлететь на воздух.
  
   Тогда же несколько ядер упало в лавру: одно ударило в большой колокол, в церковь, и, к общему ужасу, раздробило святые иконы, пред коими народ мо­лился с усердием; другим убило инокиню; третьим, в день Архангела Михаила, оторвало ногу у старца Корнилия: сей инок благочести­вый, исходя кровию, сказал: "Бог архистратигом своим Михаилом отметит кровь христианскую" -- и тихо скончался.
  
   Тогда же между верными россиянами нашлися и неверные: слуга монастырский Се­левин бежал к ляхам. Боялись его изветов, козней и тайных единомы­шленников: один пример измены был уже опасен. В сих обстоятель­ствах не изменилась ревность добрых старцев: первые на молитве, на страже и в битвах, они словом и делом воспламеняли защитников, представляя им малодушие грехом, неробкую смерть долгом хри­стианским и гибель временную Вечным спасением.
  
   Битвы продолжались.
   Осажденные сделали в земле ход, из-под стены в ров, с тремя железными воротами для скорейших вылазок; в темные ночи нападали на окопы неприятельские, хватали языков, допрашивали и сведали наконец важную тайну: тяжело раненный пленник козак дедиловский, умирая христианином, указал воеводам место подкопа: ляхи вели его от мельницы к круглой угольной башне нижнего монастыря.
  
   Укрепив сие место частоколом и турами, воево­ды решились уничтожить опасный замысел Сапеги. Два случая ободрили их: меткою стрельбою им удалось разбить главную литов­скую пушку, которая называлась трещерою, и более иных вредила мо­настырю. Другое счастливое происшествие уменьшало силу неприя­теля: 500 Козаков донских с атаманом Епифанцем устыдились вое­вать святую обитель и бежали от Сапеги в свою отчизну.
  
   9 ноября, за три часа до света, взяв благословение архимандрита над гробом Св. Сергия, воеводы тихо вышли из крепости с людьми ратными и монахами. Глубокая тьма скрывала их от неприятеля; но как скоро они стали в ряды, сильный порыв ветра рассеял облака: мгла исчез­ла; ударили в осадный колокол, и все кинулись вперед, восклицая имя Св. Сергия.
  
   Нападение было с трех сторон, но стремились к од­ной цели: выгнали Козаков и ляхов из ближайших укреплений, овла­дели мельницею, нашли и взорвали подкоп, к сожалению, с двумя смельчаками (Шиловым и Слотом, клементьевскими земледельцами), которые наполнили его веществом горючим, зажгли и не успели спа-стися. Победители были еще не довольны: резались с неприятелем между его бойницами, падали от ядер и меча. Не слушаясь началь­ников, все остальные иноки и воины, толпа за толпою, прибежали из монастыря в пыл сечи, долго упорной.
   Несколько раз ляхи сбивали их с высот в лощины, гнали и трубили победу; но россияне снова вы­ходили из оврагов, лезли на горы и наконец взяли Красную со всеми ее турами, немало пленников, знамена, 8 пушек, множество самопалов, ручниц, копий, палашей, воинских снарядов, труб и литавр; со­жгли, чего не могли взять, и в торжестве, облитые кровию, возврати­лись при колокольном звоне всех церквей монастырских, неся своих мертвых, 174 человека и 66 тяжело раненных, а неприятельские укре­пления оставив в пламени.
  
   Битва не пресекалась с раннего утра до темного вечера.
   1500 российских изменников и ляхов, с панами Угор­ским и Мазовецким, легли около мельницы, прудов Клементьевско-го, Келарева, Конюшенного и Круглого, церквей нижнего монастыря и против Красных ворот (ибо ляхи, в средине дела имев выгоду, гна*-ли наших до самой ограды).
  
   Иноки к воины хоронили тела с умиле­нием и благодарностию; раненых покоили с любовию в лучших келиях, на иждивении лавры.
  
   Славили мужество дворян, Внукова и Есипова убитых, Ходырева и Зубова живых. Брат изменника и переметчика, сотник Данило Селевин сказал: "хочу смертию за­гладить бесчестие нашего рода", и сдержал слово: пеший напал на дружину атамана Чики, саблею изрубил трех всадников и, смертель­но раненный в грудь четвертым, еще имел силу убить его на месте. Другой воин Селевин также удивил храбростию и самых храбрых. Слуга монастырский, Меркурий Айгустов, первый достиг неприятельс­ких бойниц и был застрелен из ружья литовским пушкарем, коему спод­вижники Меркуриевы в то же мгновение отсекли голову.
  
   Иноки сра­жались везде впереди.
  
   О сем счастливом деле архимандрит и вое­воды известили Москву, которая праздновала оное вместе с лаврою.
  
   Стыдясь своих неудач, Сапега и Лисовский хотели испытать хи­трость: ночью скрыли конницу в оврагах и послали несколько дру­жин к стенам, чтобы выманить осажденных, которые действительно устремились на них и гнали бегущих к засаде; но стражи, увидев ее с высокой башни, звуком осадного колокола известили своих о хит­рости неприятельской: они возвратились безвредно, и с пленниками.
  
   Настала зима.
   Неприятель, большею частию укрываясь в стане, держался и в законах: воеводы троицкие хотели выгнать его из бли­жних укреплений и на рассвете туманного дня вступили в дело жар­кое; заняв овраг Мишутин, Благовещенский лес и Красную гору до Клементьевского пруда, не могли одолеть соединенных сил Лисов-ского и Сапеги: были притиснуты к стенам; но подкрепленные новы­ми дружинами, начали вторую битву, еще кровопролитнейшую и для себя отчаянную, ибо уже не имели ничего в запасе.
  
   Монастыр­ские бойницы и личное геройство многих дали им победу.
  
   "Св. Се­ргий,-- говорит летописец,-- охрабрил и невежд; без лат и шлемов, без навыка и знания ратного, они шли на воинов опытных, доспешных, и побеждали".
  
   Так житель села Молокова, именем Суета, ростом ве­ликан, силою и душою богатырь, всех затмил чудесною доблестию; сделался истинным воеводою, увлекал других за собою в жестокую свалку; на обе стороны сек головы бердышем и двигался вперед по трупам.
   Слуга Пимен Тененев пустил стрелу в левый висок Лисовского и свалил его с коня. Другого знатного ляха, князя Юрия Гор­ского, убил воин Павлов и примчал мертвого в лавру. Бились врукопашь, резались ножами, и толпы неприятельские редели от сильного действия стенных пушек.
   Сапега, не готовый к приступу, увидев на­конец вред своей запальчивости, удалился; а лавра торжествовала вторую знаменитую победу.
  
   Но предстояло искушение для твердости.
  
   В холодную зиму мона­стырь не имел дров: надлежало кровию доставать их: ибо неприятеле стерег дровосеков в рощах, убивал и пленил многих людей. Оса­жденные едва не лишились и воды: два злодея, из детей боярских, передались к ляхам и сказали Сапеге, что если он велит спустить главный внешний пруд, из коего были проведены трубы в ограду, то все монастырские пруды иссохнут.
  
   Неприятель начал работу, и тай­но: к счастию, воеводы узнали от пленника и могли уничтожить сей замысел: сделав ночью вылазку, они умертвили работников и, вдруг отворив все подземельные трубы, водою внешнего пруда наполнили свои, внутри обители, на долгое время.
  
   Нашлись и другие, гораздо важнейшие изменники: казначей монастырский, Иосиф Девочкин, и сам воевода Голохвастов, если верить сказанию летописца: ибо в великих опасностях или бедствиях, располагающих умы и сердца к подозрению, нередко вражда личная язвит и невинность клеветою смертоносною.
  
   Пишут, что сии два чиновника, сомневаясь в возмо­жности спасти лавру доблестию, хотели спасти себя злодейством и через беглеца Селевина тайно условились с Сапегою предать ему монастырь; что Голохвастов думал, в час вылазки, впустить неприя­теля в крепость; что старец Гурий Шишкин хитро выведал от них ад­скую тайну и донес архимандриту. Иосифу дали время на покаяние: он умер скоропостижно. Голохвастов же остался воеводою: след­ственно не был уличен ясно; но сия измена, действительная или мнимая, произвела зло: взаимное недоверие между защитниками ла­вры.
  
   Тогда же открылось зло еще ужаснейшее.
  
   "Когда,-- говорит ле­тописец лавры,-- бедствие и гибель ежедневно нам угрожали, мы ду­мали только о душе; когда гроза начинала слабеть, мы обратились к телесному".
  
   Неприятель, изнуренный тщетными усилиями и холо­дом, кинул окопы, удалился от стен и заключился в земляных укре­плениях стана, к великой радости осажденных, которые могли нако­нец безопасно выходить из тесной для них ограды, чтобы дышать свободнее за стенами, рубить лес, мыть белье в прудах внешних; уже не боялись приступов и только добровольно сражались, от времени до времени тревожа неприятеля вылазками: начинали и прекращали битву, когда хотели.
  
   Сей отдых, сия свобода пробудили склонность к удовольствиям чувственным: крепкие меды и молодые женщины кружили головы воинам; увещания и пример трезвых иноков не име­ли действия. Уже не берегли, как дотоле, запасов монастырских; ро­скошествовали, пировали, тешились музыкою, пляскою... и скоро оцепенели от ужаса.
  
   Долговременная теснота, зима сырая, употребление худой воды, недостаток в уксусе, в пряных зельях и в хлебном вине произвели цингу: ею заразились беднейшие и заразили других. Больные пухли и гнили; живые смердели как трупы; задыхались от зловония и в келиях и в церквах. Умирало в день от двадцати до пятидесяти человек; не успевали копать могил; за одну платили два, три и пять рублей; клали в нее тридцать и сорок тел. С утра до вечера отпевали усоп­ших и хоронили; ночью стон и вой не умолкали: кто издыхал, кто плакал над издыхающим. И здоровые шатались как тени от изнемо­жения, особенно священники, коих водили и держали под руки для исправления треб церковных. Томные и слабые, предвидя смерть от страшного недуга, искали ее на стенах, от пули неприятельской. Вы­лазки пресеклись, к злой радости изменников и ляхов, которые", слыша всегдашний плач в обители, всходили на высоты, взлезали на деревья и видели гибель ее защитников, кучи тел и ряды могил све­жих, исполнились дерзости, подъезжали к воротам, звали иноков и воинов на битву, ругались над их бессилием, но не думали присту­пом увериться в оном, надеясь, что они скоро сдадутся или все изгиб-нут.
  
   В крайности бедствия архимандрит Иоасаф писал к знаменитому келарю лавры, Аврамию Палицыну, бывшему тогда в Москве, чтобы он убедил царя спасти сию священную твердыню немедленным вспо-можением: Аврамий убеждал Василия, братьев его, синклит, па­триарха; но столица сама трепетала, ожидая приступа тушинских злодеев. Аврамий доказывал, что лавра может еще держаться только месяц и падением откроет неприятелю весь север России до моря. Наконец Василий послал несколько воинских снарядов и 60 Козаков с атаманом Останковым, а келар 28 20 слуг монастырских. Сия дру­жина, хотя и слабая числом, утешила осажденных: они видели готов­ность Москвы помогать им, и новою дерзостию -- к сожалению, де­лом жестоким -- явили неприятелю, сколь мало страшатся его злобы. Неосторожно пропустив царского атамана в лавру и захватив только четырех Козаков, варвар Литовский с досады велел умертвить их пред монастырскою стеною. Такое злодейство требовало мести: осажден­ные вывели целую толпу литовских пленников и казнили из них 42 человека, к ужасу поляков, которые, гнушаясь виновником сего ду­шегубства, хотели убить Лисовского, едва спасенного менее бесчело­вечным Сапегою.
  
