ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Каменев Анатолий Иванович
Испечен в польской печке, а заквашен в Москве

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
Оценка: 8.86*6  Ваша оценка:


"Испечен в польской печке, а заквашен в Москве"...

 []

Лжедмитрий I.

Гравюра Л.Килиана. 1606 г.

Лжедмитрий I

1605--1606

Н.М. Карамзин

   Но Самозванец под личиною Димитрия, вероятно, мог бы еще долго безумствовать и злодействовать в венце Монохамовом, если бы сия, как бы волшебная личина не спала с него в глазах народа: столь велико было усердие россиян к древнему племени державному! За­блуждение возвысило бродягу: истина долженствовала низвергнуть обманщика.
  
   Не один удаленный Иов знал беглеца чудовского в Москве: надеялся ли расстрига казаться другим человеком, ста­раясь казаться полуляхом и черную ризу инока пременив на цар­скую? или, ослепленный счастием, уже не видал для себя опасности, имея в руках своих власть с грозою и считая россиян стадом овец бес­словесных? или дерзостию мыслил уменьшить сию опасность, поко­лебать удостоверение, сомкнуть уста робкой истине?
  
   Он не думал скрываться и смело смотрел в глаза всякому любопытному на улицах; не ходил только в святую обитель Чудовскую, место неприятных для него знакомств и воспоминаний.
  
   Итак, не удивительно, что в самом начале нового царствования, когда Москва еще гремела хвалою Ди­митрия, уже многие люди шептали между собою о действительном сходстве его с диаконом Григорием; хвала умолкала от безрассудно­сти и худых дел царя, а шепот становился внятнее -- и скоро взволно­вал столицу.
  
   Происхождение Лжедмитрия I неясно.
   Наиболее общепринятой является версия правительства Бориса Годунова о том, что Лжедмитрий I -- беглый дьякон Чудова монастыря Григорий Отрепьев, сын галичского феодала Богдана Отрепьева.
   *
  

Появление самозванца в Польше

Н.И. Костомаров

   Царь Борис, услышавши, что в Польше явился какой-то человек, выдававший себя за Димитрия, начал с того, что под предлогом, что в Литве свирепствует какое-то поветрие, велел учредить на литовской границе крепкие заставы и не пропускать никого, ни из Литвы, ни в Литву, а внутри государства умножил шпионов, которые всюду прислушивались: не говорит ли кто о Димитрии, не ругает ли кто Бориса.
  
   Обвиненным резали языки, сажали их на колья, жгли на медленном огне и даже, по одному подозрению, засылали в Сибирь, где предавали тюремному заключению.
   Борис становился недоступным, не показывался народу. Просителей отгоняли пинками и толчками от дворцового крыльца, а начальные люди, зная, что до царя на них не дойдут жалобы, безнаказанно совершали разные насильства и увеличивали вражду народа к существующему правительству.
   *
   Между тем в Москву давали знать, что в польской Украине под знаменем Димитрия собирается ополчение и со дня на день нужно ждать вторжения в московские пределы, а в июле посланник немецкого императора сообщил от имени своего государя, по соседской дружбе, что в Польше проявился Димитрий и надобно принимать против него меры.
   Борис отвечал цесарскому посланнику, что Димитрия нет на свете, а в Польше явился какой-то обманщик, и царь его не боится. Однако, посоветовавшись с патриархом, царь находил, что нужно же объяснить и самим себе, и народу, кто такой этот обманщик.
  
   Стали думать и придумали, что это, должно быть, бежавший в 1602 году Григорий Отрепьев. Он был родом из галицких детей боярских, постригся в Чудовом монастыре и был крестовым дьяком (секретарем) у патриарха Иова. Стали распространять исподволь в народе слух, что явившийся в Польше обманщик - именно этот беглый Григорий Отрепьев, но не решались еще огласить об этом во всеуслышание.
   *
   В сентябре послали в Польшу гонцом дядю Григория, Смирного-Отрепьева, и распространили в народе слух, что его посылают для обличения племянника, но на самом деле послали его с грамотой о пограничных недоразумениях и не дали никакого поручения о том человеке, который назывался Димитрием.
  
   Царь Борис, вероятно, рассчитывал, что лучше помедлить с решительным заявлением об Отрепьеве, так как сам не был уверен в его тождестве с названым Димитрием.
   Он приказал привезти мать Димитрия и тайно допрашивал ее: жив ли ее сын или нет? "Я не знаю", - ответила Марфа. Тогда царица, жена Бориса, пришла в такую ярость, что швырнула Марфе горящую свечу в лицо.
   "Мне говорили, - сказала Марфа, - что сына моего тайно увезли без моего ведома, а те, что так говорили, уже умерли".
   Рассерженный Борис велел ее отвезти в заключение и содержать с большой строгостью.

***

Опасная игра

   Маршрут бегства Григория через Киев в Польшу можно достаточно точно проследить по сведениям спутника Отрепьева - монаха Варлаама. Превращение бродячего монаха в царя произошло в районе г.Брачина. Самозванец далеко не сразу приноровился к избранной им роли, в которой впервые выступил, вероятно, в имении польского магната Адама Вишневецкого. Признание со стороны Вишневецкого, известного защитника православия, имело для Лжедмитрия неоценимое значение. Покровительство князя Адама сулило самозванцу большие выгоды, поскольку эта семья состояла в дальнем родстве с Иваном Грозным. Интрига вступила в новую фазу развития.
   Из имения Вишневецкого Лжедмитрий ездил в Запорожскую Сечь, пытаясь привлечь на свою сторону казаков, но поддержки не получил. Однако запорожцы помогли установить связь с донскими казаками, которые немедленно отозвались на его обещания. Донцы были первыми в России, кто решительно заявил о поддержке "законного монарха".
   В 1600 году Россия и Польша договор о перемирии на 20 лет. Военные планы Вишневецкого не получили поддержки коронного гетмана Замойского и большинства других сенаторов. Зато король Сигизмунд III давно вынашивал планы похода на восток.
   Его замыслы разделял сенатор Юрий Мнишек, связанный с влиятельными католическими кругами. Лжедмитрий решил порвать со своим православным покровителем и перебрался к Юрию Мнишеку в Самбор. Зная замыслы короля, Мнишек надеялся с помощью самозванца завоевать милость короля и поправить неважное финансовое положение. Он не только принял Лжедмитрия с царскими почестями, но и решил породниться с ним.
   Лжедмитрий сделал предложение его дочери Марине.
   Сватовство дало благовидный предлог для обращения самозванца в католичество. Обещания относительно перехода московского "царевича" в католичество усилили интерес Сигизмунда III к интриге.
   Сигизмунд III согласился предоставить Лжедмитрию помощь на условиях значительных территориальных уступок и военной помощи Москвы для овладения шведской короной. Лжедмитрий обязался уступить Речи Посполитой Чернигово-Северскую и половину Смоленской землю. Другая половина Смоленской земли была обещана Юрию Мнишек. Одним из условий был обязательный брак Лжедмитрия с подданной короля (имя Марины Мнишек упомянуто не было, но подразумевалось).
   Выполнение Самборских обязательств Лжедмитрием I привело бы к расчленению России. Однако интересы собственного народа и государства мало заботили самозванца. Подобно азартному игроку, он думал лишь о ближайшей выгоде.
  

Поход на Москву 1604 г.

Н.И. Костомаров

  
   Между тем, 16 октября, названный Димитрий с толпой поляков и казаков вступил в Московское государство.
  
   Города сдавались ему один за другим.
   Служилые люди переходили к нему на службу.
  
   В ноябре он осадил Новгород-Северск, но был отбит посланным туда воеводой Басмановым. После того царь выслал против Димитрия войско под главным начальством Федора Мстиславского. Это войско 20 декабря потерпело неудачу. Долее скрываться перед народом было невозможно.
   Послушный Борису патриарх Иов взялся объяснить русской земле запутанное дело. Первопрестольник русской церкви, покрывая благоразумным молчанием вопрос о том, как не стало Димитрия, уверял в своей грамоте народ, что называющий себя царевичем Димитрием есть беглый монах Гришка Отрепьев; патриарх ссылался на свидетельство трех бродяг: чернеца Пимена, какого-то Венедикта и ярославского посадского человека иконника Степана; первый провожал Отрепьева вместе с товарищами: Варлаамом и Мисаилом в Литву; а последние два видели его в Киеве и знают, что Гришка потом назвался царевичем. Патриарх извещал, что он с освященным собором проклял Гришку и всех его соучастников, повелевал во всех церквах предавать анафеме его и с ним всех тех, кто станет называть его Димитрием.
   *
   Ни патриаршая грамота, ни обряд проклятия не расположили к Борису народного сердца. Московские люди считали все уверения патриарха ложью.
   "Борис, - говорили они, - поневоле должен делать так, как делает, а то ведь ему придется не только от царства отступиться, но и жизнь потерять". Насчет проклятия говорили: "Пусть, пусть проклинают Гришку! От этого царевичу ничего не станет. Царевич - Димитрий, а не Гришка". Борисовы шпионы продолжали подслушивать речи, и не проходило дня, чтобы в Москве не мучили людей кнутом, железом и огнем.
   21 января 1605 года Борисово войско под начальством Мстиславского и Шуйского одержало верх над Димитрием и сам Димитрий ушел в Путивль.
   Борис был очень доволен, щедро наградил своих воевод, особенно ласкал Басманова за его упорную защиту Новгород-Северска; но народ, услышавши о неудаче названого Димитрия, пришел в уныние. Борис вскоре понял, что сила его врага заключается не в той военной силе, с которой этот враг вступил в государство, а в готовности и народа, и войска в Московском государстве перейти при первом случае на его сторону, так как все легко поддавались уверенности, что он настоящий царевич. Когда Димитрий оставался в Путивле, украинные города Московского государства один за другим признавали его, а в Путивль со всех сторон приходили русские бить челом своему прирожденному государю.
   Имя Гришки Отрепьева возбуждало один смех. Сам Борис не мог поручиться, что враг его обманщик. Борис, обласкавши Басманова, уверял его, что названый Димитрий обманщик, и сулил ему золотые горы, если он достанет злодея. Говорят, Борис даже обещал выдать за Басманова дочь свою и дать за нею в приданое целые области. Басманов сказал об этом родственнику Бориса, Семену Никитичу Годунову, а тот из зависти, что Борис слишком возвышает Басманова, выразил ему сомнение: не в самом ли деле этот Димитрий настоящий царевич? Слова эти запали в сердце Басманова; несмотря на все уверения Бориса, он стал склоняться к мысли, что соперник Бориса действительно Димитрий и рано или поздно возьмет верх над Борисом. Басманов не верил ни уверениям, ни обещаниям Бориса: он знал, что этот лживый человек способен давать обещания, а потом не сдержит их.
   *
   Борис был в страшном томлении, обращался к ворожеям, предсказателям, выслушивал от них двусмысленные прорицания, запирался и целыми днями сидел один, а сына посылал молиться по церквам. Казни и пытки не прекращались. Борис уже в близких себе лицах подозревал измену и не надеялся сладить с соперником военными силами; он решил попытаться тайным убийством избавиться от своего злодея. Попытка эта не удалась. Монахи, которых в марте подговорил Борис ехать в Путивль отравить названого Димитрия, попались с ядом в руки последнего. Неизвестно, дошла ли до Бориса об этом весть, но вскоре ему пришел конец.
  

Вступление в Москву 1605 г.

Н.М. Карамзин

  
   20 июня, в прекрасный летний день, Самозванец вступил в Моск­ву, торжественно и пышно. Впереди поляки, литаврщики, трубачи, дружина всадников с копьями, пищальники, колесницы, заложенные шестернями и верховые лошади царские, богато украшенные; далее барабанщики и полки россиян, духовенство с крестами и Лжеди­митрий на белом коне, в одежде великолепной, в блестящем ожере­лье, ценою в 150 000 червонных: вокруг его 60 бояр и князей; за ними дружина литовская, немцы, козаки и стрельцы. Звонили во все коло­кола московские.
  
   Улицы были наполнены бесчисленным множеством людей; кровли домов и церквей, башни и стены также усыпаны зри­телями.
  
   Видя Лжедимитрия, народ падал ниц с восклицанием: "Здравствуй отец наш, государь и великий князь Димитрий Иоаннович, спасенный Богом для нашего благоденствия! Сияй и красуйся, о солнце России!"
  
   Лжедимитрий всех громко приветствовал и назы­вал своими добрыми подданными, веля им встать и молиться за него Богу. Невзирая на то, он еще не верил москвитянам: ближние чинов­ники его скакали из улицы в улицу и непрестанно доносили ему о всех движениях народных: все было тихо и радостно. Но вдруг, когда Лжедимитрий чрез Живой мост и ворота Москворецкие вые­хал на площадь, сделался страшный вихрь: всадники едва могли уси­деть на конях; пыль взвилась столбом и заслепила им глаза, так что царское шествие остановилось. Сей случай естественный поразил воинов и граждан; они крестились в ужасе, говоря друг другу: "Спа­си нас, Господи, от беды! Это худое предзнаменование для России и Димитрия!"
  
   Тут же люди благочестивые были встревожены собла­зном: когда расстрига, встреченный святителями и всем клиром мо­сковским на лобном месте, сошел с коня, чтобы приложиться к обра­зам, литовские музыканты играли на трубах и били в бубны, заглу­шая пение молебна. Увидели и другую непристойность: вступив за духовенством в Кремль и в соборную церковь Успения, Лжедими­трий ввел туда и многих иноверцев, ляхов, венгров: чего никогда не бывало и что казалось народу осквернением храма. Так расстрига на самом первом шагу изумил столицу легкомысленным неуваже­нием к святыне!.. Оттуда спешил он в церковь архистратига Михаи­ла, где с видом благоговения преклонился на гроб Иоаннов, лил сле­зы и сказал: "О родитель любезный! Ты оставил меня в сиротстве и гонении; но святыми твоими молитвами я цел и державствую!" Сие искусное лицедействие было не бесполезно: народ плакал и говорил: "то истинный Димитрий!" Наконец расстрига в чертогах Иоанно-вых сел на престол государей московских.
  
   В сей час многие вельможи вышли из дворца на Красную пло­щадь к народу и с ними Богдан Бельский, который стал на лобное место, снял с груди свой образ Св. Николая, поцеловал его и клялся московским гражданам, что новый государь есть действительно сын Иоаннов, сохраненный и данный им Николаем Чудотворцем; убе­ждал россиян любить того, кто возлюблен Богом, и служить ему вер­но. Народ ответствовал единогласно: "Многие лета государю наше­му Димитрию! Да погибнут враги его!"
  
