ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Каменев Анатолий Иванович
Расплата за отступление...

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Писать о погибших воинах дело непростое. Было прямое указание Сталина: не печатать их. Верховный объяснил: Слишком много потерь... Не будем радовать Гитлера... Вот и весь резон! А ведь были такие потери, о которых молчать нельзя. Погиб прославленный командир кавалерийского корпуса Лев Доватор. Погиб летчик-истребитель Тимур Фрунзе. Погиб командир пулеметной роты Рубен Ибаррури, сын Долорес Ибаррури...


ЭНЦИКЛОПЕДИЯ РУССКОГО ОФИЦЕРА

(из библиотеки профессора Анатолия Каменева)

   0x01 graphic
   Сохранить,
   дабы приумножить военную мудрость
  
   "Бездна неизреченного"...
  

0x01 graphic

  

Переход князя Аргутинского через Кавказский хребет. 1892

Художник Рубо Франц Алексеевич (1856-1928)

  

Д. И. Ортенберг

Расплата за отступление...

("Назад от Сталинграда для нас дороги больше нет. Она закрыта велением Родины, приказом народа"...)

(фрагменты из кн.: "Год 1942. Рассказ-хроника")

  
  
   20 августа
   "Завоевать победу!" Так называется передовица сегодняшнего номера. В ней говорится:
   "...Немцы платят дорогой, безусловно непосильной для них ценой за каждую пядь советской земли... Потери противника за последние три месяца медленно, но неуклонно подготавливают почву для грядущего разгрома немецких войск. Поэтому законная тревога советских людей и каждого воина Красной Армии за положение на фронте не должна заслонять от нас перспектив войны и не может поколебать нашу веру в победу".
   **
   С передовицей перекликается корреспонденция Высокоостровского "На поле боя северо-восточнее Котельникова". Как писал он мне, это поле у разъезда "74", на полпути от Котельникова к Сталинграду. Спецкор был в боевых частях во время этого сражения. Потом он обошел поле боя и увидел на разъезде у высот и лощин, да и просто в открытой степи множество немецких трупов, а подальше -- у кукурузного поля -- длинные ряды могил, на которых немцы даже не успели поставить свои обычные кресты: просто положили каски. Увидел он разбитые и сожженные танки, бронетранспортеры, автомашины, пушки. Наш фоторепортер Капустянский, который был с Высокоостровским, все это запечатлел на пленке. Его фотоснимки опубликованы в эти же дни.
   **
   Как уже говорилось, некоторое время назад Центральный Комитет партии рассмотрел состояние политической работы в Красной Армии и указал пути ее дальнейшего улучшения. Среди них -- требование, чтобы командиры и политработники, в том числе и высшего звена, лично вели пропаганду и агитацию среди бойцов.
   Призыв к любому делу по-настоящему действенен, если он опирается на опыт, пример. Вот и ушла нашим корреспондентам редакционная телеграмма, в ней мы просили их назвать имена членов Военных советов и начальников политорганов фронта и армий, лично занимающихся просвещением своих воинов (хотели их похвалить). Ответ пришел быстро, но, увы, положительного опыта в присланных материалах оказалось совсем мало. Так что пришлось "Красной звезде" выступить с критической статьей "Боевая агитация".
   "Во многих частях и подразделениях агитация до сих пор заброшена... Дело прежде всего в том, что самые опытные, квалифицированные кадры армейского политаппарата все еще, как правило, остаются в стороне от повседневного политического просвещения масс... Даже больше того: среди некоторых товарищей продолжает существовать явно пренебрежительное, барское отношение к агитационной работе. Полные слепой веры в чудодейственную силу бюрократической писанины, такие недальновидные люди чураются трибуны массовой агитации, сводя свою работу к выпуску бесчисленного количества всяких бумаг... Если члены наших Военных советов, комиссары и начальники политотделов по-настоящему хотят поднять дело агитации, они должны прежде всего начать с самих себя, стать пламенными агитаторами".
   Это выступление нашей газеты, хорошо помню, вызвало волнение у работников Главного политического управления. Его начальник А. С. Щербаков позвонил мне и спросил: неужели везде так? Я ответил, что у меня сообщения с пяти фронтов, но можно проверить и на других фронтах. И снова ушла депеша нашим корреспондентам. Картина -- та же. И об этом я сообщил Щербакову. Знаю, что был у него после этого основательный разговор с работниками Управления агитации и пропаганды.
   * * *
   Продолжается публикация документов, разоблачающих тех самых новых рабовладельцев, о которых с гневом и ненавистью писали на днях Алексей Толстой и Николай Тихонов. Под общим заголовком "Рынок рабов" напечатаны письма из дому, найденные у убитых гитлеровцев. Вот некоторые из них:
   Солдату Фрицу Греберу пишет мать из Лайбша. Война принесла ей доход -- на нее работает рабыня с Украины. Фрау Гребер рада войне: "Благодаря войне мы теперь получили хорошую рабочую силу -- девку с Украины, ей 21 год. Фрау Леман получила сестру этой девки. Ей 26 лет, но она сильнее нашей. Я смотрела ее мускулы на руках и ногах. Но ничего -- наша тоже будет работать".
   Другое письмо. Жена спешит поделиться радостью с солдатом Юзофом Шнеером: "У нас теперь работает украинская девка 19 лет. Будь спокоен, она будет работать. В воскресенье в деревню прибудет еще 20 русских. Я возьму себе несколько штук".
   Жену солдата Карла Вишофа обошли при дележке рабов, она негодует: "Пока нам ничего не дали. Безобразие! Впрочем, я не жалею -- это плохая партия... Они совсем не могут работать, так они ослаблены".
   Эти письма немецких жен, благословлявших своих мужей в захватнический поход, на разбой, зверства, грабеж, -- еще одно оправдание ненависти, которая выплеснулась в стихах Алексея Суркова:
   Будет гнить он вот здесь, в Долине.
Или раков кормить в Дону.
Пусть рыдает жена в Берлине!
Мне не жалко жену.
   **
   Смоленские партизаны захватили почтовый грузовик карательного отряда гитлеровцев. В машине они нашли объемистые мешки с посылками и письмами. В письмах гитлеровцы с циничной откровенностью и бахвальством делятся своими похождениями. Ефрейтор Феликс Капдельс посылает своему другу письмо, которое нельзя читать без содрогания: "Пошарив в сундуках и организовав хороший ужин, мы стали веселиться. Девочка попалась злая, но мы ее тоже организовали. Не беда, что всем отделением..." Ефрейтор Георг Пфалер без стеснения пишет матери в Саппенфельд: "В маленьком городке мы пробыли три дня... Можешь представить себе, сколько мы съели за три дня. А сколько сундуков и шкафов перерыли, сколько маленьких барышень перепортили... Веселая теперь наша жизнь, не то что в окопах..."
   Когда я спустился в типографию, увидел у одного из линотипов рабочих наборного цеха. Линотипист, получивший эти материалы для набора, прежде чем приступить к работе, собрал людей и стал читать их. Люди стояли с сжатыми кулаками, и из их уст сыпались ругань и проклятия но адресу фашистов.
   Так было и на фронте...
   * * *
   Давно гремит боевая слава о командире полка истребителей майоре Иване Клещеве. Впечатляют не только две, ставшие нам известными цифры: он сбил 16 вражеских самолетов в одиночном бою и 32 -- в групповом. Поражает, что этому командиру полка от роду всего 23 года! Естественным было наше желание рассказать о нем.
   Как раз в эти дни я встретился с писателем Борисом Лавреневым. Он служил на Севере, писал о моряках и морских летчиках. И вот, как бы невзначай, говорю ему:
   -- Борис Андреевич! Не наскучило вам работать на Севере, в глубокой тиши? Нет ли у вас желания съездить на горячую точку, на Дон? И тема есть. Тоже о летчиках, только сухопутных...
   Мне показалось, что писатель даже обиделся за свой "тихий" фронт. Ведь он воевал на "морских охотниках" -- какая там может быть тишина! Но согласие дал. Выписали ему командировку, и он отбыл на Дон, в район Клетской, где и воевал полк Клещева.
   Пробыл в полку несколько суток и на страницах газеты в очерке "Полк майора Клещева" рассказал все, что видел. Не буду пересказывать этот очерк, написанный с эмоциональной насыщенностью, приведу несколько выдержек:
   "Из маленького полукруглого окопчика, прикрывая ладонью от нестерпимого солнечного блеска прищуренные синие глаза, майор Клещев следит, как уносятся навстречу врагу его питомцы и боевые друзья. Командир полка истребительной авиации Иван Клещев очень молод... Его опаленное солнцем красное от загара лицо не утратило еще мальчишеской округлости. Но на груди командира полка сверкают два ордена Красного Знамени, орден Ленина и Золотая Звезда.
   В двадцать три года нелегко командовать полком. Но Клещев справляется. У него все качества хорошего командира -- знание своего дела, спокойствие, беспредельная личная храбрость, организаторский дар. В полку у него авторитет, его любят и уважают.
   Из окопчика раздается голос связиста: "Товарищ майор... передают". Клещев ныряет в окопчик, к рации. Радиосвязь -- конек командира полка. Она налажена у него образцово. Не только наземная связь с командованием, но и воздушная со своими летчиками. Он добился того, что на дистанциях в 100-120 километров ни на секунду не прекращается связь между находящимися в воздухе самолетами и командным пунктом полка.
   **
   Вот и сейчас он слушает короткий, деловой разговор двух своих летчиков, уже вступивших в бой с противником. Два летчика -- Карначенок и Избинский -- преследуют немецкие "юнкерсы" и ведут лаконичную беседу, из которой командиру полка так ясен ход боя, как если бы он сам был в воздухе. Говорит двадцатилетний Карначенок. Майор ясно представляет себе, что делает сейчас его воспитанник:
   "Юнкерс" идет влево... захожу в хвост... вижу вспышки пулеметов... бью по левой плоскости... загорелся мотор... пикирует, чтобы сбить пламя... преследую... даю очередь... отломалась плоскость... закопал немца".
   Командир полка улыбается. Вот так и должны работать его ребята. Быстро и чисто"...
   А ведь Лавренев уловил очень важное обстоятельство. Не секрет, что в первые месяцы войны, да и сейчас радиосредства в авиационных частях порой недооценивались, не всегда использовались!
   Сегодня особенно горячий день у полка. Командование приказало майору Клещеву: "Ни один вражеский бомбардировщик не должен быть допущен к реке". Уже семь крупных воздушных боев провел сегодня полк, отбивая немецкие бомбардировщики от переправы. А немцы все лезут. И снова рассказ писателя:
   "Майор Клещев бежит к своему самолету. Командир полка сам ведет своих ребят. Уже немало немецких самолетов рухнуло с утра пылающими обломками на сухую степную землю, но немцы не унимаются.
   -- Хотите еще? Получайте! -- говорит Клещев, направляя свою машину на бомбардировщик врага, и нажимает гашетку.
   У переправы за работой истребителей следит командир группы полковник В. Сталин.
   Рушится вниз расстрелянный майором Клещевым "юнкерс". Падают, разламываясь и брызжа огнем, два "мессершмитта". Немцев и на этот раз не допустили к переправе. Начальник штаба докладывает майору:
   -- Сбито тридцать четыре вражеских самолета... Ни один бомбардировщик к переправе не прорвался...
   Трудовой день истребительного полка закончен..."
   Над очерком, на три колонки, выразительная фотография: "Герой Советского Союза майор И. Н. Клещев". А на фюзеляже крупные звезды -- по числу сбитых Клещевым самолетов: одна, две, три... десять... Все не поместились на этой стороне, звезды перекочевали на правую сторону фюзеляжа, там еще осталось место для будущих звезд...
   В начале сентября у Клещева побывал наш авиатор Денисов и привез его статью "Як" в воздушных боях", занявшую в газете почти подвал. Сердцевина статьи -- о преимуществах наших "яков" перед "мессершмиттами". А сказать об этом тоже было важно. "Одно время, -- заметил Клещев, -- кое у кого из летчиков сложилось впечатление, что "яки" по сравнению с "мессершмиттами" несколько ограничены в маневре, особенно в вертикальном на определенных высотах..."
   Он своим опытом доказал, что это не так. Концовка статьи: за последние месяцы полк сбил 98 вражеских самолетов!
   * * *
   Пришла печальная весть. Позвонил мне Василий Сталин и сказал, что погиб Клещев, просил напечатать некролог, передал текст.
   Должен сказать, что с некрологами о погибших воинах дело непростое. Было прямое указание Сталина: не печатать их. Верховный объяснил:
   -- Слишком много потерь... Не будем радовать Гитлера...
   Вот и весь резон!
   А ведь были такие потери, о которых молчать нельзя.
   Погиб прославленный командир кавалерийского корпуса Лев Доватор.
   Погиб летчик-истребитель Тимур Фрунзе.
   Погиб командир пулеметной роты Рубен Ибаррури, сын Долорес Ибаррури...
   Но разрешения написать об этом не получили. Всего несколько раз "прорвались" некрологи на страницы "Красной звезды": о гибели начальника политуправления Западного фронта дивизионного комиссара Лестева, командира дивизии генерала И. В. Панфилова, начальника управления Генштаба полковника Сергея Котрелева. Но подписали их Жуков, Василевский, Мехлис. Замечаний от Верховного по этому поводу не было, увидел, вероятно, подписи и примирился.
   А вот теперь напечатали некролог, посвященный Клещеву. Он был подписан Василием Сталиным. Если будут "шишки", посчитали мы, поделим их пополам.
   Почему нужен был этот запрет? Ведь написали мы о гибели 28 панфиловцев у разъезда Дубосеково. Почему же надо было умалчивать о тех, чьи имена были столь популярны в армии и народе?! Но в "дискуссию" с Верховным мы не вступили. Запрет есть запрет. Так тогда было.
   Но что мы себе позволяли, не спрашивая ни у кого разрешения, так это публиковать некрологи и статьи, посвященные погибшим на фронте краснозвездовцам: Евгению Петрову. Александру Шуэру, Семену Анохину... Уверены были, что это нам никто уж не запретит...
   **
   25 августа
   Эти дни особенно тревожные. Немецко-фашистские войска прорвались к Волге севернее Сталинграда. Так обозначен район боев в сводках Совинформбюро и репортажах наших корреспондентов. Противник захватил поселок Рынок. На карте видно, что это уже сам Сталинград, его окраина у Тракторного завода. В Генштабе мне сказали, что дела совсем плохие -- противнику удалось отрезать нашу 62-ю армию от остальных войск фронта. А сам Сталинград превращен в руины -- в течение одних только суток немцы произвели над городом более двух тысяч самолето-вылетов. Налеты не прекращаются.
   В своем репортаже Высокоостровский пишет: "Немцы сосредоточили здесь огромное количество мотопехоты и артиллерии". Он не назвал цифр и тогда еще и не мог назвать. Они стали известны позже: по количеству артиллерии и авиации враг здесь превосходил нас в два раза, в танках -- в четыре раза.
   **
   Не менее тревожное сообщение Михаила Черных с Северо-Кавказского фронта: "Под напором численно превосходящего противника наши части отошли на юго-восток... Бои перенеслись в предгорья. Прорвавшись к подножью гор, немцы стремятся продвинуться дальше. Сейчас на ряде участков бои идут за горные перевалы..."
  
