ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Каменев Анатолий Иванович
Наследник Престола должен быть воином...

[Регистрация] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Найти] [Построения]
 Ваша оценка:


  

На­следник Престола должен быть воином...

  
   0x01 graphic
  

Екатерина Вторая,

в окружении семейством и ближайшими придворными.

С гравюры 1784 г. Сидо.

О ПРИНЦИПАХ ВОСПИТАНИЯ НАСЛЕДНИКА ПРЕСТОДА И ЦАРСКОЙ ВЛАСТИ

Л.А. Тихомиров

   Вступление (А.К.)
  
   Внешние факты жизни Льва Тихомирова таковы: родился 19 января 1852 г. на Кавказском побережье Черного моря в военном укреплении Геленджик, где отец его был военным врачом.
   Кончил курс керченской Александровской гимназии и осенью 1870 г. поступил в Московский университет.
   11 ноября 1873 г. был арестован по делу 193-х. Пробыл более четырех лет в Петропавловской крепости, откуда освобожден в январе 1878 г.
   Не желая быть под административным надзором, он скрылся от родителей, у которых жил по освобождении и в октябре 1878 г. перешел на нелегальное положение. Летом 1880 г. обвенчался с Екатериной Дмитриевной Сергеевой.
   Летом 1882 г. он с женой эмигрировал за границу, сперва в Швейцарию, а затем во Францию, 12 сентября 1888 г. он подал на Высочайшее имя просьбу о помиловании и разрешении вернуться в Россию, что и было даровано ему Высочайшим повелением, состоявшимся 10 декабря 1888 г., 16 января 1889 г. Тихомиров выехал из Парижа и 20 был в С.-Петербурге.
   До конца августа 1890 г. он жил с матерью в Новороссийске, куда из-за границы приехала и его семья. 12 июля 1890 г. состоялось Высочайшее повеление об освобождении Тихомирова из-под административного надзора, и с 3 сентября того же года он поселяется в Москве.
   Скончался в октябре 1923 г. в Сергиевском посаде, под сенью Троице-Сергиевской лавры.
  
   ***
  
   "Убийственная" характеристика Московских князей и Императоров, при всей ее односторонности, схематичности и предвзятости, наталкивает на мысль о том, что верховное руководство государством во многом зависит от личности верховного правителя.
  
   Тщетно надеяться, что необходимые высшему руководителю качества могут быть врожденными. Род - лишь предпосылка, а воспитание и образование - основа будущих поступков и поведения человека.
  
   В свете изложенного, мысли Л.А. Тихомирова интересны тем, что они показываю вектор воспитания и образования лиц, претендующих на высшие места в управлении государством.

Воспитание

  
   Обдуманная система воспитания будущих носителей Верховной власти должна бы была составлять важнейшую династическую заботу, тем более что обстановка, окружающая будущего главу миллионов лю­дей, неизбежно кроет в себе множество опасностей для его развития.
  
   Куртизанство, которое стремится извлекать выгоды путем лести, угождения, потворствования слабостям, может окружать будущего царя еще в его детстве. С другой стороны, немало примеров и обратного, грубо ожесточающего отношения к царственному ребенку, быть может, даже из желания выставить перед родителями свое непричастие куртизанству.
  
   Вот, например, как барон М. Корф описывает воспитание Ни­колая Павловича, доверенного императором Павлом попечениям гене­рала Ламсдорфа.
  
   "Неизвестно, - говорит барон М. Корф, - на чем основывалось то высокое уважение к педагогическим способностям генерала Ламсдорфа, которое могло решить выбор императора Павла... Ламсдорф не обладал не только ни одной из способностей, необходимых для воспитания осо­бы царственного дома, но был чужд и всего того, что нужно для воспи­тания частного лица. Он прилагал старанья лишь к тому, чтобы перело­мить его (воспитанника) на свой лад. Великие князья были постоянно, как в тисках. Они не могли свободно и непринужденно ни встать, ни сесть, ни ходить, ни говорить, ни предаваться обычной детской резвости и шумливости; их на каждом шагу останавливали, исправляли, делали замечанья, преследовали морально и угрозами... Николай Павлович осо­бенно не пользовался расположением своего воспитателя. Он, действи­тельно, был характера строптивого, вспыльчивого, а Ламсдорф, вместо того, чтобы умерять этот характер мерами кротости, обратился к стро­гости и почти бесчеловечно, позволяя себе даже бить Великого князя линейками, ручейными шомполами и т. п. Не раз случалось, что в яро­сти своей он хватал мальчика за грудь или за воротник и ударял его об стену, так что он почти лишался чувств".
  
   Воспитатель очень усердно прибегал также к сечению детей розгами.
  
   "Вообще, - заключает барон М Корф, - если, несмотря на бесконеч­ные препоны, положенные развитию его самостоятельности и особенностям его характера, если вопреки всем стараниям уничтожить в нем исключи­тельность его натуры, опошлить ее и подвести под общий уровень, все-таки из этого тяжкого горнила выработалось нечто столь могучее, самобытное, гениальное, то, конечно, Николай всем обязан своей внутренней силе".
  
