ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева
Каменев Анатолий Иванович
Мысль очень смелая для русской жизни - девица вместо монастыря попала на трон...

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
 Ваша оценка:


Мысль очень смелая для русской жизни -

девица вместо монастыря попала на трон...

ИСТОРИЯ ГОСУДАРСТВА РОССИЙСКОГО

МЫСЛИ НА БУДУЩЕЕ...

0x01 graphic

"Царевна Софья Алексеевна

в Новодевичьем монастыре в 1698 году".

Художник И.Репин. 1879 г.

Софья Алексеевна

   Н.М. Костомаров
   (окончание)
  
  
   0x01 graphic
  
   Портрет Петра I в европейском костюме.
   Выполнен европейским мастером во время Великого посольства
  
   Давняя вражда Софьи с царицей Натальей и Нарышкиными, ее нелюбовь к Петру не прекращались с летами.
   Софья была правительницей государства только при малолетстве царей.
   Оба царя пришли в совершенный возраст.
   Иван Алексеевич еще в 1684 году сочетался браком с Прасковьей, дочерью боярина Федора Борисовича Салтыкова.
   По своему малоумию он не угрожал Софье потерей власти.
   Но вот и Петр достиг шестнадцати лет, окружил себя "потешными" - молодежью, собранной вначале из товарищей детских игр царя, а потом из охотников разного звания. Петр проводил с ними время в воинских упражнениях, строил земляные крепости и брал их, а в 1688 году, увидя, однажды старое заброшенное судно, получил страстное желание строить суда, плавать по морю и начал свои первые опыты на Переяславском озере.
   Царица Наталья, страшась козней Софьи, боялась отлучек сына и его горячности, а потому поспешила его женить.
   27 января 1689 года Петр сочетался браком с Евдокией Федоровной Лопухиной, дочерью окольничьего.
   Событие было важное и даже можно сказать роковое для Софьи, так как по русским понятиям женатый человек считался совершеннолетним и Петр в глазах своего народа получил полное нравственное право избавить себя от опеки сестры.
   0x01 graphic
  
   Царевна Софья Алексеевна на фоне государственного герба
  
  
   Вслед за письмом Петра отправлен был в Москву боярин Троекуров с приказанием Софье переселиться в Новодевичий монастырь.
   Софья несколько дней упрямилась и успела еще переслать письмо и деньги своему другу, Василию Голицыну.
   Наконец в конце сентября она поневоле должна была ехать в монастырь.
   Ей дали просторное помещение окнами на Девичье поле, позволили держать при себе свою кормилицу, престарелую Вяземскую, двух казначей и девять постельниц.
   Из дворца отпускалось ей ежедневно определенное количество разной рыбы, пирогов, саек, караваев, хлеба, меду, пива, браги, водки и лакомств.
   Царицам и царевнам позволено было посещать ее во всякое время. Она могла свободно ходить внутри монастыря, участвовать в храмовых праздниках, но у ворот постоянно стояли караулы из солдат полков Семеновского и Преображенского.
   Вдова царя Федора, Марфа Матвеевна, и супруга царя Ивана, Прасковья Федоровна, очень редко посещали Софью, но сестры были с нею по-прежнему дружны и вместе втихомолку ругали Петра и жаловались на свою судьбу.
   С падением Софьи началась самобытная деятельность Петра, и вместе с тем наступал и новый период в истории России.
   Внимание Петра, как известно, обратилось на юг: была построена корабельная верфь в Воронеже, и начаты походы на Азов.
   В январе 1696 года скончался болезненный, слабоумный Иван.
   Двоевластие кончилось...
   **
   Петр приказал вырыть из земли гроб Милославского и привезти в Преображенское село на свиньях.
   Гроб открыли: Соковнину и Циклеру рубили прежде руки и ноги, потом отрубили головы; кровь их лилась в гроб Милославского. Пушкину и другим отрубили головы. На Красной площади был поставлен столп с железными спицами, на которых были воткнуты головы казненных.
   Вслед за тем Петр усилил караул у ворот Новодевичьего монастыря, а сам уехал за границу.
   В то время, как Петр в Голландии учился строить корабли, а потом ездил по Европе присматриваться к иноземным обычаям, в Москве управляли бояре, согласно начертаниям царя.
   Московским стрельцам пришла тяжелая пора.
   Прежде они спокойно проживали себе в столице, занимаясь промыслами, величались значением царских охранителей, всегда готовые, как мы видели, обратиться в мятежников.
   Теперь их выслали в отдаленные города на тяжелую службу и притом на скудном содержании. Четыре полка (Чубарова, Колзакова, Чернаго и Гундертмерка) были отправлены в Азов. Через несколько времени, на смену им, послали другие шесть полков.
   Прежние четыре полка думали было, что им позволят из Азова возвратиться в Москву, как вдруг им приказали идти в Великие Луки, на Литовскую границу, в войско князя Ромодановского. Они повиновались, но в марте 1698 года многим стало невыносимо: сто пятьдесят пять человек самовольно ушли из Великих Лук в Москву бить челом от лица всех товарищей, чтобы их отпустили по домам.
   В прежние времена случаи самовольного побега со службы были не редкостью и сходили с рук, но на этот раз начальник Стрелецкого приказа, боярин Троекуров, велел им немедленно идти назад, а четырех выборных, которые к нему пришли объясняться, за дерзкие слова приказал сейчас же засадить в тюрьму.
   Стрельцы отбили своих товарищей, буянили и не хотели идти из Москвы.
   Бояре двинули на них солдат Семеновского полка и выгнали из Москвы силой.
   Стрельцы воротились к пославшим их товарищам.
   Ромодановский в это время, по указу, пришедшему из Москвы, должен был распустить всех своих служилых людей, но такое распоряжение не простиралось на стрельцов; их четыре полка велено было расставить по западным пограничным городам, а тех, которые самовольно ходили с челобитной в Москву, сослать в Малороссию на вечные времена.
   Стрельцы заволновались и не выдали Ромодановскому своих товарищей, ходивших в Москву: Ромодановский, распустив перед тем служилых, не имел возможности схватить виновных стрельцов.
   Стрельцы, пошумев, ушли, как будто повинуясь приказанию идти в назначенные им города, и на дороге, на берегу Двины, 16 июня устроили круг.
  
   Тут один из ходивших в Москву, стрелец Маслов, стоя на телеге, начал читать письмо от царевны Софьи, в котором она убеждала стрельцов прийти к Москве, стать табором под Новодевичьим монастырем и просить ее снова на державство, а если солдаты станут не пускать их в Москву, то биться с ними.
   Стрельцы порешили идти на Москву.
   Раздавались голоса о том, что надобно перебить всех немцев, бояр, самого царя не пускать в Москву и даже убить его за то, что "сложился с немцами". Впрочем, это были только одни толки, а не приговор всего круга.
   Когда в Москве заслышали, что идут к столице стрельцы, то на многих жителей напал такой страх, что они с имуществом разъезжались по деревням.
   Бояре, не допуская стрельцов до столицы, выслали против них навстречу войско в числе 3700 человек с 25 пушками.
   Справка:
  
   0x01 graphic
  
  -- Алексей Семёнович Шеин (август 1662 -- 12 февраля 1700) -- русский воевода, боярин, государственный деятель, первый русский генералиссимус.
  -- Будучи мальчиком, Алексей Шеин присутствовал при казни Степана Разина, 6 июня 1671 года. Позже в своей жизни он присутствовал при коронации Петра I и Ивана V (в 1682 году).
  -- Царевна Софья Алексеевна в 1682 году пожаловала Алексею Шеину титул боярина.
  -- В 1680--1681 годах Алексей Шеин был воеводой в Тобольске и в 1683--1684 годах в Курске. Боярин с 25 марта 1682 года, ближний боярин с 1695 года.
  -- Алексей Шеин принимал участие в Крымских походах 1687 и 1689 годах и в Азовских походах 1695--1696 годов. Во время первого, неудачного Азовского похода, Алексей Шеин командовал Преображенским и Семёновским полками. Во время второго Азовского похода, в 1696 году, Алексей Шеин был Командующим сухопутными войсками.
  -- 28 июня 1696 года за военные успехи во втором Азовском походе, Пётр I присвоил Шеину звание Генералиссимуса и наградил золотым кубком, который весил 6-7 фунтов. Шеин стал первым Генералиссимусом России.
  -- Позже Пётр I назначил Шеина Главнокомандующим Русской армии, командующим артиллерией, конницей и главой (судьей) Иноземского приказа.
  -- В 1697 году Шеин служил в Азове, руководил строительством морской гавани в Таганроге. Ему приходилось постоянно отражать набеги турок и татар.
  -- В 1698 году Шеин участвовал в подавлении стрелецкого бунта. Позже, Шеин попал в немилость Петра I за то, что не разоблачил связь стрельцов с царевной Софией. Когда Пётр I начал стричь боярские бороды, первым он состриг бороду Алексею Шеину.
  -- По другой версии, немилость Петра была только временной ссорой из-за того, что Шеин слишком мягко наказал бунтарей-стрельцов. И что Пётр состриг бороду Шеину с его согласия. Незадолго до своей смерти Пётр хотел даже установить памятник Алексею Шеину в Александро-Невской лавре.
  