   Вчера вечером я был в Генштабе у Бокова. Он объяснил, что, хотя наши войска остановили немцев в предгорьях западной части Главного Кавказского хребта и планы гитлеровского командования по окружению и разгрому советских войск между Доном и предгорьями Кавказского хребта сорвались, обстановка продолжает оставаться чрезвычайно напряженной. На Грозненском направлении враг угрожает прорывом к Грозному и Махачкале. В центральной части Главного Кавказского хребта ему удалось захватить Клухорский перевал и создать угрозу прорыва к Черному морю и в район Кутаиси. В западной части Северного Кавказа противник создал угрозу прорыва к Новороссийску, Туапсе и Сухуми...
   Вернувшись в редакцию, я перво-наперво послал телеграммы нашим корреспондентам по Северо-Кавказскому фронту с требованием присылать побольше материалов о боях в горах. Затем усадил полковника Хитрова за статью "Оборона в предгорьях Северного Кавказа", а Галактионова -- за передовицу, которая была напечатана под лаконичным, но точным заголовком "В горах". Есть в ней такие строки:
   "Предгорья и горы Северного Кавказа имеют большие возможности выбора выгодных для обороны рубежей. Наши части обязаны полностью использовать это обстоятельство для борьбы с врагом. При этом нужно помнить золотое военное правило: никакое естественное препятствие не является непреодолимым, если оно не защищено в достаточной степени огнем и живой силой... В горных условиях оборону, больше чем где бы то ни было, необходимо сочетать со смелым наступательным обходным маневром и контратаками".
   **
   Трояновский вместе с Прокофьевым и Слесаревым передвинулись в Краснодар. Еще перед отъездом у нас состоялся разговор: главное -- побывать в частях и соединениях, сражающихся с врагом, -- это требует приказ N 227, и написать о них.
   Прибыл Трояновский в Краснодар, на командный пункт Северо-Кавказского фронта. На второй день его принял командующий фронтом С. М. Буденный. Разговор комфронта со спецкором был откровенным. Оставлены Ростов-на-Дону, Батайск. Враг подошел к Сальску и рвется к Ставрополю. Здесь он собрал большой кулак. У противника огромное превосходство в танках. Рассказал маршал и о принимаемых мерах по срыву замыслов генералов вермахта. В заключение Семен Михайлович посоветовал Трояновскому и его товарищам съездить в 17-й Кубанский кавалерийский корпус:
   -- Им командует генерал Кириченко. Зло, здорово воюют кубанские и донские казаки с врагом. На первый взгляд может показаться нелепым: кавалерия против танков, -- объясняет комфронта. -- Но в корпусе тоже есть танки. Правда, мало их еще пока, но Кириченко умело использует боевые машины. Выше всяких похвал действует артиллерия.
   После небольшой паузы Буденный с улыбкой, спрятанной в усах, добавил:
   -- Не думайте, что Буденный посылает вас к кавалеристам из пристрастия к этому роду войск. В данном случае я беспристрастен. Действия корпуса очень высоко оцениваются не только нами, штабом фронта, но и Москвой. А потом, очень важно убедительно опровергнуть фашистскую брехню о том, что будто кубанские казаки встречают гитлеровцев... хлебом-солью. Сталью встречают они врага. И всегда будут встречать только так...
   **
   Прислал Трояновский интересную корреспонденцию "Казачий край", рисующую картину того, что происходит сейчас в прифронтовых станицах. К линии фронта спешат воинские части, среди них отряды казаков-добровольцев. Грузовики везут оружие, боеприпасы. Но встречное движение еще больше. Без конца идут стада коров, овец, свиней, коз, волов. На юг уходят беженцы, их много: кажется, весь Дон и Кубань поднялись и устремились к Кавказским горам. Горестная картина, так знакомая по лету сорок первого года!
   На одном из перегонов корреспонденты встретили беженцев из-под Батайска. Вот какой разговор состоялся с одним из них -- седым казаком Николаем Дмитриевичем Онуприенко:
   -- Нам не пристало в плену быть. Наши казаки на всех войнах побывали, а в плен не ходили...
   У казака на груди четыре Георгиевских креста и орден Красного Знамени. Его дочь шепотом поясняет:
   -- Они их надели, как война с немцами началась...
   Все пять наград Онуприенко получил за войну с немцами.
   -- На кресты смотрите? -- спрашивает Николай Дмитриевич. -- Пять наград от России имею. Если бы не восьмой десяток, пошел бы за шестой наградой...
   У казака три сына. Все трое на войне. Уехал казак Онуприенко из родного хутора. Не хочет с немцами жить.
   -- Но приеду все-таки обратно. Долго не должны пробыть они у нас. Весь народ поднялся против немцев. Не устоит немец...
   **
   И еще разговор был у спецкоров. С казачкой Пелагеей Дмитриевной Калиниченко. Этот разговор был внушительный и строгий. Зашли во двор. Во дворе следы запустения. В саду не собраны яблоки, переспевают сливы.
   -- Некогда? -- спросили корреспонденты у казачки.
   -- Да нет. Руки не поднимаются на работу. Для кого стараться? Для немцев? Пусть они сдохнут все до одного, чтобы я для них старалась...
   И вдруг, после небольшой паузы, казачка накинулась на корреспондентов:
   -- Долго будете отступать? Много еще нашей земли отдадите?..
   Наши спецкоры стояли, ошеломленные резкостью ее тона. Но обвиняла она всех, кто уходит на юг, оставляя на поругание наши города и села. Не пожалела и своего мужа. Он тоже воюет:
   -- Если увидите моего чоловика, скажите ему, что если будет бежать, откажусь от него, на порог не пущу...
   Этот разговор вошел в очерк "Казачий край". При первой нашей встрече с Трояновским я вспомнил эту корреспонденцию и слова казачки.
   Спецкор признался:
   -- Написать-то -- написал, но совсем не был уверен, что напечатаете.
   -- Почему же? Ведь слова казачки перекликались с тем, что было сказано по адресу наших войск в приказе N 227. Кстати, -- спросил я, -- сказали ей, что вы не пулеметчики и не автоматчики, а корреспонденты центральной военной газеты?
   -- Нет, не сказали. Разве это было бы оправданием?
   -- Ну что ж, -- согласился я. -- Точка зрения у нас одинаковая.
   И действительно, каждый из нас, где бы ни находился, чувствовал свою долю ответственности и вины за все происходящее на фронте...
   **