   С другой стороны, как ни прав барон Корф в своем порицании та­кой системы воспитания, нельзя не вспомнить, что у нас целый ряд за­мечательных монархов вышел именно из детей, в молодые годы испы­тавших много огорчений и унижений: таким был Иоанн Грозный, таким был Петр I. Наоборот, из детей особенно тщательно и любовно воспи­тываемых, выходили иногда монархи без воли, как, например, Алек­сандр I, любимец своей бабушки.
  
   Вообще, если дело воспитания и его приспособление к субъектив­ности дитяти представляет столько трудностей во всякой семье, то в семье царской оно еще гораздо труднее. Понятно, что в этом случае не может быть никаких правил единообразно установленных.
  
   Можно лишь сказать, что воспитание наследника Престола есть дело столь важное, что августейшим родителям следует обращать на этот пред­мет самое глубокое внимание и не жалеть своего времени, посвя­щаемого этому делу.
  
   В пример обратного можно, однако, сослаться на того же барона Корфа. Сам император Павел любил быть с детьми. Но императрица относилась к ним иначе. Великий князь Николай Павлович в раннем детстве только раз или два в день пользовался свиданиями с матерью. Свидания продолжались час или два. В 1798 году в течение срока от 5 мая до 1 июня, Николай Павлович провел с матерью не более 6 или 7 часов. В ноябре виделся с нею 15 раз.
  
   "Вообще, - говорит барон Корф, - по сохранившимся преданиям императрица Мария Федоровна (супруга императора Павла) этот во­площенный ангел доброты и милосердия в младенческом возрасте своих детей была с ними довольно холодна и суха, находясь сама в то время в полном цвете лет и быв, как по вкусу, так и обязанностям своего сана, развлечена многочисленными увеселениями и придворными пышностя­ми, не всегда оставлявшими досуг для попечений материнской заботли­вости".
  
   Лишь впоследствии, оставшись во вдовстве, она предалась все­цело надзору за воспитанием двух младших сыновей.
   *
   Но если приспособление к индивидуальности ребенка все-таки есть дело педагогического такта воспитателей, то имеется несколько общих условий, одинаковых для всех субъективностей.
  
   Так, на первом же месте обязательное условие составляет внима­тельное религиозное воспитание. Ничто не дает столь много основ для развития качеств, необходимых для будущего монарха.
  
   Монарх должен знать, что если в народе нет религиозного чувства, то не может быть и монархии.
  
   Если он лично не способен сливаться с этим чувством на­рода, то он не будет хорошим монархом. Между ним и народом всегда будет протянута завеса взаимного непонимания.
  
   И недостаточно сказать, что для монарха необходима религиозное чувство: необходима та же самая вера, какая одушевляет народ, то же понимание, то же ощущение. Если монарх может, и это очень полезно, стоять в отношении религиозной сознательности выше народа, то лишь при условии, чтобы, стоя впереди, он находился, однако, на той же са­мой почве.
  
   У нас, в России, это условие нередко отсутствовало.
   Наша правительственная политика, столь разрушительная в отношении Церк­ви, а потому разрушительная и в отношении основ народной психоло­гии, и основ самой самодержавной власти, зависела в чрезвычайной степени от того, что религиозность царствующих особ нередко носила характер не православно-церковного, а субъективного (протестантского) чувства.
  
   Конечно, народ не мог замечать этого непосредственно, и, видя неподдельное благочестие царя, полагал себя в полной близости с ним. Но на церковной политике религиозный субъективизм сказывался очень тяжко, и конечно, только вследствие него наша церковность в течение 200 лет могла двигаться по тому фатальному пути, на который ее поста­вил Петр Великой.
  
   Чувство и понятие коллективной религиозности (т. е. православное чувство) никогда не допустили бы реформу Петра продержаться столько времени, к подрыву влияния Церкви на народный дух.
  
   А это чувство православной, церковной, коллективной религиозно­сти выращивается не лекциями учителей Закона Божия, а участием в церковной жизни.
  
   Вот этот элемент необходимо должен входить в воспитание августей­ших детей.
   Их религиозное воспитание должно происходить в более сердеч­ном приходе, нежели дворцовая церковь. Дворцовая церковь более годится для взрослых, сложившихся, людей, чем для детей, которые нуждаются в воздействии на их душу общей молитвы разнородных прихожан, богатых и бедных, нуждаются в зрелище их общения и равенства перед Престолом Царя Небесного.
  
   Как ни захудал наш приход, но все же коллективная религиозная жизнь в нем есть, а юридическая придавленность его чувст­вуется взрослыми, но не детьми, которые этого почти не замечают.
  
   *
   Здесь мы касаемся одного из таких пунктов воспитания, которые не зависят от педагогического приспособления к индивидуальности ребенка, а имеют общее значение. Влияние доброй обстановки нужно для де­тей всех характеров, и эту чистую, нравственную обстановку должно необходимо обеспечивать для выработки души будущего монарха.
  

0x01 graphic

Великие князья Александр и Константин.

С портрета Лампи

  
   Без сомнения, нелегко достигнуть этого при дворе.
   Самая могуще­ственная воля здесь может принудить скорее к ханжеству и лицемерию, чем к действительной чистоте. Но монархам не трудно обеспечить для своих детей освежающее пребывание в более тихих уголках, в обстанов­ке природы, в соприкосновении с чистой обстановкой трудящегося лю­да, которая способна оставлять благодетельное впечатление на душе будущего верховного попечителя эти трудящихся миллионов народа.
  