   0x01 graphic
  
  -- Патрик Леопольд Гордон (англ. Patrick Leopold Gordon) в России также известен как Пётр Иванович Гордон (31 марта 1635[1], Шотландия -- 29 ноября 1699, Россия) -- российский военный деятель, генерал и контр-адмирал. По происхождению шотландец.
  -- Ревностный католик и сторонник Стюартов, он, однако, провёл почти всю свою жизнь на службе иностранным интересам. Также на российской службе состояли его племянники Александр и Томас.
  -- 2 октября 1661 года Патрик Гордон вместе с другим шотландцем, Менезием, прибыл в Москву и был зачислен в иноземный приказ в чине майора. Затем был переведен в полк иноземного строя Кроуфорда подполковником, в 1665 году произведен в полковники и в 1668 году "по государевым делам" послан в Англию.
  -- Произведенный в 1683 году в генерал-лейтенанты, вызвал на себя неудовольствие временщика князя В. В. Голицына, за что был разжалован им в прапорщики, но вскоре был восстановлен в звании с назначением командиром 2-го выборного Бутырского полка. Блестящий смотр, произведенный юным Петром I этому полку 3 февраля 1687 года зародил в нем симпатии к Гордону.
  -- События 1689 года, способствующие падению царевны Софьи, поставили Гордона в близкие и даже дружеские отношения с царём. 4 сентября в немецкую слободу пришла царская грамота, в которой Петр приказывал иноземным генералам и офицерам прибыть к нему в Троице-Сергиеву лавру.
  -- В 1694 году Гордон участвует в поездке Петра на Белое море, а чуть позже он уже главный руководитель Кожуховского похода.
  -- В 1695 и 1696 годах участвовал в Азовских походах.
  -- В 1698 году участвовал под начальством боярина Шеина в разгроме мятежных стрельцов под Воскресенским Новоиерусалимским монастырем.
  -- Умер 29 ноября 1699 г.
  
   Начальство над этим войском взял боярин Шеин с двумя генералами: Гордоном и князем Кольцо-Мосальским. Высланное боярами московское войско встретилось со стрельцами 17 июня близ Воскресенского монастыря. Сначала Шеин отправил к ним в стан генерала Гордона. Гордон потребовал, чтобы стрельцы немедленно ушли в назначенные им места и выдали бы сто сорок человек из тех, которые ходили перед тем только в Москву: их считали главными зачинщиками бунта.
   "Мы, - отвечали стрельцы, - или умрем, или непременно будем в Москве хоть на три дня, а там пойдем, куда царь прикажет".
   "Вас к Москве не пропустят. Об этом не помышляйте", - сказал им Гордон.
   "Разве все помрем, тогда в Москве не будем", - отвечали стрельцы.
   Двое старых стрельцов начали объяснять Гордону свои нужды, как стрельцы терпят и голод и холод, как строили крепости, тянули суда, с пушечной и оружейной казной, вверх Доном, от Азова до Воронежа; как им дают месячного жалованья столько, что едва достает на две недели, говорили, что теперь они хотят только повидаться с женами и детьми своими. Толпа стрельцов подтверждала справедливость сказанного двумя их товарищами.
   "Я советую вам, - сказал Гордон, - чтобы каждый полк особо обдумал и посоветовался о том, что вы делаете". "Мы все заодно", - возражали ему стрельцы. "Так знайте же, - сказал Гордон, - если вы теперь не примете милости его царского величества и мы принуждены будем силой привести вас к повиновению, тогда уже не будет вам пощады. Даю вам сроку четверть часа".
   Гордон отъехал в сторону и через четверть часа опять послал к ним за ответом. Но стрельцы стояли на своем.
   Шеин отправил к стрельцам Кольцо-Мосальского. Тогда из толпы стрельцов вышел десятник Зорин с челобитной, где, между прочим, говорилось, будто воевода Ромодановский хотел их рубить, неизвестно за что, а в заключение объяснилось, что стрельцы затем пришли к Москве, что в Москве "великое страхование, город затворяют рано вечером и поздно утром отворяют, всему народу чинится наглость; они слышали, что идут к Москве немцы и то знатно последуя брадобритию и табаку во всесовершенное благочестия исповержение".
   И в стрелецком стане и в стане Шеина отслужили молебны, приготовились к бою.
   Шеин послал против стрельцов Гордона с 25 пушками, а между тем кавалерия стала окружать их стан.
   Поставивши свои пушки, Гордон два раза высылал к стрельцам дворян с советом опомниться и покориться.
   "Мы вас не боимся, - сказали стрельцы, - у нас самих есть сила".
   Тогда Гордон приказал дать залп, но так, что ядра пролетели над головами стрельцов.
   Стрельцы подняли крик, замахали шапками и произносили имя Святого Сергия. То был их условленный знак.
   Тогда Гордон приказал выстрелить по ним из пушек и положил многих на месте. Стрельцы смешались. Гордон дал другой, третий, четвертый залп; стрельцы бросились врассыпную. Оставалось только ловить и вязать их. Убито у них было 29 человек и ранено 40.
   Тотчас дали знать в Москву; бояре приказали Шеину произвести розыск. Начались пытки кнутом и огнем. Стрельцы повинились, что было у них намерение захватить Москву и бить бояр, но никто из них не показал на царевну Софью. Шеин самых виновных приказал повесить на месте, а других разослать по тюрьмам и монастырям под стражу.
   Бояре полагали, что суд тем и кончился, но не так посмотрел на это дело Петр, когда к нему в Вену пришло известие о бунте стрельцов. "Это, - писал он Ромодановскому, - семя Ивана Милославского растет..." и тотчас поскакал в Москву.
   Царь прибыл в столицу 25 августа, а на другой день 26 в Преображенском селе начал делать то, что так возмущало стрельцов; Петр начал собственноручно обрезывать бороды боярам и приказал им одеться в европейское платье, как будто желая сразу нанести решительный удар русской старине, подвигнувшей на бунт стрельцов.
   С половины сентября начался новый розыск.
   Из разных монастырей велено было свезти стрельцов; затем иных разместили по московским монастырям, а других содержали в подмосковных селах под крепким караулом. Число всех содержавшихся стрельцов было 1714 человек.
   Справка:
   0x01 graphic
  
  -- Фёдор Юрьевич Ромодановский (ок. 1640 -- 17 сентября (28 сентября) 1717) -- князь, русский государственный деятель.
  -- С малых лет князь Фёдор, будучи сыном приближённого царя Алексея Михайловича, находился при дворе. Когда в 1672 году праздновалось рождение Петра Алексеевича, то в числе десяти дворян, приглашенных к родинному столу в Грановитой Палате, князь Фёдор Юрьевич Ромодановский был показан первым. В боярской книге в это время он пишется как ближний стольник.
  -- Резкое возвышение Ромодановского происходит в первые годы самостоятельного царствования Петра I. Князь поддержал юного царя в борьбе с сестрой Софьей; именно ему был поручен надзор за заключённой в Новодевичьем монастыре царевной.
  -- Фёдор Юрьевич Ромодановский сыграл решающую роль в подавлении Стрелецкого бунта 1698 года, случившегося в отсутствие Петра I, находившегося в Европе с Великим Посольством. В 1701 году, после сильного пожара, опустошившего Москву, князь Фёдор Юрьевич занимался отстраиванием вверенной ему столицы.
  -- Приближённый Петра I с середины 1680-х. В 1686--1717 глава Преображенского приказа розыскных дел, кроме того, руководил Сибирским и Аптекарским приказами. Первым в России формально получил из рук государя высший чин, стоявший вне системы офицерских чинов -- генералиссимус.
  -- Умер князь Ромодановский в преклонном возрасте, 17 сентября 1717 года; похоронен в Александро-Невской лавре.
  
   Допрос происходил в Преображенском селе под руководством князя Федора Юрьевича Ромодановского, заведывавшего Преображенским приказом.
   Устроено было четырнадцать застенков, и каждым застенком заведывал один из думных людей и ближних бояр Петра.
   Признания добывались пытками.
   Подсудимых сначала пороли кнутом до крови на виске (т.е. его привязывали к перекладине за связанные назад руки); если стрелец не давал желаемого ответа, его клали на раскаленные угли. По свидетельству современников, в Преображенском селе ежедневно курилось до тридцати костров с угольями для поджаривания стрельцов. Сам царь с видимым удовольствием присутствовал при этих варварских истязаниях. Если пытаемый ослабевал, а между тем нужен был для дальнейших показаний, то призывали медика и лечили несчастного, чтобы подвергнуть новым мучениям.
   Под такими пытками стрельцы сперва сознались, что у них было намерение поручить правление царевне Софье и истребить немцев, но никто из них не показывал, чтобы царевна сама подущала их к этому замыслу! Петр подозревал сестру и приказал пытать стрельцов сильнее, чтобы вынудить у них показания, обвиняющие Софью. Тогда некоторые стрельцы показали, что один из их товарищей (который в розыске не оказывался) Васька Тума привез из Москвы письмо от имени Софьи, получивши его через какую-то нищую. Это письмо передано было пятидесятнику Обросимову, а тот передал его стрельцу Маслову, последний читал это письмо перед полками на Двине.
   Следуя этим показаниям, нашли нищую; но она ни в чем не созналась и умерла в мучениях под пыткой.
   Взяли кормилицу Софьи Вяземскую и четырех ее постельниц, подвергли их жестоким пыткам. Показания этих женщин были таковы, что из них можно было только, при сильных натяжках, обвинить Софью.
   Сама Софья, допрошенная Петром, объявила, что никогда не посылала никаких писем в стрелецкие полки. Сестра ее Марфа сказала только, что слышала от своей служительницы Жуковой о желании стрельцов прийти в Москву и возвести на царство Софью. Жукову подвергли пытке; она наговорила на одного полуполковника. Этого в свою очередь подвергли пытке, а Жукова потом сказала, что она его оговорила напрасно. Когда же ее снова стали пытать, она опять обвинила его: это может служить образчиком, какого рода были отбираемые тогда показания.
   30 сентября у всех ворот московского Белого города расставлены были виселицы.
   Несметная толпа народа собралась смотреть, как повезут преступников.
   В это время патриарх Адриан, исполняя предковский обычай, наблюдаемый архипастырями, просить милости опальным, приехал к Петру с иконою Богородицы.
   Но Петр был еще до этого нерасположен к патриарху за то, что последний повторял старое нравоучение против брадобрития; Петр принял его гневно.
   "Зачем пришел сюда с иконою? - сказал ему Петр. - Убирайся скорее, поставь икону на место и не мешайся не в свои дела. Я побольше тебя почитаю Бога и Пресвятую Богородицу. Моя обязанность и долг перед Богом охранять народ и казнить злодеев, которые посягают на его благосостояние".
   Патриарх удалился.
   Петр, как говорят, собственноручно отрубил головы пятерым стрельцам в селе Преображенском. Затем длинный ряд телег потянулся из Преображенского села в Москву; на каждой телеге сидело по два стрельца; у каждого из них было в руке по зажженной восковой свече. За ними бежали их жены и дети с раздирающими криками и воплями. В этот день перевешано было у разных московских ворот 201 человек.
   Снова потом происходили пытки, мучили, между прочим, разных стрелецких жен, а с 11 октября до 21 в Москве ежедневно были казни; четверым на Красной площади ломали руки и ноги колесами, другим рубили головы; большинство вешали. Так погибло 772 человека, из них 17 октября 109-ти человекам отрубили головы в Преображенском селе. Этим занимались, по приказанию царя, бояре и думные люди, а сам царь, сидя на лошади, смотрел на это зрелище. В разные дни под Новодевичьим монастырем повесили 195 человек прямо перед кельями царевны Софьи, а троим из них, висевшим под самыми окнами, дали в руки бумагу в виде челобитных. Последние казни над стрельцами совершены были в феврале 1699 года.
   Тогда в Москве казнено было разными казнями 177 человек.
   Тела казненных лежали неприбранные до весны, и только тогда велено было зарыть их в ямы близ разных дорог в окрестностях столицы, а над их могилами велено было поставить каменные столпы с чугунными досками, на которых были написаны их вины; на столпах были спицы с воткнутыми головами.
   **
   Софья, по приказанию Петра, была пострижена под именем Сусанны в том же Новодевичьем монастыре, в котором жила прежде.
   Сестра ее, Марфа, пострижена под именем Маргариты и отправлена в Александровскую слободу в Успенский монастырь. Прочим сестрам запрещено было ездить к Софье, кроме Пасхи и храмового праздника Новодевичьего монастыря.
   Несчастная Софья в своем заключении томилась еще пять лет под самым строгим надзором и умерла в 1704 году.
  