0x01 graphic

  

Луна ночь.

Художник Илья Николаевич Занковский (1832-1919)

  
   Илья Эренбург выступил со статьей "Пора!". Он в полный голос говорит о наших поражениях: "Мы не боимся правды. Мы знаем, что мы потеряли за эти месяцы. Мы знаем, как тяжелы колосья Кубани. Мы видим, как горит нефть Майкопа... Трудно нам было после зимних побед снова отведать горечь отступления. Трудно и тошно. Но горе разъело старые раны, и весь наш народ не может дольше терпеть..." Эта горькая правда звала в бой, придавала новые силы, закаляла.
   Надеждой и верой прозвучали его слова:
   "Один трус сказал мне: "Напрасно говорили зимой, что миф о непобедимости германской армии развеян. Ведь немцы снова идут вперед"...
   Никто никогда не говорил, что немцы не могут побеждать. Мы говорили, что немцев можно победить. Зимой это увидели все и прежде всего сами немцы. Лавры -- это лавры, а синяки -- это синяки. Только трус может теперь назвать армию Гитлера "непобедимой". Она одержала на Юге ряд побед, но от этого она не стала непобедимой..."
   **
   Алексей Сурков прислал два стихотворения. Одно из них "На меже" -- о пахаре, который поджег выращенную им рожь, чтобы она не досталась врагу. Второе -- "Россия" -- перекликается со статьей Эренбурга: оно о силе духа нашего народа, крепнущего в годину суровых испытаний:
   Все как прежде, как в древние войны,
Поселенцы уходят в леса,
И звучат в деревнях беспокойных
Причитающих баб голоса...
   Пусть зашли чужеземцы далече
В шири русских лесов и полей,
Жив народ наш. От сечи до сечи
Мы становимся крепче и злей...
   От обиды, утраты и боли
Не ступилось ни сердце, ни меч,
С Куликова старинного поля
Веет ветер невиданных сеч.
   **
   27 августа
   Опубликовано обширное сообщение Совинформбюро под рубрикой "В последний час": "Дней пятнадцать тому назад войска Западного и Калининского фронтов на Ржевском и Гжатско-Вяземском направлениях частью сил перешли в наступление.
   Ударом наших войск в первые же дни наступления оборона противника была прорвана на фронте протяжением 115 километров... Фронт немецких войск на указанных направлениях отброшен на 40-50 километров.
   По 20 августа нашими войсками освобождено 610 населенных пунктов, в их числе города Зубцов, Карманово, Погорелое Городище".
   О готовящейся операции, которая потом получила название Ржевско-Сычевской, я, конечно, знал. В один из выходных для газеты дней рано утром я умчался в Перхушково, к Г. К. Жукову. Георгия Константиновича я не застал, он был в войсках: замаскировав свои генеральские звезды простым плащом, лазит на передовых позициях в районе главного направления намечающегося удара. Эту его привычку все посмотреть своими глазами я хорошо знал еще по Халхин-Голу. Не раз встречал его на НП полков и в окопах. Кстати, таким его запечатлел на Халхе своей "лейкой" Виктор Темин, и этот снимок сейчас лежит передо мной, напоминая о тех незабываемых днях: в неприглядном плаще, смотрит в стереотрубу, беседует с командирами и бойцами, словом, внешне не командующий фронтом, а лейтенант!
   **
   А у Симонова дело не клеилось. Он зашел ко мне на второй день и сказал, что очень туго идет его очерк. Гитлеровцев много наколочено, но и наши потери велики. О главной задаче операции -- предотвратить переброску немецких резервов на Юг -- все равно не напечатать... Словом, договорились, что он напишет о своих впечатлениях на дорогах войны, в освобожденных селах и городах.
   Через день очерк уже был у меня. В очерке, конечно, есть строки, посвященные разгрому немецких дивизий. Но Симонов описал главным образом картину разрушений, разорения, смерти в деревнях и городах, где и печных труб не осталось. А для того чтобы рассказать то, что он увидел в старом уездном городке Погорелое Городище, достаточно было одной только фразы: "Сейчас он, к сожалению, оправдывает свое название".
   В память писателя врезался такой эпизод:
   "Мы стоим на краю города, около разрушенных домов, среди пепелищ и развалин. Вдруг женщина, рассказывавшая мне о своей страшной жизни за эти семь месяцев, поднимает голову и смотрит вдаль. Долго, упорно смотрит. Я тоже смотрю туда и не вижу ничего особенного: вечернее небо с мягким, красноватым закатом, зеленые луга и темные перелески, как будто обведенные карандашом, -- так резко отделены они от вечернего неба. Но женщина смотрит туда долго, долго. И вдруг, без всякой связи с тем, что она рассказывала, говорит очень тихо:
   -- Как красиво...
   И я вдруг понимаю, что она после всех этих семи месяцев впервые заметила эту знакомую русскую природу. Она семь месяцев не глядела в небо, не замечала закатов, рассвета, лугов, перелесков, зеленых ветвей. Она только страдала и ждала. У ее души было отнято чувство родины, чувство своей земли. И вдруг мы вернулись, и она посмотрела и увидела опять небо, землю, и невольно сказала:
   -- Как красиво..."
   Не это ли навеяло Симонову название очерка "Земля моя!"?
   **

0x01 graphic

  

Русский крестьянин с мальчиком, вставший в утреннее время. 1818.