   Этим элементом воспитания обыкновенно и пользуются, но едва ли достаточно, и особенно едва ли с должной выдержкой и продолжитель­ностью.
  
   *
  
   Можно сказать вообще, что в деле царского воспитания огромное значение имеет все, дающее знакомство или, по крайней мере, умение находить знакомство с подданными. Задача непосредственного общения с подданными всех званий так важна для носителя монархической Вер­ховной власти, что в воспитании его не следует упускать никаких случа­ев развивать способность и охоту к этому.
  
   Незнакомство с подданными и как бы аристократизация принцев, окружение их преимущественно средой "золотой молодежи" составляет едва ли не наиболее частый не­достаток воспитания их.
  
   А между тем у нас наиболее замечательными монархами являлись большею частью именно те, которые, не быв пред­назначены к престолу или будучи оттираемы от него преднамеренно (как Петр I Софьей), по этому самому имели удобства узнавать поддан­ных подальше от придворной сферы. Таков был Николай I, таков был Александр Ш.
  
   *
  
   В заключение нельзя не заметить, что в большинстве царствующих домов всегда обращали много внимания на физическое развитие на­следника Престола и развитие в нем мужественных черт воина: это со­вершенно правильное, эмпирически установившееся требование царско­го воспитания.
  
   История не знает ни одного монарха, который бы принес благо своему народу, не отличаясь по крайней мере средними качества­ми мужества.
  
   Оно нужно далеко не только потому, что монарх есть по­велитель войск, которым должен внушать почтение.
   Обстоятельство это тоже очень важно.
  
   Последние Бурбоны много пострадали от полной утраты военных способностей и даже военных знаний. Но мужество и самообладание еще более требуются в деле гражданском, а развитие того и другого тесно связано с хорошим физическим воспитанием.
  
   В молодом возрасте оно хорошо соединяется с военной выправкой, которая полезна и для развития самообладания, умения всегда сдерживать свои порывы: это же качество в высшей степени необходимое. Ко­гда мы думаем о том, какие огромные последствия будет иметь каждое слово, каждое движение будущего царя, как много может он сделать зла необдуманным, скороспешным поступком, то мы поймем, как важна выработка в нем с детства умения владеть собой, сдерживаться, умерять свои рефлексы.
  
  

0x01 graphic

Екатерина Вторая с семейством в Царскосельском саду.

С гравюры Бергера.

  

Царские принципы

  
   В числе важнейших обязанностей монархической власти в отноше­нии самой себя находится памятование царских принципов действия и поведения.
  
   Те правила, которые можно назвать "царскими принципами", ко­нечно, имеют значение и для всякого человека, но их совокупность осо­бенно необходима для носителя Верховной власти.
  
   В этом отношении нередко подробно регистрируют довольно мел­кие правила поведения, в чем можно упрекнуть и Монтескье, и нашего Чичерина. Разумеется, есть для среднего человека наиболее практичные правила. Так, весьма полезна осторожность в словах, неспешность по­ступков и т. п.
  
   Еще Пушкинский Борис Годунов наставляет сына:
  
   Будь молчалив: не должен царский глас
   На воздухе теряться по пустому;
   Как звон святой, он должен возвещать
   Велику скорбь или великий праздник.
  
   Часто говорится также о приветливости в обращении, о щедрос­ти и т. д.
  
   Все эти правила в частностях могут быть очень мудры, но по большей части не имеют общего значения, а иногда даже имеют в виду монарха, как правителя, а не как Верховную власть.
  
   В отношении этого последнего рекомендуют все, что клонится к поддержанию "августей­шего" характера власти, который, конечно, тем лучше сохраняется, чем обдуманнее поведение. Слово, не сказанное, редко компрометирует. Сло­во, сказанное неудачно, очень способно подрывать авторитет.
  
   То же от­носится и к поступкам. Пышный церемониал и этикет также основаны на цели, как можно лучше обеспечить августейшую внешность власти, ее величие, ее обдуманность, а при случае замаскировать случайную нетактичность.
   Все это, конечно, нужно, почему и выработано практикой.
  
   *
   Но подобно приемам воспитания, все это не составляет принципа.
   *
   Многие монархи нарочно отбрасывали церемониал и этикет, мно­гие были скупы и ничего существенного не теряли от этого в глазах на­рода.
  
   Многие очень выигрывали тем, что не хранили молчаливости.
  
   Так, Наполеон I значительной долей своей репутации обязан редкой способ­ности кратко и ясно формулировать мысль, определяющую положение или столкновение.
   Этой своей способностью он пользовался столь же удачно для увеличения своего престижа, как Вильгельм Оранский или император Александр III пользовались системой молчаливости. Вообще, все такие мелкие правила относятся к области тактичности, которая тре­бует от каждого человека, прежде всего, умно сообразоваться со своим способностями, пользоваться их сильными сторонами и прятать по­дальше слабые стороны.
  
   *
   Но есть некоторые правила, которые составляют именно принципы монархической власти, так как относятся уже не к пользованию субъек­тивными способностями, а к общему всем царям несению Верховной власти.
  