  
  

***

ВСПОМНИМ

о том, какое дело жизни прямо выдвигало женщину на богатырские подви­ги

  
   (опять же из кн. Н.М. Костомарова)
  
   И вот народная былина рисует нам первобытную нашу женщину такою же удалою поляницею, таким же удалым бога­тырем, нисколько не смущаясь мыслию, что это для женщины зазорно, как потом стали учить премудрые словеса жизни.
  
   О му­жестве русских женщин в языческую эпоху засвидетельствовали византийские летописцы, которые рассказывают, что во время войны Святослава с греками, после одной весьма жестокой битвы, когда греки стали раздевать убитых скифов, то нашли между трупами и убитых женщин, которые в мужском одеянии мужской храбростью с римлянами (греками) сражались. Таким образом, народные идеалы рисовали в сущности народную действитель­ность.
  
   Так понимал древний век общественное положение женщи­ны, так идеализировал он и личность Ольги.
  
   Но в Ольге древний век идеализирует также и вообще женское существо, как оно ему тогда представлялось.
   Он идеализирует Ольгу мудрой-хитрой; она хитростью победила не только Древлян, но перехитрила и самого царя греческого, который вздумал было взять ее себе в жены. Таково в глазах язычества свойство женской личности вообще.
  
   Хитрость в том веке являлась не только положительным свойством ума, но и вещею силой, приближавшей человека к богам. Оттого все женские типы из мифической эпохи обладают прежде всего именно этим свойством их существа.
  
   Такова, на­пример, и Феврония Муромская, и типы народных былин.
  
   Вообще языческий идеал присваивает женской личности существо мифи­ческое.
  
   Она обладает даром гаданий, чаровании, даром про­рочества; она знает тайны естества и потому в ее руках по преимуществу хранится врачеванье от болезней, а, следовательно, колдовство, ведовство, заговоры, заклинания. Она в близких связях с мифическими силами; в ее руках и добро, и зло этих сил.
  
   Мифический змей становится сопутником ее личности.
  
   На особенную высоту вещего значения ставит языческий идеал ве­щую деву.
  
   Как ни скудны и как ни темны сохранившиеся свиде­тельства о таком значении девичьей личности, но они все-таки и до сих пор сохраняют ее вещие черты. Достаточно указать на святочные подблюдные песни, на некоторые заговоры и на­родные обряды. Мы не намерены входить по этому случаю в подробности, ибо для нас важно лишь то, как языческий век идеализировал женское существо.
  
   Он видел в этом существе мифические, сверхъестественные чарующие силы...
  
   Языческие идеализации коренились, конечно, на почве действительности, а действительность здесь заключалась уже в самой природе женско­го пола, в действиях этой природы на другой пол. Эту-то природу язычество и олицетворяло в поэтических образах и в мифах, которые как ни были многообразны, но все выговаривали одно, что в женском существе кроются непостижимые демонические силы. Чары красоты и любви были очень достаточны для того, чтобы возвысить идеал женщины до мифического существа и вырастить на этой почве целый культ очарований во всяких других смыслах.
  
   Все это должно было ставить женскую личность в само­стоятельное отношение к языческому обществу, давать ей само­стоятельное общественное значение. Но помимо вероятных сообра­жений, есть весьма положительные свидетельства о том, что идеальный характер русской женщины-язычницы, как он рисуется в эпической народной поэзии, в песнях, в обрядах, преданьях, вполне соответствовал тогдашней действительности, т. е. что женщина пользовалась самостоятельным положением в обществе, что ее общественная доля уравновешивалась с долей мужчины.
  
   Укажем важнейшие, именно языческие браки, где свобода и самостоятельность женской личности является уже в том обстоя­тельстве, что мужчины "умыкаху жены себе, с нею же кто свещашеся". Брак, следовательно, зависел не столько от воли родителей, сколько от согласия самой невесты, хотя вследствие родовых отношений общества необходимо было похищать невесту, ибо род даром ее не уступал. Общее свидетельство летописи утверждает еще более некоторыми частными случаями; например, Полоцкая Рогнеда отказывается идти замуж за робичича -- Владимира, когда отец предложил ей, за кого она хочет: за Ярополка или Владимира.
  
   Свобода совещания о браке, свобода выбора свидетельствует вообще, что в языческое время положение женщины было вольнее, независимее, чем в последующие века.
  
   К этому вела, как мы заметили, самая непосредственность всего народного быта, самое дело жизни, хотя бы и крепко связанной родовыми, кровными началами ее развития.
  
   Мы выше указали, какое именно дело жизни должно было уравновешивать женскую личность с мужскою, если все так было, если личность женщины действительно, наравне с личностью мужчины, пользовалась не домашними, семейными, и только, но и общественными правами, т. е. правами делать дела мужские, если даже и в народном сознании вовсе не существовало понятий о раздельности общественных дел на женские и мужские и женщина могла даже по-богатырски вы­езжать в поле, богатырствовать с врагом; если такие и подобные женские дела вовсе не принадлежали к необычайным явлениям, а выражали только простой, естественный, самый обычный ход жизни; то и личность язычницы Ольги должна представляться нам не каким-либо исключительным явлением, а простым, естест­венным, самым обычным типом жизни.
  
   В чертах Ольги мы можем видеть тип русской женщины-язычницы, выразивший в себе ту весьма значительную долю свободных действий, какая принадлежала по обычаю языческого века вообще женскому полу в древнейшем русском обществе.
  
   Само собою разумеется, что принятие Христовой Веры должно было изменить положение вещей в древней Руси, изменить ха­рактер ее жизненной деятельности, характер ее представителей и героев. С этого времени, подобно тому, как со времени преобра­зования, в русское общество постепенно начинают проникать и водворяться в нем новые идеи жизни, дотоле неведомые, новые понятия и представления о ее целях и задачах.
  
   И умствен­ный, и нравственный образ Русского человека начинает мало-помалу изменяться.
   Св. Вера смиряет и смягчает языческие нравы и обычаи.
  
   Но, естественно, что вместе с благовестием евангельского учения приносится к нам нашими учителями греками и их ли­тературная образованность, их умственная и нравственная культу­ра в многочисленных произведениях их литературы, приносится и известный, собственно византийский склад понятий о многих предметах жизни, и именно тот склад понятий, какой в ту эпоху господствовал в умах византийского духовенства, нахо­дившегося, в отношении своей проповеди, в исключительном по­ложении, вследствие особенного воспитания и развития византий­ского общества.
  
   Существенной стихией этого склада понятия, по той же причине, было всестороннее и беспощадное отрицание тлен­ного или собственного растленного византийского мира, со всеми его жизненными формами и обольщениями, во многом напоми­навшими еще языческую жизнь античной цивилизации, а еще более жизнь растленного Востока. То, что было так необходимо всеми силами поднять против этого, действительно, в полном составе растленного мира, это самое было поднято и против нашей, хотя тоже языческой, но ничем не цивилизованной, совсем девственной, простодушной и непосредственной природы.
  
   Суровая, грубая, но чистая и прямая эта природа вовсе не способна была даже и понять тех нравственных утонченностей византийско­го развития, каким по необходимости были исполнены литературные памятники Византии, послужившие для нас и литератур­ными образцами, и источниками образования, источниками и умственной, и нравственной культуры. Действие такого отношения этой учительной литературы к нашему обществу не замедлило обнаружиться.
  
   Сильнее, чем на мужчину, литературные учи­тельные идеи стали действовать на женщину, т. е. вообще на домашний, так сказать, сидячий быт народа, и тою собственно стороною, которая изображала этот мир -- миром погибели и прославляла удаление от него.
   Был ли в самом деле древний русский житейский мир, выросший в чистой непосредственности и детской наивности, настолько погибелен, об этом учительское слово конечно не могло рассуждать, ибо оно отрицало вообще существо житейского мира, а следовательно и всякую его форму, хотя бы и чисто детскую, виновную только в том, что она не­винна.
   По его воззрению все мирское, житейское было поганым, было ли то действительное язычество, т. е. проявление самого языческого верования, или это был простой нрав и обычай жизни, простые явления и действия вообще человеческой нравст­венной природы...