   Торжество казалось искрен­ним, общим.
   Самозванец с вельможами и духовенством пировал во дворце, граждане на площадях и дома; пили и веселились до глубо­кой ночи. "Но плачь был недалеко от радости,-- говорит летопи­сец,-- и вино лилось в Москве пред кровию".
  
   Объявили милости: Лжедимитрий возвратил свободу, чины и до­стояние не только Нагим, мнимым своим родственникам, но и всем опальным Борисова времени: страдальца Михаила Нагого пожаловал в сан великого конюшего, брата его и трех племянников, Ивана Никитича Романова, двух Шереметевых, двух князей Голицыных, Долгорукого, Татева, Куракина и Кашина в бояре; многих в околь­ничие, и между ими знаменитого Василья Щелкалова, удаленного от дел Борисом; князя Василия Голицына назвал великим дворецким, Бельского великим оружничим, князя Михаила Скопина-Шуйского ве­ликим- мечником, князя Лыкова-Оболенского великим кравчим, Пу­шкина великим сокольничим, дьяка Сутупова великим секретарем и пе­чатником, а Власьева также секретарем великим и надворным подскарбием, или казначеем,-- то есть, кроме новых чинов, первый ввел в России наименования иноязычные, заимствованные от ляхов.
  
   Лже­димитрий вызвал и невольного, опального инока Филарета из Сийской пустыни, чтобы дать ему сан митрополита Ростовского: сей добродетельный муж, некогда главный из вельмож и ближних цар­ских, имел наконец сладостное утешение видеть тех, о коих и в жи­зни отшельника тосковало его сердце: бывшую супругу свою и сына.
  
   С того времени инокиня Марфа и юный Михаил, отданный ей на во­спитание, жили в епархии Филаретовой близ Костромы в монастыре Св. Ипатия, где все напоминало непрочную знаменитость и ра­зительное падение их личных злодеев: ибо сей монастырь в XIV веке был основан предком Годуновых мурзою Четом и богато украшен ими.
  
   Странное пугалище воображения Борисова, мнимый царь и великий князь Иоаннова времени Симеон Бекбулатович, ослеплен­ный, как уверяют, и сосланный Годуновым, также удостоился Лжедимитриева благоволения в память Иоанну: ему велели быть ко дво­ру, оказали великую честь и дозволили снова именоваться царем.
   Сняли опалу с родственников Борисовых и дали им места воевод в Сибири и в других областях дальних. Не забыли и мертвых: тела Нагих и Романовых, усопших в бедствии, вынули из могил пустын­ных, перевезли в Москву и схоронили с честию там, где лежали их предки и ближние.
  
   Угодив всей России милостями к невинным жертвам Борисова ти­ранства, Лжедимитрий старался угодить ей и благодеяниями общи­ми: удвоил жалованье сановникам и войску; велел заплатить все дол­ги казенные Иоаннова царствования, отменил многие торговые и судные пошлины; строго запретил всякое мздоимство и наказал многих судей бессовестных; обнародовал, что в каждую среду и суб­боту будет сам принимать челобитные от жалобщиков на Красном крыльце.
   Он издал также достопамятный закон о крестьянах и холо­пах: указал всех беглых возвратить их ртчинникам и помещикам, кроме тех, которые ушли во время голода, бывшего в Борисово цар­ствование, не имев нужного пропитания; объявил свободными слуг, лишенных воли насилием, без крепостей внесенных в государствен­ные книги. Чтобы оказать доверенность к подданным, Лжедимитрий отпустил своих иноземных телохранителей и всех ляхов, дав каждо­му из них в награду за верную службу по сороку злотых, деньгами и мехами, но тем не удовлетворив их корыстолюбию: они хотели бо­лее, не выезжали из Москвы, жаловались и пировали!
  
  

 []

Дьяк Тимофеев

Обличение дьяка Тимофеева

(ск. 11.05.1606)

   После захвата власти в Москве Лжедмитрием на него была возложена обязанность торжественно объявить жену самозванца Марину Мнишек царицей, после чего должно было последовать принесение ей присяги.
   Готовясь к этому дню, Тимофей Осипов наложил на себя пост и двукратно причастился Святых Таин.
   Затем, когда настало время, он, ничего не сказав жене, предстал перед Лжедмитрием и в присутствии всех громогласно начал свою речь словами:
   "Велишь себя писать в титулах и грамотах цезарь непобедимый, а то слово по нашему христианскому закону Господу нашему Иисусу Христу грубо и противно: а ты вор и еретик подлинный, расстрига Гришка Отрепьев, а не царевич Димитрий".
   Мужественный дьяк объявил затем, что не желает присягать иезуитке, царице-язычнице, оскорбляющей своим присутствием московские святыни, и хотел продолжать свою речь дальше, но был тотчас же убит сторонниками самозванца и выброшен из окна.

Признание царицы Нагой

Н.М. Карамзин

   Войско, синклит, все чины государственные признали обманщика Димитрием, все, кроме матери, которой свидетельство было столь ва­жно и естественно, что народ без сомнения ожидал его с нетерпе­нием.
   Уже Самозванец около месяца властвовал в Москве, а народ еще не видал царицы-инокини, хотя она жила только в пятистах вер­стах оттуда: ибо Лжедимитрий не мог быть уверен в ее согласии на обман, столь противный святому званию инокини и материнскому сердцу. Тайные сношения требовали времени: с одной стороны, представили ей жизнь царскую, а с другой, муки и смерть; в случае упрямства, страшного для обманщика, могли задушить несчаст­ную сказать, что она умерла от болезни или радости, и великолеп­ными похоронами мнимой государевой матери успокоить народ лег­коверный.
   Вдовствующая супруга Иоаннова, еще не старая летами, помнила удовольствия света, двора и пышности; 13 лет плакала в уничижении, страдала за себя, за своих ближних--и не усомнилась в выборе.
   Тогда Лжедимитрий уже гласно послал к ней в Выксинскую пустыню великого мечника князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского и других людей знатных с убедительным челобитьем нежного сына благословить его на царство--и сам, 18 июля, выехал встретить ее в селе Тайнинском.
  
   Двор и народ были свидетелями любопытного зрелища, в коем лицемерное искусство имело вид искренности и природы. Близ дороги расставили богатый шатер, ку­да ввели царицу и где Лжедимитрий говорил с нею наедине--не знали, о чем; но увидели следствие: мнимые сын и мать вышли из ша­тра, изъявляя радость и любовь; нежно обнимали друг друга и про­извели в сердцах многих зрителей восторг умиления.
   Добродушный народ обливался слезами, видя их в глазах царицы, которая могла плакать и нелицемерно, вспоминая об истинном Димитрии и чув­ствуя свой грех пред ним, пред совестию и Россиею! Лжедимитрий посадил Марфу в великолепную колесницу; а сам с открытою голо­вою шел несколько верст пешком, окруженный всеми боярами; нако­нец сел на коня, ускакал вперед и принял царицу в Иоанновых пала­тах, где она жила до того времени, как изготовили ей прекрасные комнаты в Вознесенском девичьем монастыре с особенною царскою услугою.
   Там Самозванец, в лице почтительного и нежного сына, ежеднев­но виделся с нею; был доволен искусным ее притворством, но удалял от нее всех людей сомнительных, чтобы она не имела случая изме­нить ему в важной тайне, от нескромности или раскаяния.

О характере Лжедмитрия

  
  
   Первым врагом Лжедимитрия был сам он, легкомысленный и вспыльчивый от природы, грубый от худого воспитания,-- надменный, безрассудный и неосторожный от счастия.
   Удивляя бояр остротою и живостию ума в делах государственных, державный прошлец часто забывался: оскорблял их своими насмешками, упрекал невежеством, дразнил хвалою иноземцев и твердил, что россияне должны быть их учениками, ездить в чужие земли, видеть, наблю­дать, образоваться и заслужить имя людей. Польша не сходила у не­го с языка. Он распустил своих иностранных телохранителей, но ис­ключительно ласкал поляков, только им давал всегда свободный к се­бе доступ, с ними обходился дружески и советовался как с ближни­ми; взял даже в тайные царские секретари двух ляхов Бучинских.
  
   Российские вельможи, изменив закону и чести, лишились права на уважение, но хотели его от того, кому они пожертвовали законом и честию: самолюбие не безмолвствует и в стыде и в молчании сове­сти.
  
   Только один россиянин от начала до конца пользовался дове-ренностию и дружбою Самозванца: всех виновнейший Басманов; но и сей несчастный ошибся: видел себя единственно любимцем, а не руководителем Лжедимитрия, который не для того искал престола, чтобы сидеть на нем всегдашним учеником Басманова: иногда спра­шивался, иногда слушал его, но чаще действовал вопреки наставни­ку, по собственному уму или безумию.
  
   Грубостию огорчая бояр, Са­мозванец допускал их однако ж в разговорах с ним до вольности не­обыкновенной и несогласной с мыслями россиян о высокости царско­го сана, так что бояре, им не уважаемые, и сами уважали его менее прежних государей.
  
   *
  
   Самозванец скоро охладил к себе и любовь народную своим явным неблагоразумием.
  
   Снискав некоторые познания в школе и в обхождении с знатными ляхами, он считал себя мудрецом, смеялся над мнимым суеверием набожных россиян и, к великому их собла­зну, не хотел креститься пред иконами; не велел также благословлять и кропить Святою водою царской трапезы, садясь за обед не с молит­вою, а с музыкою.
   Не менее соблазнялись россияне и благовлением его к иезуитам, коим он в священной ограде Кремлевской дал луч­ший дом и позволил служить латинскую Обедню.
  
   Страстный к обы­чаям иноземным, ветреный Лжедимитрий не думал следовать рус­ским: желал во всем уподобляться ляху, в одежде и в прическе, в по­ходке и в телодвижениях; ел телятину, которая считалась у нас запо­ведным, грешным яством; не мог терпеть бани и никогда не ложился спать после обеда (как издревле делали все россияне от венценосца до мещанина), но любил в сие время гулять: украдкою выходил из дворца, один или сам-друг; бегал из места в место, к художникам, зо­лотарям, аптекарям; а царедворцы, не зная, где царь, везде искали его с беспокойством и спрашивали о нем на улицах: чему дивились москвитяне, дотоле видав государей только в пышности, окружен­ных на каждом шагу толпою знатных сановников.
  
   Все забавы и склонности Лжедимитриевы казались странными: он любил ездить верхом на диких бешеных жеребцах и собственною рукою, в присут­ствии двора и народа, бить медведей; сам испытывал новые пушки и стрелял из них в цель с редкою меткостию; сам учил воинов, строил, брал приступом земляные крепости, кидался в свалку и тер­пел, что иногда толкали его небережно, сшибали с ног, давили--то есть, хвалился искусством всадника, зверолова, пушкаря, бойца, забывая достоинство монарха.
  
   Он не помнил сего достоинства и в дей­ствиях своего нрава вспыльчивого: за малейшую вину, ошибку, не­ловкость, выходил из себя и бивал, палкою, знатнейших воинских чи­новников-- а низость в государе противнее самой жестокости для народа.
  
   Осуждали еще в Самозванце непомерную расточительность: он сыпал деньгами и награждал без ума; давал иноземным музыкан­там жалованье, какого не имели и первые государственные люди; любя роскошь и великолепие, непрестанно покупал, заказывал всякие драгоценные вещи и месяца в три издержал более семи миллионов рублей -- а народ не любил расточительности в государях, ибо страшится налогов.
  
   Описывая тогдашний блеск московского дво­ра, иноземцы с удивлением говорят о Лжедимитриевом престоле, вы­литом из чистого золота, обвешенном кистями алмазными и жемчу­жными, утвержденном внизу на двух серебряных львах и покрытом крестообразно четырьмя богатыми щитами, над коими сиял золотой шар и прекрасный орел из того же металла. Хотя расстрига ездил всегда верхом, даже в церковь, но имел множество колесниц и саней, окованных серебром, обитых бархатом и соболями; на гордых азият-ских его конях седла, узды, стремена блистали золотом, изумрудами и яхонтами; возницы, конюхи царские одевались как вельможи.
  
   Не любя голых стен в палатах Кремлевских, находя их печальными и сломав деревянный дворец Борисов как памятник ненавистный, Самозванец построил для себя, ближе к Москве-реке, новый дворец, также деревянный, украсил стены шелковыми персидскими тканями, цветные изразцовые печи серебряными решетками, замки у дверей яркою позолотою, и в удивление москвитянам пред сим любимым своим жилищем поставил изваянный образ адского стража, медного огромного Цербера, коего три челюсти от легкого прикосновения разверзались и бряцали: "чем Лжедимитрий,-- как сказано в лето­писи,-- предвестил себе жилище в вечности: ад и тьму кромешную!"
  
   Действуя вопреки нашим обычаям и благоразумию, Лжедимитрий презирал и святейшие законы нравственности: не хотел обуздывать вожделений грубых и, пылая сластолюбием, явно нарушал уставы целомудрия и пристойности, как бы с намерением уподобиться тем мнимому своему родителю; бесчестил жен и девиц, двор, семейства и святые обители дерзостию разврата и не устыдился дела гнусней­шего из всех его преступлений: убив мать и брата Ксении, взял ее се­бе в наложницы.
   Красота сей несчастной царевны могла увянуть от горести; но самое отчаяние жертвы, самое злодейство неистовое ка­залось прелестию для изверга, который сим одним мерзостным бес­стыдством заслужил свою казнь, почти сопредельную с торжеством его... Чрез несколько месяцев Ксению постригли, назвали Ольгою и заключили в пустыне на Белеозере, близ монастыря Кириллова.
  

Разоблачение самозванца

  
   Первым уличителем и первою жертвою был инок, кото­рый сказал всенародно, что мнимый Димитрий известен ему с дет­ских лет под именем Отрепьева, учился у него грамоте и жил с ним в одном монастыре: инока тайно умертвили в темнице.
  