Художник Василий Павлович Мохначев (1797-)

  
   Укором нашим воинам звучит такой эпизод. В одной только что освобожденной деревне встретил писатель худого, почерневшего от горя старика. "Сейчас, -- писал Симонов, -- я вижу его наяву. Вот он стоит передо мной, опираясь на суковатую палку. Он смотрит на меня и, подняв дрожащую голову, говорит:
   -- Кабы на месяц раньше...
   Он повторяет несколько раз эту фразу. И я понимаю, что нет на земле более горьких слов, чем эти. Если бы на месяц раньше, не умерла бы с голоду его старуха Прасковья Ильинична и не расстреляли бы 25 дней назад его дочь Наталью, которая пошла без пропуска в соседнюю деревню достать отрубей для умирающей с голоду матери. И он повторяет, без конца повторяет: "Кабы на месяц раньше..."
   Читая очерк Симонова, я сказал ему, чтобы он как-то связал события на Ржевском плацдарме с событиями на Юге:
   -- Но не прямолинейно. А как -- сам подумай.
   И вот появились в его очерке строки, которые не могли не тронуть сердце каждого воина, кто ведет бой там, на Северном Кавказе и под Сталинградом:
   "День проходил в кровавых схватках. Землю, которую ты раз отдал, приходится брать обратно ценою жертв, смерти и крови... Это расплата за отступление".
   Заканчивался очерк Симонова проникновенно поэтической зарисовкой, в которую автор вложил символический смысл:
   "Я выхожу на поле за деревню. За околицей, в укрытиях, стоят изуродованные длинноствольные немецкие пушки.
  -- Они стоят, задрав в небо искалеченные стволы, они никогда больше не выстрелят -- эти, что стоят здесь.
  -- А рядом в борозде лежит плуг, он прошел одну борозду и не мог закончить вторую, -- не знаю почему.
  -- Может быть, был убит пахарь, может быть, он бросил свою пахоту, когда пришли немцы, и ушел в леса.
  -- Плуг лежит давно, он заржавел, комья земли ссохлись с прошлого года.
  -- Но немецкая пушка, которая рядом с ним, уже не будет стрелять, а этот русский плуг еще допашет свою борозду.
  -- И ржавчина постепенно сойдет с него от прикосновения к черной животворящей земле. И пахарь найдется. А если он будет убит, за плуг станет его сын".
   И это тоже объясняет, почему Симонов назвал свой очерк "Земля моя!"
   * * *

0x01 graphic

  

Кавказ. Дарьяльское ущелье.

Художник Мещерский Арсений Иванович (1834-1902)

