ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Каменев Анатолий Иванович
Вожди 1812 г. - суворовский совет - боевой азарт в войсках - воздействие на нерадивых воинов

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    ЭНЦИКЛОПЕДИЯ РУССКОГО ОФИЦЕРА (из библиотеки профессора Анатолия Каменева)


  

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ РУССКОГО ОФИЦЕРА

(из библиотеки профессора Анатолия Каменева)

   0x01 graphic
   Сохранить,
   дабы приумножить военную мудрость

0x01 graphic

Сражение при Смоленске 5 (17) августа 1812 года.

Художник Петер Гесс (1846 год)

  
   74
   ВОЖДИ НАШЕЙ АРМИИ ЭПОХИ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ 1812 г.
   Постараюсь обрисовать те личности, в руках которых находи­лась судьба ее в эту годину и высокими качествами которых не раз спасалась она. Звездой первой величины является бессмерт­ный кн. Багратион. Лучшей его характеристикой может слу­жить следующая запись, данная князю его подчиненным. "Князь Петр Иванович Багратион столь знаменитый по сво­ему изумительному мужеству, высокому бескорыстию, реши­тельности и деятельности, не получил, к несчастью, никакого образования... Высокие природные его дарования, мужество, деятельность и неподражаемая бдительность, заменившие ему сведения, обратили на него внимание Великого Суворова, кото­рого он, можно сказать, был правою рукою в бессмертной Ита­льянской кампании... Он почерпнул в этой бессмертной войне ту быстроту в действиях, то искусство в изворотах, ту внезап­ность в нападениях, то единство в натиске, которые приобрели ему полную доверенность, неограниченную любовь и глубокое уважение всей армии. В течение пятилетней моей службы при кн. Багратионе в качестве адъютанта его я во время военных действий не видел его иначе, как одетым днем и ночью. Сон его был весьма ко­роткий - три, много четыре часа в сутки и то с пробудами, - ибо каждый приезжий с аванпостов должен был будить его, если известие, им привезенное, того стоило... Невзирая на свое невежество, этот Ахилл наполеоновских войн постиг силою одного своего гения основные правила военного искусства; несмотря на значительное превосходство в сведениях своих подчиненных, он умел всегда сохранить преимущество сво­его сана, без оскорбления чьего бы то ни было самолюбия. Вели­чественная поступь и осанка князя, орлиный взгляд его, произ­водили обаятельное на всех действие". Жестоко заблуждается тот, кто видит в князе Багратионе только храброго генерала, простого рубаку. Всей своей боевой карьерой опровергает он это в высшей степени несправедливое и ошибочное мнение. Для того, чтобы составить себе славу на тяжелой, ответ­ственной должности авангардного, или арьергардного, началь­ника, мало одной личной храбрости, недостаточно и умения раз­бираться на небольшом поле сражения; для этого в каждый момент надо уметь понять и оценить всю стратегическую об­становку, быстро найтись и принять верное решение, без вся­кой указки старшего начальника. И этим умением в высокой степени отличался кн. Багратион, ведь недаром же его оценил сам Суворов, которого не удивить было одной храбростью. К сожалению, однако, личность Багратиона с этой точки зрения до сей поры не разобрана и не оценена по достоинству. Все мы знаем Шенграбен как образец упорства Багратиона в бою, но мало кому известен гораздо более великий его под­виг, спасший армию в 1807 г. и в полном блеске обнаружив­ший талант князя как военачальника. В январе 1807 г. неудачные распоряжения Бенингсена ста­вят русскую армию в опасное положение: она разбросана и сообщения отходят от фланга. Пользуясь этим, Наполеон гото­вит свой гениальный план, грозящий нам полной гибелью. Глав­нокомандующий не подозревает опасности и не обращает вни­мания на донесения шпионов о передвижениях французов. Наполеон уже готовит свой удар, и в тот момент, когда, по выражению Леттов-Форбека, "корсиканский лев уже готовил­ся сделать прыжок", кавалерия кн. Багратиона перехватывает два приказания Бертье. По отрывочным данным этих приказа­ний князь сумел сразу разгадать весь план Наполеона