   Нашелся и другой, опаснейший свидетель истины -- тот, кому судьба вручала месть праведную, но коего час еще не наступил: князь Василии Шуй­ский.
   В смятении ужаса признав бродягу царем, вместе с иными боя­рами, он менее всех мог извиняться заблуждением, ибо собственными глазами видел Иоаннова сына во гробе. Терзаясь ли горестию и сты­дом или имея уже дальновидные тайные замыслы властолюбия, Шуй­ский недолго безмолвствовал в столице: сказал ближним, друзьям, приятелям, что Россия у ног обманщика; внушал и народу, чрез своих поверенных, купца Федора Конева и других, что Годунов и святитель Иов объявляли совершенную правду о Самозванце, ере­тике, орудии ляхов и папистов.
  
   Еще Лжедимитрий имел многих ре­вностных слуг: Басманов узнал и донес ему о сем опасном знатностию виновника.
  
   Взяли Шуйского с братьями под стражу и велели судить, как дотоле еще никого не судили в России: Собором, избран­ным людям всех чинов и званий. Летописец уверяет, что князь Васи­лий в сем единственном случае жизни своей явил себя Героем: не от­рицался: смело, великодушно говорил истину, к искреннему и лице­мерному ужасу судей, которые хотели заглушить ее воплем, прокли­ная такие хулы на венценосца. Шуйского пытали: он молчал; не на­звал никого из соумышленников, и был один приговорен к смертной казни: братьев его лишали только свободы.
  
   В глубокой тишине народ теснился вокруг лобного места, где стоял осужденный боярин (как бывало в Иоанново время!) подле секиры и плахи, между дружинами воинов, стрельцов и Козаков; на стенах и башнях Кремлевских также блистало оружие для устрашения москвитян, и Петр Басманов, дер­жа бумагу, читал народу от имени царского:
  
   "Великий боярин, князь Василий Иванович Шуйский, изменил мне, законному государю ва­шему, Димитрию Иоанновичу всея России; коварствовал, злословил, ссорил меня с вами, добрыми подданными: называл лжецарем; хотел свергнуть с престола. Для того осужден на казнь: да умрет за измену и вероломство!"
  
   Народ безмолвствовал в горести, издавна любя Шуй­ских, и пролил слезы, когда несчастный князь Василий, уже обна­жаемый палачом, громко воскликнул к зрителям: "Братья! Умираю за истину, за Веру христианскую и за вас!" Уже голова осужденного лежала на плахе...
  
   Вдруг слышат крик: стой! и видят царского чинов­ника, скачущего из Кремля к лобному месту, с указом в руке: объяв­ляют помилование Шуйскому!
  
   Тут вся площадь закипела в неопи­санном движении радости: славили царя, как в первый день его тор­жественного вступления в Москву; радовались и верные приверженники Самозванца, думая, что такое милосердие дает ему новое право на любовь общую; негодовали только дальновиднейшие из них, и не ошиблись: мог ли забыть Шуйский пытки и плаху?
   Узнали, что не ве­треный Лжедимитрий вздумал тронуть сердца сим неожиданным действием великодушия, но что царица-инокиня слезным молением убедила мнимого сына не казнить врага, который искал головы его!.. Совесть, вероятно, терзала сию несчастную пособницу обмана: спа­сая мученика истины, Марфа надеялась уменьшить грех свой пред людьми и Богом. Вместе с нею ходатайствовали за осужденного и не­которые ляхи, видя, сколь живое участие принимали москвитяне в су­дьбе его и желая снискать тем их благодарность. Всех трех Шуйских, князя Василия, Дмитрия, Ивана, сослали в пригороды галицкие; имение их описали, домы опустошили.
  
   Тогда же разгласилось в Москве и свидетельство многих галичан, единоземцев и самых ближних Григория Отрепьева: дяди, брата и даже матери, добросовестной вдовы Варвары: они видели его, узнали и не хотели молчать. Их заключили; а дядю, Смирного-Отрепьева (в 1604 году ездившего к Сигизмунду для уличения пле­мянника), сослали в Сибирь.
   Схватили еще дворянина Петра Турге­нева и мещанина Федора, которые явно возмущали народ против лжецаря. Самозванец велел казнить обоих торжественно и с удоволь­ствием видел, что народ, благодарный ему за помилование Шуйско­го, не изъявил чувствительности к великодушию сих двух страдаль­цев; оба шли на смерть без ужаса и раскаяния, громогласно именуя Лжедимитрия Антихристом и любимцем Сатаны, жалея о России и предсказывая ей бедствие; чернь ругалась над ними, восклицая: "умираете за дело!"
  
   С сего времени не умолкали доносы, справед­ливые и ложные, как в Борисово царствование: ибо Самозванец, до­толе желав хвалиться милосердием, уже следовал иным правилам: хотел грозою унять дерзость и для того благоприятствовал изветам. Пытали, казнили, душили в темницах, лишали имения, ссылали за слово о расстриге. По таким ли доносам, или единственно опасаясь нескромности своих старых приятелей, Лжедимитрий велел удалить многих чудовских иноков в другие, пустынные обители, хотя (что до­стойно замечания) оставил в покое Крутицкого митрополита Пафнутия, который с первого взгляда узнал в нем диакона Григория, быв в его время архимандритом сего монастыря, но, как вероятно, лице­мерным или бессовестным изъявлением усердия к Самозванцу спас себя от гонения.
   Молчали и другие в боязни, так что столица казалась тихою.
  

Немцы-телохранители

  
   Но расстрига сделался осторожнее и, явно не доверяя москвитянам, снова окружил себя иноплеменниками: выбрал 300 не­мцев в свои телохранители, разделил их на три особенные дружины под начальством капитанов; француза Маржерета, ливонца Кнутсена и шотландца Вандемана; одел весьма богато в камку и бархат; воо­ружил алебардами и протазанами, секирами и бердышами с золоты­ми орлами на древках, с кистями золотыми и серебряными; дал каж­дому воину, сверх поместья, от 40 до 70 рублей денежного жалова­нья-- и с того времени уже никуда не ездил и не ходил один, всюду провождаемый сими грозными телохранителями, за коими только вдали следовали бояре и царедворцы.
  
   Мера достойная бродяги, игрою Судьбы вознесенного на степень державства: триста инозем­ных секир и копий должны были спасать его от предполагаемой из­мены целого народа и полумиллиона воинов, бесполезно раздражае­мых знаками недоверия обидного!
   *
   [1606 г.] Оградив себя иноземными телохранителями и, видя ти­шину в столице, уклончивость, низость при дворе, Лжедимитрий со­вершенно успокоился; верил какому-то предсказанию, что ему вла­ствовать 34 года, и пировал с боярами на их свадьбах, дозволив им свободно выбирать себе невест и жениться: чего не было в царствова­ние Годунова, и чем воспользовался, хотя уже и не в молодых ле­тах, знатнейший вельможа князь Мстиславский, за коего Самозванец выдал двоюродную сестру царицы-инокини Марфы.
   Казалось, что и Москва искренно веселилась с царем: никогда не бывало в ней сто­лько пиров и шума; никогда не видали столько денег в обращении: ибо немцы, ляхи, козаки, сподвижники Лжедимитрия, от щедрот его сыпали золотом, к немалой выгоде московского купечества, и хва­стаясь богатством, по словам летописца, не только ели, пили, но и в банях мылись из серебряных сосудов.

 []

Марина Мнишек.

Гравюра Ф. Снядецкого. 17 в

Брак с Мариной Мнишек

  
   Утишив, как он думал, Москву, Лжедимитрий спешил исполнить обет, данный его благодарностию, сердцем или политикою: предло­жить руку и венец Марине, которая любовию и доверенностию к бродяге заслуживала честь сидеть с ним на троне.
  
   Сношения между воеводою Сендомирским и нареченным его зятем не прерывались: Самозванец уведомлял Мнишка о всех своих успехах, называл всегда отцом и другом; писал к нему из Путивля, Тулы, Москвы; а воевода писал не только к Самозванцу, но и к боярам московским, требуя их признательности такими словами: "Способствовав счастию Дими­трия, я готов стараться, чтобы оно было и счастием России, побу­ждаемый к сему моею всегдашнею к ней любовию и надеждою на ва­шу благодарность, когда вы увидите мое ревностное о вас ходатай­ство пред троном, и будете иметь новые выгоды, новые важные пра­ва, неизвестные доныне в Московском государстве".
  
   Наконец (в се­нтябре месяце) Лжедимитрий послал великого секретаря и казначея Афанасия Власьева в Краков для торжественного сватовства, дав ему грамоту к Сигизмунду и другую от царицы-инокини Марфы к отцу невестину.
   Могли ли россияне одобрить сей брак с иноверкою, хотя и знатного, но не державного племени,-- с удовольствием видеть спесивого пана тестем царским, ждать к себе толпу его ближних, не менее спесивых, и раболепно чтить в них свойство с венценосцем, ко­торый избранием чужеземной невесты оказывал презрение ко всем благородным россиянкам? Самозванец, вопреки обычаю, даже и не известил бояр о сем важном деле: говорил, советовался единственно с ляхами. Но, легкомысленно досаждая россиянам, он в то же время не вполне удовлетворял и желаниям своих друзей иноземных.
   *

Путешествие Марины в Москву

  
   Но воевода Сендомирский как долго не трогался с места, так медленно и путешествовал; везде останавливался, пировал, к досаде своего провожатого, Афанасия Власьева, и еще из Минска писал в Москву, что ему нельзя выехать из литовских владений, пока царь не заплатит королю всего долга, что грубость излишно ревностного слуги Власьева, нудящего их не ехать, а лететь в Россию, несносна для него, ветхого старца, и для нежной Марины.
  
   Самозванец не жалел денег: обязался удовлетворить всем требованиям Сигизмундовым, прислал 5000 червонцев в дар невесте, и сверх того 5000 рублей и 13 000 талеров на ее путешествие до пределов России: но изъявил неудовольствие.
  
   "Вижу,-- писал он к Мнишку,-- что вы едва ли и весною достигнете нашей столицы, где можете не найти меня: ибо я намерен встретить лето в стане моего войска и буду в поле до зимы. Бояре, высланные ждать вас на рубеж, истратили в сей голодной стране все свои запасы и должны будут возвратиться, к стыду и по­ношению царского имени".
  
   Мнишек в досаде хотел ехать назад; од­нако ж, извинив колкие выражения будущего зятя нетерпением его страстной любви, 8 апреля въехал в Россию.
  
   Пишут, что Марина, оставляя навеки отечество, неутешно плакала в горестных предчувствиях и что Власьев не мог успокоить ее велере­чивым изображением ее славы. Воевода Сендомирский желал блес­нуть пышностию: с ним было родственников, приятелей и слуг не ме­нее двух тысяч, и столько же лошадей. Марина ехала между рядами конницы и пехоты. Мнишек, брат и сын его, князь Вишневецкий и каждый из знатных панов имел свою дружину воинскую.
  
   На гра­нице приветствовали невесту царедворцы московские, а за местечком Красным бояре, Михайло Нагой (мнимый дядя Лжедимитриев) и князь Василий Мосальский, который сказал отцу ее, что знамени­тейшие государи европейские хотели бы выдать дочерей своих за Димитрия, но что Димитрий предпочитает им его дочь, умея любить и быть благодарным. Оттуда повезли Марину на двенадцати белых конях, в санях великолепных, украшенных серебряным орлом; возни­цы были в парчовой одежде, в черных лисьих шапках; впереди ехало двенадцать знатных всадников, которые служили путеводителями и кричали возницам, где видели камень или яму. Несмотря на весен­нюю распутицу, везде исправили дорогу, везде построили новые мо­сты и домы для ночлегов.
  
   В каждом селении жители встречали неве­сту с хлебом и солью, священники с иконами. Граждане в Смоленске, Дорогобуже, Вязме подносили ей многоценные дары от себя, а са­новники вручали письма от жениха с дарами еще богатейшими. Все старались угождать не только будущей царице, но и спутникам ее, надменным ляхам, которые вели себя нескромно, грубили россиянам, притворно смиренным, и, достигнув берегов Угры, вспомнили, что тут была древняя граница Литвы -- надеялись, что и будет снова: ибо Мнишек вез с собою владенную грамоту, данную ему Самозван­цем, на княжение Смоленское!.. Оставив Марину в Вязме, Сендо-мирский воевода с сыном и князем Вишневецким спешили в Москву для некоторых предварительных условий с царем относительно к браку.
  
   25 апреля, имев пышный въезд в столицу, Мнишек с восторгом увидел будущего зятя на великолепном троне, окруженном боярами и духовенством: патриарх и епископы сидели на правой стороне, ве­льможи на левой.
   Мнишек целовал руку Лжедимитриеву; говорил речь и не находил слов для выражения своего счастия.
  
   "Не знаю (сказал он), какое чувство господствует теперь в душе моей: удивле­ние ли чрезмерное или радость неописанная? Мы проливали некогда слезы умиления, слушая повесть о жалостной, мнимой кончине Ди­митрия-- и видим его воскресшего! Давно ли, с горестию иного ро­да, с участием искренним и нежным, я жал руку изгнанника, моего гостя печального -- и сию руку, ныне державную, лобызаю с благого­вением!.. О счастие! как ты играешь смертными! Но что говорю? не слепому счастию, а Провидению дивимся в судьбе твоей: Оно спасло тебя и возвысило, к утешению России и всего христианства. Уже известны мне твои блестящие свойства: я видел тебя в пылу битвы не­устрашимого, в трудах воинских неутомимого, к хладу зимнему не­чувствительного... ты бодрствовал в поле, когда и звери севера в своих норах таились. История и стихотворство прославят тебя за мужество и за многие иные добродетели, которые спеши открыть в себе миру; но я особенно должен славить твою высокую ко мне ми­лость, щедрую награду за мое к тебе раннее дружество, которое пре­дупредило честь и славу твою в свете: ты делишь свое величие с моей дочерью, умея ценить ее нравственное воспитание и выгоды, данные ей рождением в государстве свободном, где дворянство столь важно и сильно,-- а всего более зная, что одна добродетель есть истинное украшение человека".
  
   Лжедимитрий слушал с видом чувствительно­сти, непрестанно утирая себе глаза платком, но не сказал ни слова: вместо царя ответствовал Афанасий Власьев.
  