   *
   Так, одна из главнейших целей царского воспитания - выработка самообладания - потому и важна, что самообладание составляет, безус­ловно, необходимый принцип носителя Верховной власти.
  
   Без самооб­ладания нельзя достойно нести Верховной власти, ибо она имеет глав­ной задачей владеть и управлять всеми правящими силами. Не управляя собой, нельзя править другими. Демократия потому и мало пригодна в качестве Верховной власти, что почти неспособна к выработке самооб­ладания.
  
   Итак, самообладание должно быть признано за необходимый цар­ственный принцип.
   *
  
   Чичерин не без основания возводит в принцип то, что он называет умеренностью.
  
   "Сила власти, - говорит он, - зависит главным образом от лич­ных свойств Государя. Напротив умеренность всегда может быть прави­лом политики.
   Слабый монарх и без того к этому склонен.
   Энергичная же власть может сама себя умерить: в этом состоит высшее ее нравствен­ное достоинство. Не в преувеличении своего начала, а в восполнении его недостатков заключается требование политики, имеющей целью благо под­данных".
  
   Это до известной степени совершенно верно.
   *
   Но главный царский принцип, без сомнения, составляет строжай­шее следование долгу. Величайшее зло, которое может происходить от неограниченной власти, это переход ее в произвол. В этом случае не имеет большого значения вопрос о направлении произвола: по доброте ли сердечной он появляется или по жестокости, он одинаково вреден в положении царя. Дело в том, что царь в правлении не должен иметь личных побуждений. Он есть исполнитель Высшей Воли.
  
   Там, где эта Высшая Воля указывает необходимость кары и строгости, царь должен быть строгим и карать. Он есть лишь орудие справедливости. Для под­данных дается закон, правила поведения, и царь, как Верховная власть, должен блюсти за тем, чтобы это было не пустым звуком, а фактом дей­ствительности.
  
   Он существует не для того, чтобы делать, как ему нра­вится, не для того, чтобы быть тираном или потакать распущенности, а для того, чтобы всех вести к исполнению долга. Поэтому он и сам обя­зан быть носителем долга. Вот величайший царский принцип, при со­блюдении которого монарх только и является действительной Верхов­ной властью нравственного начала.
   *
  

0x01 graphic

Великие князья Александр и Константин Павловичи и великие княжны Александра, Ольга, Мария и Екатерина Павловны. С гравюры Ваалькера

  
  
   Потому-то все выдающиеся государи ставили так высоко свою обя­занность долга. Император Николай Павлович для возбуждения страха перед самой мыслью о ниспровержении законного порядка не считал возможным дать никакой поблажки сосланным декабристам.
  
   А между тем лично он по-человечески их очень жалел.
   Поэтому он послал в Си­бирь Жуковского, приказав дать всякие облегчения сосланным, но от имени самого Жуковского. Государь строжайше приказал, чтобы ни одна душа не знала о том, что эти льготы делаются им самим.
  
   Таково истинное сознание долга. Царь, будучи добрым, представ­лял себя строгим и непримиримым, потому что это было нужно, пока преступники ничем не заслужили милосердия.
   Нужно было, чтобы царя боялись, и он отдавал себя в жертву упрекам в жестокости, а всю славу доброты дарил Жуковскому, лишь бы сохранить для Власти необходи­мый по тому времени грозный престиж.
  
   *
  
   Без сомнения, людям очень приятно быть добрыми и разливать кругом милости.
   Но для монарха это значит распоряжаться чужим доб­ром.
   Тот, Кто сотворил мир, может делать, что хочет, ибо все сущест­вующее есть Его собственность.
   Но царь земной есть власть делегиро­ванная от Бога. Он обязан творить не свою волю, а ту, которая постави­ла его на царство.
  
   *
   Безусловно, обязательный для царя принцип составляет справедли­вость.
   Он не имеет права жертвовать справедливостью ни по личному неудовольствию, ни по милосердию. Иоанн Грозный, этот замечатель­ный теоретик самодержавия, оставил монархам правило, которое следовало бы как царское "зерцало" вывешивать в рабочем кабинете монархов.
  
   "Всегда царям подобает быть обозрительными; овогда кротчайшим, овоща же ярым. Ко благим убо милость и кротость, ко злым же ярость и мучение. Аще ли сего не имеет - несть царь..."
  
   *

0x01 graphic

Александр I .

Его дача близ Павловска. Храм Фелицы в саду.

  
   С принципом долга тесно связан принцип законности.
   Как недавно высказал П. Н. Семенов, "самодержавная власть, от которой единственно исходят законы, сама же первая, издав закон, должна ему подчинять­ся и охранять до тех пор, пока она же не отменить или не изменит его в том же узаконенном порядке". Она (власть) "является ограниченной для самой себя".
  
   "Закон, как выражение воли Верховной власти, есть как бы ее совесть. Подобно тому, как если бы человек, увлекшись проповедью свободы от совести, стал действовать, отрешившись от нее, и довел бы себя этим до падения и гибели, так точно самодержавная власть, если бы она стала сама же первая попирать законы, расстроила бы весь государ­ственный организм и довела бы его и себя до гибели".
  