и, буду­чи младшим из всех начальников отрядов, помимо Главноко­мандующего решился распорядиться сосредоточением армии, причем своими действиями не только расстроил весь план Наполеона, но и лишил Императора содействия целого корпуса на все время Эйлауской операции. Не менее велик Багратион и в операциях 2-й армии в пер­вую половину 1812 года, когда он не исполняет троекратного, письменно повторенного повеления Императора и, действуя по обстановке на свой страх, спасает армию и уводит ее из ловуш­ки, приготовленной Наполеоном. Будем надеяться, что когда-нибудь этот бессмертный витязь получит, наконец, верную оценку своей боевой деятельности и своего таланта как один из тех удивительнейших самородков, которые и без широкого образования могут быть выдающимися военачальниками. Следующей не менее крупной величиной в среде командно­го состава армии, бесспорно, является Ермолов. "Он представлял редкое сочетание высокого мужества и энер­гии с большою проницательностью, неутомимою деятельнос­тью и непоколебимым бескорыстием; замечательный дар сло­ва, гигантская память и неимоверное упрямство составляли так­же его отличительные свойства". Будучи весьма образованным человеком, Ермолов обладал очень острым языком, который доставил ему массу неприятно­стей. Как горячий патриот, он вместе с кн. Багратионом являл­ся одним из главных сторонников русской партии и горячо боролся против иноземцев, пользовавшихся таким влиянием при дворе Императора. Известна его просьба о производстве в "немцы", его язвительный вопрос в приемной Императора: "Простите, господа, не говорит ли здесь хоть кто-нибудь по-русски?" Но поразительно при этом, что язык Ермолова, весьма колкий в разговоре со старшими, совершенно изменялся по отношению к младшим, которые всегда находили в нем самого ревностного, смелого и правдивого защитника своих прав. Ха­рактерно, что он не только никогда не позволял себе ни малей­шей дерзости или невнимания относительно младших (особен­но провинившихся), но выслушивал все справедливые возраже­ния своих подчиненных. И наряду с этим старшим он зачастую говорил совершенно непозволительные дерзости. Так, в 1805 г. в бытность свою еще батарейным командиром, на замечание, по­лученное за худых лошадей от смотревшего его батарею грозного Аракчеева, подполковник Ермолов не убоялся ответить: "По службе, В. Сиятельство, наша участь часто зависит от скотов". Смысл фразы был хорошо понят Аракчеевым. В тех случаях, когда дело касалось убеждений Ермолова, заставить его поступить вопреки своим взглядам было не под силу и Государю. Так, на одном из франкфуртских парадов в 1813 году Император за какую-то ошибку при церемониальном марше приказал Ермо­лову арестовать начальника дивизии. Ермолов, не сочувствуя этому взысканию, отказался исполнить повеление Александра, когда же приказание было повторено, то ответил, что он в та­ком случае пришлет собственную шпагу, но не будет уже иметь подлости взять ее обратно. Этим все дело и кончилось. Ум, простота и приветливость Ермолова создали ему в ар­мии такое обаяние, с которым равнялось только обаяние кня­зей Багратиона и Раевского. Фельдъегерь, привезший в 1826 г. в Петербург присяжные листы кавказской армии, своими словами весьма рельефно вы­разил это великое обаяние имени Ермолова. "Алексей Петрович, - сказал он, - так боготворим в Гру­зии, что, если бы он велел присягнуть персидскому шаху, все бы тотчас это сделали" (Д. Давыдов). Впоследствии, уже находясь в немилости, Ермолов, вопреки общему правилу, продолжал служить кумиром России. Так, в Московском благородном собрании при появлении Ермолова вставали и первыми кланялись ему все знакомые и незнако­мые, не только мужчины, но и дамы; всякий извозчик знал дом, где жил "Алексей Петрович", со всеми ласковый и всем одина­ково доступный. В истории наполеоновских войн имя Ермолова блещет по­чти во всех сражениях. Начиная с Прейсиш-Эйлау, где с ротой конной артиллерии он по своей инициативе, без всяких прика­заний, без прикрытия прискакал к месту катастрофы и огнем остановил наступление французов, чем спас