   Началося роскошное угощение.
   Мнишек обедал у Лжедимитрия в новом дворце, где поля­ки хвалили и богатство и вкус украшений. Честя гостя, Самозванец не хотел однако ж сидеть с ним рядом: сидел один за серебряною тра­пезою и в знак уважения велел только подавать ему, сыну его и князю Випшевецкому золотые тарелки. Во время обеда привели двадцать лопарей, бывших тогда в Москве с данию, и рассказывали любопыт­ным иноземцам, что сии странные дикари живут на краю света, близ Индии и Ледовитого моря, не зная ни домов, ни теплой пищи, ни за­конов, ни Веры: Лжедимитрий хвалился неизмеримостию России и чудным разнообразием ее народов. Ввечеру играли во дворце поль­ские музыканты; сын воеводы Сендомирского и князь Вишневецкий^ танцевали, а Лжедимитрий забавлялся переодеванием, ежечасно являясь то русским щеголем, то венгерским гусаром!
  
   Пять или шесть дней угощали Мнишка изобильными, бесконечными обедами, ужи­нами, звериною ловлею, в коей Лжедимитрий, как обыкновенно, блистал искусством и смелостию: бил медведей рогатиною, отсекал им голову саблею и веселился громкими восклицаниями бояр: "слава царю!"
  
   В сие время занимались и делом.
   Лжедимитрий писал еще в Краков к воеводе Сендомирскому, что Марина, как царица российская, должна по крайней мере наружно чтить Веру греческую и следовать обрядам; должна также наблюдать обычаи московские и не убирать волосов: но легат папский Рангони с досадою ответствовал на первое требование, что государь самодер­жавный не обязан угождать бессмысленному народному суеверию; что Закон не воспрещает брака между христианами греческой и римской церкви и не велит супругам жертвовать друг другу совестию; что самые предки Димитриевы, когда хотели жениться на княжнах польских, всегда оставляли им свободу в Вере.
   Сие затруд­нение было, кажется, решено в беседах Лжедимитрия с воеводою Сендомирским и с нашим духовенством: условились, чтобы Марина хо­дила в греческие церкви, приобщалась Святых Тайн от патриарха и постилась еженедельно не в субботу, а в среду, имея однако ж свою латинскую церковь и наблюдая все иные уставы римской Веры.
  
   Па­триарх Игнатий был доволен; другие святители молчали, все, кроме митрополита казанского Ермогена и коломенского епископа Иоси­фа, сосланных расстригою за их смелость: ибо они утверждали, что невесту должно крестить, или женитьба царя будет беззаконием. Гордяся хитрою политикою -- удовольствовав, как он думал, и Рим и Москву -- устроив все для торжественного бракосочетания и при­нятия невесты, Лжедимитрий дал ей знать, что ждет ее с нежным чувством любовника и с великолепием царским.
  
   Марина дня четыре жила в Вяземе, бывшем селе Годунова, где находился его дворец, окруженный валом, и где в каменном храме, доныне целом, видны еще многие польские надписи Мнишковых спутников. 1 мая, верст за 15 от Москвы, встретили будущую царицу купцы и мещане с дарами -- 2 мая, близ городской заставы, дворян­ство и войско: дети боярские, стрельцы, козаки (все в красных сукон­ных кафтанах, с белою перевязью на груди), немцы, поляки, числом до ста тысяч.
  
   Сам Лжедимитрий был тайно в простой одежде между ими, вместе с Басмановым расставил их по обеим сторонам дороги и возвратился в Кремль.
  
   Не въезжая в город, на берегу Москвы-реки Марина вышла из кареты и вступила в великолепный шатер, где на­ходились бояре: князь Мстиславский говорил ей приветственную речь; все другие кланялись до земли. У шатра стояли 12 прекрасных верховых коней в дар невесте, и богатая колесница, украшенная се­ребряными орлами царского герба и запряженная десятью пегими лошадьми: в сей колеснице Марина въехала в Москву, будучи со­провождаема своими ближними, боярами, чиновниками и тремя дру­жинами царских телохранителей; впереди шло 300 гайдуков с музы­кантами, а позади ехало 13 карет и множество всадников.
  
   Звонили в колокола, стреляли из пушек, били в барабаны, играли на тру­бах -- а народ безмолвствовал; смотрел с любопытством, но изъявлял более печали, нежели радости, и заметил вторично бедственное пред­знаменование: уверяют, что в сей день свирепствовала буря, так же, как и во время расстригина вступления в Москву. Пред воротами Кремлевскими, на возвышенном месте площади (где встретило бы невесту царскую духовенство с крестами, если бы сия невеста была православная), встретили Марину новые толпы литаврщиков, производя несносный для слуха шум и гром. При въезде ее в Спасские ворота музыканты польские играли свою народную песню: навеки в счастье и несчастье] колесница остановилась в Кремле у Девичьего монастыря: там невеста была принята царицею-инокинею; там уви­дела и жениха---и жила до свадьбы, отложенной на шесть дней еще для некоторых приготовлений.
  

Свадьба

  
   Между тем Москва волновалась.
   Поместив воеводу Сендомирского в Кремлевском доме Борисовом (вертепе цареубийства!), взяли для его спутников все лучшие дворы в Китае, в Белом городе и выгна­ли хозяев, не только купцов, дворян, дьяков, людей духовного сана, но и первых вельмож, даже мнимых родственников царских, Нагих: сделался крик и вопль.
  
   С другой стороны, видя тысячи гостей не­званых, с ног до головы вооруженных,-- видя, как они еще из телег своих вынимали запасные сабли, копья, пистолеты, москвитяне спра­шивали у немцев, ездят ли в их землях на свадьбу, как на битву? и го­ворили друг другу, что поляки хотят овладеть столицею.
   В один день с Мариною въехали в Москву великие послы Сигизмундовы, паны Олесницкий и Госевский, также с воинскою многочисленною дружи­ною и также к беспокойству народа, который думал, что они приеха­ли за веном Марины и что царь уступает Литве все земли от границы до Можайска -- мнение несправедливое, как доказывают бумаги се­го посольства: Олесницкий и Госевский должны были только вместо короля присутствовать на свадьбе Лжедимитрия, утвердить Сигиз-мундову с ним дружбу и союз с Россиею, не требуя ничего более. Са­мозванец, по сказанию летописца, зная молву народную о грамоте, данной им Мнишку на Смоленск и Северскую область, говорил боя­рам, что не уступит ни пяди Российской ляхам--и, может быть, говорил искренно: может быть, обманывая папу, обманул бы и тестя и жену свою; но бояре, по крайней мере Шуйский с друзьями, не старались переменить худых мыслей народа о Лжедимитрии, который новыми соблазнами еще усилил общее негодование.
  
   Доброжелатели сего безрассудного хотели уверить благочестивых россиян, что Марина в уединенных, недоступных келиях учится на­шему Закону и постится, готовясь к крещению: в первый день она действительно казалась постницею, ибо ничего не ела, гнушаясь рус­скими яствами; но жених, узнав о том, прислал к ней в монастырь по­варов отца ее, коим отдали ключи от царских запасов и которые на­чали готовить там обеды, ужины, совсем не монастырские.
   Марина имела при себе одну служанку, никуда не выходила из келий, не ез­дила даже и к отцу; но ежедневно видела страстного Лжедимитрия, сидела с ним наедине или была увеселяема музыкою, пляскою и пес­нями не духовными. Расстрига вводил скоморохов в обитель тишины и набожности, как бы ругаясь над святым местом и саном инокинь непорочных. Москва сведала о том с омерзением.
  
   Соблазн иного рода, плод ветрености Лжедимитриевой, изумил царедворцев. 3 мая расстрига торжественно принимал в золотой па­лате знатных ляхов, родственников Мнишковых и послов королев­ских.
  
   Гофмейстер Марины, Стадницкий, именем всех ее ближних го­воря речь, сказал ему:
  
   "Если кто-нибудь удивится твоему союзу с До­мом Мнишка, первого из вельмож королевских, то пусть заглянет в историю государства Московского: прадед твой, думаю, был женат на дочери Витовта, а дед на Глинской--и Россия жаловалась ли на соединение царской крови с литовскою? ни мало. Сим браком утвер­ждаешь ты связь между двумя народами, которые сходствуют в языке и в обычаях, равны в силе и доблести, но доныне не знали мира искреннего и своею закоснелою враждою тешили неверных; ныне же готовы, как истинные братья, действовать единодушно, чтобы ни­звергнуть Луну ненавистную... и слава твоя, как солнце, воссияет в странах Севера".
  
   За родственниками воеводы Сендомирского, ва­жно и величаво, шли послы. Лжедимитрии сидел на престоле: сказав царю приветствие, Олесницкий вручил Сигизмундову грамоту Афа­насию Власьеву, который тихо прочитал Самозванцу ее надпись, и возвратил бумагу послам, говоря, что она писана к какому-то князю Димитрию, а монарх российский есть цесарь; что послы должны ехать с нею обратно к своему государю.
  
   Изумленный пан Олесницкий, взяв грамоту, сказал Лжедимитрию:
  
   "Принимаю с благоговением; но что делается? оскорбление беспримерное для короля,-- для всех зна­менитых ляхов, стоящих здесь пред тобою,-- для всего нашего отече­ства, где мы еще недавно видели тебя, осыпаемого ласками и благо­деяниями! Ты с презрением отвергаешь письмо его величества на сем троне, на коем сидишь по милости Божией, государя моего и народа польского!"...
  
   Такое нескромное слово оскорбляло всех россиян не менее царя; но Лжедимитрии не мыслил выгнать дерзкого пана и как бы обрадовался случаю блистать своим красноречием; велел снять с себя корону и сам ответствовал следующее:
  
   "Необыкновенное, не­слыханное дело, чтобы венценосцы, сидя на престоле, спорили с иноземными послами; но король упрямством выводит меня из терпения. Ему изъяснено и доказано, что я не только князь, не только го­сподарь и царь, но и великий император в своих неизмеримых владениях. Сей титул дан мне Богом, и не есть одно пустое слово, как титулы иных королей; ни ассирийские, ни мидийские, ниже римские цесари не имели действительнейшего права так именоваться. Могу ли быть доволен названием князя и господаря, когда мне служат не только господари и князья, но и цари? Не вижу себе равного в стра­нах полунощных; надо мною один Бог. И не все ли монархи европей­ские называют меня императором? Для чего же Сигизмунд того не хочет? Пан Олесницкий! спрашиваю: мог ли бы ты принять на свое имя письмо, если бы в его надписи не было означено твое шляхетское достоинство?... Сигизмунд имел во мне друга и брата, какого еще не имела республика Польская; а теперь вижу в нем своего зложела­теля".
  
   Извиняясь в худом витийстве неспособностию говорить без приготовления, а в смелости навыком человека свободного, Олесниц­кий с жаром и грубостию упрекал Лжедимитрия неблагодарностию, забвением милостей королевских, безрассудностию в требовании ти­тула нового, без всякого права; указывая на бояр, ставил их в свиде­тели, что венценосцы российские никогда не думали именоваться цесарями предавал Самозванца суду Божию за кровопролитие, вероят­ное следствие такого неумеренного честолюбия.
  
   Самозванец возра­жал; наконец смягчился и звал Олесницкого к руке не в виде посла, а в виде своего доброго знакомца; но разгоряченный пан сказал: "или я посол или не могу целовать руки твоей" --- и сею твердостию принудил расстригу уступить: "для того (сказал Власьев), что царь, готовясь к брачному веселию, расположен к снисходительности и к мирным чувствам".
  
   Грамоту Сигизмундову взяли, послам указали места, и Лжедимитрий спросил о здоровье короля, но сидя: Олес­ницкий хотел, чтоб он для сего вопроса, в знак уважения к королю, привстал, и расстрига исполнил его желание -- одним словом, уни­зил, остыдил себя в глазах двора явлением непристойным, досадив вместе и ляхам и россиянам. С честию отпустив послов в их дом, Лжедимитрий велел дьяку Грамотину сказать им, что они могут жить, как им угодно, без всякого надзора и принуждения: видеться и говорить, с кем хотят; что обычаи переменились в России, и спо­койная любовь к свободе заступила место недоверчивого тиранства; что гостеприимная Москва ликует, в первый раз видя такое множе­ство ляхов, а царь готов удивить Европу и Азию дружбою своею к ко­ролю, если он признает его императором из благодарности за титул шведского, отнятый Борисом у Сигизмунда, но возвращаемый ему Димитрием.
  
   Делом государственного союза хотели заняться после свадьбы царской: ибо Лжедимитрий не имел времени мыслить о де­лах, занимаясь единственно невестою и гостями.
  
   В монастыре веселились, во дворце пировали.
   Жених ежедневно дарил невесту и родных ее, покупая лучшие товары у купцов инозем­ных, коих множество наехало в Москву из Литвы, Италии и Герма­нии. За два дня до свадьбы принесли Марине шкатулу с узорочьями, ценою в 50 тысяч рублей 104, а Мнишку выдали еще 100 тысяч злотых для уплаты остальных долгов его, гак что казна издержала и сне время на одни дары 800000 (нынешних серебряных 4000000) ру­блей, кроме миллионов, издержанных на путешествие или угощение Марины с ее ближними. Лжедимитрий хотел царскою роскошью затмить польскую: ибо воевода Сендомирский и другие знатные ляхи также не жалели ничего для внешнего блеска, имели богатые кареты и прекрасных коней, рядили слуг в бархат и готовились жить пышно в Москве (куда Мнишек привез 30 бочек одного вина венгерского).
  
   Но самая роскошь гостей озлобляла народ: видя их великолепие,/ москвитяне думали, что оно есть плод расхищения казны царской; что достояние отечества, собранное умом и трудами наших госуда­рей, идет в руки вечных неприятелей России.
  
   7 мая, ночью, невеста вышла из монастыря и при свете двухсот фа­келов, в колеснице окруженной телохранителями и детьми боярски­ми, переехала во дворец, где, в следующее утро, совершилось обру­чение по уставу нашей церкви и древнему обычаю; но, вопреки сему уставу и сему обычаю, в тот же день, накануне пятницы и Святого праздника, совершился и брак: ибо Самозванец не хотел ни одним днем своего счастия жертвовать, как он думал, народному предрас­судку.
   Невесту для обручения ввели в столовую палату княгиня Мстиславская и воевода Сендомирский. Тут присутствовали только ближайшие родственники Мнишковы и чиновники свадебные: тысяцкий князь Василий Шуйский, дружки (брат его и Григорий На­гой), свахи и весьма немногие из бояр. Марина, усыпанная алмазами, яхонтами, жемчугом, была в русском, красном бархатном платье с широкими рукавами и в сафьянных сапогах; на голове ее сиял ве­нец.
   В таком же платье был и самозванец, также с головы до ног бли­стая алмазами и всякими каменьями драгоценными. Духовник цар­ский, благовещенский протоиерей, читал молитвы; дружки резали караваи с сырами и разносили ширинки.
  