   Бедствия лавры не уменьшились: болезнь еще свирепствовала; но­вые сподвижники, атаман Останков с козаками, сделались также ее жертвою, и неприятель удвоил заставы, чтобы лишить осажденных всякой надежды на помощь.
  
   Но великодушие не слабело: все готови­лись к смерти; никто не смел упомянуть о сдаче. Кто выздоравливал, тот отведывал сил своих в битве, и вылазки возобновились. Действуя мечом, употребляли и коварство.
  
   Часто ляхи, подъезжая к стенам, дружелюбно разговаривали с осажденными, вызывали их, давали им вино за мед, вместе пили и... хватали друг друга в плен или убивали. В числе таких пленников был один лях, называемый в летописи Мар-тиасом, умный и столь искусный в льстивом притворстве, что воево­ды вверились в него как в изменника Литвы и в друга России: ибо он извещал их о тайных намерениях Сапеги; предсказывал с точностию все движения неприятеля, учил пушкарей меткой стрельбе, выходил даже биться с своими единоземцами за стеною и бился мужественно.
  
   Князь Долгорукий столь любил его, что жил с ним в одной комнате, советовался в важных делах и поручал ему иногда ночную стражу. К счастию, перебежал тогда в лавру от Сапеги другой пан литов­ский, Немко, от природы глухий и бессловесный, но в боях витязь не­устрашимый, ревнитель нашей Веры и Св. Сергия. Увидев Мартиа-са, Немко заскрежетал зубами, выгнал его из горницы, и с видом ужаса знаками изъяснил воеводам, что от сего человека падут мона­стырские стены. Мартиаса начали пытать и сведали истину: он был лазутчик Сапегин, пускал к нему тайные письма на стрелах и гото­вился, по условию, в одну ночь заколотить все пушки монастырские. Коварство неприятеля, усиливая остервенение, возвышало доблесть подвижников лавры. Славнейшие изгибли: их место заступили но­вые, дотоле презираемые или неизвестные, бесчиновные, слуги, зе­мледельцы. Так Анания Селевин, раб смиренный, заслужил имя Се-ргиева витязя делами храбрости необыкновенной: российские измен­ники и ляхи знали его коня и тяжелую руку; видели издали и не смели ви­деть вблизи, по сказанию летописца: дерзнул один Лисовский, и ране­ный пал на землю. Так стрелец Нехорошев и селянин Никифор Ши­лов были всегда путеводителями и героями вылазок; оба, единобор­ствуя с тем же Лисовским, обагрились его кровию: один убил под ним коня, другой рассек ему бедро. Стражи неприятельские бодр­ствовали, но грамоты утешительные, хотя и без воинов, из Москвы приходили: келарь Аврамий, душою присутствуя в лавре, писал к ее верным россиянам: "будьте непоколебимы до конца!"
  
   Архимандрит, иноки рассказывали о видениях и чудесах: уверяли, что Святые Се­ргий и Никон являются им с благовестием спасения: что ночью, в церквах затворенных, невидимые лики Ангельские поют над усоп­шими, свидетельствуя тем их сан небесный в награду за смерть добродетельную. Все питало надежду и Веру, огонь в сердцах и во­ображении; терпели и мужались до самой весны.
  
   Тогда целебное влияние теплого воздуха прекратило болезнь смер­тоносную, и 9 мая в новосвященном храме Св. Николая иноки и вои­ны пели благодарственный молебен, за коим следовала счастливая вылазка. Хотели доказать неприятелю, что лавра уже снова цветет душевным и телесным здравием.
  
   Но силы не соответствовали духу.
   В течение пяти или шести месяцев умерло там 297 старых иноков, 500 новопостриженных и 2125 детей боярских, стрельцов, Козаков, лю­дей даточных и слуг монастырских.
  
   Сапега знал, сколь мало оста­лось живых для защиты, и решился на третий общий приступ.
  
   27 мая зашумел стан неприятельский: ляхи, следуя своему обыкновению, с утра начали веселиться, пить, играть на трубах. В полдень многие всадники объезжали вокруг стен и высматривали места; другие взад и вперед скакали, и мечами грозили осажденным. Ввечеру многочи­сленная конница с знаменами стала на Клементьевском поле; вышел и Сапега с остальными дружинами, всадниками и пехотою, как бы желая доказать, что презирает выгоду нечаянности в нападении и дает время неприятелю изготовиться к бою. Лавра изготовилась: не только монахи с оружием, но и женщины явились на стенах с камня­ми, с огнем, смолою, известью и серою.
  
   Архимандрит и старые иеро­монахи в полном облачении стояли пред алтарем и молились.
   Ждали часа.
   Уже наступила ночь и скрыла неприятеля; но в глубоком мраке и безмолвии осажденные слышали ближе и ближе шорох: ляхи как змеи ползли ко рву с стенобитными орудиями, щитами, лестница­ми-- и вдруг с Красной горы грянул пушечный гром: неприятель за­вопил, ударил в бубны и кинулся к ограде; придвинул щиты на коле­сах, лез на стены.
  
   В сей роковой час остаток великодушных увенчал свой подвиг.
   Готовые к смерти, защитники лавры уже не могли ниче­го страшиться: без ужаса и смятения каждый делал свое дело; стреля­ли, кололи из отверстий, метали камни, зажженную смолу и серу; ли­ли вар; ослепляли глаза известию; отбивали щиты, тараны и лестни­цы. Неприятель оказывал смелость и твердость; отражаемый, с уси­лием возобновлял приступы, до самого утра, которое осветило спасе­ние лавры: ляхи и российские злодеи начали отступать; а победите­ли, неутомимые и ненасытные, сделав вылазку, еще били их во рвах, гнали в поле и в лощинах, схватили 30 панов и чиновных изменни­ков, взяли множество стенобитных орудий и возвратились славить Бога в храме Троицы.
   Сим делом важным, но кровопролитным толь­ко для неприятеля, решилась судьба осады. Еще держася в стане, еще надеясь одолеть непреклонность лавры совершенным изнеможе­нием ее защитников, Сапега уже берег свое войско; не нападая, единственно отражал смелые их вылазки и ждал, что будет с Моск­вою. Ждала того и лавра, служа для нее примером, к несчастию, бес­плодным.
   *
   Между тем изнуренная лавра, все еще осаждаемая Сапегою, про­стирала руки к избавителю. Горсть ее неутомимых воителей еще уменьшилась в новых делах кровопролитных, хотя и счастливых.
   Узнав о Колязинской победе, они торжествовали ее дерзкими вылаз­ками, били изменников и ляхов, отнимали у них запасы и стада. Князь Михаил дал чиновнику Жеребцову 900 воинов и велел силою или хитростию проникнуть в лавру: Жеребцов обманул неприятеля и, к радости ее защитников, без боя соединился с ними.
   *

Разрастание бунта

  
   Когда горсть достойных воинов-монахов, слуг и земледельцев, изнуренных болезнию и трудами -- неослабно боролась с полками Сапеги, Москва, имея, кроме граждан, войско многочисленное, все лучшее дворянство, всю нравственную силу государства, давала вла­дычествовать бродяге Лжедимитрию в двенадцати верстах от стен Кремлевских и досуг покорять Россию. Москва находилась в осаде: ибо неприятель своими разъездами мешал ее сообщениям.
   Хотя цар­ские воеводы иногда выходили в поле, иногда сражались, чтобы очи­стить пути, и в деле кровопролитном, в коем был ранен гетман Лже-димитриев, имели выгоду: но не предпринимали ничего решительно­го. Василий ждал вестей от Скопина; ждал и ближайшей помощи, дав указ жителям всех городов северных вооружиться, идти в Яро­славль и к Москве,--велев и боярину Федору Шереметеву оставить Астрахань, взять людей ратных в низовых городах и также спешить к столице. Но для сего требовалось времени, коим неприятель мог во­спользоваться, отчасти и воспользовался к ужасу всей России.
   Не имея сил овладеть Москвою, не умев овладеть лаврою, Лже-димитрий с изменниками и ляхами послал отряды к Суздалю, Вла­димиру и другим городам, чтобы действовать обольщением, угроза­ми или силою. Надежда его исполнилась. Суздаль первый изменил чести, слушаясь злодея, дворянина Шилова: целовал крест Самозван­цу, принял Лисовского и воеводу Федора Плещеева от Сапеги. Переславль Залесский очернил себя еще гнуснейшим делом: жители его соединились с ляхами и приступили к Ростову.
  
   Там крушился о бед­ствиях отечества добродетельный митрополит Филарет: не имея крепких стен, граждане предложили ему удалиться вместе с ними в Ярославль; но Филарет сказал, что не бегством, а кровию должно спасать отечество; что великодушная смерть лучше жизни срамной; что есть другая жизнь и венец Мучеников для христиан, верных ца­рю и Богу.
   Видя бегство народа, Филарет с немногими усердными воинами и гражданами заключился в Соборной церкви: все испове­дались, причастились Святых Тайн и ждали неприятеля или смерти. Не ляхи, а братья единоверные, переславцы, дерзнули осадить святой храм, стреляли, ломились в двери, и диким ревом ярости от­ветствовали на голос митрополита, который молил их не быть извер­гами. Двери пали: добрые ростовцы окружили Филарета и бились до совершенного изнеможения. Храм наполнился трупами. Злодеи по­бедители схватили митрополита и, сорвав с него ризы святительские, одели в рубище, обнажили церковь, сняли золото с гробницы Св. Леонтия и разделили между собою по жеребью; опустошили город, и с добычею святотатства вышли из Ростова, куда Сапега прислал воеводствовать злого изменника Матвея Плещеева.
   Филарета повез­ли в Тушинский стан, как узника, босого, в одежде литовской, в та­тарской шапке; но Самозванец готовил ему бесчестие и срам иного рода: встретил его с знаками чрезвычайного уважения, как племян­ника Иоанновой супруги Анастасии и жертву Борисовой ненависти; величал как знаменитейшего, достойного архипастыря и назвал па­триархом: дал ему златой пояс и святительских чиновников для нару­жной пышности, но держал его в тесном заключении как непреклон­ного в верности к царю Василию.
   Сей второй Лжедимитрий, научен­ный бедствием первого, хотел казаться ревностным чтителем церкви и духовенства; учил лицемерию и жену свою, которая с благогове­нием приняла от Сапеги богатую икону Св. Леонтия, ростовскую до­бычу; уже не смела гнушаться обрядами православия, молилась в на­ших церквах и поклонялась мощам Угодников Божиих. Еще при­творствовали и хитрили для ослепления умов в век безумия и стра­стей неистовых!
  