положение армии; с именем Ермолова связаны лучшие страницы нашей исто­рии; особенно же блестяща его деятельность как начальника штаба 1-й армии в 1812 г. у Смоленска, в бою под Лубиным. Крупную роль сыграл он в Бородинском сражении и в плене­нии корпуса Вандамма под Кульмом, создав себе прочную сла­ву способного военачальника. Упомяну и о личности Барклая-де-Толли, с именем которо­го тесно связаны события эпохи. Правда, он далеко не отличал­ся благородством своих сподвижников; в письмах его к Алек­сандру в 1812 году можно видеть много зависти и недоброже­лательства к Кутузову, а в дальнейшей деятельности после 1814 года он явился деятельным помощником Аракчеева по уничто­жению русской мощи. Тем не менее, деятельность Барклая как боевого генерала имеет за собою много светлых страниц. "Барклай-де-Толли, - пишет Д. Давыдов, - с самого нача­ла своего служения обращал на себя внимание своим изуми­тельным мужеством, хладнокровием и отличным знанием дела". Обучение им 1-й армии перед войной 1812 г. заслуживает осо­бенного внимания. Так, еще тогда он требовал от своих войск ежедневного маневрирования и обращал особенное внимание на умение применяться к местности. Желая развить в подчи­ненных находчивость, он постоянно практиковал неожиданные нападения на штаб-квартиры соседей; при этом любопытно, что когда один батальонный командир сам произвел неожиданное нападение на штаб-квартиру Барклая и его самого взял в плен, то это доставило Барклаю величайшее удовольствие. Сумрачный, постоянно угрюмый, бесстрашный, неутомимый и холодный, как мраморная статуя, Барклай своим мужеством и спокойствием вызвал даже поговорку среди солдат: "Поглядя на Барклая, и страх не берет". Потеряв привязанность армии в первую половину Отече­ственной войны, он вновь вернул ее своим поведением в Боро­динском сражении и своей безупречной боевой деятельностью, конечно, искупил сторицей все свои недостатки. Далее, говоря о доблестных вождях этой эпохи, нельзя мино­вать и светлой личности гр. Остермана-Толстого, отличав­шегося редким благородством, неимоверным хладнокровием и замечательным упорством в бою. Снаружи сухой и как будто черствый, а в то же время необыкновенно сердечный, простой и в высшей степени гуманный человек. Характерной его чертой, по свидетельству современников, являлось удивительное спо­койствие и ничем не возмутимое присутствие духа в самые критические минуты. Первый из русских генералов, имел он страшную честь встретить в 1806 году самого Наполеона на поле сражения. Отброшенный на далекое расстояние от армии, без определенных инструкций, мог он весь день 11 декабря на­блюдать приготовления к переправе 40 тыс. корпуса Даву. Имея всего 7 тыс., но, зная, что армия наша разбросана и не готова к бою, он принял на свой страх смелое решение вступить в бой с самим Наполеоном. И в темную декабрьскую ночь при зареве запылавшей де­ревни Помехово, когда одна за другой повалили в атаку густые колонны французов и с одного фланга до другого понеслись грозные крики, указывавшие на присутствие самого Императо­ра, гр. Остерман сохранял свое обычное спокойствие и, отбив ряд атак, только к утру стал отходить к Насельску, дав возмож­ность французам пройти в этот день всего 16 верст и выиграв время на сосредоточение армии. Таков же он и в боях под Пултуском, Эйлау, Островной. Ему же обязана Россия и Кульмской победой, где сдался в плен целый корпус Вандамма. Остановлюсь и на личности Раевского, горячо обожаемого любимца войск. "Свидетель Екатерининского века, памятник 12 года, чело­век без предрассудков, с сильным характером и чувствитель­ный, он невольно привяжет к себе всякого, кто только достоин понимать и ценить его высокие качества", - так характеризу­ет его Пушкин. Не менее выразительна и характеристика Де­ниса Давыдова: "Он был всегда одинаков со старшими и рав­ными себе в кругу друзей, знакомых и незнакомых, пред войс­ками, в пылу битв и среди мира. Он был всегда спокоен, скромен, приветлив, но всегда сознавал силу свою, которая невольно об­наруживалась в его физиономии и взоре при самом спокой­ном его