   *
  
   Милосердие есть праздник Верховной власти.
   Работа же ее и обя­занность - это исполнение долга, поддержание справедливости и зако­на. Лишь в тех случаях, где законная справедливость не совпадает со справедливостью Божественной, является место для отступления от за­кона. Лишь в тех случаях, где это не вредит справедливости, есть место милосердию.
  
   Тот же долг является царственным руководством в устроительных мерах.
  
   Царь есть представитель идеалов народа.
   Царь поставлен Богом не где-то в отвлечении, а на конкретном деле известного определенного народа, а, следовательно, для исполнения задач его истории, его потреб­ностей, его исторического труда.
  
   Если монарх вместо того, чтобы ис­полнять свой долг правит в духе и направлении этих национальных идеалов, начинает поступать, как ему лично нравится, нарушая ту на­циональную работу, для ведения которой получил свою власть, он нрав­ственно теряет право на власть.
  
   *
  
   Вопрос о мотивах такого нарушения долга совершенно безразли­чен.
   Может быть, монарх действовал по доброте своей, но, во всяком случае, он распоряжался тем, что ему не принадлежит, делал то, на что не уполномочен содержанием идеала, для служения которому получил власть.
  
   Делая то, на что не имел права, и, не делая того, что был обязан исполнять, он сам лишает себя основы своей власти. Царь ограничен содержанием своего идеала, осуществление которого составляет его долг. Нарушение же обязанности уничтожает право, связанное с этой обязанностью.
  
   *
   Вот внутренние причины, по которым памятование и соблюдение долга и совершенное отречение от своего произвола составляет первый и главный царский принцип, ибо отступление от него потрясает самую основу монар­хической власти.
  
   За слабостью соблюдения этого принципа страна всегда погружается в величайшие бедствия, ибо она может жить только правильной эволюцией своих жизненных функций, руководство которыми составляет обязанность царя. Он есть как бы машинист, следящий за ходом этой одухотворенной машины, и обращаться с ней произвольно не может, ибо это значит лишь спутать все части механизма, а затем и взорвать всю машину.
  
   *
  
   Как исполнитель долга Верховной власти, монарх есть выразитель духа своего народа. Отсюда вытекает еще важный царственный прин­цип: сознание своей безусловной необходимости для нации.
   Без этого сознания нет монарха.
  
   Необходимость монарха для нации есть действительно величайшая истина при тех условиях, когда монархия возможна, то есть когда народ выше всего ставит этический принцип.
   В этом случай нация не может обойтись без царя.
   Это факт, и царь должен быть в том уверен.
  
   *
  
   Разумеется, царь необходим лишь в том случае, если творит свой долг, а не свой произвол. Но при соблюдении этого правила он, безус­ловно, необходим, и поэтому ни в каком случае ни при каких опасностях, ни при каких соблазнах не может упразднить своей Верховной власти.
   На это не раз указывалось в России различными выдающимися вы­разителями политической мысли.
  
  

0x01 graphic

Медаль, выбитая по случаю бракосочетания Александра I и Елизаветы Алексеевны.

  
  
   Карамзин писал Александру I:
  
   "Россия пред Святым Алтарем вручила самодержавие твоему предку и требова­ла, да управляет ею верховно, нераздельно. Сей завет есть основание твоей власти: иной не имеешь. Можешь все, но не можешь законно ог­раничить ее".
  
   Сам монарх, писал М. Н. Катков, не мог бы умалить полноту прав своих.
  
   "Он властен не пользоваться ими, подвергая тем самым себя и государство опасностям, но он не мог бы отменить их, если бы и хотел".
  
   *
   Дело, однако, при этом вовсе не в воле народа.
   Монарх, по смыслу своей идеи, даже и при воле на то народа, не может ограничить своей власти, не совершая тем вместе с народом беззаконного (с монархиче­ской точки зрения) coup d'Etat.
  
   Ограничить самодержавие - это значит упразднить Верховную власть нравственно религиозного идеала или, выражаясь языком веры, упразднить Верховную власть Божию в уст­роении общества.
   Кто бы этого ни захотел, монарх или народ, положе­ние дела от этого не изменяется. Совершается переворот, coup d'Etat (Государственный переворот - А-К.).
  
   Но если народ, потерявши веру в Бога, получает, так сказать, право бун­та против Него, то уж монарх ни в каком случае этого права не имеет, ибо он в отношении идеала есть только хранитель, depositaire власти, доверенное лицо.
  
   *
  
   В отношении идеала, монарх имеет не права, а обязанности. Если он по каким-либо причинам не желает более исполнять обязанностей, то все, что можно допустить по смыслу принципа, есть отреченье от пре­стола. Только тогда в качестве простого гражданина он мог бы наравне с другими, стремиться к антимонархическому coup d'Etat. Но упразд­нить собственную обязанность, пользуясь для этого орудиями, данными только для ее выполнения, это, конечно, составило бы акт величайшего превышения права, какое только существует на земле.
  