   Город за городом сдавался Лжедимитрию: Владимир, Углич, Ко­строма, Галич, Вологда и другие, те самые, откуда Василий ждал по­мощи. Являлась толпа изменников и ляхов, восклицая: "Да здрав­ствует Димитрий!" и жители, ответствуя таким же восклицанием, встречали их как друзей и братьев. Добросовестные безмолвствовали в горести, видя силу на стороне разврата и легкомыслия: ибо многие, вопреки здравому смыслу, еще верили мнимому Димитрию! Другие, зная обман, изменяли от робости или для того, чтобы злодействовать свободно; приставали к шайкам Самозванца и вместе с ними граби­ли, где и что хотели. Шуя, наследственное владение Василиевых предков, и Кинешма, где защищался воевода Федор Бабарыкин, бы­ли взяты, разорены Лисовским; взята и верная Тверь: ибо лучшие воины ее находились с царем в Москве. Отряд легкой Сапегиной конницы вступил и в отдаленный Белозерск, где издревле хранилась часть казны государственной: ляхи не нашли казны, но там и везде освободили ссыльных, а в их числе и злодея Шаховского, себе в усердные сподвижники. Ярославль, обогащенный торговлею ан­глийскою, сдался на условии не грабить его церквей, домов и лавок, не бесчестить жен и девиц; принял воеводу от Лжедимитрия, шведа греческой Веры, именем Лоренца Биугге, Иоаннова ливонского пленника; послал в тушинский стан 30 000 рублей, обязался снаря­дить 1000 всадников. Псков, знаменитый древними и новейшими во­споминаниями славы, сделался вдруг вертепом разбойников и душе­губцев. Там снова начальствовал боярин Петр Шереметев, недолго быв в опале: верный царю, нелюбимый народом за лихоимство. Ду­ховенство, дворяне, гости были также верны; но лазутчики и письма тушинского злодея взволновали мелких граждан, чернь, стрельцов, Козаков, исполненных ненависти к людям сановитым и богатым.
  
   Мятежниками предводительствовал дворянин Федор Плещеев: тор­жествуя числом, силою и дерзостию, они присягнули Лжедимитрию; вопили, что Шуйский отдает Псков шведам; заключили Шереметева и граждан знатнейших; расхитили достояние святительское и мона­стырское. Узнав о том, Лжедимитрий прислал к ним свою шайку: на­чались убийства. Шереметева удавили в темнице; других узников ка­знили, мучили, сажали на кол.
   В сие ужасное время сгорела знатная часть Пскова, и кучи пепла облилися новою кровию: неистовые мяте­жники объявили дворян и богатых купцов зажигателями; грабили, резали невинных, и славили царя тушинского... Кто мог в сих иссту­плениях злодейства узнать отчизну Св. Ольги, где цвела некогда добродетель, человеческая и государственная; где еще за 26 лет пред тем, жили граждане великодушные, победители Героя Батория, спа­сители нашей чести и славы?
  
   Но кто мог узнать и всю Россию, где, в течение веков, видели мы столько подвигов достохвальных, столько твердости в бедствиях, столько чувств благородных?
  
   Казалось, что россияне уже не имели отечества, ни души, ни Веры; что государство, зараженное нравственною язвою, в страшных судорогах кончалось!..
  
   Так пове­ствует добродетельный свидетель тогдашних ужасов Аврамий Палицын, исполненный любви к злосчастному отечеству и к ис­тине:
  
   "Россию терзали свои более, нежели иноплеменные: путеводите­лями, наставниками и хранителями ляхов были наши изменники, первые и последние в кровавых сечах: ляхи, с оружием в руках, толь­ко смотрели и смеялись безумному междоусобию. В лесах, в болотах непроходимых россияне указывали или готовили им путь и числом превосходным берегли их в опасностях, умирая за тех, которые обхо­дились с ними как с рабами. Вся добыча принадлежала ляхам: они избирали себе лучших из пленников, красных юношей и девиц, или отдавали на выкуп ближним -- и снова отнимали, к забаве россиян!..
   Сердце трепещет от воспоминания злодейств: там, где стыла теплая кровь, где лежали трупы убиенных, там гнусное любострастие искало одра для своих мерзостных наслаждений...
   Святых юных инокинь обнажали, позорили; лишенные чести, лишались и жизни в муках срама... Были жены прельщаемые иноплеменниками и развратом; но другие смертию избавляли себя от зверского насилия. Уже не сра­жаясь за отечество, еще многие умирали за семейства: муж за супру­гу, отец за дочь, брат за сестру вонзал нож в грудь ляху.
   Не было ми­лосердия: добрый, верный царю воин, взятый в плен ляхами, иногда находил в них жалость и самое уважение к его верности; но изменни­ки называли их за то женами слабыми и худыми союзниками царя тушинского: всех твердых в добродетели предавали жестокой смер­ти; метали с крутых берегов в глубину рек, расстреливали из луков и самопалов; в глазах родителей жгли детей, носили головы их на са­блях и копьях; грудных младенцев, вырывая из рук матерей, разбива­ли о камни.
   Видя сию неслыханную злобу, ляхи содрогались и гово­рили: что же будет нам от россиян, когда они и друг друга губят с такою лю-тостию? Сердца окаменели, умы омрачились; не имели ни сострада­ния, ни предвидения: вблизи свирепствовало злодейство, а мы дума­ли: оно минует нас! или искали в нем личных для себя выгод.
   В общем кружении голов все хотели быть выше своего звания: рабы господа­ми, чернь дворянством, дворяне вельможами. Не только простые простых, но и знатные знатных, и разумные разумных обольщали из­меною, в домах и в самых битвах; говорили: мы блаженствуем; идите к нам от скорби к утехам!..
   Гибли отечество и церковь: храмы истинно­го Бога разорялись, подобно капищам Владимирова времени: скот и псы жили в алтарях; воздухами и пеленами украшались кони, пили из потиров; мяса стояли на дискосах; на иконах играли в кости; хо­ругви церковные служили вместо знамен; в ризах иерейских плясали блудницы.
   Иноков, священников палили огнем, допытываясь их со­кровищ; отшельников, схимников заставляли петь срамные песни, а безмолвствующих убивали... Люди уступили свои жилища зверям: медведи и волки, оставив леса, витали в пустых городах и весях; вра­ны плотоядные сидели станицами на телах человеческих; малые пти­цы гнездились в черепах. Могилы как горы везде возвышались. Гра­ждане и земледельцы жили в дебрях, в лесах и в пещерах неведомых, или в болотах, только ночью выходя из них осушиться.
   И леса не спа­сали: люди, уже покинув звероловство, ходили туда с чуткими псами на ловлю людей; матери, укрываясь в густоте древесной, страшились вопля своих младенцев, зажимали им рот и душили их до смерти. Не светом луны, а пожарами озарялись ночи: ибо грабители жгли, чего не могли взять с собою, домы и все, да будет Россия пустынею необи­таемою!"
  
   Россия бывала пустынею; но в сие время, не Батыевы, а собствен­ные варвары свирепствовали в ее недрах, изумляя и самых неистовых иноплеменников: Россия могла тогда завидовать временам Батыевым, будучи жертвою величайшего из бедствий, разврата государ­ственного, который мертвит и надежду на умилостивление небесное! Сия надежда питалась только великодушною смертию многих рос­сиян: ибо не в одной лавре блистало геройство: сии, по выражению летописца, горы могил, всюду видимые, вмещали в себе персть муче­ников верности и закона: добродетель, как Феникс, возрождается из пепла могилы, примером и памятию; там не все погибло, где хотя не­многие предпочитают гибель беззаконию.
  
   С честию умирали и воины и граждане, и старцы и жены.
   В духовенстве особенно сияла доб­лесть, Феоктист, крестом и мечом вооруженный, до последнего изды­хания боролся с изменою, и, взятый в плен, удостоился венца страдаль­ческого. Архиепископ Суздальский, Галактион, не хотев благосло­вить Самозванца, скончался в изгнании. Добродетельного коломенского святителя, Иосифа, злодеи влачили привязанного к пушке: он терпел и молил Бога образумить россиян. Святитель псковский, Ген­надий, в тщетном усилии обуздать мятежников, умер от горести. Немногие из священников, как сказано в летописи, уцелели, ибо вез­де противились бунту.
  
   Сей бунт уже поглощал Россию: как рассеянные острова среди бурного моря, являлись еще под знаменем московским вблизи лавра, Коломна, Переславль Рязанский, вдали Смоленск, Новгород Ни­жний, Саратов, Казань, города сибирские; все другие уже принадле­жали к царству беззакония, коего столицею был тушинский стан, действительно подобный городу разными зданиями внутри оного, купеческими лавками, улицами, площадями, где толпилось более ста тысяч разбойников, обогащаемых плодами грабежа; где каждый день, с утра до вечера, казался праздником грубой роскоши: вино и мед лилися из бочек; мяса, вареные и сырые, лежали грудами, пре­сыщая и людей и псов, которые вместе с изменниками стекались в Тушино.
   Число сподвижников Лжедимитриевых умножилось тата­рами, приведенными к нему потешным царем Борисовым, держав-цем Касимовским, Ураз-Магметом, и крещеным ногайским князем Арасланом Петром, сыном Урусовым: оба, менее россиян виновные, изменили Василию; второй оставил и Веру христианскую и жену (бывшую княгиню Шуйскую), чтобы служить царику тушинскому, то есть грабить и злодействовать. Жилище Самозванца, пышно именуе­мое дворцом, наполнялось лицемерами благоговения, российскими чиновниками и знатными ляхами (между коими унижался и посол Сигизмундов, Олесницкий, выпросив у бродяги в дар себе город Бе­лую).
  
   Там бесстыдная Марина с своею поруганною красотою нару­жно величалась саном театральной царицы, но внутренно тосковала, не властвуя, как ей хотелось, а раболепствуя, и с трепетом завися от мужа-варвара, который даже отказывал ей и в средствах блистать пышностию; там вельможный отец ее лобызал руку беглого поповича или жида, приняв от него новую владенную грамоту на Смоленск, еще не взятый, и Северскую землю, с обязательством выдать ему (Мнишку) 300000 рублей из казны московской, еще незавоеванной. Там, упоенный счастием, и господствуя над Россиею от Десны до Чудского и Белого озера, Двины и моря Каспийского--ежедневно слыша о новых успехах мятежа, ежедневно видя новых подданых у ног своих -- стесняя Москву, угрожаемую голодом и предатель­ством-- Самозванец терпеливо ждал последнего успеха: гибели Шуйского, в надежде скоро взять столицу и вез кровопролития, как обещали ему легкомысленные переметчики, которые не хотели ви­деть в ней ни меча, ни пламени, имея там домы и семейства.
  
   Миновало и возвратилось лето: Самозванец еще стоял в Тушине! Хотя в злодейских предприятиях всякое замедление опасно, и близ­кая цель требует не отдыха, а быстрейшего к ней стремления; хотя Лжедимитрий, слишком долго смотря на Москву, давал время узна­вать и презирать себя, и с умножением сил вещественных лишался нравственной: но торжество злодея могло бы совершиться, если бы ляхи, виновники его счастия, не сделались виновниками и его гибели, невольно услужив нашему отечеству, как и во время первого Лжедимитрия. России издыхающей помог новый неприятель!
  

Переговоры с Польшей

  
   Доселе король Сигизмунд враждовал нам тайно, не снимая с себя личины мирной, и содействуя самозванцам только наемными дружи­нами или вольницею: настало время снять личину и действовать от­крыто.
  