положении". Напомню, как на плотине под Салтановкой вывел он перед колонну своих двух сыновей 10 и 16 лет под картечь француз­ской батареи, жертвуя самыми дорогими существами для пользы родины. Еще более велик он в Бородинском сражении, когда, ожидая с минуты на минуту грозного удара французов, он не думает о себе и своей позиции, а без всякого приказания, по одной просьбе, посылает половину своих войск на поддержку атакованному соседу. Упомяну и о скромном, добродушном, приветливом Дохтурове. Последним оставляет он поле Аустерлицкого сражения, устраивая арьергард армии. С радостью, совершенно больной несется защищать Смоленск, говоря: "Лучше умирать в поле, чем на постели". Он же выдерживает и упорный бой под Ма­лоярославцем, где рухнула последняя надежда Наполеона от­крыть себе путь в наши хлебородные губернии. Не могу обойти молчанием и доблестного Неверовского, "любимца солдат и старшего брата своих офицеров". Подвиг его под Красным, где с шестью тысячами только что набранных рекрут отразил он атаки 15-ти тыс. конницы Мюрата и спас наше положение, есть наилучшее доказательство могучего зна­чения хорошего начальника. "Я помню, - пишет Денис Давыдов, - какими глазами мы увидели эту дивизию, подходившую к нам в облаках пыли и дыма, покрытую потом трудов и кровью чести! Каждый штык ее горел лучом бессмертия! Так некогда смотрели на Баграти­она, возвращавшегося к армии в 1805 г. из-под Голлабрюна" (после Шенграбена). Не утруждая внимания читателей характеристикой осталь­ных героев этой великой нашей годины, перечислю лишь имена, наиболее выдающихся из них, напомню про гр. Витгенштейна - геройского защитника Петербурга, пылкого, талант­ливого гр. Каменского, Милорадовича, Коновницына, Багратиона, Воронцова, Палена, Ламберта, Паскевича, Кульнева, лихих артиллеристов гр. Кутайсова и Никитина, отчаянных партизан: Д. Давыдова, Дорохова, Фигнера и Сеславина. Достаточно и этих кратких характеристик, и даже одного простого перечисления имен, чтобы видеть, какое богатое на­следие осталось армии от Екатерининского царствования. Глу­боко прав Ермолов, писавший в одном из писем Воронцову (архив Воронцова) перед 12-м годом, что многие наши генера­лы превосходят французских по своим качествам и знаниям; правда, наряду с этим он отметил, что в армии был известный процент генералов, совершенно негодных, которых бы не стали держать ни в одной европейской армии, но этот новый тип генерала, о котором речь впереди, еще не был многочислен и, к счастью, не в его руках лежала судьба армии в ту эпоху. В войсках еще преобладал тогда светлый тип генерала старой школы. А эта школа настолько рельефна, настолько разнилась по своим понятиям от новой, что я считаю своим долгом оста­новиться на нескольких характерных исторических фактах, что­бы резче и рельефнее подчеркнуть, какие богатыри вынесли на своих плечах тяжелую борьбу с Первым Полководцем мира и внесли в нашу историю самые светлые ее страницы. Чем были славны генералы этой эпохи? В числе характерных черт боевого генерала старой Екате­рининской школы самой доминирующей, рельефной чертой приходится поставить его необыкновенное благородство, уди­вительную способность подавить свое личное честолюбие, за­быть свое личное "Я" в те минуты, когда речь шла о пользе и славе родины. В этих случаях наши боевые генералы той эпо­хи дают положительно изумительные образцы величия, кото­рые в последующих войнах, к сожалению, уже не повторяются, заменяясь совершенно обратным отношением к общему благу. Как характерен для обрисовки эпохи, например, следующий факт. В 1813 году после смерти Кутузова Главнокомандующим назначается гр. Витгенштейн. Три старших генерала обойдены этим назначением, но беспрекословно, без единого звука неудо­вольствия, подчиняются младшему. Однако вскоре новый глав­нокомандующий оказывается совсем не на месте: он совер­шенно не управляется с большой армией, разводит беспорядок и путаницу. Тогда вместо интриг и происков, столь неизбежных в последующее время, происходит нечто весьма удивительное. Старший из обойденных генералов, Милорадович, пря­мо