   Оттуда пошли в Гранови­тую палату, где находились все бояре и сановники двора, знатные ляхи и послы Сигизмундовы. Там увидели россияне важную новость: два престола, один для Самозванца, другой для Марины -- и князь Василий Шуйский сказал ей: "Наияснейшая великая государыня, цесарева Мария Юриевна! Волею Божиею и непобедимого самодержца, цесаря и великого князя всея России, ты избрана быть его супругою: вступи же на свой цесарский масстат и властвуй вместе с госуда­рем над нами!"
   Она села. Вельможа Михайло Нагой держал пред нею корону Мономахову и диадему. Велели Марине поцеловать их и духовнику царскому нести в храм Успения, где уже все изготовили к торжественному обряду, и куда, по разостланным сукнам и барха­там, вел жениха воевода Сендомирский, а невесту княгиня Мсти­славская; впереди шли, сквозь ряды телохранителей и стрельцов, сто­льники, стряпчие, все знатные ляхи, чиновники свадебные, князь Ва­силий Голицын с жезлом или скиптром, Басманов с державою; поза­ди бояре, люди думные, дворяне и дьяки.
   Народа было множество. В церкви Марина приложилась к образам -- и началося священно­действие, дотоле беспримерное в России: царское венчание невесты, коим Лжедимитрий хотел удовлетворить ее честолюбию, возвысить ее в глазах россиян и, может быть, дать ей, в случае своей смерти и неимения детей, право на державство. Среди храма, на возвышен­ном, так называемом чертожном месте сидели жених, невеста и патриарх: первый на золотом троне персидском, вторая на сере­бряном.
  
   Лжедимитрий говорил речь: патриарх ему ответствовал и с молитвою возложил Животворящий Крест на Марину, бармы, диа­дему и корону (для чего свахи сняли головной убор или венец неве­сты). Лики пели многолетие государю и благоверной цесареве Марии, ко­торую патриарх на Литургии украсил цепию Мономаховою, пома­зал и причастил. Таким образом, дочь Мнишкова, еще не будучи су­пругою царя, уже была венчанною царицею (не имела только держа­вы и скиптра). Духовенство и бояре целовали ее руку с обетом верно­сти. Наконец выслали всех людей, кроме знатнейших, из церкви, и протопоп благовещенский обвенчал расстригу с Мариною. Держа друг друга за руку, оба в коронах, и царь и царица (последняя опи­раясь на князя Василия Шуйского) вышли из храма уже в час вечера и были громко приветствуемы звуком труб и литавр, выстрелами пу­шечными и колокольным звоном, но тихо и невнятно народными вос­клицаниями.
  
   Князь Мстиславский, в дверях осыпав новобрачных зо­лотыми деньгами из богатой мисы, кинул толпам граждан все осталь­ные в ней червонцы и медали (с изображением орла двуглавого). Воевода Сендомирский и немногие бояре обедали с Лжедимитрием в столовой палате; но сидели недолго: встали и проводили его до спа­льни, а Мнишек и князь Василий Шуйский до постели.
  
   Все ути­хло во дворце.
   Москва казалась спокойною: праздновали и шумели одни ляхи, в ожидании брачных пиров царских, новых даров и поче­стей.
  
   Не праздновали и не дремали клевреты Шуйского: время дей­ствовать наступало.
   *
   Сей день, радостный для самозванца и столь блестящий для Ма­рины, еще усилил народное негодование.
   Невзирая на все безрассуд­ные дела расстриги, москвитяне думали, что он не дерзнет дать сана российской царицы иноверке и что Марина примет Закон наш; жда­ли того до последнего дня и часа: увидели ее в короне, в венце брач­ном и не слыхали отречения от латинства.
   Хотя Марина целовала наши святые иконы, вкусила тело и кровь Христову из рук патриар­ха, была помазана елеем и торжественно возглашена благоверною цари­цею: но сие явное действие лжи казалось народу новою дерзостию беззакония, равно как и царское венчание польской шляхетки, удо­стоенной величия не слыханного и не доступного для самых цариц, истинно благоверных и добродетельных: для Анастасии, Ирины и Марии Годуновой.
   Корона Мономахова на главе иноземки, племе­ни ненавистного для тогдашних россиян, вопияла к их сердцам о ме­сти за осквернение святыни. Так мыслил народ, или такие мысли внушали ему еще невидимые вожди его в сие грозное будущим время.
  
   Ничто не укрывалось от наблюдателей строгих.
   Только не­многим из ляхов расстрига дозволил быть в церкви свидетелями его бракосочетания, но и сии немногие своим бесчинством возбудили общее внимание: шутили, смеялись или дремали в час Литургии, при­слонясь спиною к иконам. Послы Сигизмундовы непременно хотели сидеть, требовали кресел и едва успокоились, когда Лжедимитрий велел сказать им, что и сам он сидит в церкви, на троне, единственно по случаю коронования Марины. Замечая, как бояре служили ца­рю-- как Шуйские и другие ставили ему и царице скамьи под но­ги-- кичливые паны дивились вслух такой низости и благодарили Бога, что живут в республике, где король не смеет требовать столь презрительных услуг от последнего из людей вольных...
  
   Россияне видели, слышали и не прощали.
  
   В следующее утро, на рассвете, барабаны и трубы возвестили на­чало свадебного праздника: сия шумная музыка не умолкала до са­мого полудня. Во дворце готовился пир для россиян и ляхов; но Лже­димитрий, желая веселиться, имел досаду: новую ссору с королев­скими послами. Он звал их обедать, учтиво и ласково; послы также учтиво благодарили, хотели однако ж непременно сидеть с царем за одним столом, как Власьев на свадьбе у короля сидел за столом коро­левским.
  
   Лжедимитрий для объяснения прислал к ним Власьева; сей важный чиновник сказал Олесницкому: "Вы требуете неслыханного: у нас никому нет места за особенною царскою трапезою; король же угостил меня наравне с послами императорским и римским: след­ственно не сделал ничего чрезвычайного, ибо государь наш не менее ни императора, ни римского владыки -- нет, великий цесарь Дими­трий более их: что у вас папа, то у него попы".
  
   Так изъяснялся пер­вый делец государственный и верный слуга расстригин, в душе своей не благоприятствуя ляхам и желая, может быть, сею непристойною насмешкою доказать, что Лжедимитрий не есть папист. Олесницкий снес грубость, но решился не ехать во дворец. Все иные знатные ляхи обедали с Самозванцем в Грановитой палате, кроме воеводы Сендо-мирского: он находил требование послов справедливым, тщетно умо­лял зятя исполнить оное, проводил его и Марину до столовой комна­ты и в неудовольствии уехал домой.
  
   Сия размолвка не мешала блеску пиршества.
   Новобрачные обе­дали на троне; за ними стояли телохранители с секирами; бояре им служили. Играла музыка-- и ляхи удивлялись несметному богатству, видя пред собою горы золота и серебра. Россияне же с негодованием видели царя в гусарском платье, а царицу в польском: ибо оно более нравилось мужу ее, который и накануне едва согласился, чтобы Ма­рина, хотя для венчания, оделась россиянкою.
  
   Ввечеру ближние Мнишковы веселились во внутренних царских комнатах; а в следующий день (10 мая) Лжедимитрий принимал дары от патриарха, духовен­ства, вельмож, всех знатных людей, всех купцов чужестранных и сно­ва пировал с ними в Грановитой палате, сидя лицом к иноземцам, спиною к русским. В золотой палате обедало 150 ляхов, простых вои­нов, но избранных, угощаемых думными дворянами: налив чашу ви­на, Лжедимитрий громогласно желал славных успехов оружию по­льскому и выпил ее до самого дна. Наконец 11 мая обедали во дворце и послы Сигизмундовы с ревностным миротворцем воеводою Сендомирским, который, убедив зятя дать Олесницкому первое место возле стола царского, уговорил и сего пана не требовать ничего более и не жертвовать спору о суетной чести выгодами союза с Россиею.
   Хотя Лжедимитрий едва было не возобновил прения, сказав Олесницко­му: "я не звал короля к себе на свадьбу: следственно ты здесь не в ли­це его, а только в качестве посла"; но Мнишек благоразумными представлениями утишил зятя, и все кончилось дружелюбно. Сей третий пир казался еще пышнее. Царь и царица были в коронах и в польском великолепном наряде. Тут обедали и женщины: княгиня Мстиславская, Шуйская и родственницы воеводы Сендомирского, который, забыв свою дряхлость, не хотел сидеть: держа шапку в ру­ках, стоял пред царицею и служил ей не как отец, а как подданный, к удивлению всех. Лжедимитрий пил здоровье короля; вообще пили много, особенно иноземные гости, хваля царские вина, но жалуясь на яства русские, для них невкусные.
  
   После стола откланялись царю са­новники, коим надлежало ехать к шаху персидскому с письмами: они целовали руку у Лжедимитрия и Марины.-- 12 мая царица в своих комнатах угощала одних ляхов, пригласив только двух рос­сиян: Власьева и князя Василия Мосальского. Услуга и кушанья были польские, так что паны, изъявляя живейшее удовольствие, говорили: "Мы пируем не в Москве и не у царя, а в Варшаве или в Кракове у короля нашего".
   Пили и плясали до ночи. Лжедимитрий в гусар­ской одежде танцевал с женою и с тестем.
  
   Но царица оказала ми­лость и россиянам: 14 мая обедали у нее бояре и люди чиновные. В сей день она казалась русскою, верно соблюдая наши обычаи; ста­ралась быть и любезною, всех приветствуя и лаская... Но приветствия уже не трогали сердец ожесточенных!
   Между тем не умолкала в столице музыка: барабаны, литавры, трубы с утра до вечера оглу­шали жителей. Ежедневно гремели и пушки в знак веселия царского; не щадили пороху и в пять или в шесть дней истратили его более, не­жели в войну Годунова с Самозванцем. Ляхи также в забаву стреляли из ружей в своих домах и на улицах, днем и ночью, трезвые и пьяные.
  
   Утомленный празднествами, Лжедимитрий хотел заняться делами, и 15 мая, в час утра, послы Сигизмундовы нашли его в новом дворце сидящего на креслах, в прекрасной голубой одежде, без короны, в высокой шапке, с жезлом в руке, среди множества царедворцев: он велел послам идти к боярам в другую комнату, чтобы объяснить им предложения Сигизмундовы. Князь Дмитрий Шуйский, Татищев, Власьев и дьяк Грамотин беседовали с ними. Олесницкий, в речи плодовитой, Ветхим и Новым Заветом доказывал обязанность хри­стианских монархов жить в союзе и противиться неверным; оплаки­вал падение Константинополя и несчастие Иерусалима; хвалил ве­ликодушное намерение царя освободить их от бедственного ига и за­ключил тем, что Сигизмунд, пылая усердием разделить с братом своим, Димитрием, славу такого предприятия, желает знать, когда и с какими силами он думает идти на султана?
   Татищев ответство­вал: "Король хочет знать: верим; но хочет ли действительно помогать непобедимому цесарю в войне с турками? сомневаемся. Желание все выведать, с намерением ничего не делать, кажется нам только обма­ном и лукавством".
  
   Удивляясь дерзости Татищева (который говорил невежливо, ибо уже знал о скорой перемене обстоятельств), послы свидетельствовались Власьевым, что не Сигизмунд Димитрию, а Ди­митрий Сигизмунду предложил воевать Оттоманскую державу: следственно и должен объявить ему свои мысли о способах успеха. Тут российские чиновники оставили послов, ходили к Лжедимитрию, возвратились и, сказав: "сам цесарь будет говорить с вами в присутствии бояр", отпустили их домой; но мнимый цесарь уже не мог сдержать слова!
  
   Еще Лжедимитрий готовил потехи новые; велел строить деревян­ную крепость с земляною осыпью вне города, за Сретенскими воро­тами, и вывести туда множество пушек из Кремля, чтобы 18 мая представить ляхам и россиянам любопытное зрелище приступа, если не кровопролитного, то громозвучного, коему надлежало заключи­ться пиршеством общенародным. Марина также замышляла особен­ное увеселение для царя и людей ближних во внутренних комнатах дворца: думала с своими польками плясать в личинах. Но россия­не уже не хотели ждать ни той, ни другой потехи.
  
   Если Шуйский отложил удар до свадьбы Отрепьева с намере­нием дать ему время еще более возмутить сердца своим легкомы­слием, то сие предвидение исполнилось: новые соблазны для церкви, двора и народа умножили ненависть и презрение к Самозванцу, а наглость ляхов все довершила, так что им обязанный счастием, он их же содействием и погибнул!
  
   Сии гости и друзья его услуживали хитрому Шуйскому, истощая терпение рассиян, столь мало ими ува­жаемых (как мы видели), что Мнишек нескромно обещал боярам свою милость, и посол королевский дерзнул торжественно назвать Лжедимитрия творением Сигизмундовым. На самых пирах свадеб­ных, во дворце, разгоряченные вином ляхи укоряли воевод наших трусостию и малодушием, хваляся: "мы дали вам царя!"
  
   Но россия­не, сколь ни униженные, сколь ни виновные пред отечеством и добродетелию, еще имели гордость народную; кипели злобою, но удерживались и шептали друг другу: "час мести недалеко!"
  
   Сего ма­ло: воины польские и даже чиновнейшие ляхи, нетрезвые возвра­щаясь из дворца с обнаженными саблями, на улицах рубили москви­тян, бесчестили жен и девиц, самых благородных, силою извлекая их из колесниц или вламываясь в домы; мужья, матери вопили, требова­ли суда. Одного ляха-преступника хотели казнить, но товарищи ос­вободили его, умертвив палача и не страшась закона.
  

Озлобление духовенства

  
   Но самым злейшим врагом Лжедимитрия сделалось духовенство.
  
   Как бы желая унизить сан мо­нашества, он срамил иноков в случае их гражданских преступлений, бесчестною торговою казнию, занимал деньги в богатых обителях и не думал платить сих долгов значительных; наконец, велел предста­вить себе опись имению и всем доходам монастырей, изъявив мысль оставить им только необходимое для умеренного содержания стар­цев, а все прочее взять на жалованье войску: то есть смелый бродяга, бурею кинутый на престол шаткий и новою бурею угрожаемый, хо­тел прямо, необиновенно совершить дело, на которое не отважи­лись государи законные, Иоанны III и IV, в тишине бесспорного властвования и повиновения неограниченного!
  