   [1609 г.] Соединив, уже неразрывно, судьбу Марины и мнимую честь свою с судьбою обманщика, боясь худого оборота в делах его и надеясь быть зятю полезнее в королевской Думе, нежели в тушин­ском стане, воевода Сендомирский (в январе 1609 года) уехал в Вар­шаву, так скоро, что не успел и благословить дочери, которая в пись­мах к нему жаловалась на сию холодность. Вслед за Мнишком, над­лежало ехать и послам Лжедимитриевым, туда, где все с живейшим любопытством занималось нашими бедствиями, желая ими восполь­зоваться и для государственных и для частных выгод: ибо еще многие благородные ляхи, пылая страстию удальства и корысти, думали искать счастия в смятенной России.
   Уже друзья воеводы Сендомирского действовали ревностно на сейме, представляя, что торжество мнимого Димитрия есть торжество Польши; что нужно довершить оное силами республики, дать корону бродяге и взять Смоленск, Се-верскую и другие, некогда литовские земли. Они хотели, чего хотел Мнишек: войны за Самозванца, и -- если бы Сигизмунд, признав Лжедимитрия царем, усердно и заблаговременно помог ему как со­юзнику новым войском: то едва ли Москва, едва ли шесть или семь городов, еще верных, устояли бы в сей буре общего мятежа и разру­шения.
  
   Что сделалось бы тогда с Россиею, вторичною гнусною добы­чею самозванства и его пестунов? могла ли бы она еще восстать из сей бездны срама и быть, чем видим ее ныне?
  
   Так, судьба России за­висела от политики Сигизмундовой; но Сигизмунд, к счастию, не имел духа Баториева: властолюбивый с малодушием и с умом неда­льновидным, он не вразумился в причины действий; не знал, что ляхи единственно под знаменами российскими могли терзать, унижать, топтать Россию, не своим геройством, а Димитриевым именем чудес­но обезоруживая народ ее слепотствующий,-- не знал, и политикою, грубо-стяжательною, открыл ему глаза, воспламенил в нем искру ве­ликодушия, оживил, усилил старую ненависть к Литве и, сделав мно­го зла России, дал ей спастися для ужасного, хотя и медленного воз­мездия ее врагам непримиримым.
  
   Уверяют, что многие знатные россияне, в искренних разговорах с ляхами, изъявляли желание видеть на престоле московском юного Сигизмундова сына, Владислава, вместо обманщиков и бродяг, без­рассудно покровительствуемых королем и вельможными панами; не­которые даже прибавляли, что сам Шуйский желает уступить ему царство. Искренно ли, и действительно ли так объяснялись россияне, неизвестно; но король верил и, в надежде приобрести Россию для сы­на или для себя, уже не доброхотствовал Лжедимитрию. Друзья ко­ролевские предложили сейму объявить войну царю Василию, за убиение мирных ляхов в Москве и за долговременную бесчестную не­волю послов республики, Олесницкого и Госевского; доказывали, что Россия не только виновна, но и слаба; что война с нею не только справедлива, но и выгодна; говорили:
  
   "Шуйский зовет шведов, и если их вспоможением утвердит власть свою, то чего доброго ждать республике от союза двух врагов ее? Еще хуже, если шведы овладеют Москвою; не лучше, если она, утомленная бедствиями, покорится и султану или татарам. Должно предупредить опасность, и легко: 3000 ляхов в 1605 году дали бродяге Московское царство; ныне дру­жины вольницы угрожают Шуйскому пленом: можем ли бояться со­противления?"
  
   Были однако ж сенаторы благоразумные, которые не восхищались мыслию о завоевании Москвы и думали, что республи­ка едва ли не виновнее России, дозволив первому Лжедимитрию, во­преки миру, ополчаться в Галиции и в Литве на Годунова и не мешая ляхам участвовать в злодействах второго; что Польша, быв еще недав­но жертвою междоусобия, не должна легкомысленно начинать войны с государством обширным и многолюдным; что в сем случае надле­жит иметь четыре войска: два против Шуйского и мнимого Дими­трия, два против шведов и собственных мятежников; что такие опол­чения без тягостных налогов невозможны, а налоги опасны. Им от­ветствовали: "Богатая Россия будет наша" -- и сейм исполнил жела­ние короля: не взирая на перемирие, вновь заключенное в Москве, одобрил войну с Россиею, без всякого сношения с Лжедимитрием, к горести Мнишка, который, приехав в отечество, уже не мог ничего сделать для своего зятя и должен был удалиться от двора, где только сожалели о нем, и не без презрения.
  
   Сигизмунд казался новым Баторием, с необыкновенною ревно-стию готовясь к походу; собирал войско, не имея денег для жалова­нья, но тем более обещая, в надежде, что кончит войну одною угро­зою, и что Россия изнуренная встретит его не с мечом, а с венцом Мо­номаховым, как спасителя. Узнав толки злословия, которое припи­сывало ему намерение завоевать Москву и силами ее подавить воль­ность в республике -- то есть, сделаться обоих государств самодерж­цем-- король окружным письмом удостоверил сенаторов в нелепо­сти сих разглашений, клялся не мыслить о личных выгодах, и дей­ствовать единственно для блага республики; выехал из Кракова в ию­не месяце к войску и еще не знал, куда вести оное: в землю ли Север-скую, где царствовало беззаконие под именем Димитрия, или к Смо­ленску, где еще царствовали закон и Василий, или прямо к Москве, чтобы истребить Лжедимитрия, отвлечь от него и ляхов и россиян, а после истребить и Шуйского, как советовал умный гетман Жолкев-ский? Сигизмунд колебался, медлил -- и наконец пошел к Смолен­ску: ибо канцлер Лев Сапега и пан Госевский уверили короля, что сей город желает ему сдаться, желая избавиться от ненавистной вла­сти Самозванца. Но в Смоленске начальствовал добрый Шеин!
  
   Границы России были отверсты, сообщения прерваны, воины рассеяны, города и селения в пепле или в бунте, сердца в ужасе или в ожесточении, правительство в бессилии, царь в осаде и среди измен­ников...
   Но когда Сигизмунд, согласно с пользою своей державы, шел к нам за легкою добычею властолюбия, в то время бедствия Рос­сии, достигнув крайности, уже являли признаки оборота и возмо­жность спасения, рождая надежду, что Бог не оставляет государства, где многие или немногие граждане еще любят отечество и доброде­тель.
  

Борьба с поляками и изменниками

  
   Тогда же и в иных местах судьба начинала благоприятствовать царю.
   Мятежники мордва, черемисы и Лжедимитриевы шайки, ляхи, россияне с воеводою князем Вяземским осаждали Нижний Новгород: верные жители обрекли себя на смерть; простились с же­нами, детьми и единодушною вылазкою разбили осаждающих наго­лову: взяли Вяземского и немедленно повесили как изменника. Так добрые нижегородцы воспрянули к подвигам, коим надлежало увен­чаться их бессмертною, святою для самых отдаленных веков утешите­льною славою в нашей истории. Они не удовольствовались своим из­бавлением, только временным: сведав, что боярин Федор Шереметев в исполнение Василиева указа оставил наконец Астрахань, идет к Казани, везде смиряет бунт, везде бьет и гонит шайки мятежников, нижегородцы выступили в поле, взяли Балахну и с ее жителей прися­гу в верности к Василию; обратили к закону и другие низовые горо­да, воспламеняя в них ревность добродетельную.
   Восстали и жители Юрьевца, Гороховца, Луха, Решмы, Холуя, и под начальством со­тника Красного, мещан Кувшинникова, Нагавицына, Денгина и крестьянина Лапши разбили неприятеля в Лухе и в селе Дунилове: ляхи и наши изменники с воеводою Федором Плещеевым, сподви­жником Лисовского, бежали в Суздаль. Победители взяли многих не­достойных дворян, отправили как пленников в Нижний Новгород и разорили их домы.
  
   Москва осажденная не знала о сих важных происшествиях, но знала о других, еще важнейших.
  
   Не теряя надежды усовестить из­менников, Василий писал к жителям городов северных, Галича, Яро­славля, Костромы, Вологды, Устюга.
  
   "Несчастные! Кому вы рабски целовали крест и служите? Злодею и злодеям, бродяге и ляхам! Уже видите их дела, и еще гнуснейшие увидите! Когда своим малоду­шием предадите им государство и церковь; когда падет Москва, а с нею и святое отечество и Святая Вера: то будете ответствовать уже не нам, а Богу... есть Бог мститель! В случае же раскаяния и новой верной службы, обещаем вам, чего у вас нет и на уме: милости, льго­ту, торговлю беспошлинную на многие лета".
  
   Сии письма, достав­ляемые усердными слугами гражданам обольщенным, имели дей­ствие; всего же сильнее действовали наглость ляхов и неистовство российских клевретов Самозванца, которые, губя врагов, не щадили и друзей.
  
   Присяга Лжедимитрию не спасала от грабежа; а народ, лишась чести, тем более стоит за имение. Земледельцы первые опол­чились на грабителей; встречали ляхов уже не с хлебом и солью, а при звуке набата, с дрекольем, копьями, секирами и ножами; уби­вали, топили в реках и кричали: "Вы опустошили наши житницы и хлевы: теперь питайтесь рыбою!"
  
   Примеру земледельцев следовали и города, от Романова до Перми: свергали с себя иго злодейства, из­гоняли чиновников Лжедимитриевых. Люди слабые раскаялись; лю­ди твердые ободрились, и между ими два человека прославились особенною ревностию: знаменитый гость, Петр Строганов, и немец греческого исповедания, богатый владелец Даниил Эйлоф. Первый не только удержал Соль-Вычегодскую, где находились его богатые заведения, в неизменном подданстве царю, но и другие города, пер­мские и казанские, жертвуя своим достоянием для ополчения гра­ждан и крестьян; второго именуют главным виновником сего восста­ния, которое встревожило стан тушинский и Сапегин, замешало цар­ство злодейское, отвлекло знатную часть сил неприятельских от Москвы и лавры. Паны Тишкевич и Лисовский выступили с полка­ми усмирять мятеж, сожгли предместие Ярославля, Юрьевец, Кинеш-му: Зборовский и князь Григорий Шаховской Старицу.
  
   Жители про­тивились мужественно в городах; делали в селениях остроги, в лесах засеки; не имели только единодушия, ни устройства. Изменники и ляхи побили их несколько тысяч в шестидесяти верстах от Яро­славля, в селении Даниловском, и пылая злобою, все жгли и губили: жен, детей, старцев -- и тем усиливали взаимное остервенение.
  
   Вер­ные россияне также не знали ни жалости, ни человечества в мести, одерживая иногда верх в сшибках, убивали пленных; казнили воевод Самозванцевых, Застолпского, Нащокина и пана Мартиаса; немца Шмита, ярославского жителя, сварили в котле за то, что он, выехав к тамошним гражданам для переговоров, дерзнул склонять их к новой измене. Бедствия сего края, душегубство, пожары еще умножи­лись, но уже знаменовали великодушное сопротивление злодейству, и вести о счастливой перемене, сквозь пламя и кровь, доходили до Москвы.
  
   Уже Василий писал благодарные грамоты к добрым север­ным россиянам; посылал к ним чиновников для образования войска; велел их дружинам идти в Ярославль, открыть сообщение с города­ми низовыми и с боярином Федором Шереметевым; наконец спешить к столице.
  

Бездействие Василия

  
   Но столица была феатром козней и мятежей.
  