0x01 graphic

Принятие Владимиром христианской веры и его обручение

с дочерью византийского императора Анной. (988 г.).

Гравюра П.Иванова. 19 в.

  
   Само собою, разумеется, что влияние византийской культуры должно было подействовать на самое устройство брака, и мы видим, что вместо туземного языческого брака, по обоюдному совещанию "с нею же кто свещашеся", возникает, как поло­жительный вывод восточных воззрений на женщину, брак мало­летних: являются десятилетние мужья (Святослав Игоревич в 1181 г.) и восьмилетние жены (Верхуслава, дочь Суздальского Всеволода, отданная за четырнадцатилетнего Ростислава в 1187 г.).
  
   На Востоке и в Византии совершеннолетие для врачую­щихся полагалось для мужчин 14 лет (подобает юношам в наус быти возрастом 14 лет), для девиц 12 лет; но обучение могло совершаться и раньше. Закон воспрещал, однако же, обручение для отроков менее семи лет возрастом, стало быть, бывало и то, что обручались чуть не младенцы. У нас Верхуслава была повенчана восьми лет, и, без сомнения, это не был пример единственный.
  
   Естественно, что такой брак становился исключи­тельно делом родительской воли или вообще старших родичей. Родовой дух здесь должен был торжествовать. Он действительно в своем смысле и растолковал себе чуждое, не свойственное ни климату, ни понятиям страны, законоположение о возрасте обручения, установив его днем самаго брака. Из визинтийских законоположений о браке родовой дух хорошо понял только одно, именно то, что женская личность отдается ему по закону в полную опеку, как личность малолетняя. С этой идеей свою опеку над женщиной он передавал всецело и ее мужу, который, становясь мужем, по понятиям века, становился уже и возрастным, по крайней мере в отношении жены, несмотря на то, что ему самому было только 10--14 лет.
  
   Родовой дух, воспользовавшись уче­нием закона, обошел мимо различных ограничений родовой власти, существовавших в том же законе, и в течение целых веков рассматривал брак, как такое дело, которое никак не могло быть совершено без воли и опеки старших, распространяя понятие о детстве молодых и на всякого в действительности уже возраст­ного и потому самовластного распоряжаться собою, чего не отри­цал и византийский закон.
  
   Непосредственность родовых понятий освятилась таким образом писаным и уже по этому одному только освященным правилом -- законом, и получила еще большую силу для своих действий и влияний. Отсюда, из этого нового жизненного положения, сама собою выросла целая группа новых отношений, совершенно изменивших судьбу женской лич­ности. Она как ребенок становится предметом самых неустанных забот, которые естественным образом и приводят ее в терем, как в такое место, где береженье неразумного дитяти вернее и полнее достигает своих целей.
  
   С какого именно времени вообще жены знатных и богатых людей стали скрываться в удаленных от людского глаза хо­ромах, с какого именно времени является в русской жизни этот терем, и как особая постройка, и как особая жизненная идея, сказать определенно мы не можем. По всему вероятию, это началось с первого же века по водворении в нашей земле византийских понятий и византийских обычаев. Если бы терем и не был принесен к нам прямо византийскими руками, как особая форма жизни, вместе с какой-либо формой постройки, одежды, головного убора и т. п., то во всяком случае он сам собою народился бы в нашем обществе по той простой причине, что была принесена из Византии и водворена в нашей земле его идея.
  
   Всякая идея неизменно и неминуемо рождает свой плод, создает себе свою форму.
  
   Терем, по крайней мере, в Рус­ской земле, был плодом постнической идеи, действие которой, и в довольно сильных чертах, обнаруживается в нашем древнем обществе очень рано.
  
   Монашеский идеал в княжеском роде является господствующим уже при внуках Св. Владимира, и первыми его подвижниками являются девицы, дочери Всеволода и сестры Мономаха, Янка (Анна) и Евпраксия. Янка, девою сущи, постригается, собирает черноризиц и пребывает с ними по монастырскому чину, в монастыре, который, без сомнения, для нее же и устроен был ее отцом в 1086 г. Через три года, когда в Киеве умер митрополит, "иде Янка в греки и приведе митрополита Иоанна скопьчину; его же видевше людье, все рекоша: это мертвец пришел".
  
   Идеал княжны нашел себе живое олицетворение.
   Чрез год Иоанн помер.
   Летописец говорит, что был "сей муж не книжен, но умом прост и просторек".
  
   Янка таким образом подает благочестивый образец постни­чества и иночества для княжеских дочерей, указывает им путь подвижничества, самостоятельный и независимый от мирской жизни. За нею скоро следует ее сестра, Евпраксия, которая постригается в Печерском монастыре.
  
   В последующих поколениях идеалы девства и иночества рас­пространяются в женском быту все больше и больше.
   Несмотря на то, что знаменитый брат этих первых инокинь-княжен, Влади­мир Мономах, пишет своим детям: "Не монашество спасет вас, а добрые дела",-- его дочь Марица все-таки уходит в монастырь (1146 г.). К этому же почти времени, немного позднее, принадле­жит и замечательное подвижничество Евфросинии Полоцкой, которая устроила также монастырь и постригла двух своих сестер, родную Гориславу и двоюродную Звениславу, и двух племянниц.
  
   Вообще с XI века "иноческий образ" становится высшею целью жизни не только для женщин, княгинь и княжен, которые в нем одном находят себе настоящий путь жизни, но и для мужчин -- князей, которым само духовенство толковало, что Бог им велел так быть, правду делать на этом свете, в правду суд судить, т. е. оставаться князьями, ибо и без того велика и священна их обязанность пред Богом, и которые, однако же, всеми силами стремились избавиться от суетного, мимотекущего и мятежного жития сего, и постригались в монахи, и даже принимали схиму, по крайней мере на склоне дней или же пред самою смертью.
  
   Что же касается княгинь, то, например, в одном московском княжеском колене мы встречаем из них целый ряд инокинь, заслуживших даже соборной памяти: Ульяна, супруга Калиты; Александра-Марья, супруга Семена Ив.; Евдокия, супру­га Донского; Софья, супруга Василия Дм.; Марья, супруга Темного. То же находим и в других великокняжеских родах: Суздальских, Тверских, Рязанских и т. д.
  
   Летописцы ни о каких других женских подвигах и не рас­сказывают, как о пострижении, о построении монастырей и церк­вей, потому что в их глазах эти-то подвиги одни только и заслу­живали и памяти, и подражания.
  
   С особенною приверженностью устремлялось к иноческому идеалу честное вдовство, так что из вдов-княгинь, и особенно бездетных, почти каждая оканчивала свою жизнь инокинею, а часто и схимницею.
   Это становилось как бы законом для устройства вдовьей жизни.
  
   "А княгини моя,-- говорит Володимер Василькович Волынский,-- по моем животе, оже восхочет в чер­нице пойти, пойдет; аже не восхочет итти, а како ей любо, мне не воставши смотреть, что кто иметь чинити по моем животе". Здесь князь вначале указывает честному вдовству обыкновен­ный путь; но затем освобождает княгиню, отдает ей на свою волю идти и не идти в монастырь, замечая, что не смотреть же ему, как будут жить после его смерти. Если бы вдова-княгиня была, по мнению века, совершенно свободна в действиях, то князь не стал бы и говорить о том, как ей нужно жить во вдовах...
  

0x01 graphic

Великая княгиня Софья срывает пояс

с Василия Косого (?- 1448 г.).

Фрагмент картины

Н. П. Чистякова

  
  
   ...Тот же идеал жизни, буква в букву, воплощался в благо­честивом вдовстве и в конце XVII ст.
  
   Само собою, разумеется, что он господствовал и в частном, не княжеском быту, особенно в знатном и боярском, который всегда пользовался материальной возможностью осуществлять постническую жизнь в полной мере.
  
   Московский летописец за­писал, между прочим, что в 1393 г. "преставися игуменья Алексиевская (Алексеевского монастыря) Ульяна, от града Ярославля, дщи некоего богата родителя и славна; сама же зело бого-боязлива, чернечьствоваши лет боле 30 и игуменья бывши 90 чер­ницам, и общему житию женскому начальница сущи, и многим девицам учительница бывши, и за премногую добродетель любима бысть от всех и почтена всюду..."
  
   Женская среда, как среда исключительно домашняя, еще сильнее должна была подчиняться уставам этого идеала.
  
   Женщи­на была домодержец: деятельность ее исключительно распрост­ранялась на устройство дома, даже ограничивалась только этим устройством.
  
   Воплощая наилучший идеал жизни в делах и отно­шениях дома, она, с течением времени, мало-помалу, незаметным образом, одною лишь нравственною стихией этого идеала, должна была из своего дома создать монастырь или нечто такое, что по своим нравственным уставам очень напоминало чин жизни монастырской.
  
   0x01 graphic
  
   Иван IV и протопоп Сильвестр во время большого московского пожара 24 июня 1547 года (Павел Плешанов, 1856 год)
  
  -- Сильвестр (уж. ок. 1566) -- протопоп, политический деятель и писатель.
  -- Был священникам в Новгороде, с 1540-х гг.-- в Благо­вещенском соборе Московского Кремля.
  -- Приближен Иваном Гроз­ным; один из руководителей Избранной рады.
  -- В 1560 г. удален от двора и пострижен в монахи.
  -- Обработал и дополнил "Домострой".
  
   Если древнейший Домострой, обращаясь к мужчи­не -- главе дома, указывал ему идеал игумена, говоря: вы есте игумени во своих домах; то здесь, вместе с указанием домовного идеала, определялся только идеал повелевающий власти.
  