  
   30 августа
   Появился новый район боев на Юге -- Моздок. Еще более реальной стала угроза Грозному, да и самому Кавказу.
   В связи с тем, что в сражение вступили войска Закавказского фронта, на Юг вернулся Петр Павленко. Выехали туда Зигмунд Хирен и фоторепортер Федор Левшин. Хирен, один из самых оперативных корреспондентов, прислал подряд три очерка. Один из них -- "Над Кавказским хребтом" -- рассказывает о фронтовых буднях летчиков, сражающихся в непривычных и крайне трудных условиях:
   "Всюду чернеют горы. Над ними вечно клубится дым, над ними вечные туманы. Летать приходится в облаках и над облаками, пробивая облачность перед заходом на цель. Даже аэродром и тот со всех сторон окружен горами. Взлет и посадка во много раз усложнились. Штурмовку и бомбометание приходится производить с больших высот. На таких высотах ИЛы никогда не работали. С двух сторон скалы. Часто снижение вовсе невозможно. Движение воздуха в ущельях настолько быстрое, что самолет засасывает. Малейший просчет -- и самолет врежется в горы. И все же наши летчики работают так же спокойно и уверенно, как и над ровной местностью. Жарко, очень жарко. Напряжение большое, одолевают головные боли. Болтанка. Ко всему этому привыкли, об этом не принято говорить".
   **
   Много добрых слов в очерке о командире штурмового полка майоре Смирнове. Меньше чем за год он награжден тремя орденами Красного Знамени. Корреспондент увидел в штабе полка телеграмму командира казачьего корпуса генерала Кириченко. Комкор благодарит штурмовиков за боевую помощь корпусу: летчики сожгли танковую колонну врага, за которой скрывался пехотный полк. Надо ли большее свидетельство доблести летчиков!
   Другой очерк Хирена, опубликованный в сегодняшнем номере газеты, называется "В горах Северного Кавказа". Это уже о том, как сражается наша пехота в тех же горных условиях. Главный герой повествования -- младший лейтенант Чибисов. Вместе с тремя красноармейцами он остался в селении, когда немцы его уже захватили. Получив задание взорвать мост, они не ушли из селения, пока не выполнили приказ. И сделали они это чуть ли не на глазах противника! А потом выбрались к своим. Третий очерк корреспондент посвятил опыту боевых действий в горах.
   Дела под Сталинградом идут совсем плохо. Немцам не удалось с ходу взять город, но опасность его потери не уменьшилась, стала еще более явной. Что для нас значила бы потеря Сталинграда, объяснил Эренбург с присущей ему прямотой: "Немцы хотят удушить нас, захватив Волгу. Волга в наших руках -- артерия жизни. Волга в руках немцев станет веревкой на шее Родины... Бой идет за ключ к победе".
   * * *
   Радостная новость. Государственный Комитет Обороны назначил Г. К. Жукова заместителем Верховного Главнокомандующего. Восстановлена, считал я, да и не только я, справедливость. Мы, конечно, тогда еще не все знали, из-за чего Жуков в первые месяцы войны смещен с поста начальника Генерального штаба, хотя полагали, что это до обидного несправедливо. Сколько раз потом я встречался с Георгием Константиновичем -- и на его КП, сразу после его назначения командующим Резервным фронтом, и в Перхушкове, и в Москве -- ни разу об этом не было разговора. Он и виду не подавал, ни одна тень не выдавала его переживаний в связи с переменой в судьбе, хотя, по-человечески говоря, они, эти переживания, не могли не быть. Уверен, что не только со мной, ни с кем на эту тему тогда он не говорил. А работал так, что дай бог каждому!
   Кстати, так было и после войны, когда Жукова тоже несправедливо сняли с высокого поста и назначили командующим Одесским военным округом. Рассказывают (и это факт), когда, на первом же учении в округе Жуков увидел, что люди, считая, что он не очень рьяно будет заниматься делами округа, разболтались, он решительно сказал: "Вы почему-то решили, что вам прислали другого Жукова, а я тот же Жуков, только в другой должности". И быстро, твердой рукой навел порядок.
   А в этот августовский день я собрался к Жукову не для того, чтобы его поздравить. Как-то в то время не принято было поздравлять с повышением в должности, и не потому, что зачерствели наши сердца, главным для всех была война, личное отодвинули в сторону. Мне хотелось поговорить с Георгием Константиновичем по делу. Но его уже не застал: он уехал в Сталинград. И это было доброй, обнадеживающей вестью. В те дни уже кочевала фраза: "Там, где Жуков, -- там победа!"
   Жуков -- в Сталинграде. Далеко! Туда, как в Перхушково, не доберешься за час. А надо бы...
   * * *
   Николай Тихонов прислал очерк "Ленинград в августе". Поразительна его пунктуальность! Как и договорились, он точно к последнему дню каждого месяца передавал очерк о жизни и борьбе блокадного города за истекший тридцать один день. Николай Семенович не был штатным сотрудником газеты, но многим нашим штатным корреспондентам служил примером безотказности в выполнении редакционных заданий. О таком авторе можно лишь мечтать.
   В очерке, занявшем два подвала в сегодняшнем номере газеты, главное -- о тех переменах, которые произошли в блокадном Ленинграде за год:
   "Какое искусство взвалит на свои плечи тяжесть передачи всего, что совершилось в Ленинграде за эти двенадцать месяцев, с того дня, когда взлетели к небу черные рельсы железных дорог, остановились в пути паровозы, и пароходы прижались к берегам, и все, что легло там, за озером, стало зваться Большой землей? Город стал жить в блокаде.
   Город стал отбивать штурм за штурмом -- и с воздуха и с земли. Скольких уже нет! Одни умерли с оружием в руках на поле боя, другие умерли, не перенеся суровейших испытаний зимней осады. Испанцы во время обороны Сарагоссы, непримиримые и суровые, говорили про умерших от болезней: "Те, что умерли от болезни во время осады, -- тоже умерли за отечество! " И мы можем повторить их гордые слова. Наши мертвецы безупречны. Но наши живые герои превзошли себя -- они отстояли город, они бьют врага! Они изматывают его день и ночь, они рвут тонкую сеть его железной хитрости, которой он опутал великий город".
   Город готовится к зиме. Скоро снова тысячи ленинградцев выйдут ломать деревянные дома, заготовляя топливо. Сейчас они снимают урожай с огородов, занявших все свободные площади города и пригородов, порой они обрабатывают огороды под вражеским обстрелом.
   **
   А какие проникновенные слова нашел Тихонов, чтобы сказать о стариках и старухах, подростках, а порой и детях, заменивших мужчин, сражающихся с врагом здесь, рядом, куда можно было доехать и трамваем. Писатель нашел в себе мужество, чтобы сказать и такую горькую правду о жизни блокадного города: "И, кроме всего, нужно еще изгонять лентяев и тунеядцев, искоренять воровство, держать строгую дисциплину в городе, следить за его внутренним спокойствием".
   Седьмая симфония Д. Д. Шостаковича, родившаяся в блокадном Ленинграде! Я ее сам вскоре слушал в столице, в Колонном зале Дома союзов. Мне кажется, что даже люди, не разбирающиеся тонко в музыкальном искусстве, были покорены звуками этой симфонии. О ней много рассказано и написано, но, смею думать, никто так взволнованно в те дни не сказал о ней, как это сделал Тихонов в своем августовском очерке:
   "Благословенны лунные ночи в Ленинграде... В такую ночь звучит огромная музыкальная волна. Вспоминаешь невольно Седьмую симфонию Шостаковича, которую с трепетом и восторгом исполняли ленинградские музыканты в зале филармонии. Ее играли не так, может быть, грандиозно, как в Москве или в Нью-Йорке, но в ленинградском исполнении было свое -- ленинградское, то, что сливало музыкальную бурю с боевой бурей, носящейся над городом. Она родилась в этом городе, и, может быть, только в нем она и могла родиться. В этом ее особая сила и особое оправдание. Та радость, которая звучит в ней, пройдя через ужас нашествия врага, через тревогу и битвы, через мрак и печаль, так же естественна, как весь наш долгий путь в борьбе к блистающему, как эта лунная благоухающая ночь, торжественному миру после победы, которую мы возьмем пусть великанской ценой..."
   **
   4 сентября
   С юга новое тревожное сообщение нашего спецкора: "За последние дни особенно широкий размах приняли бои в районе северо-западнее Новороссийска... Борьба идет за каждый рубеж... Немцы понесли крупные потери, но они продолжают вводить в бой резервы и достигли подавляющего превосходства в силах. После длительного и напряженного боя наши части вынуждены были отойти на новые позиции". В Генштабе я выяснил: враг захватил Анапу и рвется к Новороссийску.
   Печатаем передовую статью "Отстоять Северный Кавказ!". В ней прямо сказано: "Кавказ в опасности!"
   **
   Накануне мне позвонил К. Е. Ворошилов и сказал, что немецкая пропаганда утверждает, будто многоплеменный Кавказ чуть ли не приветствует приход гитлеровцев. Ворошилов просит меня послать на Северный Кавказ специального корреспондента и рассказать о борьбе народов этого края с немецко-фашистскими захватчиками. Вызвал Савву Дангулова:
   -- Северный Кавказ -- ваш родной край. Поезжайте туда. Напишите, как его народы сражаются с фашистами...
   Дангулов тут же выехал, а мы, не откладывая дела в долгий ящик, напечатали на эту тему передовицу.
   **
   Откликнулся и Илья Эренбург.
   Писателю прислали попавший в наши руки секретный приказ командира 44-го немецкого армейского корпуса, совсем свежий приказ, августовский. Немецкий генерал предупреждает: "Нужно действовать иначе, нежели на Дону... Восстание горных народов Кавказа, направленное против нас, может иметь тяжелые для нас последствия..." Командир корпуса особенно обеспокоен бесчинством немецких вояк, которые насилуют женщин Кавказа. Он предостерегает: "Во время похода имели место случаи изнасилования женщин... Солдаты должны знать, что правила поведения по отношению к женщинам, раньше не принимавшиеся во внимание, на Кавказе становятся решающими, так как у магометанских народов строгий порядок по отношению к женщинам, и необдуманные поступки могут родить неугасимую вражду".