   Там, где опасались не измены, а доносов на измену -- где страшились мести ляхов и Са­мозванца более, нежели царя и закона -- где власть верховная, ужа­саясь явного и тайного множества злодеев, умышленным послабле­нием хотела, казалось, только продлить тень бытия своего и на час удалить гибель--там надлежало дивиться не смятению, а призраку тишины и спокойствия, когда государство едва существовало и Москва видела себя среди России в уединении, будучи отрезана, угрожаема всеми бедствиями долговременной осады, без надежды на избавление, без доверенности к правительству, без любви к царю: ибо москвитяне, некогда усердные к боярину Шуйскому, уже не лю­били в нем венценосца, приписывая государственные злополучия его наразумию или несчастию: обвинение равно важное в глазах народа!
  
   Еще какая-то невидимая сила, закон, совесть, нерешительность, раз­номыслие, хранили Василия. Желали перемены; но кому отдать ве­нец? в тайных прениях не соглашались. Самозванцем вообще гнуша­лись; ляхов вообще ненавидели, и никто из вельмож не имел ни столь­ко достоинств, ни столько клевретов, чтобы обещать себе держав-ство.
  
   Дни текли, и Василий еще сидел на троне, измеряя взорами глу­бину бездны пред собою, мысля о средствах спасения, но готовый и погибнуть без малодушия. Уже блеснул луч надежды: оружие цар­ское снова имело успехи; лавра стояла непоколебимо; восток и север России ополчились за Москву,-- и в сие время крамольники дерзну­ли явно, решительно восстать на царя, боясь ли упустить время? боясь ли, чтобы счастливая перемена обстоятельств не утвердила Василие-ва державства?
  

Заговор в Москве

  
   Известными начальниками кова были царедворец князь Роман Гагарин, воевода Григорий Сунбулов (прощенный изменник) и дво­рянин Тимофей Грязной: знатнейшие, вероятно, скрывались за ними до времени.
  
   17 февраля вдруг сделалась тревога: заговорщики звали граждан на лобное место; силою привели туда и патриарха Ермогена; звали и всех думных бояр, торжественно предлагая им свести Ва­силия с царства и доказывая, что он избран не Россиею, а только своими угодниками, обманом и насилием; что сие беззаконие про­извело все распри и мятежи, междоусобие и самозванцев; что Шуй­ский и не царь, и не умеет быть царем, имея более тщеславия, нежели разума и способностей, нужных для успокоения державы в таком волнении.
  
   Не стыдились и клеветы грубой: обвиняли Василия даже в нетрезвости и распутстве. Они умолчали о преемнике Шуйского и мнимом Димитрии; не сказали,, где взять царя нового, лучшего, и тем затруднили для себя удачу.
  
   Немногие из граждан и воинов со­единились с ними; другие, подумав, ответствовали им хладнокровно: "Мы все были свидетелями Василиева избрания, добровольного, об­щего; все мы, и вы с нами, присягали ему как государю законному. Пороков его не ведаем. И кто дал вам право располагать царством без чинов государственных?"
  
   Ермоген, презирая угрозы, заклинал народ не участвовать в злодействе, и возвратился в Кремль. Синклит также остался верным, и только один муж думный, старый изменник, князь Василий Голицын -- вероятно, тайный благоприятель сего ко-ва -- выехал к мятежникам на Красную площадь; все иные бояре, с негодованием выслушав предложение свергнуть царя и быть участ­никами беззаконного веча, с дружинами усердными окружили Шуй­ского. Не взирая на то, мятежники вломились в Кремль; но были по­беждены без оружия.
  
   В час опасный, Василий снова явил себя не­устрашимым: смело вышел к их сонму; стал им в лицо и сказал голо­сом твердым:
  
   "Чего хотите? Если убить меня, то я пред вами, и не боюсь смерти; но свергнуть меня с царства не можете без Думы зем­ской. Да соберутся великие бояре и чины государственные, и в моем присутствии да решат судьбу отечества и мою собственную: их суд будет для меня законом, но не воля крамольников!"
  
   Дерзость злодей­ства обратилась в ужас: Гагарин, Сунбулов, Грязной и с ними 300 че­ловек бежали; а вся Москва как бы снова избрала Шуйского в госу­дари: столь живо было усердие к нему, столь сильно действие ока­занного им мужества!
  
   К несчастию, торжество закона и великодушия было недолговре­менно.
   Мятежники ушли в Тушино для того ли, что доброжелатель­ствовали Самозванцу, или единственно для своего личного спасения, как в место безопаснейшее для злодеев? Их бегством Москва не очи­стилась от крамолы. Муж знатный, воевода Василий Бутурлин, до­нес царю, что боярин и дворецкий Крюк-Колычев есть изменник и тайно сносится с Лжедимитрием.
   Измены тогда не удивляли: Ко­лычев, быв верен, мог сделаться предателем, подобно Юрию Трубец­кому и столь многим другим, но мог быть и нагло оклеветан врагами личными. Его судили, пытали и казнили на лобном месте. Пытали и всех мнимых участников нового кова и наполняли ими темницы, обещая невинным, спокойным гражданам утвердить их безопасность искоренением мятежников.
  

Устройство голода в Москве

  
   Но зло иного рода уже начинало свирепствовать в столице.
   Ли­шаемая подвозов, она истощила свои запасы; имела сообщение с од­ною Коломною и того лишилась: ибо рать Лжедимитриева вторично осадила сей город.
   Предвидев недостаток, алчные корыстолюбцы скупили весь хлеб в Москве и в окрестностях и ежедневно возвышали его цену, так что четверть ржи стоила наконец семь рублей, к ужасу людей бедных.
  
   Тщетно Василий желал умерить дороговизну неслы­ханную, уставлял цену справедливую и запрещал безбожную; купцы не слушались: скрывали свое изобилие и продавали тайно, кому и как хотели. Тщетно царь и патриарх надеялись разбудить совесть и жалость в людях: призывали вельмож, купцов, богачей в храм Успения, и пред алтарем Всевышнего заклинали быть человеколюбивыми: не торговать жизнию христиан и спустить цену хлеба; не скупать его в большом количестве и тем не отнимать у бедных.
  
   Лицемеры со сле­зами уверяли, что у них нет запасов, и бессовестно обманывали, ду­мая единственно о своей выгоде, как и во время дороговизны 1603 го­да.
  
   Народ впал в отчаяние. Кричали на улицах: "Мы гибнем от царя. злосчастного; от него кровопролитие и голод!"
  
   Люди, уверенные в обмане мнимого Димитрия, уходили к нему единственно для того, чтобы не умереть в Москве без пищи; другие толпами врывались, в Кремль и вопили пред дворцом. "Долго ли нам сидеть в осаде и ждать голодной смерти?" Они требовали избавления, победы и хле­ба-- или царя счастливейшего! Василий не скрывался от народа: вы­ходил к нему с лицом спокойным, увещал и грозил; смирял дерзость страждущих, но только на время. Радея о бедных, он убедил троиц­кого келаря Аврамия отворить для них московские житницы его оби­тели: цена хлеба вдруг упала от семи до двух рублей. Сих запасов не могло стать надолго; но вопль умолк в столице, и счастливая весть ободрила Москву.
  

Раскаяние кн. Гагарина

  
   Князь Гагарин, первый из мятежников, ушедших к Самозванцу, несмотря на крамольство, имел душу: увидел, узнал Лжедимитрия и явился к царю с раскаянием; принес ему свою виновную голову; сказал, что лучше хочет умереть на плахе, нежели служить бродяге гнусному -- и был помилован Василием: выведенный к народу, Гага­рин именем Божиим заклинал его не прельщаться Диавольским об­маном, не верить злодею тушинскому, орудию ляхов, желающих единственно гибели России и святой церкви. Сии убеждения про­извели действие, и еще несравненно более, когда Гагарин объявил москвитянам, что стан тушинский в сильной тревоге; что Лжедими-трий и ляхи сведали о соединении шведов с россиянами; что князь Михаил Скопин-Шуйский ведет их к столице и побеждает. Удивле­ние радости изменило лица печальные: все славили Бога; многие устыдились своего намерения бежать в Тушино; укрепились в верно­сти-- и с того дня уже никто не уходил к Самозванцу.
  

 []

Свидание князя М. В. Скопина-Шуйского

(08.11.1586-23.04.1610 гг.) с шведским, полководцем Я. Делагарди. Литография 19 в.

  

Переговоры со шведами. Кн. Скопин-Шуйский

  
   Гагарин сказал истину о тревоге злодеев тушинских. Опишем на­чало подвигов знаменитого юноши, который в бедственные време­на родился счастливым, и коему надлежало бы только жить, чтобы спасти царя, ознаменованного Судьбою для злополучия.
   Мы виде­ли, как Михаил Шуйский, во время величайшей опасности, с горестию удалился от войска, чтобы искать защитников России вне Рос­сии: прибыв в Новгород, где начальствовали боярин князь Андрей Куракин и царедворец Татищев, он немедленно доставил королю шведскому грамоту Василиеву; писал к нему и сам, писал и к его вое­водам, финляндскому и ливонскому, Аренду Вильдману и графу Мансфельду, требуя вспоможения и представляя им, что ляхи воца­рением Лжедимитрия хотят обратить силы России на Швецию для торжества латинской Веры, будучи побуждаемы к тому папою, ие­зуитами и королем испанским.
  
   Ничто не было естественнее союза ме­жду шведским и российским венценосцами, искренними друзьями от их общей ненависти к ляхам. Надлежало единственно удостоверить Карла, что шведы еще найдут и могут утвердить Василия на престо­ле: для чего князь Михаил, следуя своему наказу и внушению поли­тики, таил от Карла ужасные обстоятельства России; говорил только о частных в ней мятежах, об измене тысяч осьми или десяти россиян, которые вместе с пятью или шестью тысячами ляхов злодействуют близ Москвы. Требовалось немало времени для объяснений. Секре­тарь Мансфельдов виделся с князем Михаилом в Новегороде, а вое­вода Головин, шурин Скопина, поехал в Выборг, где знатные чинов­ники шведские ждали его, чтобы условиться в мерах вспоможения.
  
   Между тем князь Михаил, желая спасти Москву и царя не одною ру­кою иноплеменников, мыслил ополчить всю северо-западную Рос­сию, и грамотою убедительною звал к себе псковитян, хваля их древ­нюю доблесть; но псковитяне, уже хвалясь злодейством, ответствова­ли ему угрозою -- и самые новогородцы оказывали расположение столь подозрительное, что князь Михаил решился искать усердия или безопасности в ином месте; вышел из Новагорода с Татищевым, дьяком Телепневым и малочисленною дружиною верных, и требовал убежища в Иванегороде: там их не приняли, ни в Орешке, где воево­да, предатель боярин Михаиле Салтыков, считая Лжедимитрия по­бедителем, уже именовал себя его наместником.
  
   В то время, когда Михаил, оставленный и некоторыми из робких спутников, при устье Невы думал в печали, что делать? явились послы от Новагорода с мо­лением, чтобы он возвратился к Святой Софии. Митрополит Исидор и достойные россияне одержали там верх над беззаконием и встрети­ли князя Михаила как утешителя, в лице его приветствуя отечество и верность; искренно клялися умереть за царя Василия, как предки их умирали за Ярослава Великого, и сведав, что воевода Лжедими-триев, Керносицкий, с ляхами и россиянами идет от Тушина к бере­гам Ильменя, готовились выступить в поле. Древний Новгород, каза­лось, воскрес с своим великодушием; к несчастию, ревность досто-хвальная имела действие зловредное.
  