   *
   В истории французской монархии очень светлую страничку соста­вил отказ последнего Бурбона, графа Шамбора, принять корону Фран­ции ценой отказа от белого знамени. Знамя здесь являлось символом. Трехцветное знамя выражало идею власти народа. Белое с лилиями - власть короля. Граф сказал, что вполне убежден в необходимости пар­ламента; он сказал, что сохранит все свободные учреждения, но исклю­чительно по своему убеждению в их пользе, а, не давая никаких обяза­тельств конституционного характера.
   Франция, уже готовая принять его при Мак Могоне, уж готовившая ему встречу, не согласилась на белое зна­мя, и граф Шамбор решил остаться эмигрантом. Едва ли что поддержало во Франции так сильно монархическую идею, как этот отказ последнего Бурбона поступиться тем, что принадлежит не ему, а монархической верховной власти.
   *
   Этот факт необходимости монарха для нации определяет вообще целый ряд основных правил поведения.
  
   *
  
   Необходимость монарха для нации обусловливается верностью са­мой нации духу, признающему нравственный идеал за высший принцип.
   Если в нации этого духа нет, монарх становится излишен и невозможен, и ему остается лишь удалиться с места, так сказать, нравственно опусте­лого. Оно тогда ниже его, недостойно его.
  
   Но пока нация хранит свой нравственный дух, перед монархом вырастают еще два принципа пове­дения.
  
   Во-первых, он должен иметь возможно теснейшее и непосредст­венное общение с нацией, без чего для него совершенно невозможно быть выразителем ее духа.
   Это общение весьма важно даже и в целях управительных. Чичерин приводить прекрасные в этом отношении слова Екатерины II статс-сек­ретарю Попову.
  
   Попов однажды выразил императрице свое изумление перед тем безусловным повиновением, которое она умеет внушать окружающим...
  
   "Это не так легко, как ты думаешь, - ответила императрица. - Во-первых, мои повеления не исполнялись бы с точностью, если бы не были удобны к исполнению. Ты сам знаешь, с какой осмотрительностью я поступаю при издании своих узаконений. Я разбираю обстоятельства, изведываю мысли просвещенной части народа. Когда я уверена в общем одобрении, тогда выпускаю я мое повеление, и имею удовольствие ви­деть то, что ты называешь слепым повиновением. Но, будь уверен, что слепо не повинуются, когда приказание не приноровлено к обычаям, и когда в оном я бы следовала одной моей воле. Во-вторых, ты ошибаешься, когда думаешь, что вокруг меня делается все только мне угодное. Напротив - это я, которая стараюсь угождать каждому сообразно с за­слугами, достоинством и т. д.".
  
   Это действительно "золотые слова", как выражается Чичерин, но в них выражена лишь часть существа дела.
  
   Екатерина хорошо делала, вникая в то, во что можно было вникнуть при тогдашнем социальном строе.
   Она через людей передового дворянства угадывала дух нации.
  
   В этом проникновении духом нации вся суть монархического дела.
  
   *
   Но в условиях жизни свободного народа монарху возможно гораздо более широко вникать в дух нации, подсказывающий необходимость тех или иных мер или указывающий невозможность других.
  
   Для этого не­достаточно опрашивать окружающих.
   Тут нужна целая система спосо­бов общения.
  
   При этом должно заметить, что обязанность монарха выражать дух нации, вовсе не означает непременного выполнения всего, что кажется ее волею.
   Это ошибка лишь слабых правителей, не умевших войти в дух народа.
  
   Говоря о воле нации, необходимо разграничивать действительную волю и кажущеюся.
  
   Действительную волю нации, то, чего народ дейст­вительно желает, но не всегда умеет формулировать, составляют требо­вания, вытекающие из его духа. Только их осуществлением он может быть действительно удовлетворен. Лишь такое исполнение текущих по­требностей и желаний народа, которое сообразно с его духом удовле­творяет прочно, и дает основу для дальнейшего развития и усовершен­ствования принятых мер.
  
   *
  
   Но нация далеко не всегда способна выразить, что именно нужно для такого прочного удовлетворения ее желаний. Под влиянием случай­ностей, ее пугающих, раздражающих, сбивающих с пути ее чувство или рассуждение, нация может выставлять требования, совершенно несооб­разные и несовместимые с ее же действительными желаниями. Это осо­бенно легко случается под влиянием партийной агитации, подсовываю­щей народу требования, которые, по-видимому, выражают его желания, а на деле совершенно им противоречат. Легче всего такой обман и са­мообман происходить в тех случаях, когда народ какими-нибудь обстоя­тельствами приведен в состояние дезорганизованной массы.
  
   *
  
   Вот в подобных случаях монарх обязан уметь удержаться на почве духа нации и смело стать против ее кажущейся воли. Он должен употре­бить весь свой авторитет для того, чтобы не допустить нацию до шага, в котором сам же народ будет горько раскаиваться впоследствии, когда заметит, что он вовсе не этого желал достигнуть и ошибся в формули­ровке своего желания.
  
   Монарх более всего и нужен для того, чтобы иногда властно осуще­ствить назревшее, действительное желание нации, выработанное в ней ее духом, а иногда столь же властно не допустить нацию до роковой ошибки в определении своего действительного желания, не допустить меры, которая минутно кажется народу его требованием, а в действи­тельности лишь подсказана ему или страстью или партийной агитацией в противность истинному содержанию народного духа.
  

0x01 graphic

Екатерина, Павел и Александр в медальоне.

С гравюры Больдта.