отправляется к гр. Витгенштейну, и между ними происходит следующий, для обоих весьма характерный, разговор. "Зная благородный образ ваших мыслей, - говорит Ми­лорадович, - я намерен объясниться с Вами откровенно. Бес­порядки в армии умножаются ежедневно, все на Вас ропщут, и благо отечества требует, чтобы назначили на место Ваше дру­гого Главнокомандующего". Высоким благородством и достоинством блещет и ответ Витгенштейна: "Вы старее меня, и я охотно буду служить под начальством Вашим или другого, которого Император опреде­лит на мое место". Но Милорадович, как настоящий солдат, думал не о себе, а о пользе Родины; место Главнокомандующего представлялось ему не в виде выгодной освобождающейся вакансии, а в виде тя­желого, ответственного поста, занять который не всякому по плечу; забыв совершенно вопрос старшинства, он поехал хло­потать за Барклая, самого младшего из обойденных генералов. "Он не захочет командовать", - сказал Государь. "Прикажите ему, - возразил Милорадович. - Тот изменник, кто в тепереш­них обстоятельствах осмелится воспротивиться Вашей воле". Таким образом, состоялось назначение Барклая (Шильдер). Подобным же духом преданности интересам Государства полно и письмо кн. Багратиона Императору в 1809 г., в быт­ность князя Главнокомандующим Дунайской армией. Вопрос шел о назначении уполномоченного для мирных переговоров с турками, причем Император предоставил кн. Багратиону на выбор одного из трех кандидатов: герцога Ришелье, Алопеуса и гр. Кочубея, оговорившись в письме, что гр. Кочубей не может быть назначен, так как он старше чином князя и, таким образом, Главнокомандующему придется подчиниться дипломату. Истинным величием настоящего витязя блещет ответ лю­бимца Суворова: "Хотя гр. Кочубей чином и старше меня, но в деле, столь тесно связанном с пользою, славою и благосостоя­нием Империи, я в полной мере чужд от всякого личного тщеславия и совершенно готов жертвовать всем, что только может способствовать ко благу отечества моего". И что эти великие слова не являлись пустой фразой, можно видеть из окончания письма, где князь определенно высказывается имен­но в пользу гр. Кочубея, говоря: "Однако предпочел бы я при­родного русского всякому другому". Продолжая характеристику блестящих наших генералов, от­мечу, что в тогдашних походах нередки такие отрадные явле­ния, как добровольное подчинение старшего младшему, более осведомленному в обстановке. Да такие поступки и не удивительны со стороны тех, кто жил, прежде всего, идеей о благе и славе родины, кто не только на словах, но и на деле жертвовал для нее собою. Касаясь вообще рыцарского благородства тогдашних гене­ралов, считаю грехом обойти и следующий факт. Как известно, Ермолов и гр. Остерман-Толстой были лич­ными врагами. В Кульмском сражении на долю Остермана выпало руководство войсками. В пылу боя неприятельское ядро оторвало графу левую руку; увезенный на перевязочный пункт, он мужественно перенес ампутацию руки без хлороформа, при­казав только вызвать песенников из ближайшего полка. В командование войсками вступил Ермолов, и бой закончился взятием в плен всего корпуса Вандамма. Реляция об этом сражении была написана самим Ермоловым, и в ней, приписав весь успех непоколебимому мужеству войск и распоряжениям гр. Остермана-Толстого, он почти умолчал о себе. Толстой, про­читав реляцию, несмотря на жестокие мучения тотчас нацара­пал Ермолову следующую записку: "Довольно возблагодарить не могу Ваше Пр-ство, находя только, что Вы мало упомянули о ген. Ермолове, которому я всю истинную справедливость отда­вать привычен". Флигель-адъютанту, привезшему орден Св. Георгия II ст., Толстой сказал: "Этот орден должен принадлежать не мне, а Ермолову". Однако Император утвердил свое первоначальное пожалование. Впоследствии между сторонниками Ермолова и Толстого завязалась горячая полемика по вопросу, кому должна принадлежать честь Кульмской победы. Однако лично ни один из них не принял в ней участия, не снизошел до газетной пере­бранки, как это стало практиковаться в позднейшие времена. Кстати, заговорив о