   Дело менее ва­жное, но не менее безрассудное также возбудило негодование белого московского духовенства: Лжедимитрий выгнал всех арбатских и чертольских священников из их домов, чтобы поместить там своих иноземных телохранителей, которые жили большею частию в слобо­де Немецкой, слишком далеко от Кремля.
  
   Пастыри душ, в храмах торжественно молясь за мнимого Димитрия, тайно кляли в нем врага своего и шептали прихожанам о Самозванце, гонителе церкви и благоприятелей всех ересей: ибо он, дозволив иезуитам служить латин­скую Обедню в Кремле, дозволил и лютеранским пасторам говорить там проповеди, чтобы его телохранители не имели труда ездить для моления в отдаленную Немецкую слободу.
  

Все решило судьбу Лжедимитрия

  
   По всем известиям, возвращение князя Василия Шуйского было началом великого заговора и решило судьбу Лжедимитрия, который изготовил легкий успех оного, досаждая боярам, духовенству и наро­ду, презирая Веру и добродетель.
  
   Может быть, следуя иным, лучшим правилам, он удержался бы на троне и вопреки явным уликам в самозванстве; может быть, осторожнейшиё из бояр не захотели бы сверг­нуть властителя хотя и незаконного, но благоразумного, чтобы не предать отечества в жертву безначалию. Так, вероятно, думали мно­гие в первые дни расстригина царствования: ведая, кто он, надеялись по крайней мере, что сей человек удивительный, одаренный некото­рыми блестящими свойствами, заслужит счастие делами достохвальными; увидели безумие -- и восстали на обманщика: ибо Москва, как пишут, уже не сомневалась тогда в единстве Отрепьева и Лжеди­митрия.
  
   Любопытно знать, что самые ближние люди расстригины не скрывали истины друг от друга; сам несчастный Басманов в беседе искренней с двумя немцами, преданными Лжедимитрию, сказал им:
  
   "Вы имеете в нем отца и благоденствуете в России: молитесь о здра­вии его вместе со мною. Хотя он и не сын Иоаннов, но государь наш: ибо мы присягали ему, и лучшего найти не можем".
  
   Так Басманов оправдывал свое усердие к Самозванцу.
  
   Другие же судили, что при­сяга, данная в заблуждении или в страхе, не есть истинная: сию мысль еще недавно внушали народу друзья Лжедимитриевы, склоняя его изменить юному Феодору; сею же мыслию успокоивал и Шуй­ский россиян добросовестных, чтобы низвергнуть бродягу.
  
   Надлежа­ло открыться множеству людей разного звания, иметь сообщников в синклите, духовенстве, войске, гражданстве. Шуйский уже испытал опасность ковов, лежав на плахе от нескромности своих клевретов; но с того времени общая ненависть ко Лжедимитрию созрела и руча­лась за вернейшее хранение тайны.
   По крайней мере не нашлося предателей-изветников-- и Шуйский умел, в глазах Самозванца, ежедневно с ним веселясь и пируя, составить заговор, коего нить шла от царской Думы чрез все степени государственные до народа мо­сковского, так что и многие из ближних людей Отрепьева, выведен­ные из терпения его упрямством в неблагоразумии, пристали к сему кову.
  
   Распускали слухи зловредные для Самозванца, истинные и ло­жные: говорили, что он, пылая жаждою кровопролития безумного, в одно время грозит войною Европе и Азии. Лжедимитрий несомни­тельно думал воевать с султаном, назначил для того посольство к ша­ху Аббасу, чтобы приобрести в нем важного сподвижника, и велел дружинам детей боярских идти в Елец, отправив туда множество пу­шек; грозил и Швеции; написал к Карлу:
  
   "Всех соседственных госу­дарей уведомив о своем воцарении, уведомляю тебя единственно в моем дружестве с законным королем шведским Сигизмундом, тре­буя, чтобы ты возвратил ему державную власть, похищенную тобою вероломно, вопреки уставу Божественному, естественному и народ­ному праву или вооружить на себя могущественную Россию. Усо­вестись и размысли о печальном жребии Бориса Годунова: так Все­вышний казнит похитителей -- казнит и тебя".
  
   Уверяли еще, что Лжедимитрий вызывает хана опустошать южные владения России и, желая привести его в бешенство, послал к нему в дар шубу из свиных кож: басня опровергаемая современными государственными бумага­ми, в коих упоминается о мирных, дружественных сношениях Лжедимитрия с Казы-Гиреем и дарах обыкновенных.
   Говорили справед­ливее о намерении или обещании самозванца предать нашу церковь папе и знатную часть России Литве: о чем сказывал боярам дворянин Золотой-Квашнин, беглец Иоаннова времени, который долго жил в Польше. Говорили, что расстрига ждет только воеводы Сендомирского с новыми шайками ляхов для исполнения своих умыслов, гибе­льных для отечества. Уже начальники заговора хотели было присту­пить к делу; но отложили удар до свадьбы Лжедимитриевой для того ли, как пишут, чтобы с невестою и с ее ближними возвратились в Москву древние царские сокровища, раздаренные им щедростию Самозванца, или для того, чтобы он имел время и способ еще более озлобить россиян новыми беззакониями, предвиденными Шуйским и друзьями его?
  

 []

Начальники народного восстания.

Литография 19 в. 1605

   *
   Между тем два или три случая, не будучи в связи с заговором, мо­гли потревожить Самозванца.
   Ему донесли, что некоторые стрельцы всенародно злословят его, как врага Веры: он призвал всех москов­ских стрельцов с головою Григорием Микулиным, объявил им дер­зость их товарищей и требовал, чтобы верные воины судили изменни­ков: Микулин обнажил меч, и хулители лжецаря, не изъявляя ни ра­скаяния, ни страха, были иссечены в куски своими братьями: за что Самозванец пожаловал Микулина, как усердного слугу, в дворяне думные, а народ возненавидел, как убийцу великодушных страдаль­цев.
   Таким же мучеником хотел быть и дьяк Тимофей Осипов: пылая ревностию изобличить расстригу, он несколько дней говел дома, приобщился Святых Тайн и торжественно, в палатах царских, пред всеми боярами, назвал его Гришкою Отрепьевым, рабом греха, еретиком. Все изумились, и сам Лжедимитрий безмолвствовал в смятении: опомнился и велел умертвить сего в истории незабвенного мужа, ко­торый своею кровию, вместе с немногими другими, искупал россиян от стыда повиноваться бродяге. Пишут, что и стрельцы и дьяк Оси­пов, прежде их убиения, были допрашиваемы Басмановым, но нико­го не оговорили в единомыслии с ними.
  
   Не менее бесстрашным ока­зал себя и знаменитый слепец, так называемый царь Симеон: будучи ревностным христианином "и слыша, что Лжедимитрий склоняется к латинской Вере, он презрел его милость и ласки, всенародно изъяв­лял негодование, убеждал истинных сынов церкви умереть за ее святые уставы: Симеона, обвиняемого в неблагодарности, удалили в монастырь Соловецкий и постригли. Тогда же чиновник известный способностями ума и гибкостию нрава, был в равной доверенности у Бориса и Самозванца, думный дворянин Михайло Татищев, вдруг заслужил опалу смелостию, в нем совсем необыкновенною.
  
   Одна­жды, за столом царским, князь Василий Шуйский, видя блюдо теля­тины, в первый раз сказал Лжедимитрию, что не должно подчивать россиян яствами, для них гнусными; а Татищев, пристав к Шуйско­му, начал говорить столь невежливо и дерзко, что его вывели из двор­ца и хотели сослать на Вятку; но Басманов чрез две недели исхода­тайствовал ему прощение (себе на гибель, как увидим).
  
   Сей случай возбудил подозрение в некоторых ближних людях Отрепьева и в нем самом: думали, что Шуйский завел сей разговор с умыслом и что Татищев не даром изменил своему навыку; что они, зная вспыльчивость Лжедимитрия, хотели вырвать из него какое-нибудь слово нескром­ное и во вред ему разгласить о том в городе; что у них должно быть намерение дальновидное и злое. К счастию, Лжедимитрий, по нраву и правилам неопасливый, скоро оставил сию беспокойную мысль, видя вокруг себя лица веселые, все знаки усердия и преданности, особенно в Шуйском, и всего более думая тогда о великолепном при­еме Марины.
  

 []

Последние минуты Дмитрия Самозванца.

Карл Вениг (1830-1908).

Час мести

Н.М. Карамзин

   Так было -- и на беззаконие восстало беззаконие.
  
   Мы удивлялись легкому торжеству Самозванца: теперь удивимся его легкому паде­нию. В то время, как он беспечно тешился и плясал с своими ляха­ми -- когда головы кружились от веселия и мысли затмевались пара­ми вина -- Шуйский, неусыпно наблюдая, решился уже не медлить, и в тишине ночи призвал к себе не только сообщников (из коих глав­ными именуются князь Василий Голицын и боярин Иван Кура­кин) -- не только друзей, клевретов, но и многих людей сторонних: дворян царских, чиновников военных и градских, сотников, пятидесят­ников, которые еще не были в заговоре, благоприятствуя оному един­ственно в тайне мыслей.
  
   Шуйский смело открыл им свою душу; ска­зал, что отечество и Вера гибнут от Лжедимитрия; извинял заблужде­ние россиян; извинял и тех, которые знали истину, но приняли об­манщика, желая низвергнуть ненавистных Годуновых, и в надежде, что сей юный витязь, хотя и расстрига, будет добрым властителем.
  
   "Заблуждение скоро исчезло,-- продолжал он,-- и вы знаете, кто первый дерзнул обличать Самозванца; но голова моя лежала на пла­хе, а злодей спокойно величался на престоле: Москва не тронулась!"
  
   Шуйский извинял и сие бездействие: ибо многие еще не имели тогда полного удостоверения в обмане и в злодействе мнимого Димитрия. Представив все улики и доказательства его самозванства, все его де­ла неистовые, измену Вере, государству и нашим обычаям, нрав­ственность гнусную, осквернение храмов и святых обителей, расхи­щение древней казны царской, беззаконное супружество и возложе­ние венца Мономахова на польку некрещеную --изобразив сетование Москвы, как бы плененной сонмами ляхов,-- их дерзость и наси­лия Шуйский спрашивал, хотят ли россияне, сложив руки, ждать гибели неминуемой: видеть костелы римские на месте церквей право­славных, границу литовскую под стенами Москвы, и в самых стенах ее злое господство иноземцев? или хотят дружным восстанием спасти Россию и церковь, для коих он снова готов идти на смерть без ужаса?
  
   Не было ни разгласил, ни безмолвия сомнительного: кто не принад­лежал, тот пристал к заговору в сем сборище многолюдном, но еди­нодушном силою ненависти к Самозванцу. Положили избыть рас­стригу и ляхов, не боясь ни клятвопреступления, ни безначалия: ибо Шуйский и друзья его, овладев умами, смело брали на свою душу, именем отечества, Веры, духовенства, все затруднения людей совест­ных и смело обещали России царя лучшего.
  
   Условились в главных мерах.
   Градские сотники и пятидесятники ответствовали за народ, воинские чиновники за воинов, господа за слуг усердных. Богатые Шуйские имели в своем распоряжении несколько тысяч надежных людей, призванных ими в Москву из их собственных владений, буд­то бы для того, чтобы они видели пышность царской свадьбы. Назна­чили день и час; ждали, готовились -- и хотя не было прямых доносов (ибо доносчики страшились, кажется, быть жертвою народной зло­бы): но какая скромность могла утаить движения заговора, столь многолюдного?
  
   12 мая говорили торжественно, на площадях, что мнимый Дими­трий есть царь поганый: не чтит святых икон, не любит набожности, питается гнусными яствами, ходит в церковь нечистый, прямо с ложа скверного, и еще ни однажды не мылся в бане с своею поганою цари­цею; что он без сомнения еретик, и не крови царской. Лжедимитрие-вы телохранители схватили одного из таких поносителей и привели во дворец: расстрига велел боярам допросить его; но бояре сказали, что сей человек пьян и бредит; что царю не должно уважать речей безумных и слушать немцев-наушников.
  
   Самозванец успокоился. В следующие три дня приметно было сильно движение в народе: раз­глашали, что Лжедимитрий для своей безопасности мыслит изгубить бояр, знатнейших чиновников и граждан; что 18 мая, в час мнимой воинской потехи вне Москвы, на лугу Сретенском, их всех перестре­ляют из пушек; что столица российская будет добычею ляхов, коим Самозванец отдаст не только все домы боярские, дворянские и купе­ческие, но и святые обители, выгнав оттуда иноков и женив их на инокинях.
  
   Москвитяне верили; толпились на улицах днем и ночью; советовались друг с другом и не давали подслушивать себя инозем­цам, отгоняя их как лазутчиков, грозя им словами и взорами. Были и драки: уже не спуская гостям буйным, народ прибил людей князя Вишневецкого и едва не вломился в его дом, изъявляя особенную не­нависть к сему пану, старшему из друзей расстригиных.
  
   Немцы осте­регали Лжедимитрия и ляхов; остерегал первого и Басманов, один из россиян! Но Самозванец, желая более всего казаться неустрашимым и твердым на троне в глазах поляков, шутил, смеялся, искренно или притворно, и сказал испуганному воеводе Сендомирскому: "как вы, ляхи, малодушны!", а послам Сигизмундовым: "я держу в руке Москву и государство; ничто не смеет двинуться без моей воли".
  
   В полночь, с 15 на 16 мая, схватили в Кремле шесть человек подозри­тельных; пытали их как лазутчиков, ничего не сведали, и Лжедими­трий не считал за нужное усилить стражу во дворце, где находилось обыкновенно 50 телохранителей: он велел другим быть дома в готов­ности на всякий случай; велел еще расставить стрельцов по улицам для охранения ляхов, чтобы успокоить тестя, докучавшего ему и Ма­рине своею боязнию.
  
   16 мая иноземцы уже не могли купить в гости­ном дворе ни фунта пороху и никакого оружия: все лавки были для них заперты. Ночью, накануне решительного дня, вкралось в Моск­ву с разных сторон до 18 тысяч воинов, которые стояли в поле, вер­стах в шести от города, и должны были идти в Елец, но присоедини­лись к заговорщикам. Уже дружины Шуйского в сию ночь овладели двенадцатью воротами московскими, никого не пуская в столицу, ни из столицы; а Лжедимитрий еще ничего не знал, увеселяясь в своих комнатах музыкою. Самые поляки, хотя и не чуждые опасения, мир­но спали в домах, уже ознаменованных для кровавой мести: россияне скрытно поставили знаки на оных, в цель удара.
  