   Вопло­щение же этого идеала в самой действительности, во всех его нравственных и формальных подробностях все-таки главным обра­зом лежало на женщине; ее мыслею, ее душою он приводился в дело, ее постоянною заботою он неизменно поддерживался. Мы, разумеется, говорим здесь о женщине не в единичном каком-либо смысле, а говорим вообще о женской нравствен­ной многовековой деятельности.
   Мы хотим сказать, что монас­тырский устрой домашней жизни выработан многовековой нравст­венной деятельностью женской личности, конечно, при постоян­ном и непрестанном воздействии поучения, которое проповедо­вал исключительно только мужчина.
  
   Что устройство домашней жизни, по крайней мере в доста­точном, т. е. господарском быту, имело действительно своим высшим идеалом устройство монастырское, это в полной мере подтверждает Домострой XVI века, записавший лишь то, что искони существовало или искони должно было существовать, как наилучший порядок и образец частной жизни.
  
   По уставу Домостроя (глава XII), "по вся дни утре, встав, Богу молитися, и отпети заутреня и часы, а в неделю (воскре­сенье) и в праздник -- молебен... и святым каждение. В вечере -- отпети вечерня, павечерница, полуношница, с молчанием и со вниманием и с кроткостоянием, и с молитвою, и с поклоны Пети внятно и единогласно. (Павечерница, и полуношница, и часы в дому своем всегда, по всем дни пети: то всякому христиани­ну Божий долг.) После правила (т. е. после этой вечерней службы) отнюдь, ни пити, ни ести, ни молвы творити, всегда -- всему тому наук... А ложася спати всякому христианину по три поклона в землю пред Богом положити. А в полунощи, всегда, тайно встав, со слезами прилежно к Богу молитися, елико вмести-мо, о своем согрешении..." В другой главе, XIII, Домострой прибавляет: "а дома всегда павечерница и полуношница и часы пети: а кто прибавит правила своего ради спасения, ино то на его воли: ино боле мзда от Бога... Всегда четки в руках держати и молитва Иисусова во устах непрестанно имети, и в церкви и дома, и в торг ходя, и стоя, и сидя, и на всяком месте"...
  
   Таким образом, если благочестивый дом древней Руси, т. е. самый лучший дом, во многом по своей жизни уподоблялся монастырю, то появление в таком дому терема было простым, так сказать, естественным условием благочестивой жизни, по преимуществу для среды малолетних, неразумных, какими наравне с детьми почитались и взрослые девицы, да и вообще женщины.
  
   Словом сказать, появление терема было воплощением благочести­вых воззрений на женскую личность, как на соблазн мира, а потому он должен был явиться еще в то время, когда такие воззрения достаточно уже укрепились в обществе. Мы видели, что уже в XI веке стремление к терему обнаружилось в сестрах Мономаха. Они девами приняли иноческий чин и таким образом засвидетельствовали, что пред тем их жизнь была отдана идеалам постничества и удаления от мира.
  
   Итак, терем был произведением "древнего благочестия", пря­мым и непосредственным выводом всего нравственного поучения нашей древности. Само собою, разумеется, что вначале, в первые века, он не мог быть распространен в такой силе, как это было в XVI и XVII ст., т. е. что в первые века женщине вообще было свободнее, чем в века последующие.
   Но как велика была эта свобода, мы знаем.
  
   ***
  
   Домострой и не предпола­гает, чтобы жены, не говоря уже о дочерях, могли ходить в мужские беседы.
  
   Он застает жизнь терема уж в полном цвету.
   Он дает только советы жене, как себя вести в гостях, у других жен, как вести себя с гостями дома, причем строго наказывает, "коли гостьи случатся, то питие и еству и всякий обиход, приносит (в комнату) один человек сверсткой, кому приказано; а мужеск пол туто, и рано и поздно, отнюдь никакоже, ни какими делы, не был бы, кроме того, кому приказано, сверстному человеку, что принести или о чем спроситься, или о чем ему приказать, и всего на нем пытать: и бесчиния и невежества; а иному никому туто дела нет".
  
   "Состояние женщин,-- говорит Герберштейн (еще в начале XVI века),-- самое плачевное: женщина считается честною тогда только, когда живет дома взаперти и никуда не выходит; на­против, если она позволяет видеть себя чужим и посторонним людям, то ее поведение становится зазорным... Весьма редко позволяется им ходить в храм, а еще реже в дружеские беседы, разве уже в престарелых летах, когда они не могут навлекать на себя подозрения".
  
   Такою свободою, как мы видели, пользовались одни только матерые вдовы. В отношении дружеских бесед Домострой, между прочим, замечает: а в гости ходити, и к себе звати: ссылатца с кем велит муж... По свидетельству Бухау, в половине XVI в. знатные люди не показывали своих жен и дочерей не только посторонним людям, но даже братьям и другим близким родствен­никам и в церковь позволяли им выходить только во время говенья, чтобы приобщиться св. тайн или в другое время в самые большие праздники.
  
   Только самые дружелюбные отношения хозяина дома к своим гостям растворяли иногда женский терем и вызывали оттуда на показ мужскому обществу его сокровище -- хозяйку дома. Существовал обычай, по которому личность женщины и именно жены хозяина, а также жены его сына и замужней дочери чествовалась с каким-то особым, точно языческим поклонением.
  

0x01 graphic

Царица Мария Ильинична, первая

жена царя Алексея Михайловича.

Рисунок нач. 20 в

  
   Этот обычай, по свидетельству Котошихина, заключался в том, что, когда на празднике или в другое время собирались гости и начинался обед или честной пир, хозяин дома прика­зывал жене выйти поздороваться с гостями. Она приходила в столовую комнату и становилась в большом месте, т. е. в переднем углу; а гости стояли у дверей. Хозяйка кланялась гостям малым обычаем, т. е. до пояса, а гости ей кланялись большим обычаем, т. е. в землю.
  
   Затем господин дома кланялся гостям большим же обычаем, в землю, с просьбою, чтоб гости изволили его жену целовать. Гости просили хозяина, чтоб на­перед он целовал свою жену. Тот уступал просьбе и целовал первый свою хозяйку; за ним все гости, один за одним, кланялись хозяйке в землю, подходили и целовали ее, а отошед, опять кланялись ей в землю. Хозяйка отвечала каждому поясным поклоном, т. е. кланялась малым обычаем. После того хозяйка подносила гостям по чарке вина двойного или тройного с зельи, а хозяин кланялся каждому (сколько тех гостей не будет, всякому по поклону) до земли, прося вино выкушать.
  
   Но гости просили, чтоб пили хозяева.
  
   Тогда хозяин приказывал пить наперед жене, потом пил сам и затем обносил с хозяйкой гостей, из которых каждый кланялся хозяйке до земли, пил вино и, отдавши чарку, снова кланялся до земли. После угощения, поклонившись гостям, хозяйка уходила на свою половину, в свою женскую беседу, к своим гостям, к женам гостей.-- В самый обед, когда подавали круглые пироги, к гостям выходили уже жены сыновей хозяина или замужние его дочери или жены родственников. И в этом случае обряд угощения вином происходил точно так же. По просьбе и при поклонах мужей гости выходили из-за стола к дверям, кланялись женам, целовали их, пили вино, опять покло­нялись и садились по местам; а жены удалялись на женскую половину.
  
   Дочери-девицы никогда на подобные церемонии не выходили и никогда мужчинам не показывались.
  
   Иностранные свидетельства присовокупляют к этому, что жены являлись угощать вином гостей только в таком случае, когда хозяин желал гостям оказать особенный почет и когда дорогие гости настоятельно просили о том хозяина; что целовались не в уста, а в обе щеки; что жены к этому выходу богато наряжались и часто переменяли верхнее платье во время самой церемонии; что они приходили уже по окончании стола и притом в сопровождении двух или трех сен­ных девиц, т. е., вероятно, также замужних женщин или вдов из служащих в доме боярских боярынь; что, подавая гостю водку или вино, они наперед сами всегда пригубливали чарку.
  
   Этот обряд, подтверждая самым делом все рассказы о затвор­ничестве русских женщин, о раздельности древнерусского общест­ва на особые половины,- мужскую и женскую, вместе с тем показывает, что личность замужней женщины, хозяйки дома, приобретала для дружеского домашнего общества высокий смысл домодержицы и олицетворяла своим появлением и угощением самую высокую степень гостеприимства. В этом обряде вырази­лась также чисто русская форма уважения к женской личности вообще, ибо земные поклоны, как мы уже заметили, были перво­зданного формою наиболее высокого чествования личности.
  
   Итак, затворничество женской личности, ее удаление от муж­ского общества явилось жизненным выводом тех нравственных начал жизни, какие были положены в наш быт восточными, византийскими, но не татарскими идеями. Не у татар мы заимство­вали наш терем, а он сложился мало-помалу сам собою, ходом самой жизни, как реальная форма тех представлений и учений о женской личности, с которыми мы познакомились еще в самом начале нашей истории и которые в течение веков управляли воспитанием, образованием, всем развитием русской женщины.
  

0x01 graphic

Царица Наталья Кирилловна,

вторая жена Алексея Михайловича. Рисунок нач. 20 в.

  
   С одной стороны, представление о нескончаемом ее детстве, хотя и выросшее из своеобразных родовых определений, но вко­рененное главным образом учением пришлой восточной культу­ры; с другой стороны, вскорененное той же культурой представ­ление о низменном достоинстве женского существа вообще, представление древнезмииного соблазна, который является как бы прирожденным качеством в женской личности,-- все это вместе, невидимыми путями, самим духом этих представлений, помогло создать для женской личности положение, так выра­зительно описанное Котошихиным.
  
   Когда старая наша жизнь должна была свести свои счеты, обнаружить, что именно ею сделано в течение веков, к каким итогам пришли все начала, положенные в ее бытовую почву, и это время, т. е. в конце XVII ст., и женская личность должна была выразить себя во всей полноте, высказать все, что она могла сказать. В это время она действительно и высказывает нее, чем было исполнено ее развитие. Но разновидные типичес­кие черты, в каких обозначилась женская личность допетровской Руси, сплетаются в один идеальный образ, который господствует над всеми остальными и служит, если не всегда основою, то всегда неизбежным покрывалом каждого женского характера.
  