гр. Остермане-Толстом, не могу не кос­нуться происхождения его фамилии, пользуясь этим случаем, чтобы отметить, до какой степени в тогдашнем обществе была велика гордость русским именем. Отец графа носил только фамилию Толстого и был небогатым подполковником армии Екатерины. Женат он был на графине Остерман, внучке извес­тного петровского дипломата. Так как братья графини, владевшие громадными поместьями, были бездетны, и род Остерманов кончался, то старику Толстому предложили присоединить к своей фамилии графскую фамилию Остерманов. Старик был глубоко оскорблен подобным предложением, тем, что к его столбовой русской дворянской фамилии хотели приставить, да еще поставить впереди, фамилию "немецкого лекаришки". И эту переделку удалось произвести только впоследствии с фамили­ей сына (Лажечников). Эта гордость генералов того времени своим прошлым, сво­им именем сквозит и в записках кн. Щербатова, вынужден­ного в 1807 г. капитулировать в Данциге со своими тремя гарнизонными батальонами вместе с прусским гарнизоном. "Мне казалось несносным, - пишет он, - видеть свое имя в капитуляции; слово сие было ново для русских. Мы брали крепости, но никогда в новейшие времена не бывали в осадах". Князь окончил размышления тем, что, отпустив свои баталь­оны в Россию, сам не дал слова французам и отправился в плен. Свое решение он мотивировал тем, что ему, полному сил и здоровья генералу, невозможно было оставаться год в без­действии, когда Россия вела войну; отправившись же в плен, он рассчитывал быть размененным на французского генерала и мог опять принять участие в боях. А какой высокой гордостью веет от ответа графа Н.М. Ка­менского второму французскому парламентеру, предложивше­му ему сдачу в 1807 г. "Вы видите на мне русский мундир и осмеливаетесь предлагать сдачу", - закричал граф и, повер­нув лошадь, уехал, прекратив всякие переговоры. Преклонимся и перед тем колоссальным обаянием, которое умел внушить своим офицерам генерал той эпохи и посред­ством которого он, прежде всего, управлял своими подчиненными. Поразительно то безграничное благоговение к своим обо­жаемым вождям, которым так и веет со многих страниц воспо­минаний современников; так и видишь перед собой совершен­но особенных людей, видишь богатырей, для которых не могло быть ничего невозможного, потому что они умели владеть сер­дцем и душою своих подчиненных, могли быть уверены в их бесконечной преданности. Невольно, перечитывая страницы подобных воспоминаний, проникаешься и сам подобным же благоговением к тем свет­лым личностям, которые умели быть начальниками не в силу статей дисциплинарного устава, не в силу своих густых эполет, а, прежде всего, благодаря тому уважению, которое внушал под­чиненным их светлый облик. Конечно, это уважение, прежде всего, являлось следствием личных достоинств вождя того времени, следствием его высо­ких рыцарских качеств, но оно в высшей степени усиливалось, доходя до настоящего благоговения, благодаря той удивитель­ной простоте, приветливости и доступности, которыми отличал­ся начальник той эпохи по отношению к своим подчиненным. Эта поразительная манера сохранять свое достоинство и в то же время быть равным среди подчиненных чрезвычай­но характерна в лучших генералах того времени. "Никто не напоминал менее о том, что он начальник, и никто не умел лучше заставить помнить о том своих подчиненных", - пишет Ермолов о кн. Багратионе. И в этом отношении, в отношении умения воспитывать свои войска, многому можно поучиться у лучших начальников на­шей славной эпохи. Глубоко ошибется тот, кто подумает, что они достигали по­пулярности и любви слабостью по службе и потаканием сво­им подчиненным. Наоборот, следует отметить, что в случаях серьезных служебных проступков они были много строже даже начальников следующей суровой эпохи. Так, тот же снисходи­тельный и обожаемый кн. Багратион не задумался разжало­вать в рядовые заснувшего ночью караульного начальника Бобруйской гауптвахты. Но наряду с неумолимой строгостью к серьезным проступ­кам тогдашнему начальнику и в голову не пришло бы изво­дить своих подчиненных