   Словом, фашистский генерал решил приспособиться к обстановке. Не трудно себе представить, как Илья Григорьевич заклеймил этого фашистского ублюдка, который гнусные насилия над русскими женщинами считает в порядке вещей.
   * * *
   Появился на страницах газеты новый, очень дорогой для нас писатель -- Александр Степанов. Хорошо помню тот день, 19 августа, когда впервые он пришел в редакцию. Я сижу в своем кабинете и просматриваю только что полученную из ТАСС сводку Совинформбюро, в который раз перечитываю две горькие строки: "После ожесточенных боев наши войска оставили город Краснодар".
   Было о чем задуматься.
   В этом состоянии и застал меня вошедший в мою комнату пожилой мужчина в летнем пальто и фуражке с черным околышем, в роговых очках.
   -- Здравствуйте! Я Степанов Александр Николаевич. Вчера прилетел из Краснодара...
   Очень обрадовался я писателю. В памяти сразу же возник "Порт-Артур" и все, что мне не так давно рассказал Павленко, хорошо знавший Степанова. А дело было так. Весной этого года Павленко вернулся из командировки на фронт, зашел ко мне и после разговоров на разные темы спросил, знаю ли я писателя Александра Степанова? Я ответил, что не знаю.
   -- А роман "Порт-Артур" не читал? -- продолжал допрашивать меня Петр Андреевич.
   -- И о романе ничего не слышал, -- признался я. Вид у меня был, вероятно, смущенный: я подумал, что сейчас Павленко начнет меня корить за литературное невежество.
   Он, очевидно, почувствовал это и не стал меня добивать.
   -- Впрочем, у нас и в писательском союзе вряд ли кто знает Степанова, и книгу его мало кто читал. Я был в Краснодаре, привез ее оттуда. Прочитай, получишь большое удовольствие...
   Он вручил мне два тома в темно-серых обложках. Напечатан роман был на какой-то грубой, жестковатой бумаге в Краснодаре. Я заглянул на последнюю страницу, тираж 8000 экземпляров. Вероятно, поэтому книга и не дошла до Москвы.
   Я прочитал "Порт-Артур" залпом, отрываясь только для самых неотложных редакционных дел. Конечно, хотелось напечатать о книге отзыв в газете, но одно серьезное обстоятельство меня смущало: вопрос о нейтралитете Японии, являвшейся сторонником гитлеровской Германии. Вопрос о японском нейтралитете был очень важен, и антиянонский материал в газете был бы некстати. Словом, я дал эту книгу начальнику Главпура Л. З. Мехлису и высказал свои сомнения. Лев Захарович тоже с интересом прочитал "Порт-Артур" и передал ее Сталину. Не знаю, какой у Мехлиса был разговор со Сталиным, но он сказал мне: "Сталину книга понравилась, однако он считает, что пока о ней писать не надо".
   Как известно, пришло время, и "Порт-Артур" был отмечен Государственной премией, о книге было напечатано много одобрительных рецензий.
   И вот встреча с писателем. Я усадил его в кресло, и Александр Николаевич стал объяснять, как он очутился в Москве.
   -- Было ясно, что Краснодар нам не удержать. Только я начал укладывать вещички, готовиться к отъезду на юг, как примчался ко мне адъютант командующего фронтом Буденного и сказал, что маршал просит немедленно прибыть к нему. Усадил меня в машину и привез к Семену Михайловичу. А Буденный сказал, что в Москву летит самолет и он может незамедлительно отправить меня в столицу.
   После небольшой паузы Степанов продолжал:
   -- Прибыл в Москву. Мест в гостинице нет. Талонов на питание тоже. Нет и разрешения на въезд. Пошел на улицу Воровского, в Союз писателей. Застал Фадеева. Объяснил ему все. Александр Александрович задумался и посоветовал:
   -- Знаете что -- пойдите в "Красную звезду", они вас устроят. Вот я и у вас.
   Я не стал терять времени. Надо устраивать Степанова, к тому же хотелось оправдать лестную рекомендацию руководителя Союза писателей. Сразу же получили для Степанова номер в гостинице ЦДКА, выдали офицерскую продовольственную карточку и отправили на "эмке" в отель. На прощание сказал Александру Николаевичу:
   -- Устраивайтесь, а утром пришлю за вами машину и станем думать, что дальше делать.
   На следующий день, когда мы вновь встретились, я попросил Степанова написать что-либо для "Красной звезды", хотя, откровенно говоря, не представлял себе, на какую животрепещущую тему в те дни смог бы автор "Порт-Артура" выступить в нашей газете. Но Степанов сразу же предложил тему, заранее, видимо, обдумав ее:
   -- В первую мировую войну был единственный бой русской гвардии с немецкой гвардией. Если хотите, напишу о нем. Я служил в гвардейской стрелковой бригаде и хорошо знаю, как это было.
   Вчера Александр Николаевич принес большой, трехколонный очерк "Бой русской и прусской гвардий в первую мировую войну". Это был рассказ очевидца и участника о том, как прибывшие на новые позиции в район Холма гвардейцы упорно сражались с врагом. Соль очерка состояла в том, что стойкая оборона дала возможность перейти русским гвардейцам в победоносное наступление.
   Прочитал я очерк и подумал: зря опасался, что тема будет не актуальной. Обстановка на фронте как раз и требовала остановить врага, стоять насмерть, защищать свои позиции до последней капли крови. Очерк Степанова и учил этому...
   * * *
   Сегодня я позвонил Сталину и попросил принять меня. Хотел доложить о некоторых, как я считал, важных для газеты и для армии вопросах.
   -- Сейчас не могу, -- ответил Сталин.
   В его голосе, обычно спокойном и суховатом, мне послышались тревожные нотки. Я понял, что случилось что-то очень неприятное, и сразу же помчался в Генштаб. Когда я рассказал Бокову о звонке, он мне ничего не ответил, а показал телеграмму, отправленную накануне Жукову в Сталинград. После войны она была опубликована, и у меня есть возможность привести ее текст:
   "Положение со Сталинградом ухудшилось. Противник находится в трех верстах от Сталинграда. Сталинград могут взять сегодня или завтра, если северная группа войск не окажет немедленную помощь... Недопустимо никакое промедление. Промедление теперь равносильно преступлению..."
   Так Сталинград стал центром главных событий войны, а вместе с тем и наших тревог и забот. Я чувствовал необходимость хотя бы на короткий срок съездить туда, увидеть обстановку собственными глазами и оценить ее. Сегодня вызвал Симонова и Темина и сказал, что полетят со мной в Сталинград. Решил лететь 8 сентября, а пока дел невпроворот с очередными номерами газеты...
   **
   6 сентября
   В номере выделяется прежде всего репортаж Высокоостровского под заголовком "Ожесточенные бои на всех участках". Корреспонденция нашего нового спецкора Ивана Артамонова о подвиге 33 воинов на подступах к Сталинграду. Эта группа бойцов была вооружена автоматами и винтовками. Имели они также гранаты, бутылки с горючим и одно противотанковое ружье с 20 патронами. Но в течение нескольких часов горстка бойцов бой вела с 70 немецкими танками и почти батальоном пехоты...
   А вообще-то материалов в газету наши сталинградские корреспонденты шлют еще мало. И вновь выручают передовые и статьи Ильи Эренбурга.
   "Не первую неделю, -- пишет Илья Григорьевич в статье, которая называется "Сталинград", -- идет битва за Сталинград. Тяжелая битва. Немцы решили захватить город, перерезать Волгу, задушить Россию. На Сталинград брошены десятки немецких дивизий. Здесь беснуется Германия, в горящей степи, перед неукротимым городом, здесь эсэсовцы, пруссаки, баварцы, фельдфебели, танкисты, солдаты, привезенные из Франции, жандармы из Голландии, летчики из Египта, ветераны и новички. Здесь сулят железные кресты и выдают деревянные".
   Писатель еще раз напоминает о том, что значит для нашей Родины Сталинград. "Сталинград -- это Волга. Кто скажет, что значит Волга для России. Нет в Европе такой реки. Она прорезает Россию. Она прорезает сердце каждого русского... Волга -- это богатство, слава, гордость России. Неужели презренные немцы будут купать в ней своих лошадей, в Волге, в великой русской реке?.."
   И заканчивается статья на высокой патетике: "В старину, когда русский человек божился, ему могли не поверить, но стоило ему проглотить щепотку земли, как все знали: этот не обманет. Землей клялись. Землей мы клянемся, крохотной щепоткой и необъятной страной. За Сталинград, за Волгу, за русскую землю!"
   **
   В газете много кавказского материала.
   Корреспонденция Павла Трояновского "В кавказских горах" свидетельствует, что "вместе с русскими защищают советский Кавказ осетины, чеченцы, грузины, абхазцы, азербайджанцы, армяне. В наших частях столько национальностей, сколько их есть на многонациональном Кавказе". Автор не обходит молчанием, что немцы хорошо подготовились к борьбе в горах. Они стянули сюда горные части, знающие, как воевать в гористой местности.
   "Враг не безрассуден, -- предупреждает спецкор. -- Он не бросает в горы танки, машины, мотоциклы. По узким дорогам их движение опасно и легко уязвимо. В горах фашисты меняют свою излюбленную тактику, начинают действовать осторожно, мелкими облегченными партиями. Вьючные лошади везут за горной пехотой, вооруженной автоматами, легкие горные пушки, легкие минометы. За ними по тропам, часто избегая дорог и шоссе, тоже на вьючных лошадях, доставляются боеприпасы, продовольствие".
   Немцы лезут в горы, объясняет корреспондент, стараясь захватить господствующие высоты, наиболее проходимые горные дороги и перевалы. Тактика их такова. Танки и автомашины с тяжелой артиллерией и обозами подходят вплотную к горам. Когда дальнейшее движение невозможно или опасно, они останавливаются. На выгодных рубежах здесь строится оборона, причем танки часто используются как неподвижные огневые точки. От этих своего рода опорных баз начинается движение легких горных войск.
   Эта тактика противника подтверждается многими эпизодами горных сражений. Чтобы победить врага, надо знать его, знать его тактику.
   * * *