   Татищев, известный мужеством, вызвался вести передовой отряд к Бронницам; но князю Михаилу донесли, что сей царедворец лука­вый замышляет предательство. Извет был важен, а князь Шуйский молод и пылок: он созвал воинов и граждан, объявил им донос и хо­тел с ними торжественно судить, уличить или оправдать винимого. Вместо суда народ в исступлении ярости умертвил Татищева, не дав ему сказать ни единого слова, к горести Михаила, увидевшего позд­но, что народ, в кипении страстей, может быть скорее палачом, не­жели судиею.
  
   Татищева, едва ли виновного, схоронили с честию в обители Св. Антония, и многие дворяне, вероятно устрашенные его судьбою, бежали из города, даже к неприятелю, который шел вперед невозбранно, занял Хутынский и другие окрестные монастыри, жег, грабил -- и вдруг скрылся, услышав от пленников, что сильное вой­ско вступило в село Грузине и спешит на помощь к Новугороду. Пленники обманули неприятеля: мнимое войско состояло единствен­но из тысячи областных жителей, ополченных дворянами Горихвостовым и Рязановым в Тихвине и за Онегою. Сии добрые россияне, будучи в шесть раз слабее Керносицкого, имели счастие без крово­пролития избавить Новгород, где князь Михаил с нетерпением ждал вестей от Головина.
  
   Вести были благоприятны. Король шведский словом и делом до­казал свою искренность. Еще генералы его, Бое и Вильдман, не успе­ли заключить договора с Головиным и дьяком Зиновьевым, а войско королевское уже стояло под знаменами в Финляндии.
  
   С обеих сторон не хотели тратить времени и 28 февраля подписали в Выборге следующие условия:
  
   "1) Мирный договор 1595 года возобновляется ме­жду Россиею и Швециею на веки веков. 2) Первой не вступаться в Ливонию. 3) Карл дает Василию 2000 конных и 3000 пеших ратни­ков, а Василий 100000 ефимков в месяц на их жалованье. 4) Сие вой­ско в полном распоряжении князя Михаила Шуйского; должно зани­мать города единственно именем царским, и не может выводить пленников из России, кроме ляхов. 5) Съестные припасы будут ему доставляемы по цене умеренной. 6) Царь взаимно обязывается помо­гать королю войском на Сигизмунда в Ливонии, куда открыл путь шведам из Финляндии чрез российские владения. 7) Ни та, ни дру­гая держава без общего согласия не вольна мириться с Сигизмундом. 8) Царь, в знак признательности, уступает Швеции Кексгольм в веч­ное владение, но тайно до времени: ибо сия уступка может произве­сти сильное неудовольствие между россиянами. 9) Князь Михаил Шуйский дарит шведскому войску 5000 рублей не в счет определен­ного жалованья. Сия грамота будет утверждена в Новегороде им, князем Шуйским, воеводою, боярином и ближним приятелем царским, а в Москве самим царем".
  
   26 марта уже вступил в Россию полководец шведский, Иаков Делагарди, сын Понтусов, юный, двадцатисемилетний витязь, уче­ник и сподвижник славного Морица Нассавского в долговременном кровопролитном борении за свободу Голландской республики. На границе встретил союзников воевода Ододуров, высланный князем Михаилом, и 2300 россиян, которые в первый раз увидели себя под одними знаменами с шведами и наемниками их, французами, англи­чанами, шотландцами, немцами и нидерландцами. Сии 5000 разно-земцев, большею частию людей без отечества и нравственности, исполненных любви не к ратной чести, а к низкой корысти, шли спа­сать преемника монархов, ославленных в Европе и в Азии несметны­ми их силами! Союзникам указали стан близ Новагорода, куда звали Делагарди и генералов его для свидания с князем Шуйским...
  
   Там сии два полководца, оба юные, приветствовали друг друга с ласкою, с уважением взаимным.
  
   "Князь Михаил,-- пишет совре­менный шведский историк,-- имел 23 года от рождения, прекрас­ную душу, ум не по летам зрелый, наружность, осанку приятную, искусство в битвах и в обхождении с иноземным войском. Делагарди сказал ему, что королю известны все ухищрения ляхов; что он при­слал рать и готовит еще сильнейшую для вспоможения России, желая благоденствия царю и народу ее, а врагам их желая гибели. Князь
   Михаил, кланяясь, опустил руку до земли; изъявлял благодарность; уверял, что Россия усердна к царю и волнуема только малым числом изменников, коих легко одолеть единодушным действием союзников! Рассуждали, как действовать и с чего начать. Делагарди требовал вперед жалованья войску: князь Шуйский обещал немедленно вы­дать 8000 рублей, 5000 деньгами и 3000 соболями; утвердил (4 апре­ля) выборгский договор и сам проводил Делагарди до ворот крепо­сти".
  
   Грязи и разлитие рек мешали походу.
   Шведский военачальник хо­тел ждать просухи, и для безопасного сообщения с Ливониею и Финляндиею, заняться прежде всего осадою Копорья, Иванягорода и Ямы, где царствовала измена: князь Михаил имел другую мысль.
  
   Еще до прибытия шведов воевода Осинин ходил из Новагорода с детьми боярскими и козаками к мятежному Пскову, разбил тамош­них злодеев в поле и надеялся взять город; но Скопин велел ему возвра­титься, чтобы не тратить времени в предприятиях частных, и скло­нил Делагарди немедленно идти к Москве. Воевода Чулков и швед­ский генерал Эверт Горн вступили в Русу, гнали изменников и ляхов до уезда Торопецкого, одержали (25 апреля) победу над Керносиц-ким в селе Каменках, взяли 9 пушек, знамена и пленников. Порхов, Торопец сдалися мирно -- и Торжок другому воеводе, Чоглокову. Узнав, что пан Зборовский и князь Григорий Шаховской с тремя ты­сячами изменников и ляхов идут из Твери на Чоглокова, князь Миха­ил отрядил туда Головина и Горна: имея не более двух тысяч вои­нов, они сразились с неприятелем; Чоглоков сделал вылазку, и Збо­ровский, после дела кровопролитного, отступил к Твери.
  
   Сам князь Михаил, отпев молебен в Софийском храме, исполнен­ном древних знаменитых воспоминаний, вывел (10 мая) главную рать. Новгород, некогда великий, столь многолюдный и воинствен­ный, дал ему все, что мог: тысячи две подвижников неопытных! Но войско российское усилилось в Торжке (24 июня) новыми дружина­ми: князь Борятинский, воевода усердный и мужественный, привел туда 3000 детей боярских и земледельцев из Смоленских уездов, сми­рив на пути Дорогобуж и Вязьму. Союзники спешили к Твери; там засели Зборовский и Керносицкий, быв подкреплены тушинским войском. Ляхи и российские изменники вышли из города и сразились мужественно, во время сильного дождя, который препятствовал дей­ствию пальбы: неприятель, ударив с копьями на левое крыло шведов, обратил французов в бегство; немцы, финляндцы, россияне также да­ли тыл,-- и хотя правое крыло, где начальствовал Делагарди, имело выгоду и втеснило ляхов в город; хотя сам воевода Зборовский ране­ный едва спасся от плена; но союзники отступили.
  
   Дождь лил целые сутки. В следующую ночь, когда ляхи беспечно спали в Остроге, князь Михаил тихо приближился, напал и взял его без урона: восхо­дящее солнце осветило там царские хоругви и кучи неприятельских тел. Юный полководец российский обнял Делагарди с живейшим чувством признательности за мужество шведов, которые хотели вло­миться и в город, где остальные изменники и ляхи заключились; но князь Михаил, жалея людей, велел прекратить сечу кровопролитную и не нужную: ибо угадывал, что неприятель, уже слабый, или мирно сдастся на договор или бежит. Чрез несколько часов действительно ляхи и клевреты их ушли из Твери, до половины сожженной и напол­ненной трупами.
   Таким образом, князь Михаил в два месяца очи­стил все места от новогородских до московских пределов; думал ско­ро освободить и Москву, надеясь на ужас неприятелей и содействие войска царского.
  
   Доселе он мог быть доволен шведами. Карл IX пи­сал к нашему духовенству, боярам, дворянам и купцам, что он готов всеми силами действовать для защиты их древней греческой Веры, вольно­сти и льготы,-- для истребления польской сволочи и бродяг, жалуе­мых ею в цари с умыслом изгубить знатнейшие роды, цвет и славу нашего отечества.
  
   Делагарди уклонялся от всякого сношения с ляха­ми, и в ответ на дружелюбную, лукавую грамоту Зборовского, писан­ную из Твери (11 июня) к шведским генералам о правах мнимого Ди­митрия, сказал: "мое дело воевать, а не рассуждать с вами о Дими­триях". Тщетно и лазутчики Зборовского старались возмутить со­юзное войско: их" ловили и казнили. Но чего не произвело обольще­ние, то произвела буйность. Оставив Тверь и шведов позади себя, князь Михаил шел к столице и сведал в Городне, что союзники идут не за ним, а назад к Новугороду!
  
   Сия неожидаемая измена была следствием мятежа. Выступив из Твери, финляндцы первые объявили своему генералу, что не хотят идти в глубину России на верную ги­бель; что им не выдано полного жалованья: что вероломство москов­ского народа всем известно; что жены и дети их без защиты дома. Французы, немцы, наконец и шведы также взволновались; не слуша­лись генералов; бросили знамена.
  
   Делагарди обнажил меч, грозил -- и должен был уступить мятежникам, чтобы не остаться военачальни­ком без войска: он сам повел их к шведской границе, для прикрытия бунта, жалуясь, что россияне не исполняют договора: не сдают Кекс-гольма и не платят обещанных денег. Изумленный князь Михаил спешил удержать союзников нужных, хотя и ненадежных, и послал к ним Ододурова с убеждением не изменять чести, не срамить имени шведского, не выдавать друзей, в то время, когда неприятель, более раздраженный, нежели ослабленный, готовится к решительному де­лу. Сии представления и серебро, врученное наемникам корыстолю­бивым, их усовестили: генерал Зоме с частию пехоты и конницы воз­вратился к князю Михаилу накануне величайшей для него опасности и славы. Здесь подвиги юного героя уже связуются с происшествиями знаменитой Троицкой осады.
   *
   Еще Сапега стоял под лаврою: рассылал отряды, занимал или жег города, обуздывал или карал жителей, мешал сообщению Моск­вы с Востоком и Севером России и подкреплял Зборовского, чтобы отразить шведов. Между тем слух о движениях Скопина и Шереме­тева уже достиг лавры: защитники ее ждали следствий, надея­лись и вдруг увидели необычайное волнение в неприятельском стане: Зборовский прибежал туда с остатком рассеянного войска и с вес-тию, что Тверь уже взята союзниками; прибежали и многие изменники, дворяне, дети боярские, которые изменою хотели единственно избавить свои поместья от грабежа, не думая служить царику тушин­скому, и до того времени жили в них спокойно, но не дерзнули ждать князя Михаила.
   Все отряды возвратились к Сапеге: Лжеди-митрий усилил его и частию тушинской рати, велев ему идти против Скопина и шведов. Ляхи, как обыкновенно, готовились к битве шум­ными играми, пили, веселились и дали знать троицкому воеводе Дол­горукому, что они торжествуют победы: что шведы истреблены, а Скопин и Шереметев сдалися. Их не слушали. Тогда подъехали к стенам два человека, некогда знаменитые на степени мужей госу­дарственных: боярин Салтыков (изгнанный из Орешка успехами кня­зя Михаила) и думный дьяк Грамотин: оба уверяли, что междоусоб­ная война уже прекратилась в России; что Москва встречает Димит­рия, и Шуйский с синклитом в его руках.
  