какими-либо мелочами и требования­ми собственного измышления. Мало того, накладывая взыскание, они подчеркивали, что взыс­кивают не сами по себе, не по личности, а по службе. И насколько, вообще, щепетильны были в этом отношении тогдашние начальники, как предпочитали они лучше совсем не наложить взыскания, когда проступок касался их личности, чем подать повод думать, что они взыскивают по личности, можно видеть из следующего факта, касающегося кн. Багратиона. "Кроме других предосудительных привычек, - пишет Д. Да­выдов, - нижние чины дозволяли себе разряжать ружья не только после дела, но и во время самой битвы. Проезжая через селение Анкендорф, князь едва не сделался жертвою подобного обычая. Егерь, не видя нас, выстрелил из-за угла дома, нахо­дившегося не более 2 сажень от князя; выстрел был прямо направлен в него. Князь давно уже отдал на этот счет строгое приказание и всегда сильно взыскивал с ослушников. Но здесь направление выстрела спасло егеря; ибо князь, полагая, что на­казание в этом случае имело бы вид личности, проскакал мимо; но никогда не забуду я орлиного взгляда, брошенного им на виновного". Самой же симпатичной, самой высокой чертой тогдашнего рыцаря-генерала являлось бережное его отношение к само­любию подчиненных. Ни на словах, ни в приказах не позволя­ли они себе и тени того глумления, того издевательства над офицерами, какое с такой любовью и прибавлением самых плос­ких острот стало широко практиковаться в позднейшее время. Тогдашние начальники слишком серьезно смотрели на свое призвание, слишком высоко ставили свое звание, чтобы уни­жать его издевательством над беззащитными подчиненными. К тому же, как истинные военные люди, в самолюбии офи­церов они видели не предмет насмешек и глумления, а могуще­ственный рычаг воспитания своих подчиненных. Ограничусь сло­вами Михайловского-Данилевского о Дохтурове, весьма любо­пытными для характеристики взглядов той эпохи, когда наша армия так выгодно отличалась от своих западных соседей. "Дохтуров, - писал Данилевский, - был другом солдат и офицеров своих; из них не найдется ни одного, которому бы он сделал неприятность. В обращении с подчиненными не подра­жал он иностранцам, у которых младший видит в начальнике своем строгого, неумолимого судью, но подражал генералам века Екатерины, которые ласковым обращением с русскими офице­рами, служащими из чести, подвигали их на великие предприя­тия, наполнившие почти волшебною славою правление сей Го­сударыни". "Я никогда не был придворным, - сказал однажды Дохтуров, - и не искал милостей в Главных квартирах и у царе­дворцев, а дорожу любовью войск, которые для меня бесценны". Как же было и войскам не обожать такого начальника, того, кто любил их такой горячей, бескорыстной любовью, кто во вверенной ему части видел не ступень для дальнейшей карье­ры, а свою родную семью. Для обрисовки типа тогдашнего генерала весьма любопыт­ны и слова Лажечникова об одном из самых строгих генера­лов-графе Остермане-Толстом. "Как начальник войска он был строг, но строгость его зак­лючалась только во взгляде, в двух-трех молниеносных словах, которых боялись больше, нежели распекания иного начальни­ка. Во время командования ни одного офицера не сделал несча­стным; всем помогал щедрою рукою. Мелочным интриганом никогда не был, кривыми путями не ходил и не любил тех, кто по ним ходит, никогда не выставлял своих заслуг и ничего не домогался для себя; лести терпеть не мог". О том же неукротимом и горячем Ермолове хорошо выра­зился дежурный генерал 2-й армии Марин: "Я люблю видеть сего Ахилла в гневе, из уст которого никогда не вырывается ничего оскорбительного для провинившегося подчиненного". Взгляды эпохи на отношения к нижним чинам и понятие об истинной дисциплине хорошо вылились в известном "На­ставлении господам пехотным офицерам в день сражения". Неудивительно, что при подобных взглядах и обращении на­чальников с подчиненными многие части армии того времени могли представлять действительно прочную цепь, в которой от генерала и до солдата все жило и думало одной мыслью, одной идеей. Чем