0x01 graphic

  

Кавказ. Крестовая гора .

Художник Лермонтов Михаил Юрьевич

  
   С узла связи Генштаба в редакцию доставили очерк Бориса Галина "На Тереке". Большой, на 350 строк! Да, благоволят в штабах к нашим корреспондентам: несмотря на чрезвычайную загрузку военного провода в эти дни напряженней битвы за Кавказ, передать столько знаков по "бодо"! Постарались и летчики -- доставили в редакцию фотоснимки Виктора Темина, иллюстрирующие очерк Галина.
   Главный герой очерка -- командир взвода Рябошанка, младший лейтенант. Галин рассказывает о его довоенной жизни, ибо его душевные привязанности проявятся затем на фронте:
   "Все то, чем жил Рябошапка и что волновало его год тому назад -- пединститут, аспирантура, дипломная работа, посвященная кавказской лирике Лермонтова, -- все теперь поблекло, куда-то отодвинулось и казалось смешным и страшно далеким... После отступления из сурового каменистого Донбасса, из степей Донщины, Рябошапка попал в предгорья Кавказа... Он увидел и почувствовал вечно живую красоту природы Этих гор, познав которую Лермонтов однажды сказал: "Чтоб вечно их помнить, там надо быть раз, как сладкую песню отчизны моей, люблю я Кавказ". И вновь возникли перед Рябошапкой строки стихов Лермонтова. Он декламировал их для себя. Он читал их своему взводу так взволнованно и часто, что командир роты посчитал младшего лейтенанта поэтом, а взвод в гвардейском батальоне стали именовать "лермонтовским".
   Это был героический взвод и героический его командир. Много славных дел он свершил. В те дни, когда в роте был Галин, взвод получил боевую задачу: отогнать рвавшихся к реке немцев. Бойцы доблестно выполнили приказ, но в этом бою вражеская пуля оборвала жизнь командира взвода. Полтавского паренька, влюбленного в кавказскую лирику Лермонтова, похоронили на берегу Терека...
   **
   В субботнем номере "Красной звезды" напечатан очерк Андрея Платонова "Броня", занявший в газете полполосы.
   Андрея Платоновича я знал немного и до войны. Его литературная судьба сложилась трудно. Много лет его почти не печатали -- после того как одна из его повестей была осуждена Сталиным. Не жаловали его поэтому и в руководящих сферах Союза писателей. Если и появлялись иногда в печати его материалы, они шли под псевдонимом. Месяц назад я получил записку Гроссмана, который просил нас взять под "свое покровительство этого хорошего писателя. Он беззащитен и неустроен".
   И вот появился у меня в кабинете Платонов. В простой солдатской шинели -- ее носили в ту пору не только военнослужащие, -- мешковато сидевшей на его плечах, небритый, он произвел на меня впечатление человека неказистого, сумрачного. Но это было лишь первое впечатление. Сосредоточенный взгляд его голубых глаз, скупая улыбка и немногословные реплики выдавали незаурядную личность. Я спросил у него," хотел бы он поработать у нас корреспондентом? Андрей Платонович как-то пожал плечами, и по его улыбке я почувствовал, что он будет этому рад.
   Я и не задумывался, "можно" ли его зачислить в наш писательский "взвод", не вызовет ли это неудовольствие Сталина.
   Но вспомнил историю с не менее известным писателем Федором Панферовым. В памятный для москвичей трудный октябрь 1941 года ко мне пришел Панферов. Широкоплечий, приземистый. Волевое, словно высеченное резцом скульптора лицо. Пронзительный взгляд светлых глаз. Зашел ко мне писатель, с которым я лично не был знаком, но хорошо знал его по роману "Бруски" и другим книгам. Он поздоровался и сразу же попросил взять его на работу корреспондентом "Красной звезды". Тут же рассказал, что ему предложили выехать на фронт, но по каким-то причинам он не смог это сделать, о чем написал Сталину, а Сталин передал его письмо в Партколлегию при ЦК партии и рекомендовал чуть ли не исключить его из партии. Я не знаю, какое решение приняла Партколлегия и вообще чем все это кончилось, не стал вникать в подробности и проверять. Я ответил Панферову, что согласен, но он должен немедленно выехать в действующую армию. Я был глубоко убежден, что никто, в том числе и Сталин, не сможет отказать кому бы то ни было пройти самую высшую для человека проверку -- проверку огнем. Тут же был подписан приказ. Панферову выдали обмундирование, нацепили согласно его воинскому званию по три "шпалы" на петлицы, и на следующий день он явился ко мне, как говорится, в полной боевой готовности.
   Как раз в это время у меня был Владимир Ставский. Он собирался в войска, оборонявшие столицу на Вяземском направлении. Я и попросил его захватить с собой Панферова.
   Поехал Панферов вместе со Ставским. А кто поедет на фронт со Ставским -- это я хорошо знал еще по Халхин-Голу и финской войне, -- тот уже наверняка нанюхается пороху. Вместе со Ставским Панферов попал в гущу боев. Вел он себя достойно и мужественно. Вскоре в "Красной звезде" появились корреспонденции и очерки Панферова из боевых частей. После первой его корреспонденции, опубликованной в газете, мне позвонил Сталин. Он ничего не спрашивал, не ругал меня и не хвалил за то, что я самовольно послал на фронт Панферова, а только сказал: "Печатайте Панферова". Но я понял, что Сталин одобрил и решение Панферова выехать на фронт, и наше назначение его спецкором "Красной звезды".
   Все это я вспомнил, когда у меня был Андрей Платонов, и при нем же вызвал секретаря редакции Карпова и сказал:
   -- Пишите приказ о зачислении Платонова нашим корреспондентом с сего числа...
   Экипировали мы Андрея Платоновича поприличнее, на петлицах у него появилось по капитанской "шпале", и он отправился на фронт. А сегодня уже напечатана его "Броня". Прекрасный очерк. Я бы сказал, классика военной очерковой литературы. И удивительнее всего, что это была первая его поездка на фронт. Первый очерк. Только большой талант мог его родить...
   На редкость быстро Платонов вошел в нашу краснозвездовскую семью. Правда, не часто он появлялся в самой редакции. Все дни -- на фронте, в самой гуще фронтовой жизни, с бойцами. Скромная и внешне неприметная фигура Платонова, наверно, не соответствовала читательскому представлению об облике писателя. Солдаты при нем не чувствовали себя стесненными и свободно говорили о своем армейском житье-бытье. А Платонов тихонько стоял в стороне или сидел и слушал.
   Его привлекали не столько оперативные дела армии или фронта, сколько люди, их души, их думы, их чувства. Он впитывал все, что видел и слышал. Наши корреспонденты, с которыми Платонов выезжал в боевые части, жаловались. Надо ехать, а Платонова нет. Он сидит где-нибудь в блиндаже или окопе, увлеченный солдатской беседой, забыв обо всем на свете. Здесь, думаю, следует искать истоки печатавшихся в "Красной звезде" его очерков и рассказов.
   Был Платонов человеком непритязательным и легко мирился со всеми неудобствами и невзгодами фронтовой жизни. Мог он, добираясь до переднего края, отмерить в своих солдатских сапогах не один километр, переночевать в сыром окопе, пообедать сухарем и кружкой воды. В одном из городков корреспонденты заняли небольшую хату, откуда только что вышибли немцев, не были еще убраны нары, солома. Михаил Зотов, руководитель нашей корреспондентской группы, решил, что молодежь как-нибудь и здесь проживет, а Платонова надо получше устроить. Он попросил редактора фронтовой газеты, успевшего занять более благоустроенный дом, приютить у себя писателя.
   -- Конечно! Что за вопрос! Давайте его нам. Создадим ему царские условия, -- согласился редактор, рассчитывая, очевидно, получить что-то и для своей газеты.
   Но когда Зотов попытался увести Платонова на эту квартиру, тот отказался и даже обиделся. Так и остался со всеми, устроившись на полу, где вповалку спало человек двенадцать.
   Чувство юмора никогда не покидало писателя. Хата, где они жили, выглядела столь неприглядной, что Платонов повесил на дверях бумажку с надписью: "Вход в "Дно", имея в виду пьесу Максима Горького. Себя он назвал Лукой и другим тоже присвоил имена персонажей драмы. Имена эти не прижились, только Платонова какое-то время называли Лукой.
   Мог Платонов работать в тесноте и шуме. В хате накурено, стоит обычный гам, а писатель, скромно примостившись на краю швейной машинки, нажав на педаль, провозглашает своим глуховатым и спокойным голосом:
   -- Начинаю строчить...
   Так, время от времени нажимая на педаль, он объявлял:
   -- Ну, еще один абзац сделан...
   Шум на него не действовал, но его соседи из уважения к писателю тихо один за другим выходили из хаты, оставив писателя одного за работой.
   -- На войне надо быть солдатом, -- не раз говорил он своим соседям.
   Был Платонов хорошим, безотказным товарищем. Бывало, что Зотов не успевал на совещания корреспондентов на КП фронта и просил Платонова выручить его. Писатель отвечал:
   -- Я схожу. Все замечу. Писать корреспонденции я не умею. Ты уже сам. Я слово в слово запишу...
   Ходил. Точно записывал и передавал свои записи Зотову, ни на что не претендуя.
   Но скромность и застенчивость Платонова сразу испарялись, когда его пытались оставлять в тылу. Забегая вперед, расскажу такой эпизод. Шли бои за Могилев. Командующий армией выделил для корреспондентов "Красной звезды" самолет "У-2". А корреспондентов было двое -- Павел Милованов и Андрей Платонов. Милованов торопился на самолет, чтобы поспеть ко взятию города. Но Платонов не пустил его. Не захотел остаться. Упросили командарма дать двухместный самолет, и оба полетели.