   Это образ постницы, образ иноческого благочестия в миру, ино­ческой чистоты и строгости нрава, иноческого освещения всех помышлений и всех поступков, всякого движения душевного и телесного. В этом только образе познавалась нравственная красота женской личности.
  
  
  

0x01 graphic

Правительница Софья Алексеевна

   ...Время Софьи на самом деле было византийским временем в нашей истории.
   К концу XVII ст. Московский Двор на самом деле представил зрелище Двора Византийского, а Москва уподо­билась Константинополю, в века его общественных и политичес­ких смут. Тогда и в Москве в богатых хоромах и в бедных избах, на улицах и площадях, по всем стогнам града, раздавались горячие толки и споры, суждения и рассуждения о том, как веровать, как спасти себя; толковали и спорили о правой вере, о старом благочестии и о новом нечестии; о том, как складывать персты, сколько раз говорить аллилуйя, сколько просфор употреб­лять в служении, сколько концов должно иметь изображение креста, как писать имя Иисус, каковы должны быть архиерейские клобуки и посохи, как должно звонить на колокольнях и т. д.
  
   Доходили и до превыспренних вопросов: начали даже св. Троицу четверить, отделяя особый престол, четвертый, для Спасителя. И точно так же, как в Византии, повсюду слышались ярые анафемы друг другу. "Что се, Господи, будет! восклицали иные в недоумении. Там на Москве клятвы все власти налагают на меня за старую веру... И здесь у нас между собою стали клятвы, и свои други меня проклинают, за несогласие с ними в вере же..."
  
   Современник этой эпохи Симеон Полоцкий говорит, между прочим:
  
   "Не тако ли у нас ныне деется: ныне разглагольствуют о богословии мужие, разглагольствуют и отроки, беседуют в лесах дивии человецы, препираются на торжищах скотопродатели, да не скажу в корчемницах пьяные. Напоследок и буия женишца (женщины) словопрение деют безумное, мужем своим и церкви пререкающе..."
  
   В царском дворе копошились подземные, тайные козни, кра­молы, интриги, поднимались мгновенно и мгновенно падали и погибали люди; неистовствовали стрельцы в самых внутренних комнатах дворца, совершая убийства у самого его крыльца; неистовствовали ревнители старого благочестия в самой Грано­витой палате, ведя с патриархом торжественный публичный спор о вере, в присутствии царицы и царевен... Словом сказать, в это время византийская идея торжествовала в Москве со всех сторон и во всех видах.
  
   К довершению изумительного подобия с Византией и в Москве в образе царя является постница-девица, и тут же с нею является целый ряд дел и событий, с полнейшим отпечатком своих ви­зантийских первообразов.
  
   Византийская культура понятий и здесь вырастила свой плод, царевну Софью, которая по идеалу византийских женщин смелою рукою взялась делать царское дело.
  
   У царя Алексея Михайловича осталось большое семейство: три сестры, потом два сына и шесть дочерей от первой супруги, сын и две дочери от второй, которая осталась вдовою. В сущности, вся эта семья распадалась на два рода, по происхождению цариц. Старшее племя принадлежало роду Милославских, млад­шее -- роду Нарышкиных. Старшее племя было сильнее и по своему составу, и по возрасту лиц, и по числу, и по характеру приближенных людей, обыкновенно всех царских родственников, а также родственников этим родственникам и т. д.
  
   Младшее племя было слабее, потому что по молодости положения не успело еще пустить во дворце и государстве таких широких и глубоких корней, связей, на каких давно уже держался род Милославских. На стороне Милославских, кроме того, было право старшинства; наследниками престола являлись двое сыновей Милославской; старших по возрасту. Федор и Иван. Но и тот и другой были слабы здоровьем, а Иван был слаб и умом.
  
   Таким образом право родового старшинства должно было усту­пить праву государственных интересов и наследие престола по необходимости клонилось на сторону Нарышкиных, на сторону здорового и умного ребенка, царевича Петра, у которого к тому же была жива и мать-царица Наталья, по смыслу своего положе­ния все-таки старшая во всей царской оставшейся семье, старшая своим царственным вдовством, не только в своем, но и в другом, чужом роде.
  
   К несчастью, это именно обстоятельство и послужило семенем нескончаемой вражды и ненависти между двумя родами. Для Милославских царица Наталья Кирилловна была уже тем нена­вистна, что она была им мачеха, а мачеха в родовом быту по естественной причине всегда становилась как бы поперек дороги для детей и родичей первой жены, всегда вносила остуду в любовь отца к старой семье, по той причине, что являлась представителем и естественным покровителем своей новой семьи.
  
   Здесь к источнику одной нераздельной семейной любви сходи­лись два друг другу чуждых рода, которые вечно и боролись за свое право стоять ближе к этому источнику. Около царского престола таким образом собралось в это время достаточно обоюд­ной вражды и ненависти.
   Встал род на род, и начались усобицы.
  
   По законному порядку царское наследство получил старший из сыновей Федор Милославский. Подземные, ни кем не видимые силы дворских интриг тотчас и обнаружили свое действие. На­рышкины подверглись гонению, от них отнят был самый сильный человек из приближенных, боярин Матвеев. Царицу с малолетным царевичем намеревались даже совсем выселить из Кремля, т. е. из государева дворца.
  
   Само собой разумеется, что Федор упразднил бы значение и влияние и того и другого рода, если бы царствовал долго, ибо в таком случае род его царицы, новый род, постепенно вытеснил бы прежних старых дворских родичей. Но он, как мы сказали, был слаб здоровьем и умер преждевременно, оставив 15-летнюю вдову, царицу Марфу Апраксину.
  
   Наследство по порядку старшинства должно было перейти к царевичу Ивану Милославских, слабому и здоровьем, и умом. Тогда уже не род Нарышкиных, в это время бессильный, а здравый разум боярства и дворянства определил быть на царстве царевичу Петру, а не Ивану, тем более, что и сам болезненный Иван с охотою отказался царствовать.
  
   Все это было обдумано, конечно, не в тот один час, когда скончался царь Федор.
  
   Об этом думали и гадали еще при его жизни, видя безнадежное его положение. Но так думала одна сторона, держа в уме вместе с личными и общие выгоды царства; другая сторона, род Милославских думал иначе и также, преду­гадывая события, готовился заранее защищать свои выгоды и права.
  
   Старшее племя гораздо сильнее чувствовало оскорбление, когда перевес падал на сторону младшего племени. На то оно и было старшим, чтобы владычествовать во дворе отца; а между тем владычество силою обстоятельств готово было ускользнуть из его рук. Требовалось употребить последние усилия, чтобы спасти царствующее положение своего рода.
  
   Но какая же рука могла взяться за это дело?
  
   Мужской руки не было, царевич Иван был неспособен; а женской и, главное, де­вичьей руке, ибо налицо оставались только девичьи руки, было совсем не прилично, да и не только не прилично, но и ни с чем не сообразно браться за такое мужественное, великое государ­ственное дело. Это было бы нарушением всех старых, от века строго чтимых домостроев и уставов жизни, это было бы неска­занным стыдом и посрамлением и жизни и самого этого дела. Сло­вом сказать, такой подвиг противоречил всему умоначертанию древнего русского быта. И однако же именно такой подвиг со­вершился.
  
   Девичья рука без девичьей застенчивости и без малей­шего девичьего стыда взялась за дело и крепко его держала не­сколько лет.
  
   При неспособном и постоянно больном брате умные сестры, по необходимости, должны были заступать его место, поддержи­вать его значение и влияние на дела. Если брат по природной неспособности вовсе не мог держать себя царем, то ведь он был не один: за ним стоял целый легион царедворцев, ласковцев, милостивцев его рода, которые теряли и приобретали с ним вмес­те, неразлучно и неразрывно. Для этих ласковцев нужна была опора. Они должны были непременно найти, создать для себя эту опору из тех, конечно, материалов, какие оказывались налицо. А налицо были родные единоутробные сестры неспособного царя, цветущие возрастом и здоровьем.
  
   Около них и должно было сосредоточиться все то, что нуждалось в опоре; в их-то тереме и должна была утвердиться эта опора. В самом деле, к кому было обращать­ся за покровительством, за помощью; за кого можно было спря­таться в опасном случае; чьим именем можно было защищать себя или прокладывать себе выгодную дорогу; кто действительно спо­собен был защитить гнездо Милославских от всяких дворских не­взгод.
  
   Таким образом, терем сестер-царевен сам собою постепен­но стал приобретать значение силы, стал приобретать политиче­ское значение в государстве, чего никогда не бывало и никогда не могло быть в обыкновенное время, о чем невозможно было и подумать, о чем никогда не могли думать и сами царевны.
  
   Но та­кова сила исторических обстоятельств.
  
   Они делают иной раз чу­деса.
   Государственная смута выдвигает вперед, на первое место именно то, что так заботливо и попечительно, с такими авторитет­ными поучениями целые века пряталось назади, подальше от люд­ских глаз.
  
   Государственная смута выдвигает вперед, на первое место, запрятанный в глубине двора девичий терем, дает ему небывалый политический смысл, успевает водворить этот смысл в девичьем уме, в том именно уме, который никогда и ни в каком случае и не признавался за ум, которому внимать было стыдом и посрамлением для всякого мужчины, т. е. для ума настоящего.
  

0x01 graphic

Боярыня Морозова посещает протопопа Аввакума в заключении

  
  
   "Да что на тебя дивить? У бабы волосы долги, да ум короток!" -- писал Аввакум к своей возлюбленной ученице боярыне Морозовой.
  
   И вдруг этот короткий ум становится умом целого события, не­скольких событий, умом всего государства. Как же не подивиться этому! Государственная смута создает девичьему терему положе­ние, о каком никогда не могли мечтать все Аввакумы нашей стари­ны. И терем сам чувствует, что такое положение ему по плечу, что достает у него силы удержать за собою это положение.
  