   *
   Такая роль и такая способность воплотить в себе то, что составляет действительное желание нации, свойственна гениальной личности. Но присутствие гениальной личности есть дело случая. Монархическая идея стремится усвоить эту гениальность самому учреждению.
   Монар­хическое верховенство есть возможное в конституционных формах дос­тижение того, чтобы государством заведовал гений нации. Вот что должно наиболее памятовать монархам и самим народам.
  
   Задача монар­ха не в том, чтобы выражать собственно свою волю или желание, а в том, чтобы выражать работу гения нации.
  
   И вот почему монарх весь в своем долге.
   Вот почему он иногда обязан осуществить видимое желание нации, иногда обязан ни за что не допускать его осуществления как бы шумно ни раздавалось требование.
  
   Для того же, чтобы быть способным к исполнению этого долга, для то­го, чтобы уловить требование гения нации, монарх должен быть, во-первых, связан со всем прошлым нации, которое по династическому духу может столь хорошо ощущать в собственных предках, и, во-вторых, находиться в постоянном теснейшем общении с организованными сила­ми нации, постоянно заботясь о том, чтобы нация была социально орга­низована и не превращалась в толпу, ибо лишь в организованной нации способен жить и говорить ее дух.
  
   *
   Но такая роль царя была бы совершенно невозможна, если бы его личность не была абсолютно неприкосновенна. И вот почему обязатель­ным царским принципом должно быть поставлено безусловное поддер­жание неприкосновенности царской особы.
   ...
  
   В них "священная особа Государя Императора" охраняется от вся­ких покушений смертной казнью всех виновных, причем не делается никаких разграничений в степенях преступности. Большое или малое насилие, покушение исполненное или замышленное, или хоть простое знание и недонесение о каком-либо из таких преступлений наказывают­ся совершенно одинаково смертной казнью.
  
   Без свободы и неприкосновенности монарха не может быть монар­хии.
   Она неизбежно искажается, если начинается хоть малейшее потрясение этой свободы и неприкосновенности.
  
   А посему никаких степеней ни в характере преступления, ни в причастности к нему не может быть. Даже самая малейшая степень уже безусловно недопустима. Только та­ким способом может быть предупреждена возможность появления самой мысли о преступлениях против личности монарха.
  
   *
   Дело в том, что эти преступления физически слишком легки.
   Как человек монарх может быть предметом покушений со стороны всех не­довольных: его может стараться убить и фанатик какой-либо идеи, один за существование крепостного права, другой за уничтожение крепостно­го права, один за недостаточное поддержание господствующего племе­ни, другой за недостаточность прав инородцев, словом, за все, что взду­мается кому-либо.
  
   Монарха может стремиться умертвить или низверг­нуть и недовольный придворный, ждущий себе лучшего положения при другом царе, и какой-нибудь проворовавшийся мошенник, который смертью царя ищет спастись от наказания и т. д. И вот именно эта лег­кость покушений против единоличного носителя Верховной власти тре­бует безусловной, беспощадной кары за них.
  
   Снисхождение к виновным в таком преступлении составляет небрежение о самой монархии.
  
   *
   Это, однако, по множеству причин нередко забывается монархами из действительной кротости или из желания показать великодушие, или во избежание нареканий в личном мщении и т. д. Но каковы бы ни были побуждения, заставляющие забывать охрану неприкосновенности цар­ской, они глубоко ошибочны.
  
   Когда Верховная власть - какая бы то ни было - делается предметом насильственных покушений, государство становится не­возможным. А посему все такие покушения при всяком образе прав­ления справедливо преследуются как высшее из преступлений. Но в отношении монарха оно должно быть наказуемо даже строже, чем в демократии.
  
   *
   В демократии государственная воля принадлежит большинству на­рода, так что ограждена огромной силою. Подчинение народа прямым насилием почти невозможно. Совсем иное положение монарха. Он, как человек, представляет силу самую малую. Его легко убить, возможно захватить в плен, и на все это достаточно злого желания даже самого небольшого числа, самых ничтожных людей. Посему неприкосновен­ность личности монарха должна быть охраняема строжайшей карою, так чтобы малейшая мысль о покушениях против царя становилась в выс­шей степени опасна, а потому трудно осуществима уже с первых подго­товительных шагов.
  

0x01 graphic

Памятник Екатерине Второй в Екатеринославе

   *
   Помимо всего указанного, должно поставить еще один царской принцип, вытекающий из всей совокупности того значения, которое монархия имеет в жизни нации, избравшей единоличную власть своим верховным государственным принципом.
  
   Этот принцип состоит в постоянном стремлен вести свою власть по пути прогрессивной эволюции.
  
   В первой части книги указывалось (часть I, гл. XII), что монархия имеет в идее три проявления (самодержавие, деспотизм и абсолютизм)и что в исторической действительности они смешиваются в различных комбинация. Таким образом, в одной и той же монархии может возни­кать эволюция прогрессивная, то есть переход от низшей формы в выс­шую, и наоборот из высшей в низшую (регрессивная эволюция).
  
   Про­грессивная эволюция, например, переход от абсолютизма к самодержа­вию, ведет монархию к усилению и расцвету.
   Регрессивная эволюция - к упадку или даже гибели.
   ...
  