   Газета много потеряла бы, если бы Платонов остался тогда в штабе армии. Не появились бы в "Красной звезде" его большой очерк "Прорыв на Запад" -- о первом дне прорыва наших войск в глубь Белоруссии, на Могилевском направлении, а через четыре дня -- второй очерк Платонова "Дорога на Могилев", а еще через несколько дней рядом с приказом Верховного Главнокомандующего об овладении Могилевом новый очерк "В Могилеве".
   В день взятия города нашими войсками Платонов уже был в Могилеве. Побеседовал с солдатами и генералом, со стариками и женщинами, с пленными немцами. Успел в тот же день написать очерк и отправить по "бодо" в Москву. Его очерки подкрепляли краткие информационные сообщения Милованова и давали возможность читателю не только увидеть панораму битвы, но и понять чувства и настроения людей.
   В редакции знали, что Платонов не любит писать с маху, и поэтому не требовали от него оперативных материалов. Ему давали возможность писать тогда, когда материал, так сказать, отстоится. Оперативность, которую проявил Платонов в могилевских боях, всех удивила: вот тебе и медлительный Платонов!
   Милованов не раз жаловался на "скверный" характер Платонова. Ныли, например, они в дивизии генерала Красноглазова. Шел тяжелый бой в условиях так называемого "слоеного пирога". Обстановка была неясной даже для самого генерала, и он категорически не пускал корреспондентов в полки. Платонов выслушал комдива, а когда вышли из его блиндажа, категорически сказал:
   -- Пойдем!..
   Настоял. И пошли они в полки.
   О скромности и мужестве Платонова говорит и такой случай, который не мог не прибавить нашего уважения к нему.
   В редакции узнали, что Платонов тяжело болен, и выхлопотали ему путевку в один из подмосковных военных санаториев. А недели через три я узнаю, что писателя нет в этом санатории. Оказывается, он узнал, что часть, в которой у него было много знакомых, переходит в наступление, и уехал туда без командировки и без продаттестата.
   Что же касается очерка "Броня", опубликованного в сегодняшнем номере газеты, следует отметить, что это был рассказ не о броне, в которую одевают танки, а совсем о другом -- о закаленном, как сталь, мужестве.
   "Саввин лежал в углу, в отдалении, отдельно от поверженных им врагов. Я склонился к его лицу и подложил ему под голову детскую подушку.
   -- Тебе плохо? -- спросил я у него.
   -- Почему плохо? Нормально. -- трудно дыша, сказал Саввин.
   -- Тебе больно?
   -- Нет. Больно живым, а я кончаюсь. -- прошептал Саввин.
   -- Как же ты их всех один осилил? -- спрашивал я, расстегивая ему пуговицу на воротнике рубашки.
   Саввину стало тяжело, но он произнес мне в ответ:
   -- Не в силе дело -- в решимости, в любви и ненависти. Он начал забываться, потом еле слышно прошептал: "Упругий и жесткий, твердый и вязкий, чуткий и вечный, оберегающий наш народ", -- и закрыл глаза насмерть.
   Я поцеловал его, попрощался с ним навеки и пошел выполнять его завещание. Но самое прочное вещество, оберегающее Россию от смерти, сохраняющее русский народ бессмертным, осталось в умершем сердце этого человека".
   Сердце русского человека -- вот самая сильная броня. Такова идея очерка.
   **
   8 сентября
   Сегодня с рассветом на "Дугласе" -- машине в мирное время серебристой, а теперь закамуфлированной пятнами лягушачьего цвета -- с центрального аэродрома мы вылетели в Сталинград. Прямого пути туда не было, пришлось лететь кружным путем, огибая линию фронта. К исходу дня наш самолет опустился в степи, в ста восьмидесяти километрах восточнее Сталинграда.
   Мы вышли из самолета и оглянулись. Рядом небольшой, с низкими разбросанными в беспорядке домиками поселок Эльтон у самой границы Казахстана. Вдали блестят воды соленого озера Эльтон.
   -- Эльтон и Баскунчак, -- мрачно произнес Симонов. Он вспомнил, как заучивали эти названия в школе на уроках географии, тогда это было для нас только географическим понятием, а теперь -- последняя ближайшая к Сталинграду площадка, где можно относительно безопасно приземлиться. Кругом бесконечная выжженная степь, напоминавшая нам, всем троим участникам халхингольских событий, необозримые монгольские степи тридцать девятого года.
   Горькие мысли: "Куда загнали?!"
   В октябре и ноябре сорок первого года в Москве мы чувствовали, как далеко прорвался враг. И все же не было тогда ощущения загнанности. За спиной были Москва, города, села, заводы, люди. А здесь голая, сухая степь, край света, пустыня...
   На второй день, недалеко от Волги, мы встретили группу бойцов, недавно вышедших из боя. Разговорились с ними. Боевые, закаленные ребята. Особенно нам понравился Семен Школенко, высокий, могучий парень с загорелым лицом и русыми волосами, в прошлом горный мастер, а ныне разведчик.
   Мы сидели на сухой степной земле. Школенко смотрит вдаль, и на его лице появляется горькое выражение.
   -- Что смотрите? -- спрашиваем его.
   -- Смотрю, куда докатил нас, далеко допятил...
   **
   И мне вспомнились слова из первого очерка Василия Гроссмана о Сталинграде, созвучные настроению Школенко и нашему настроению: "Страшное чувство глубокого ножа на этой войне на границе Казахстана".
   Волга. На противоположном берегу километров на пятьдесят узкой полосой растянулся город. Немцы начали его бомбить еще две недели назад. Налеты на город и ныне не прекращаются. И сейчас тоже слышны взрывы бомб и уханье артиллерийских батарей. В центре и недалеко от него поднимаются огромные столбы дыма и накрывают кварталы города черной пеленой. Это горят элеваторы, нефтебаза и еще что-то...
   У немцев господство в воздухе. Почти вся наша авиация брошена на поддержку войск, обороняющих внешний обвод города. Вражеские самолеты то и дело появляются над городом и Волгой. Тем не менее на переправе и людно и шумно. Очередной паром отдан в распоряжение командира батальона, переправляющегося на тот берег. Комбата атакуют со всех сторон. Каждый доказывает, что именно ему в первую очередь надо переправиться в город и непременно сейчас.
   Симонов втесался в эту толпу, слушал, делал какие-то пометки в своей записной книжке и, увидев мой вопрошающий взгляд, объяснил:
   -- Это хорошо, если люди рвутся туда, где война, а не оттуда...
   **
   Нас встретил командующий фронтом А. И. Еременко, прихрамывающий из-за ранения под Брянском, одетый, в отличие от других, не в полевую форму, а в брюки навыпуск и ботинки. Беседа с Еременко продолжалась недолго, и мы поспешили в глубь тоннеля, к члену Военного совета фронта Н. С. Хрущеву. Разговор у нас тоже был короткий, и мы отправились в штаб фронта, находившийся около речки Царица в таком же подземелье, но еще более глубоком и длинном, с многими отсеками по обеим сторонам.
   В штабе кипела работа, стучали машинки, гудели зуммера, бегали офицеры и посыльные. Усталые, мы легли спать и сразу же заснули как мертвые. Утром проснулись -- все было тихо. Вышли в тоннель. Машинок нет. Телефонисты сматывают линии связи. Людей мало.
   **
   За ночь штаб в чрезвычайном порядке эвакуировали на противоположный берег Волги, в лесок возле деревни Ямы. Лица у тех, кто еще остался, постные, настроение скверное, люди не скрывали своей тревоги за судьбу Сталинграда. И у нас на душе мрак и горечь. Остался тревожный осадок: все ли уверены, что отстоим Сталинград?
   В таком настроении мы отыскали отсек, где размещался узел связи фронта. Там еще работал прямой провод с Москвой. Я вызвал дежурного по узлу связи Генштаба и просил передать в редакцию, Карпову, что жду его для переговоров. Пока Карпов добирался с Малой Дмитровки, мы сделали набросок передовой статьи. Назвали ее просто и лаконично: "Отстоять Сталинград!"
   Передовую мы передали по проводу, можно сказать, прямо в руки Карпову, и я попросил напечатать ее в завтрашнем номере газеты и доставить несколько сот экземпляров самолетом на Сталинградский фронт.
   **
   В передовой открыто и прямо говорилось о смертельной опасности, нависшей над Сталинградом. Выли в ней выделенные полужирным шрифтом слова: "Назад от Сталинграда для нас дороги больше нет. Она закрыта велением Родины, приказом народа". Когда газета с этой передовицей прибыла на фронт. Военный совет фронта приказал отпечатать ее отдельной листовкой и разослать во все полки...
   Эта передовая запомнилась многим защитникам Сталинграда. Маршал Советского Союза К. С. Москаленко в своей книге "На Юго-Западном направлении" писал: "С Д. И. Ортенбергом я встречался еще в период обороны Сталинграда, где он побывал тогда вместе с К. М. Симоновым. Результатом его поездки была опубликованная в газете передовая статья "Отстоять Сталинград!".
   **
   Не могу не рассказать и об одном эпизоде, тоже связанном с этой передовицей. Через тридцать лет, в юбилейные дни нашей победы в Сталинграде, я впервые после войны с делегацией журналистов социалистических стран и других государств выехал в Волгоград. По памятным местам нас водила научная сотрудница музея, прекрасно знавшая все о Сталинградской битве. Привела нас на Мамаев курган к памятной стене и показала выгравированные на ней те самые слова из передовой статьи "Красной звезды": "Назад от Сталинграда для нас дороги больше нет. Она закрыта велением Родины, приказом народа"...
  
   **
   См. далее...
  

Д. И. Ортенберг

Год 1942. Рассказ-хроника. -- М.: Политиздат, 1988.

  

 Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2012