   Некоторые из панов имели собственную стражу, другие надеялись на царскую: но стрель­цы, их хранители, или сами были в заговоре или не думали кровию русскою спасать иноплеменников противных. Ночь миновалась без сна для большей части москвитян: ибо градские чиновники ходили по дворам с тайным приказом, чтобы все жители были готовы стать грудью за церковь и царство, ополчились и ждали набата. Многие знали, многие и не знали, чему быть надлежало, но угадывали и с ревностию вооружались, чем могли, для великого и святого подвига, как им сказали. Сильнее, может быть, всего действовала в народе ненависть к ляхам; действовал и стыд иметь царем бродягу, и страх
   быть жертвою его безумия, и, наконец, самая прелесть бурного мяте­жа для страстей необузданных.
  
   17 мая, в четвертом часу дня, прекраснейшего из весенних, восхо­дящее солнце осветило ужасную тревогу столицы: ударили в колокол сперва у Св. Илии, близ двора гостиного, и в одно время загремел на­бат в целой Москве, и жители устремились из домов на Красную площадь с копьями, мечами, самопалами, дворяне, дети боярские, стрельцы, люди приказные и торговые, граждане и чернь.
  
   Там, близ лобного места, сидели бояре на конях, в шлемах и латах, в полных доспехах, и представляя в лице своем отечество, ждали народа. Стеклося бесчисленное множество людей, и ворота Спасские раствори­лись: князь Василий Шуйский, держа в одной руке меч, в другой Ра­спятие въехал в Кремль, сошел с коня, в храме Успения приложился к святой иконе Владимирской и, воскликнув к тысячам: "во имя Бо-жие идите на злого еретика!" указал им дворец, куда с грозным шу­мом и криком уже неслися толпы, но где еще царствовала глубокая тишина!
  
   Пробужденный звуком набата, Лжедимитрий в удивлении встает с ложа, спешит одеться, спрашивает о причине тревоги: ему ответствуют, что, вероятно, горит Москва; но он слышит свирепый вопль народа, видит в окно лес копий и блистание мечей; зовет Бас­манова, ночевавшего во дворце, и велит ему узнать предлог мятежа. Сей боярин, духа твердого, мог быть предателем, но только одна­жды: изменив государю законному, уже стыдился изменить Само­званцу и, тщетно желав образумить, спасти легкомысленного, желал по крайней мере не разлучаться с ним в опасности. Басманов встре­тил толпу уже в сенях: на вопрос его, куда она стремится? в несколь­ко голосов кричат: "веди нас к Самозванцу! выдай нам своего бродя­гу!"

 []

Смерть Дмитрия Самозванца (1605). Литография 19 в.

  
   Басманов кинулся назад, захлопнул двери, велел телохраните­лям не пускать мятежников и, в отчаянии прибежав к расстриге, ска­зал ему: "Все кончилось! Москва бунтует; хотят головы твоей: спа­сайся! Ты мне не верил!" Вслед за ним ворвался в царские покои один дворянин безоружный, с голыми руками, требуя, чтобы мни­мый сын Иоаннов шел к народу, дать отчет в своих беззакониях: Бас­манов рассек ему голову мечом. Сам Лжедимитрий, изъявляя сме­лость, выхватил бердыш у телохранителя Шварцгофа, растворил дверь в сени и, грозя народу, кричал: "Я вам не Годунов!"
  
   Ответом были выстрелы, и немцы снова заперли дверь; но их было только 50 чело­век, и еще, во внутренних комнатах дворца, 20 или 30 поляков, слуг и музыкантов: иных защитников, в сей грозный час, не имел тот, ко­му накануне повиновались миллионы! Но Лжедимитрий имел еще друга: не находя возможности противиться силе силою, в ту минуту, когда народ отбивал двери, Басманов вторично вышел к нему -- увидел бояр в толпе, и между ими самых ближних людей расстриги-ных: князей Голицыных, Михаила Салтыкова, старых и новых из­менников; хотел их усовестить; говорил об ужасе бунта, вероломства, безначалия; убеждал их одуматься; ручался за милость царя. Но ему не дали говорить много: Михаиле Татищев, им спасенный от ссылки, завопил: "злодей! иди в ад вместе с твоим царем!" и ножом ударил его в сердце.
   Басманов испустил дух, и мертвый был сбро­шен с крыльца... судьба достойная изменника и ревностного слуги злодейства, но жалостная для человека, который мог и не захотел быть честию России!
  
   Уже народ вломился во дворец, обезоружил телохранителей, искал расстриги и не находил: дотоле смелый и неустрашимый, Са­мозванец, в смятении ужаса кинув свой меч, бегал из комнаты в ком­нату, рвал на себе волосы и, не видя иного спасения, выскочил из па­лат в окно на житный двор -- вывихнул себе ногу, разбил грудь, го­лову, и лежал в крови.
  
   Тут узнали его стрельцы, которые в сем месте были на страже и не участвовали в заговоре: они взяли расстригу, по­садили на фундамент сломанного дворца годуновского, отливали во­дою, изъявляли жалость.
  
   Самозванец, омывая теплою кровию разва­лины Борисовых чертогов (где жило некогда счастие, и также изме­нило своему любимцу), пришел в себя: молил стрельцов быть ему верными, обещал им богатство и чины. Уже стеклося вокруг их мно­жество людей: хотели взять расстригу; но стрельцы не выдавали его и требовали свидетельства царицы-инокини, говоря: "если он сын ее, то мы умрем за него, а если царица скажет, что он Лжедимитрий, то волен в нем Бог".
  
   Сие условие было принято.
   Мнимая мать Само-званцева, вызванная боярами, из келий, торжественно объявила на­роду, что истинный Димитрий скончался на руках ее в Угличе; что она, как жена слабая, действием угроз и лести была вовлечена в грех бессовестной лжи: неизвестного ей человека назвала сыном, раская­лась и молчала от страха, но тайно открывала истину многим людям. Призвали и родственников ее, Нагих: они сказали то же, вместе с нею виняся пред Богом и Россиею. Чтобы еще более удостоверить народ, Марфа показала ему изображение младенческого лица Ди-митриева, которое у нее хранилось и нимало не сходствовало с чер­тами лица расстригина.
  
   Тогда стрельцы выдали обманщика, и бояре велели нести его во дворец, где он увидел своих телохранителей под стражею: заплакал и протянул к ним руку, как бы благодаря их за верность. Один из сих немцев, ливонский дворянин Фирстенберг, теснился сквозь толпу к Самозванцу и был жертвою озлобления россиян: его умертвили; хо­тели умертвить и других телохранителей: но бояре не велели трогать сих честных слуг -- ив комнате, наполненной людьми вооруженны­ми, стали допрашивать Лжедимитрия, покрытого бедным рубищем: ибо народ уже сорвал с него одежду царскую.
  
   Шум и крик заглуша­ли речи; слышали только, как уверяют, что расстрига на вопрос: "кто ты, злодей?" отвечал: "вы знаете: я -- Димитрий" -- и ссылался на царицу-инокиню; слышали, что князь Иван Голицын возразил ему: "ее свидетельство уже нам известно: она предает тебя казни". Слы­шали еще, что Самозванец говорил: "несите меня на лобное место:
   гам объявлю истину всем людям".
  
   Нетерпеливый народ ломился в дверь, спрашивая, винится ли злодей? Ему сказали, что винится и два выстрела прекратили допрос вместе с жизнию Отрепьева (его убили дворяне Иван Воейков и Григорий Волуев).
  
   Толпа бросилась терзать мертвого; секли мечами, кололи труп бездушный и кинули с крыльца на тело Басманова, восклицая: "будьте неразлучны и в аде! вы здесь любили друг друга!" Яростная чернь схватила, извле­кла сии нагие трупы из Кремля и положила близ лобного места: рас­стригу на столе, с маскою, дудкою и волынкою, в знак любви его к скоморошеству и музыке; а Басманова на скамье, у ног расстриги-ных.
  
   Совершив главное дело, истребив Лжедимитрия, бояре спасли Марину.
  
   Изумленная тревогою и шумом -- не имев времени одеть­ся-- спрашивая, что делается и где царь? слыша наконец о смерти мужа, она в беспамятстве выбежала в сени: народ встретил ее, не узнал и столкнул с лестницы. Марина возвратилась в свои комнаты, где была ее польская гофмейстерина с шляхетками и где усердный слуга (именем Осмульский) стоял в дверях с обнаженною саблею: воины и граждане вломились, умертвили его, и Марина лишилась бы жизни или чести, если бы не приспели бояре, которые выгнали не­истовых, и взяв, опечатав все достояние бывшей царицы, дали ей стражу для безопасности; не могли однако ж или не хотели унять кровопролития: убийства только начинались!
  
   Еще при первом звуке набата воины окружили дома ляхов, загра­дили улицы рогатками, завалили ворота: а паны беспечно и крепко спали, так что слуги едва могли разбудить их -- и самого воеводу Се-ндомирского, который лучше многих видел опасность и предостере­гал зятя. Мнишек, сын его, князь Вишневецкий, послы Сигизмундо-вы, угадывая вину и цель мятежа, спешили вооружить людей своих; иные прятались или в оцепенении ждали, что будет с ними, и скоро услышали вопль: "смерть ляхам!"
  
   Пылая злобою, умертвив в Кремле музыкантов расстригиных, опустошив дом иезуитов, истерзав духов­ника Маринина, служившего Обедню, народ устремился в Китай и Белый город, где жили поляки, и несколько часов плавал в крови их, алчно наслаждаясь ужасною местию, противною великодушию, если и заслуженною. Сила карала слабость, без жалости и без муже­ства: сто нападало на одного! Ни оборона, ни бегство, ни моления трогательные не спасали: поляки не могли соединиться, будучи истребляемы в запертых домах или на улицах, прегражденных ро­гатками и копьями. Сии несчастные, накануне гордые, лобызали но­ги россиян, требовали милосердия именем Божиим, именем своих не­винных жен и детей; отдавали все, что имели -- клялися прислать и более из отечества: их не слушали и рубили.
  
   Иссеченные, обезобра­женные, полумертвые еще молили о бедных остатках жизни: напрас­но! В числе самых жестоких карателей находились священники и мо­нахи переодетые; они вопили: "губите ненавистников нашей Веры!" Лилася и кровь россиян: отчаяние вооружало убиваемых, и губители падали вместе с жертвами. Не тронув жилища послов Сигизмундовых, народ приступал к домам Мнишков и князя Випшевецкого, коих люди защищались и стреляли в толпы из окон: уже москвитяне везли пушки, чтобы разбить сии домы в щепы и не оставить в них ни одного человека живого; но тут явились бояре и велели прекратить убийства. Мстиславский, Шуйские скакали из улицы в улицу, обуз­дывая, усмиряя народ и всюду рассылая стрельцов для спасения ляхов, обезоруженных честным словом боярским, что жизнь их уже в безопасности.
  
   Сам князь Василий Шуйский успокоил и спас Вишне-вецкого, другие Мнишка. Именем Государственной думы сказали послам Сигизмундовым, что Лжедимитрий, обманув Литву и Рос­сию, но скоро изобличив себя делами неистовыми, казнен Богом и народом, который в самом беспорядке и смятении уважил священ­ный сан мужей, представляющих лицо своего монарха, и мстил един­ственно их наглым единоземцам, приехавшим злодействовать в Рос­сию.
   Сказали воеводе Сендомирскому: "Судьба царств зависит от Всевышнего, и ничто не бывает без его определения: так и в сей день совершилась воля Божия: кончилось царство бродяги, и добыча исторгнута из рук хищника! Ты, его опекун и наставник -- ты, кото­рый привел обманщика к нам, чтобы возмутить Россию мирную -- не достоин ли такой же казни? Но хвалися счастием: ты жив, и будешь цел; дочь твоя спасена -- благодари Небо!"
  
   Ему позволили видеться с Мариною во дворце, и без свидетелей: не нужно было знать, что они могли сказать друг другу в своем злополучии! Воевода Сендо-мирский шел к ней и назад сквозь ряды мечей и копий, обагрен­ных кровию его соотечественников; но москвитяне смотрели на него уже более с любопытством, нежели с яростию: победа укротила злобу.
   Еще смятение продолжалось несколько времени; еще из слобод городских и ближних деревень стремилось множество людей с дре­кольем в Москву на звук колоколов; еще грабили имение литовское, но уже без кровопролития. Бояре не сходили с коней и повелевали с твердостию; дружины воинские разгоняли чернь, везде охраняя ляхов как пленников.
  
   Наконец, в 11 часов утра, все затихло.
   Велели народу смириться, и народ, утомленный мятежом, спешил домой от­дыхать и говорить в семействах о чрезвычайных происшествиях сего дня, незабвенного для тех, которые были свидетелями его ужасов: "в те­чение семи часов, пишут они, мы не слыхали ничего, кроме набата, стрельбы, стука мечей и крика: секи, руби злодееві не видали ничего, кроме волнения, бегания, скакания, смертоубийства и мятежа".
  
   Число жертв простиралось за тысячу, кроме избитых и раненых; но знатнейшие ляхи остались живы, многие в рубашках и на соломе. Чернь ошибкою умертвила и некоторых россиян, носивших одежду польскую в угодность Самозванцу. Немцев щадили; ограбили только купцов аугсбургских, вместе с миланскими и другими, которые жили в одной улице с ляхами. Сей для человечества горестный день был бы еще несравненно ужаснее, по сказанию очевидцев, если бы ляхи остереглися, успели соединиться для отчаянной битвы и зажгли го­род, к несчастию Москвы и собственному: ибо никто из них не избавился оы тогда от мести россиян; следственно беспечность ляхов уме­ньшила бедствие.
  
   До самого вечера москвитяне ликовали в домах или мирно сходи­лись на улицах поздравлять друг друга с избавлением России от Са­мозванца и поляков, хвалились своею доблестию и "не думали" (го­ворит летописец) "благодарить Всевышнего: храмы были затворе­ны!"
  