  

0x01 graphic

Медаль, выбитая в честь Чесменской победы графа А.Г. Орлова

  

РУССКИЕ В ПОСЛОВИЦАХ И ПОГОВОРКАХ

Иван Снегирев

  
  
   Русские говорят:
  
   Худой мир лучше доброй брани.
   Брань славна лучше мира студна.
  
   Они означают одною пословицей свое миролюбие, а другою -- дух воинственный и любовь к славе:
  
   Дружбу помни, а зло забывай.
  
   В древности это слово было торжественною формулой при заключении мира, означая, что "как камень исчезает из вида, погружаясь на дно реки, так да исчезнет всякая тяжкая вражда, виновница неприязненных действий", -- или, как говорят наши простолюдины при заключении мировой:
  
   Быть так: все бесы в воду, да и пузырья вверх!
  
   В нужде простолюдин часто может пробав­ляться весьма малым количеством простой и грубой пищи и ест однажды в день:
  
   Не до жиру, а быть бы живу.
  
   Любимою поговоркой великого хозяина в нашем отечестве Петра I была:
  
   Кто не бережет копейки, тот сам не стоит руб­ля.
  
   Условием же прочности и твердости приобретений по­ставлялась добросовестность с уверенностию, что одна трудовая, праведная денежка до веку живет, а неправед­ная прибыль -- огонь; или: Иной продает с барышом, да ходит нагишом.
  
   Пословица гласит:
  
   Не бей мужика дубьем, да бей его рублем.
   Не бей мужика дубиной, да бей его полтиной.
  
   Старая русская пословица свидетельствует, что гром не грянет, мужик не перекрестится.
  
   Екатерина II, по опыту признав русский народ особен­ным в мире, сказала, что он одарен догадкою, которая, по его пословице, лучше разума.
  
   С этою догадкой он пе­реимчив и до всего сам дойдет и на что не взглянет, того не сделает; но эта переимчивость подражательности близ­ка к легкомысленности в некоторых классах народа, при коей он от одного берега отстанет, а к другому не при­станет.
  
   Хитрость русских в торговых делах, особливо с ино­земцами, издавна была известна, как и пословица:
  
   Товар лицом продать.
  
   Петрей, согласно с другими иностранны­ми путешественниками в Россию, говорит, что "русские в торговле и менее весьма обманчивы, изворотливы и хит­ры; запрашивают более, нежели сколько стоит товар".
  
   Слова Петрея подтверждаются пословицами:
  
   Запрос в карман не лезет.
   Не покоря, ничего не купишь, а не похваля, ничего не продашь.
  
   Какие же имели мнения русские о воровстве, под коим иногда разумели они всякий обман, видно из следующих посло­виц разных эпох:
  
   Лучше торговать, чем воровать.
   Вору виселица да кнут, а добрый всегда не плут.
   Вор ворует не для прибыли, а для гибели.
   Воровство -- последнее ремесло.
  

0x01 graphic

  

Мудрость Сципиона.

ВЕЛИКИЕ МЫСЛИ

(АФОРИЗМЫ ДРЕВНЕЙ ГРЕЦИИ)

  -- Лечит болезни врач, но излечивает природа.
  -- Медицина поистине есть самое благородное из всех искусств.
  -- Жизнь коротка, путь искусства долог, удобный случай скоропреходящ, опыт обманчив, суждение трудно. Поэтому не только сам врач должен употреблять в дело все, что необходимо, но и больной, и окружающие, и все внешние обстоятельства должны способствовать врачу в его деятельности.
  -- Врач -- философ; ведь нет большой разницы между мудростью и медициной.
  -- Чего не лечат лекарства, излечивает железо; чего не врачует железо, исцеляет огонь; чего не исцеляет огонь, то следует считать неизлечимым.
  
  -- Праздность и ничегонеделание влекут за собой порочность и нездоровье -- напротив того, устремление ума к чему-либо приносит за собой бодрость, вечно направленную к укреплению жизни.
  -- Ни насыщение, ни голод и ничто другое не хорошо, если преступает меру природы.
  

Гиппократ (ок. 460 -- ок. 370 гг. до н. э.)

  -- Гибок язык человека; речей в нем край непочатый.
  -- Время на все есть: свой час для беседы, свой час для покоя.
  -- Глупец познает только то, что свершилось.
  -- Нет ничего худшего, чем блуждать в чужих краях.
  -- Дым отечества сладок.
  -- Нет ничего пагубнее женщины.

Гомер -- легендарный эпический поэт.

  
  
  -- Свободным я считаю того, кто ни на что не надеется и ничего не боится.
  -- Честный и бесчестный человек познаются не только из того, что они делают, но и из того, чего они желают.
  -- Истина в глубине.
  -- Хорошими люди становятся больше от упражнения, чем от природы.
  -- Быть верным долгу в несчастье -- великое дело.
  -- Если бы дети не принуждались к труду, то они не научились бы ни грамоте, ни музыке, ни гимнастике, ни тому, что наиболее укрепляет добродетель, -- стыду. Ибо по преимуществу из этих занятий обычно рождается стыд.
  -- Не из страха, но из чувства долга должно воздерживаться от дурных поступков.
  

Демокрит (ок. 470 или 460 гг. до н. э. -- умер в глубокой старости)

  
  
  
  
  
  
  
  
  


 Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@rambler.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2011