   Клевреты их, дворяне из­менники, утверждали то же, прибавляя: "Не мы ли были с Шереме­тевым, а теперь служим Димитрию? Кого еще ждете? Все у ног Иоан-нова сына -- и если одни будете противиться, то немедленно увиди­те здесь царя гневного со всем литовским войском, Скопиным и Ше­реметевым, для казни вашего ослушания". Им ответствовали едино­гласно люди умные и простые (как говорит летописец33): "Всевыш­ний с нами, и никого не боимся. Хотите ли, чтобы мы вам верили? Скажите, что князь Михаил под Тверию телами литовскими и ваши­ми сравнял Волгу с берегами и напитал зверей плотоядных: не усом­нимся и восхвалим Бога! Ложь не победа: идите с мечом на меч и Гос­подь рассудит виновного с правым!"
  
   Так еще мужались сии Герои верности, числом уже не более двухсот. Сапега не мог медлить, од­нако ж дозволил Зборовскому с его дружинами еще приступить к стенам обители, которую сей гордый лях, шутя над ним и Лисов-ским, уподоблял лукну34 и гнезду ворон. Зборовский приступил ночью, стрелял, убил одну женщину на стене, и ничего более не сделав, уда­лился. Вероятно, что неприятель хотел в сию ночь не взять, а толь­ко устрашить лавру для своей безопасности: Сапега спешил к бере­гам Волги, вверив облежание монастыря и хранение стана козакам, российским изменникам и немногим ляхам.
  
   Не зная, что делается в Москве, но зная, что вся Россия полунощ­ная, от Углича до Белого моря и Перми, уже снова верна царю, князь Михаил, исполненный надежды, но тем более осторожный, послал, для вестей к столице, чиновника Безобразова, а сам, не дерзая идти вперед с малыми силами, двинулся влево по течению Волги, к мона­стырю Колязину, для удобного сообщения с Ярославлем, богатым и многолюдным. Туда прибыл к нему царский дворянин Волуев, умертвитель Отрепьева, сказывая, что Москва цела и Василий еще державствует.
  
   Царь писал к Михаилу. "Слышим о твоем великом ра­дении, и славим Бога. Когда ужасом или победою избавишь государ­ство, то какой хвалы сподобишься от нас и добрых россиян! какого веселия исполнишь сердца их! Имя твое и дело будут памятны во ве­ки веков не только в нашей, но и во всех державах окрестных. А мы на тебя надежны, как на свою душу".
  
   За вестию радостною следовала другая: Сапега, Зборовский, Лисовский и Лжедимитриев ата­ман Заруцкий находился уже близ Колязина, в селе Пирогове. Имея едва ли тысяч десять собственных воинов и не более тысячи шведов, приведенных к нему генералом Зоме, князь Михаил решился однако ж встретить неприятеля, хотя и гораздо сильнейшего.
   Передовые рати сошлися на топких берегах Жабны: чиновники Головин, Боря-тинский, Волуев и Жеребцов отличились мужеством; втоптали не­приятеля в болота и дали время князю Михаилу изготовиться, занять места выгодные, распорядить движения. Сапега напал стремительно, с громким воплем: россияне и шведы стояли твердо и сами напа­дали, где слабел неприятель. Пальба и сеча продолжались несколько часов. На закате солнца верные россияне, призывая имя Св. Мака-рия Колязинского, двинулись вперед так дружно и сильно, что уто­мленные ляхи не могли удержать места битвы; их теснили до Рябова монастыря, и князь Михаил вступил в Колязин с пленниками и тро­феями, не хваляся победою, но хваля единодушную доблесть своих и шведов, в надежде на успехи будущие и важнейшие.
   Он не гнал ляхов и не мешал им возвратиться к постыдной для них осаде Троиц­кой, готовясь быть избавителем и лавры и Москвы -- и России, если бы Небо оставило ей сего Героя-юношу!
  
   Там на берегу Волги, в пустынных келиях Св. Макария, князь Ми­хаил, оглашаемый церковным пением иноков и звуком труб воинских как Гений отечества, неусыпно бодрствовал день и ночь для спасения царства; сносился с городами северными, принимал от них дары, казну и воинов; поручил генералу Зоме устроение дружин, образо­вание людей неопытных в ратном деле, и нетерпеливо ждал всех шведов для дальнейших предприятий.
  
   Но Делагарди, увлеченный новым бунтом войска, опять шел к границе: послы Скопина настиг­ли его в Крестцах; заплатили ему 6000 рублей деньгами, 5000 руб­лей соболями, и князь Михаил взял на себя, без утверждения цар­ского, отдать Кексгольм шведам. В сих переговорах миновало не­дель шесть: Делагарди пошел наконец к Колязину, где князь Ми­хаил, не тревожимый изменниками и ляхами, усиливался ежедневно.
  

Победа на Ходынке

  
   Видя пред собою Москву неодолимую, вокруг себя города уже неприятельские, пепелища, леса, пустыни, в коих изгнанные жители, воспламененные злобою, стерегли, истребляли ляхов малочисленных в их разъездах -- будучи с севера угрожаем князем Михаилом, с во­стока Шереметевым, Лжедимитрий еще мыслил одним ударом кон­чить войну; взять силою, чего долго и тщетно ждал от измены и голо­да: взять Москву вместе с царем и царством. В сей надежде утвердил его пан Бобовский, который, прибыв к нему тогда из Литвы с дружи­ною удальцов, винил Рожинского в слабости духа, уверяя, что Моск­ва спасается единственно бездействием тушинского войска и неми­нуемо падет от первого дружного приступа. Лжедимитрий дал ему несколько полков: хваляся наперед делом славным, Бобовский устре­мился к городу; но царские воеводы не допустили его и до предместия: вышли, напали, разбили -- и Москва торжествовала свою пер­вую блестящую победу; а скоро и вторую, еще важнейшую, над всею тушинскою силою.
   Сам Лжедимитрий, гетман Рожинский, ата­ман Заруцкий, все знатные изменники и бояре вели дружины на при­ступ (в день Троицы), и хотели сжечь деревянный город; но Василий успел выслать войско с князем Дмитрием Шуйским. Неприятель бы­стрым движением вломился в средину царских полков, смял конницу и замешал пехоту: тут с одной стороны воевода князь Иван Куракин, с другой князья Андрей Голицын и Борис Лыков, уже известные до­стоинствами ратными, напали на изменников и ляхов. Зачался бой, в коем, по уверению летописца, московские воины превзошли себя в блестящем мужестве, сражаясь, как еще не сражались дотоле с ту­шинскими злодеями; одолели, гнали их до Ходынки и взяли 700 пленников. Ужас неприятеля был так велик, что беглецы не удержа­лись бы и в Тушине, если бы победители, слишком умеренные, не остановились на Ходынке. Одним словом, московитяне сами диви­лись своей храбрости, вселенной в них счастливыми вестями о вос­стании северной России, об успехах князя Михаила и войска низово­го, коего чиновник, дворянин Соловой, прибыл тогда к царю с доне­сением Шереметева. Сей боярин везде истреблял неприятеля и власть Лжедимитрия от Казани до Нижнего Новагорода; близ Юрьевца по­бил наголову Лисовского, отряженного Сапегою для усмирения Ко­стромской области; мирно вступил в Муром и, взяв Касимов, освобо­дил там многих верных россиян, заключенных изменниками. Доволь­ный его службою, но не довольный медленностию, царь послал к не­му князя Прозоровского с милостивым словом и с указом спешить к Москве. В то же время древняя столица Боголюбского обратилась к закону: жители Владимира снова присягнули царю--все, кроме воеводы Вельяминова, ревностного слуги Лжедимитриева. Народ ве­лел ему исповедаться в церкви, вывел его на площадь, объявил вра­гом государства, убил каменьем и с живейшим усердием принял вое­вод царских.
  
   Уже без легкомыслия можно было предаваться надежде.
   Царство обмана падало: царство закона восстановлялось.
  
   Образовались пол­ки верных -- стремились к одной цели, к Москве, почти освобожден­ной двумя важными успехами собственного оружия. Народ опом­нился и радостными кликами приветствовал знамена любезного отечества и Святой Веры. Ждали только соединения сил, чтобы дружно наступить на гнездо злодейства, столь долго ужасное Ту­шино... и вдруг едва не впали в новое отчаяние!
  
   Как изменники и ляхи в явном омрачении ума давали князю Ми­хаилу спокойно готовить им гибель, так войско московское, худо веря своим победам, дало отдохнуть Самозванцу разбитому. Он усилился новыми толпами Козаков, вышедших из Астрахани с тремя мнимыми царевичами: Августом, Осиновиком и Лавром; первый назывался сы­ном, второй и третий внуками Иоанна Грозного.
  
   "Злодеи рабского племени,-- говорит летописец,-- холопи, крестьяне, считая Рос­сию привольем наглых обманщиков, являлись один за другим под именем царевичей, даже небывалых, и надеялись властвовать в ней как союзники и ближние тушинского злодея".
  
   Но сами козаки, отбитые от верного Саратова воеводою Замятнею Сабуровым, с досады умертвили Осиновика на берегу Волги: Августа и Лавра велел пове­сить Лжедимитрий на московской дороге, чтобы их казнию засвиде­тельствовать свое небратство с ними. В опасностях не теряя дерзо­сти -- еще имея тысяч шестьдесят или более сподвижников -- еще властвуя над знатною частию России южной и западной, от Тушина до Астрахани, пределов крымских и литовских -- Самозванец трево­жил нападениями слободы московские, перехватывал обозы на доро­гах, теснил Коломну. Воевода его, лях Млоцкий, побил рязанцев, хо­тевших освободить сей город, им осажденный; а Лисовский, всегда храбрый, не всегда счастливый, загладил свои неудачи важным успе­хом.
  
   Винимый царем в медленности, Шереметев спешил из Владими­ра к Суздалю, еще неприятельскому, и стал на равнинах, где Лисов­ский ударом конницы смял всю его многочисленную, худо устроен­ную пехоту. Легло немалое число низовых жителей в битве кровопро­литной и беспорядочной; с остальными Шереметев бежал к Владими­ру. Москва узнала о том и смутилась.
  
   Народ уже не хотел верить и победам князя Михаила.
   В сие время голод снова усилился. Жит­ницы Аврамиевы истощились , и четверть хлеба опять возвысилась ценою от двух до семи рублей. Чернь бунтовала; с шумом стремилась в Кремль; осаждала дворец; кричала: "Хлеба! хлеба! или да здрав­ствует Тушинский!"... Но в час величайшего волнения явился Бе-зобразов с дружиною: сквозь разъезды неприятельские он благопо­лучно достиг Москвы и вручил царю письмо от князя Михаила; а царь велел читать оное всенародно, при звуке колоколов и пении благодарственного молебна во всех церквах.
   Князь Михаил писал, что Бог ему помогает. Исчезло отчаяние, сомнения и мятеж. На­дежда на скорое избавление уменьшила и дороговизну с голодом. Новые вести еще более обрадовали Москву.
  