   Радуясь настоящему, не тревожились о будущем -- и после такого бурного дня настала ночь совершенно тихая: казалось, что Москва вдруг опустела; нигде не слышно было голоса человеческого: одни любопытные иноземцы выходили из домов, чтобы удивляться сей мертвой тишине города многолюдного, где за несколько часов пред тем все кипело яростным бунтом. Еще улицы дымились кровию, и тела лежали грудами; а народ покоился как бы среди глубокого мира и непрерывного благоденствия -- не имея царя, не зная наслед­ника-- опятнав себя двукратною изменою и будущему венценосцу угрожая третьего!
  
   Но в сем безмолвии бодрствовало властолюбие с своими обольще­ниями и кознями, устремляя алчный взор на добычу мятежа и смер­тоубийства: на венец и скипетр, обагренные кровию двух последних царей.
  
   Легко было предвидеть, кто возьмет сию добычу, силою и правом.
  
   Смелейший обличитель Самозванца, чудесно спасенный от казни и еще бесстрашный в новом усилии низвергнуть его; винов­ник, Герой, глава народного восстания, князь от племени Рюрика, Св. Владимира, Мономаха, Александра Невского; второй боярин местом в Думе, первый любовию москвитян и достоинствами личны­ми, Василий Шуйский мог ли еще остаться простым царедворцем и после такой отваги, с такою знаменитостию, начать новую службу лести пред каким-нибудь новым Годуновым?
  
   Но Годунова не было между тогдашними вельможами.
   Старейший из них, князь Федор Мстиславский, отличаясь добродушием, честностию, мужеством, еще более отличался смирением или благоразумием; не хотел слы­шать о державном сане и говорил друзьям: "если меня изберут в ца­ри, то немедленно пойду в монахи".
  
   Сказание некоторых чужезем­ных историков, что боярин князь Иван Голицын, имея многих знат­ных родственников и величаясь своим происхождением от Гедимина литовского, вместе с Шуйским искал короны, едва ли достойно ве­роятия, будучи несогласно с известиями очевидцев.
  
   Сообщник Бас­манова, коего обнаженное тело в сии часы лежало на площади, за­гладил ли измену изменою, предав юного Феодора, предав и Лжеди-митрия? Не равняясь ни сановитостию, ни заслугами, мог ли равня­ться и числом усердных клевретов с тем, кто без имени царя уже на­чальствовал в день решительный для отечества, вел Москву и побе­дил с нею?
  
   Имея силу, имея право, Шуйский употребил и всевозмо­жные хитрости: дал наставления друзьям и приверженникам, что го­ворить в синклите и на лобном месте, как действовать и править ума­ми; сам изготовился, и в следующее утро, собрав Думу, произнес, как уверяют, речь весьма умную и лукавую: славил милость Божию к Рос­сии, возвеличенной самодержцами варяжского племени; славил особенно разум и завоевания Иоанна IV, хотя и жестокого; хвалился своею блестящею службою и важною государственною опытностию, приобретенною им в сие деятельное царствование; изобразил слабо­сть Иоаннова наследника, злое властолюбие Годунова, все бедствия его времени и ненависть народную к святоубийце, которая была ви­ною успехов Лжедимитрия и принудила бояр следовать общему дви­жению.
  
   "Но мы,-- говорил Шуйский,-- загладили сию слабость, ког­да настал час умереть или спасти Россию. Жалею, что я, предупре­див других в смелости, обязан жизнию Самозванцу: он не имел права, но мог умертвить меня, и помиловал, как разбойник милует иног­да странника. Признаюсь, что я колебался, боясь упрека в неблаго­дарности; но глас совести, Веры, отечества, вооружил мою руку, ког­да я увидел в вас ревность к великому подвигу. Дело наше есть пра­вое, необходимое, святое; оно, к несчастию, требовало крови: но Бог благословил нас успехом -- следственно оно ему угодно!.. Теперь, избыв злодея, еретика, чернокнижника, должны мы думать об избра­нии достойного властителя. Уже нет племени царского, но есть Рос­сия: в ней можем снова найти угасшее на престоле. Мы должны искать мужа знаменитого родом, усердного к Вере и к нашим древ­ним обычаям, добродетельного, опытного, следственно уже не юно­го-- человека, который, прияв венец и скипетр, любил бы не ро­скошь и пышность, но умеренность и правду, ограждал бы себя не копьями и крепостями, но любовию подданных; не умножал бы золо­та в казне своей, но избыток и довольствие народа считал бы со­бственным богатством. Вы скажете, что такого человека найти труд­но: знаю; но добрый гражданин обязан желать совершенства, по крайней мере возможного, в государе!"
  
   Все знали, видели, чего хотел Шуйский: никто не дерзал явно противиться его желанию; однако ж многие мыслили и говорили, что без Великой Земской думы нельзя приступить к делу столь важному; что должно собрать в Москве чины государственные из всех обла­стей российских, как было при избрании Годунова, и с ними решить, кому отдать царство. Сие мнение было основательно и справедливо: вероятно, что и вся Россия избрала бы Шуйского; но он не имел тер­пения, и друзья его возражали, что время дорого; что правительство без царя как без души, а столица в смятении; что надобно предупре­дить и всеобщее смятение России немедленным вручением скиптра достойнешему из вельмож; что где Москва, там и государство; что нет нужды в Совете, когда все глаза обращены на одного, когда у всех на языке одно имя...
  
   Сим именем огласилась вдруг и Дума и Красная площадь.
  
   Не все избирали, но никто не отвергал избирае­мого-- и 19 мая, во втором часу дня, звук литавр, труб и колоколов во­звестил нового монарха столице. Бояре и знатнейшее дворянство вы­вели князя Василия Шуйского из Кремля на лобное место, где люди воинские и граждане, гости и купцы, особенно к нему усердные, приветствовали его уже как отца России... там, где еще недавно ле­жала голова Шуйского на плахе и где в сей час лежало окровавлен­ное тело расстригино!
  
   Подобно Годунову изъявляя скромность, он хотел, чтобы синклит и духовенство прежде всего избрали архипа­стыря для церкви, на место лжесвятителя Игнатия.
  
   Толпы восклица­ли: "Государь нужнее патриарха для отечества!" и проводили Шуй­ского в храм Успения, в коем митрополиты и епископы ожидали и благословили его на царство. Все сделалось так скоро и спешно, что не только россияне иных областей, но и многие именитые моск­витяне не участвовали в сем избрании -- обстоятельство несчастное: ибо оно служило предлогом для измен и смятений, которые ожидали Шуйского на престоле, к новому стыду и бедствию отечества!
  
   В день государственного торжества едва успели очистить столицу от крови и трупов: вывезли, схоронили их за городом. Труп Басмано­ва отдали родственникам для погребения у церкви Николы Мокрого, где лежал его сын, умерший в юности. Тело Самозванца, быв три дня предметом любопытства и ругательств на площади, было также вы­везено и схоронено в убогом доме, за Серпуховскими воротами, близ большой дороги.
  
   Но Судьба не дала ему мирного убежища и в не­драх земли.
  
   С 18 по 25 мая были тогда жестокие морозы, вредные для садов и полей: суеверие приписывало такую чрезвычайность волшеб­ству расстриги и видело какие-то ужасные явления над его моги­лою: чтобы пресечь сию молву, тело мнимого чародея вынули из земли, сожгли на Котлах и, смешав пепел с порохом, выстрелили им из пушки в ту сторону, откуда Самозванец пришел в Москву с вели­колепием! Ветер развеял бренные остатки злодея; но пример остался: увидим следствия!
  
   ***
   Описав историю сего первого Лжедимитрия, должны ли мы еще уверять внимательных читателей в его обмане? Не явна ли для них истина сама собою в изображении случаев и деяний?
  
   Только при­страстные иноземцы, ревностно служив обманщику, ненавидя его истребителей и желая очернить их, писали, что в Москве убит дей­ствительный сын Иоаннов, не бродяга, а царь законный,-- хотя рос­сияне, казнив и бродягу, не могли хвалиться своим делом, соединен­ным с нарушением присяги: ибо святость ее нужна для целости гра­жданских обществ, и вероломство есть всегда преступление.
  
   Недово­льные укоризною справедливою, зложелатели России выдумали бас­ню, украсили ее любопытными обстоятельствами, подкрепили дово­дами благовидными, в пищу умам наклонным к историческому вольно­думству, к сомнению в несомнительном, так что и в наше время есть люди, для коих важный вопрос о Самозванце остается еще нерешен­ным.
  
   Может быть, представив все главные черты истины в связи, мы дадим им более силы, если не для совершенного убеждения всех чита­телей, то по крайней мере для нашего собственного оправдания, что­бы они не укоряли нас слепою верою к принятому в России мнению, основанному будто бы на доказательствах слабых.
  
  
   Литература
   Скрынников Р.Г. Самозванцы в России в начале XVII века. Григорий Отрепьев. Новосибирск, "Наука", 1990.
   Алексеев Н.Н. Лжецаревич. М., "Армада", 1995.
   Тумасов Б.Е. Лихолетье. М., "Армада", 1995.
   Платонов С.Ф. Очерки по истории смуты в Московском государстве XVI- XVII вв. М., 1937.
   Корнюшин Л.Г. На распутье М., "Армада", 1996.
  

 []

Лавка сапожника и московские деньги.

Гравюра из "Путешествия..." А. Олеария. 17 в.

ИСТОРИЧЕСКИЕ ПАМЯТКИ

  -- Стратегема - военная хитрость, действие которой приводит противника в заблуждение.
  
  -- Стратеги - верховная военная коллегия в Афинах, состоявшая из 10 человек. Члены ее избирались на год и первоначально имели назначение командовать войсками; позднее обязанности главноко­мандующего исполняли только 1 - 3 из них, а остальные оставались в городе, где заведовали также и государственными делами, поль­зуясь очень большим влиянием.
  
  -- Стратегий - место, где совещались стратеги.
  
  -- СТРАТЕГИЯ ВОЕННАЯ, область военного иск-ва. Охватывает вопросы теории и практики подготовки страны и вооруж. сил к войне, ее планирование и ведение, исследует закономерности войны. С. в. определяется военной доктриной государства. "Стратегия есть искусство приводить наибольшую часть сил армией на важнейший пункт театра войны или операционной зоны".
  
  -- Страх закладывается в нашу душу в тот момент, когда мы предвидели возможность наступления такого события, которое или грозит нашей жизни, или порвет наши отношения с дорогими и близкими людьми, или нанесет нам материальный ущерб. Иными словами, страх играет роль предвестника зла физического или духовного. Существенными признаками страха служат: общий упадок сил, ослабление мускульной системы (ноги подкашиваются...) и порывистая односторонняя энергия, направленная к единственной цели -- убежать от опасности. (П. Серебряков). Не будем высоко думать о тех, которые наводят на людей страх. Человека кроткого и доброго не страшится никто; напротив, все мы уважаем его, почитаем и любим. А кто наводит страх, того, не видите ли, как бывает ненавистен и отвратителен для всех нас? (И.3латоуст). Скобелев, обожаемый войсками за свою храбрость, в беседе с одним из своих друзей сказал: "Нет людей, которые не боялись бы смерти; а если тебе кто скажет, что не боится -- плюнь тому в глаза: он лжет. И я точно так же, не меньше других, боюсь смерти. Но есть люди, кои имеют достаточно силы воли этого не показывать, тогда как другие не могут удержаться и бегут перед страхом смерти. Я имею силу воли не показывать, что я боюсь; но зато внутренняя борьба страшная, и она ежеминутно отражается на сердце". (Н. Головин).
  
  -- Стрела - тонкое метательное орудие, употребляемое как на войне, так и на охоте, которое выпускали с натянутой тетивы лука. Стрелы обыкновенно делались из тростника, а впоследствии из другого какого либо легкого дерева. Конец стрелы всегда изощрялся на подобие железного крючка в удочке, так что мог глубоко вонзаться в тело. Иногда применялись стрелы, напитанные ядом, а иногда они обливались горючими веществами и воспламенялись; огонь являлся вследствие наложения на стрелы можжевелового дерева, которое скоро воспламеняется, и которое таким образом могло зажечь одежду неприятеля.
  
  -- СТРЕЛЕЦКИЙ ПРИКАЗ, одно из центр. гос. учреждений России 16-17 вв. Ведал моск. и городовыми стрельцами, их землями и дворами, выдачей им жалованья, судом над ними и т. д. В 1672-83 проводил также сбор стрелецких денег - осн. прямого налога. После Стрелецкого восстания 1698 занимался адмирал-хоз. делами. Ликвидирован в 1701.
  
  -- СТРЕЛЕЦКОЕ ВОЙСКО -- первое постоянное войско в русском госу­дарстве середины XVI -- начала XVIII в. Комплектовалось из сво­бодного городского и сельского нетяглового (не облагавшегося нало­гами) населения. Имело на вооружении пищали и бердыши, управля­лось воеводами.
  
  -- СТРЕЛЬЦЫ, в Рус. государстве 16 - начале 18 вв. служилые люди, составлявшие пост. войско; пехота, вооруженная огнестрельным оружием. Изначально набирались из свободного сел. и гор. населения, затем их служба стала пожизненной и наследственной. Получали жалованье деньгами, хлебом, иногда землей. Жили слободами и имели семьи, занимались также ремеслами и торговлей. С. были активными участниками Моск. восст. 1682 и Стрелецкого восст. 1698. Стрелецкое войско упразднено Петром I с созданием регулярной рус. армии.
  
  -- Строгость всегда одинаково справедливая и одинаково соответствующая вине, неуместною быть не может. (П. Карцов).
  
  -- Строй. Там, где надо управлять людьми во что бы то ни стало, там необходимо уменьшить значение внутреннего напряжения толпы. Могучим средством для этого является строй... Внутреннее напряжение уменьшается запрещением в строю разговоров, восклицаний, движений, т.е. способов, которыми передаются чувства и настроения. Полная свобода выражения своих ощущений оставляется только за старшим начальником, т.е. за руководителем всех этих людей... Из строя может быть извлечена вся присущая ему выгода только тогда, когда люди, его составляющие, будут производить движения только одновременно. (А. Зыков).
  
  -- Стыд есть драгоценнейшая способность человека ставить свои поступки в соответствие с требованиями той высшей совести, которая завещана историей человечества (М. Салтыков-Щедрин). Стыд и честь -- как платье; чем больше от конфликтов, умение принять свою судьбу. (Филарет, митрополит Московский). Краска стыда -- ливрея добродетели (Ф. Бэкон). Кто утратил стыд, того нужно считать погибшим (Плавт).
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Оценка: 8.86*6  Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2015