   Словом сказать, девичий терем как бы в отмщение за свое удаление от живой жизни перемудряет мудрость целых веков, выступает на сцену истории и мутит царством; производит в государственном дворе революцию, становится заводчиком неслыханного кроворазлития и в 1682 г., во время стрелецкой казни бояр, и в 1698 г., во время царской и боярской казни стрельцов.
  
   В тереме дочерей царя Алексея было шесть девиц, уже воз­растных, стало быть, способных придавать своему терему разумное и почтительное значение. В год смерти их брата, царя Федора, когда терем явно выступил вперед, старшей царевне Евдокеи было уже 32 года, младшей Феодосии 19 лет. Средний возраст принадлежал, по порядку старшинства, третьей царевне Софье; ей было около 25 лет. Второй по старшинству -- Марфе было 29 лет, четвертой -- Екатерине 23 года, пятой -- Марье 22 года.
   Все такие лета, которые полны юношеской жизни, юношеской жажды. Естественно было встретить в эти лета и юношескую отвагу, готовность вырваться из клетки на свободу, если не полную готовность, то неудержимую мечту о том, что жизнь на воле была бы лучше монастырской жизни в тереме.
  
   Ведь жили же люди свободно, такие же православные, такие же девы, например в древнем Цареграде; такие же девы управляли там государством.
  
   Сестры-царевны это знали.
   Они не могли этого не знать, потому что весь круг их познаний, их начитанности заключался именно только в знакомстве с византийскою историею и литературою. Устав ка­ждодневной жизни требовал чтения, как душеполезного подвига. Кроме поучений на каждый день, они читали жития; и конечно жития св. жен были для них несравненно и назидательнее, и лю­бопытнее других житий. Здесь они знакомились не только с ино­ческими идеалами, но и вообще с условиями, мотивами, формами, порядками и событиями византийской жизни.
  
   В это время они должны были особенно хорошо знать византийскую историю, ибо в миру двигался раскол, шли непрестанные толки и споры о вере, которые очень часто утверждали свои положения на этой истории. На каждом шагу приходилось если не читать, то слышать о том или другом событии этой истории, о той или другой исторической личности.
  
   Припомним, что в 1682 г. царевны сами ходили рассуж­дать с раскольниками о делах веры в Грановитую палату. Знако­мые терему люди, в числе которых находился, например, такой знаток тогдашней книжности, как Сильвестр Медведев, не говоря уже о его учителе, Симеоне Полоцком, который, как увидим ниже, едва ли не был главным просветителем терема, всегда с рабо­лепием готовы были и указать и рассказать все то, что было нуж­но или что возбуждало особое любопытство.
  
   С большою вероят­ностью возможно полагать, что терем часто рассуждал о том, как живали и что делывали когда-то в Цареграде тамошние цари и ца­рицы. Подражание Цареграду обнаруживалось во многом. Отец царевен Алексей Михайлович даже в украшениях своего дворца прямо брал за образец дворец Цареградский: и у него так же, как у тамошних царей, по сторонам трона лежали рыкающие львы.
  
   Брат царевен царь Федор Алексеевич замышлял установить по-цареградски служебное старшинство боярских чинов по трид­цати четырем степеням, причем указывались и греческие наиме­нования таких чинов: Доместик, Севастократор, Дикеофилакс, Стратопедархис и т. п. Все это было, конечно, вычитано в царст­венных исторических книгах. Немудрено, что, подражая формам быта, подражали и византийским поступкам, тем более что, вся культура знания или образованности шла оттуда же, вся выра­ботка мысли и даже воображения была построена по византий­ским началам. К этому приводила вся наша старая книжность, чтение и умение.
  
   Византийская литература и история воспитывала умы, оп­равдывая или обличая поступки и подвиги своими примерами, на­правляя самую жизнь к своим идеалам. В затруднительных об­стоятельствах справлялись с нею, как с мудрою советницею. Та­ким образом, умы терема были по необходимости исполнены понятий и идеалов византийских. При жизни отца в тереме, ко­нечно, господствовали одни только постнические идеалы.
  
   Те же идеалы остались бы господствующими и при жизни брата, т. е. до конца, если бы этот брат, царь Федор, обладал прочным здо­ровьем; был бы прочен на царстве. Но именно болезненное и без­надежное состояние его здоровья и было причиною, что идеалы терема устремились к другим целям.
  
   Болезнь царя подавала не малый повод и не одним царевнам размышлять о том, что будет с царством или, вернее, что будет с людьми приближенными к царскому родству Милославских.
  
   Болезнью Федора почва Милославских колебалась.
   Единым прибежищем оставался цветущий здоровьем и возрастом терем. Можно с большою основатель­ностью думать, что ввиду таких обстоятельств еще при жизни Федора по терему стала ходить византийская мысль о возможности при слабом и неспособном брате править государством способ­ной сестре.
  
   Мысль очень смелая для русской жизни, но она твер­до опиралась на авторитет той же истории, которая укрепила в этой русской жизни и самый идеал терема.
  
   ***
  
   Терем восторжествовал.
  
   Царем стала девица.
   Девица вместо монастыря попала на трон, вместо схимы облеклась в порфиру.
  
   Царь-девица становится государственным, официальным лицом; как царь является на публичных церемониальных выходах. А так как публичные церемониальные выходы царя совершались боль­шею частию по случаю церковных празднеств и разных годовых церковных торжеств, то девица и на этих празднествах и в самом храме, во время торжественной службы или крестного хода, ста­новится из мирских первым человеком.
  
   Ей воздают подобающие почести.
  
   ***
   Можно, однако ж, догадываться, что необычайные поступки терема производили не совсем хорошее впечатление на народ.
  
   На том же самом соборе, когда оскорбленная царевна Софья, ска­завши в угрозу: "пойдем из царства все вон", встала с царского престола и с иконою в руках отошла с сажен прочь, а Палата вы­разила готовность умереть, головы свои положить за царствую­щий дом, то иные стрельцы тут же возгласили: "Пора, государыня, давно вам в монастырь! Полно царством-то мутить! Нам бы здоро­во были цари государи, а без вас пусто не будет". "И быст ей зазорно вельми и с великим стыдением седе на царское место",-- говорит Савва.
  
   После таких отзывов зазорное поведение терема, конечно, должно было вскоре присмиреть.
   На это указывает по крайней мере то обстоятельство, что по "умирении мира", по окончании стрелецких смут, почти целые три года терем уже не выходил на улицу, нигде не являлся пред глазами всенародного множества.
  
   Его руководитель, царевна Софья снова начала свои публичные выходы, кажется, не раньше 1685 года. В этом году января 15--21 она ездила с царем Иваном к освящению главной церкви в Воскресенском монастыре (Новый Иерусалим), на Истре, а 5 июля явилась с царями в Успенский собор к молебну, празд­новать годовщину победы над раскольниками. Затем ее выходы год от году учащаются и в последний 1689 год становятся обык­новенными.
  
   С 1685 г. она постепенно, все больше и больше входит в обряд­ную роль царя, т.е. принимает публичные знаки подобающих царю почестей, даже явно требует таких почестей; старается при всяком торжественном случае занять первенствующее царское место; всегда выходить на церковные праздничные службы или вместе с братом, царем Иваном, или же с обоими царями, если выходит и другой брат, Петр-- иногда шествует в одной карете с царем Иваном. Но нередко она и одна, как царь, совершает це­ремониальный открытый выход в собор к церковной службе, соб­людая в точности все обрядовые действия: принимает от патриар­ха благословение, знаменуется (молится) у местных икон и ста­новится на царицыном месте, но с открытыми запонами или зана­весами, что и придает этому женскому месту значение уже места царского.
  
   Даже и в то время, когда в собор идут царь Иван с царицею и царевны, она, чтобы выделиться от семьи, идет особо и входит в церковь особыми и притом главными дверями, запад­ными, тогда как те входят обыкновенно южными, а царевны даже северными. На службе, например, у панихиды, когда не требова­лось стоять на царских местах, Софья все-таки становилась подле царей, именно с левой стороны, в то время как царица ста­новилась обыкновенно вдали, за царицыным местом.
  
   На панихидах патриарх творит и ей поклон, наравне с царем.
  
   ***
   Царевна являлась торжественно, по-царски, и в крестных ходах, особенно в монастыри Новодевичий и в Донской; присут­ствовала по-царски на освящении новых церквей; совершала тор­жественные отпуски войска в походы и встречи из походов, со­провождая при этом полковые иконы. В дни царских именин она вместе с царем Иваном жаловала боярство и служилое дворян­ство, дьяков и гостей водкою, в Передней палате.
   ***
   Само собой разумеется, что во Дворце терем царевен поль­зовался еще большею свободою. Здесь в это время он был полно­властным хозяином всего дома, свободно отворял все двери, даже свободно отпирал сундуки с царскою казною и брал казны, сколько было надобно. Известно, что, например, в 1685--1686 г. из Новгородского приказа царевны Софья, Екатерина, Феодосия брали деньги не один раз; для Софьи отпущено однажды 2000 р. В прежнее время царевны получали деньги на свои необходимые надобности или из рук царицы, или из рук государя; были, так сказать, в детской зависимости от отца и матери или же от ца­ря -- брата и вообще от хозяина дома.
  