 []

Князь М. В. Скопин-Шуйский.

  

Наветы на Скопина-Шуйского и смерть его

  
   В то время, когда всякой час был дорог, чтобы совершенно изба­вить Россию от всех неприятелей, смятенных ужасом, осла­бленных разделением -- когда все друзья отечества изъявляли князю Михаилу живейшую ревность, а князь Михаил живей­шее нетерпение царю идти в поле -- минуло около месяца в бездействии для отечества, но в деятельных происках злобы личной.
  
   Робкие в бедствиях, надменные в успехах, низкие душою, трепе­тав за себя более нежели за отечество, и мысля, что все труднейшее уже сделано,-- что остальное легко и не превышает силы их со­бственного ума или мужества, ближние царедворцы в тайных думах немедленно начали внушать Василию, сколь юный князь Михаил для него опасен, любимый Россиею до чрезмерности, явно уважаемый более царя и явно в цари готовимый единомыслием народа и войска.
  
   Славя Героя, многие дворяне и граждане действительно говорили не­скромно, что спаситель России должен и властвовать над нею; мно­гие нескромно уподобляли Василия Саулу, а Михаила Давиду. Об­щее усердие к знаменитому юноше питалось и суеверием: какие-то гадатели предсказывали, что в России будет венценосец, именем Ми­хаил, назначенный Судьбою умирить государство: "чрез два года благодатное воцарение Филаретова сына оправдало гадателей",-- пишет историк чужеземный; но россияне относили мнимое проро­чество к Скопину и видели в нем если не совместника, то преемника дяди его, к особенной досаде любимого Василиева брата, Димитрия Шуйского, который мыслил, вероятно, правом наследия уловить державство: ибо шестидесятилетний царь не имел детей, кроме новоро­жденной дочери, Анастасии.
  
   Князь Дмитрий, духом слабый, серд­цем жестокий, был первым наушником и первым клеветником: не до­вольствуясь истиною, что народ желает царства Михаилу, он сказал Василию, что Михаил в заговоре с народом, хочет похитить верхов­ную власть и действует уже как царь, отдав шведам Кексгольм без указа государева. Еще Василий ужасался или стыдился неблагодар­ности: велел умолкнуть брату,-- даже выгнал его с гневом; ежеднев­но приветствовал, честил героя -- но медлил снова вверить ему войско!
  
   Узнав о наветах, князь Михаил спешил изъясниться с царем; го­ворил спокойно о своей невинности, свидетельствуясь в том чистою совестию, службою верною, а всего более оком Всевышнего; говорил свободно и смело о безумии зависти преждевременной, когда еще всякая остановка в войне, всякое охлаждение, несогласие и внушение личных страстей могут быть гибельны для отечества.
  
   Василий слу­шал не без внутреннего смятения: ибо собственное сердце его уже волновалось завистию и беспокойством: он не имел счастия верить добродетели! Но успокоил Михаила ласкою; велел ему и думным боярам условиться с генералом Делагарди о будущих воинских действиях; утвердил договор Выборгский и Колязинский; обещал не­медленно заплатить весь долг шведам.
  
   Между тем умный Делагарди в частых свиданиях с ближними царедворцами заметил их худое расположение к князю Михаилу и предостерегал его как друга: двор казался ему опаснее ратного поля для Героя. Оба нетерпеливо желали идти к Смоленску и неохот­но участвовали в пирах московских.
  
   23 апреля [1610 г.] князь Дими­трий Шуйский давал обед Скопину.
   Беседовали дружественно и весело. Жена Димитриева, княгиня Екатерина --дочь того, кто жил смертоубийствами: Малюты Скуратова -- явилась с ласкою и чашею пред гостем знаменитым: Михаил выпил чашу... и был при­несен в дом, исходя кровию, беспрестанно лившеюся из носа; успел только исполнить долг христианина и предал свою душу Богу, вме­сте с судьбою отечества!..
   Москва в ужасе онемела.
   Сию незапную смерть юноши, цветущего здравием, приписали яду, и народ, в первом движении, с воплем ярости устремился к дому князя Дмитрия Шуйского: дружина царская защитила и дом и хозяи­на. Уверяли народ в естественном конце сей жизни драгоценной, но не могли уверить. Видели или угадывали злорадство и винили оное в злодействе без доказательств: ибо одна скоропостижность, а не род Михайловой смерти (напомнившей Борисову), утверждала по­дозрение, бедственное для Василия и его ближних.
  
   Не находя слов для изображения общей скорби, летописцы гово­рят единственно, что Москва оплакивала князя Михаила столь же не­утешно, как царя Феодора Иоанновича: любив Феодора за доброду­шие и теряя в нем последнего из наследственных венценосцев Рюрикова племени, она страшилась неизвестности в будущем жребии го­сударства; а кончина Михайлова, столь неожидаемая, казалась ей явным действием гнева Небесного: думали, что Бог осуждает Россию на верную гибель, среди преждевременного торжества вдруг лишив ее защитника, который один вселял надежду и бодрость в души, один мог спасти государство, снова ввергаемое в пучину мятежей без кормчего! Россия имела государя, но россияне плакали как сироты, без любви и доверенности к Василию, омраченному в их глазах и не­счастным царствованием и мыслию, что князь Михаил сделался жертвою его тайной вражды.
  
   Сам Василий лил горькие слезы о Герое: их считали притворством, и взоры подданных убегали царя, в то время когда он, знаменуя общественную и свою благодарность, ока­зывал необыкновенную честь усопшему: отпевали, хоронили его великолепно, как бы державного: дали ему могилу пышную, где ле­жат наши венценосцы: в Архангельском соборе; там, в приделе Иоанна Крестителя, стоит уединенно гробница сего юноши, един­ственного добродетелию и любовию народною в век ужасный!
  
   От древних до новейших времен России никто из подданных не заслу­живал ни такой любви в жизни, ни такой горести и чести в могиле!..
  
   Именуя Михаила Ахиллом и Гектором российским, летописцы не менее славят в нем и милость беспримерную,уветливость, смирение Ангельское, прибавляя, что огорчать и презирать людей было мукою, для его нежного сердца.
  
   В двадцать три года жизни успев стяжать (доля редкая!) лучезарное бессмертие, он скончался рано не для себя, а только для отечества, которое желало ему венца, ибо желало быть счастливым!
  
  

 []

Изображение Троице Сергиевой лавры на иконе. 17 в.

ИСТОРИЧЕСКИЕ ПАМЯТКИ

  
  -- ТАБЕЛЬ О РАНГАХ. Этот законодательный акт был учрежден Петром I 24 января 1722 года и устанавливал систему воинских, гражданских и придворных чинов, их соотношение и порядок прохождения государственной службы, последовательность чинопроизводства в Российской империи. Согласно "Табели о рангах" все чины подразделялись на 14 классов (1-й высший). Воинские чины подразделялись на 4 разряда (сухопутные, гвардия, артиллерийские и морские).
  
  -- Тайна. Доверенные тебе тайны храни с большою тщательностью, нежели порученное тебе имущество, так как честные люди должны являться людьми, имеющими характер надежнее самой клятвы. (Исократ). Людям легче держать на языке горячий уголь, чем тайну. (Сократ).
  
  -- ТАКТИКА (греч. taktika - иск-во построения войск, от tasso - строю, выстраиваю), 1) Составная часть военного искусства, включающая теорию и практику подготовки и ведения боя соединениями, частями (кораблями) и подразделениями разл. видов вооруж. сил, родов войск (сил флота) и спец. войск на суше, в воздухе и на море. 2) Совокупность средств и приемов для достижения намеченной цели. "Тактика есть искусство использовать эти массы в том пункте, куда привели их хорошо рассчитанные марши, иначе говоря, искусство вводить массы в бой в решительную минуту и на решающем пункте поля сражения, на котором должен быть произведен окончательный удар".
  
  -- Талант - древняя мера веса, различная в разных областях. Грече­ский талант - 26,2 кг; италийский = 100 римским фунтам (римский фунт = 327,45 г). Подобно всем прочим монетам, она изменялась в своей ценности в различные времена и в различных местах.
  
  -- Талант, как особое дарование. Если талант не имеет в себе достаточной силы стать в уровень с своими стремлениями и предприятиями, он производит только пустоцвет, когда вы ждете от него плодов. (В. Г. Белинский).
  
  -- Талисманы (официальные) - эмблемы, носимые офицерами на лентах, соответствующие их должностям.
  
  -- Талия - по верованиям древних гре­ков и римлян, муза (т.е. божественная покровительница) комедии, изображав­шаяся в виде молодой девушки с жез­лом в руке.
  
  -- ТАМБУР-МАЖОР -- унтер-офицер, возглавлявший в полку команду барабанщиков и горнистов. В русской армии должность тамбур­мажора существовала в 1815 -- 1881 гг.
  
  -- Тамириса - скифская царица, отмщая Киру за гибель своего сына, разгромила персидское войско, велела отрубить голо­ву павшего в битве царя и положить ее в мех, наполненный че­ловеческой кровью. При этом она воскликнула: "Упейся кровью, которой ты тридцать лет ненасытимо жаждал!" В "Сказе про царицу Сиромаху" описывается борьба с царем персов Киром II Великим из династии Ахеменидов. К моменту этой войны Кир Великий покорил уже почти все страны от Сырдарьи и Гималаев до островов Эгейского моря. Оставалось идти на север, что он и сделал. Над русскими племенами властвовала тогда одна женщина, имя которой было Тамирис (Сиромаха), и значит это, что она была вдовая. После смерти ее мужа Кир предложил ей выйти за него замуж. Но Тамирис, которая поняла, что он хочет жениться не на ней, а на ее царстве, отвергла его предложение. Тогда, поскольку его хитрость не удалась, приблизился Кир к Араксу и предпринял открытый поход против руссов. Он сколотил мосты через реку и построил башни на кораблях, которые должны были служить паромами. Царица Сиромаха имела свои летние пастбища на Доне и Донце, а зимние - в современном Азербайджане, и граница ее царства пролегала по реке Араксу, где и сейчас лежит. В это время там, конечно, не было ни азербайджанцев, ни армян, хотя время их уже подходило. Тут и произошла битва руссов с персидскими полчищами. Весь "мир" шел походом на руссов, но царица битву выиграла. Царь Кир Великий был пленен и умер жалкой смертью, описанной в сказе. Произошло это в 530 г. до н. э.
  
  -- Танцы, пляска - в Восточных странах служили не только выражением чувств, но и средством поднятия боевого духа воинов перед началом сражения. Д. Локк: " Так как танцы придают движениям изящество, сохраняющееся всю жизнь, и более чем что-либо сообщают детям мужественность и приличную уверенность, то учить им я думаю, никогда не может быть слишком рано, лишь только возраст и силы позволяют это". В истории дворянства танцы играли свою социально-развивающую роль. Чтобы уверенно играть свою роль -- дер­жится свободно, уверенно и непринужденно -- светскому человеку, как актеру, нужно было уметь хорошо владеть своим телом. В этом отношении особое значение имели уроки танцев. ... Молодому человеку или девушке, не умеющим танцевать, было бы нечего делать на бале; а бал в жизни дворянина -- это не вечер танцев, а своеобразное общественное действо, форма социальной ор­ганизации дворянского сословия (О.С. Муравьева).
  
  

 Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@rambler.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2011