   Большие деньги, вроде тысячи, они получали, и то только старшие царевны, в каких-либо чрезвычайных случаях, в виде дара. Так, например, по случаю смерти царицы Марьи Ильиничны Милославских царь Алексей "велел поднести по приказу покойной царицы" царевнам, своим сестрам, а ее золовкам, Ирине, Анне, Татьяне, по тысяче рублей. Но при Софье терем уже не затруднялся брать казну собственными руками.
   Была своя воля. Он не затруднялся выбирать себе надобные вещи и из царских кладовых.
   ***
   В 1685 г. царевны выстроили себе трехэтажные каменные палаты и великолепно их украсили живописью. В нижнем этаже этих палат устроена тогда особая палата, "где сидеть с бояры, слу­шать всяких дел", т. е. устроена и в девичьем терему думная боярская комната. В этих палатах, в числе разных живописных изображений, находились также и персоны благоверных царевен, которые сначала изобразили было себя в порфирах, но потом, ве­роятно, одумались, вследствие каких-либо дворских толков, и велели написать вместо порфир шубки с кружевы обнизными и с каменьи.
   *
   Очень понятно, что, когда терем стал владыкой царского дома, около него должна была собраться толпа искателей его милости и устроителей своего благополучия. Царевен, как подоба­ло, окружила лесть тогдашней учености и книжности в лице при­дворного учителя Симеона Полоцкого и достойного его ученика Сильвестра Медведева с их друзьями. Царевнам, как и в прежнее время их отцу, а потом брату, эти придворные стихотворцы писа­ли на виршах поздравления и приветствия, нечто вроде од, в ко­торых непомерно восхваляли их высокие достоинства, дарования и добродетели. Такие вирши писались каллиграфически на особых расцвеченных красками листах, и царевны помещали их в своих комнатах на стенах, в рамках, вместе е фряжскими листами (эстампами).
   *
   Наконец ее возвеличили сокровищем седми даров Духа Свя­того.
   Эти дары были описаны с величайшею лестью в особой книж­ке: "Дары Духа Святого", с приложением гравированного изобра­жения царей и царевны и на другом листе кн. Голицына и иных персон.
   *
   Должно думать, что и другие сестры царевны принимали жи­вое участие в сношениях и беседах с тогдашними учеными пи­итами.
   Мы уже заметили, что церковная начитанность была насущной потребностью того времени и особенно для терема, ставшего во главе тогдашних общественных движений, получившего в свои ру­ки царскую власть и тем самым сосредоточившего около себя все то, что по своему образованию стояло тогда впереди.
   ***
   Терем царствовал, конечно, по той только причине, что на­лицо не было царя: один был неспособный, другой мал возрас­том.
  
   Как только вырос и укрепился малолетний царь, тогда и окончилась воля царь-девицы.
  
   Первая решительная встреча двух соперников, как и следовало ожидать, произошла на церковном торжестве, ибо на этих торжествах царский сан и государева особа обозначались для всенародных очей несравненно виднее; а следовательно и несравненно виднее обнаруживалось зазорное совместничество двух царственных особ.
  
   Софья очень хорошо по­нимала значение этих царских выходов и не пропускала случая показаться народу в царственном величии.
  
   Выходы ее становились год от году чаще.
  
   Обыкновенно она выходила вместе с братом Иваном и, по всему вероятию, даже и вынуждала его, постоянно больного, сопутствовать ей в этих торжественных шествиях. В иное время, особенно в последний год, она и одна являлась на этих выходах. Царь Петр появлялся на церковные торжества из­редка, в самых важных случаях. Он не тем был занят, да, вероят­но, по возможности избегал и зазорного для себя совместничества с ненавистницею сестрою...
   ***
   Но кроме политических причин ее радости, существовала осо­бая и главнейшая, сердечная, причина, которая должна была дей­ствовать еще живее. Голицын был другом царевны и ее наперсни­ком.
  
   Разлука с ним уже давно ее томила.
  
   ***
  
   В то самое время, как Петр без оглядки торопился добрать­ся скорее до монастыря, чтобы найти себе за его стенами без­опасное место, благочестивая царевна, окруженная стрельцами, слушала акафист в церкви Казанской Богоматери, а вернее, упо­мянутый выше канон: "многими содержим напастями".
  
   На самом же деле под этим благочестивым обликом она вела решительный заговор против брата и его семьи.
  
   Во дворце и между стрельцами в это время распространялся уже слух, что в эту ночь придут из Преображенского потешные конюхи и побьют царя Ивана и всех его сестер, следовательно, распространялся слух о нашествии Петра на терем. 9 августа царевна с братом Иваном служила па­нихиду в Архангельском соборе по своим государским родителям, а потом она одна ходила и в Вознесенский монастырь и там также служила панихиду у гробов цариц.
  
   Приближались обстоятельства очень трудные и опасные; они-то и заставляли царевну обращать­ся к памяти родителей в это необыкновенное для подобных молений время. 11 августа вечером она торжественно, в сопровож­дении боярства и дворянства, проводила из дворца в Донской мо­настырь чудотворную икону Донской Богоматери, которая сопутст­вовала полки в Крымском походе и оставалась еще пока во двор­це. Там она слушала всенощную; а на другой день, 12 августа, ходила туда к ранней обедне. 14 и 15 августа, по случаю празд­нования Успения, совершены были обычные праздничные торжест­венные выходы в Успенский собор ко всенощной и к обедни, в сопутствии бояр, думных и ближних людей. 17 августа царевна ходила молиться в Новодевичий монастырь. 18 и 19 числа совер­шила с братом празднование Донской Богородицы с обычным крестным ходом в Донской монастырь.
  
   26 августа вечером она опять ходила молиться в Новодеви­чий монастырь, оставалась там всю ночь и воротилась в Москву за час до света. Все эти благочестивые ночные бдения соверша­лись, однако же, с тою целью, чтобы свободнее вести переговоры с стрельцами, ибо стрельцы всегда непременно сопровождали цар­скую особу, особенно в ночных выходах.
  
   Наконец, 29 августа, царевна сама уже решилась отправить­ся в Троицкий монастырь к разгневанному брату Петру. За 2 часа до вечера она отслушала в Успенском соборе напутственный молебен; оттуда ходила молиться у родительских гробов в Архан­гельский собор и в Вознесенский монастырь, молилась в Чудовом монастыре, на Троицком подворье и в приходской церкви Возне­сения на Никитской. "И из той церкви изволила она великая госу­дарыня взять чудотворный образ Пресвятые Богородицы Казан­ские и быть в соборной церкви Казанские Богородицы, что в Китае (городе), а от той церкви, с тою святою иконою, иттить в Троец-кой Сергиев монастырь". Ее сопровождали бояре, окольничие, думные дворяне, стольники и стряпчие.
  
   Известно, что Петр воротил ее из этого похода, грозя, что если пойдет, то "поступлено будет с нею нечестно".
  
   Она воротилась в Москву 31 августа в 7 часу ночи, по нашему счету во втором пополуночи, на 1 сен­тября, с решимостью поднять на Петра все государство.
  
   Но через неделю, 7 сентября, была сама отрешена от владенья царством.
  
   Открыв налицо все ее замыслы, Петр написал письмо к стар­шему брату Ивану:
  
   "Сестра наша, царевна Софья Алексеевна, государством нашим начала владеть своею волею, и в том владе­нии, что явилось особам нашим противное и народу тягость и наше терпение, о том тебе, государь, известно. А ныне злодеи наши Федька Шакловитый с товарищами... умышляли о убийстве над нашим и матери нашей здоровьем... А теперь, государь бра­тец, настоит время нашим обоим особам Богом врученное нам царствие править самим, понеже пришли есми в веру возраста своего, а третьему зазорному лицу, сестре нашей, с нашими двумя мужескими особами в титлах и в расправе дел быти не изволяем; на тоб и твоя б, государя, моего брата, воля склонилася, потому что учала она в дела вступать и в титлах писаться собою без нашего изволения; к тому же еще и царским венцом, для конеч­ной нашей обиды, хотела венчаться. Срамно, государь, при на­шем совершенном возрасте, тому зазорному лицу государством владеть мимо нас!"
  
   Этими словами Петра о зазорном лице древний русский век высказывал свой приговор женской личности вообще и подвигу царевны в особенности.
  
   Помимо всех преступных замыслов, этот подвиг был сам по себе зазорен и несовместим ни с каким поло­жительным идеалом века.
   Срамно было мужским особам, в обще­ственном деле, стоять рядом с личностью девицы, а еще более на­ходиться в ее обладании, в ее воле.
   Не преступным только яв­лялось ее лицо, но и зазорным, на что особенно и указывает оскорбленный Петр.
  
   "Пора, государыня, давно вам в монастырь!" мыслил древний век, в лице ее же пособников стрельцов, опре­деляя тем истинное назначение для девичьей личности, если она лишалась почему-либо возможности пристроить свою судьбу к личности мужской, как было именно в царском быту.
  

АФОРИЗМЫ И МЫСЛИ ОБ ИСТОРИИ

В.О.Ключевский

  
  -- Наука изучает не истины, а только необходимости или потребности, из них вытекающие или ими внушае­мые, как физика изучает силы природы, не понимая их источника, т. е. самой природы.
  -- Наша история идет по нашему календарю: в каждый век отстаем от мира на сутки.
  -- Наша неуравновешенность и неустойчивость от излиш­ней вескости головы, т. е. от слишком высоко помещен­ного центра тяжести (возвышенность чувств и мыслей, высоко держим головы).
  -- Наше будущее тяжелее нашего прошлого и пустее настоящего.
  -- Наше общество -- случайное сборище сладеньких лю­дей, живущих суточными новостями и минутными эсте­тическими впечатлениями.
  -- Наше сочувствие религиозной старине не нравственное, а только художественное: мы только любуемся ее чувст­вами, не разделяя их, как сладострастные старики лю­буются молоденькими девицами, не будучи в состоянии любить их.
  -- Не человек, а комок злости.
  -- Недостаток теперешнего обтянутого дамского костюма тот, что он не столько прикрывает то, что есть, сколько обнаруживает то, чего нет.
  -- Незамужние жены из запретного плода превращаются в контрабанду с фальшивой пломбой: их уже не скры­вают, но говорят, что приобрели их согласно с действую­щим нравственным тарифом.
  -- Некоторые думают, что стоит только обозвать всех дураками, чтобы прослыть умным.
  -- Некоторых профессоров любят слушать только пото­му, что слышат от них свои собственные слова.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

 Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2023