же положительно приходится восторгаться при изуче­нии этой славной эпохи - это непреклонной волей наших генералов, инициативой и стремлением к взаимной поддер­жке. Не могли их поколебать и устрашить ни превосходные силы врага, ни присутствие на поле сражения самого Наполео­на, что так убийственно действовало на дух и волю генералов других армий. И на каждом шагу мы видим не заботу о своей персоне, о своем отряде, а мысль об общем благе армии, готов­ность всегда пожертвовать собою, лечь костьми со своим отрядом, если того потребует обстановка, не ожидая приказаний свыше. Мною уже было отмечено выше подобное величие некото­рых генералов того времени, но остановлюсь еще на несколь­ких примерах, желая подчеркнуть, как зачастую достоинствами частных начальников искупались в эту эпоху многие промахи, ошибки и интриги высшего командования. Блестящий план декабрьской операции Наполеона в 1806 г. сулил Йену слабой и разбросанной русской армии, тем более, что оба наших корпусных командира, Беннигсен и Буксгевден, враждуя между собою, готовы были один другого подвести под удар, а обезумевший Главнокомандующий отдавал самые неле­пые и противоречивые распоряжения, сам даже убеждал всю­ду солдат бросать ранцы, амуницию и бежать в Россию, так как в армии измена. Между тем благодаря самостоятельности и самоотвержению частных начальников операция закончилась поражением Ланна у Пултуска и безрезультатным арьергард­ным боем у Голымина. Не будучи в состоянии остановиться на замечательной инициативе многих наших начальников, свед­ших к таким ничтожным результатам весь план Наполеона, все же не могу не упомянуть о выдающемся поступке Дохтурова, который 14 декабря, имея категорическое приказание кор­пусного командира отступать, сам вернул уже с марша всю дивизию и, никого не спрашивая, вступил в жестокий бой с двойными силами французов при одном только известии, что вблизи отряд другого корпуса находится в опасности. Не менее велик и Барклай в январе 1807 г., когда, не боясь ответственности, рискуя всей репутацией, он останавливает 25 января у Гофа, без всяких приказаний, свой 3-тысячный от­ряд и кладет его весь в неравной борьбе с главными силами Наполеона, теряя знамена и орудия, но спасая армию. "Настоящее поколение, - пишет по этому поводу Данилев­ский, - не может иметь представления о впечатлении, какое производило на противников Наполеона известие о появлении его на поле сражения. Но Барклая-де-Толли оно не поколеба­ло. О хладнокровии его можно было сказать, что, если бы все­ленная сокрушалась и грозила подавить его падением, он взи­рал бы без содрогания на разрушение мира". Реляция Барклая о мотивах своего решения настолько ха­рактерна, настолько хорошо обрисовывает тип тогдашнего ге­нерала, что нельзя не остановиться на ней, тем более что в ней есть кое-что и о службе связи в той армии. "Во всяком другом случае, - пишет он, - я бы заблаговре­менно ретировался, дабы при таком неравенстве в силах не терять весь деташемент мой без всякой пользы, но через офи­церов, которых посылал я в Главную Квартиру, осведомился я, что большая часть армии еще не собрана при Ландсберге, нахо­дилась в походе, и никакой позиции занято не было. В рассуж­дении сего, почел я долгом, лучше со всем отрядом моим по­жертвовать собою столь сильному неприятелю, нежели, ретиру­ясь, привлечь неприятеля за собою и через то подвергнуть всю армию опасности". Неудивительно, что против армии, имев­шей в своих рядах таких железных вождей, не под силу оказа­лось бороться и Наполеону, так легко и быстро разметавшему остальные армии Европы. Не буду останавливаться на великих примерах поведения вож­дей наших в эту славную эпоху; 1812 год весь блещет их досто­инствами, и в этом отношении пред ним спасует и пресловутый 1870 год. Отмечу только, как в наибольшем блеске самостоя­тельность наших начальников выразилась в двух самых боль­ших сражениях эпохи: Прейсиш-Эйлауском и Бородинском. Под Прейсиш-Эйлау после жестокого боя французы опро­кидывают наш левый фланг; в общем резерве нет ни одного человека, а Главнокомандующий Беннигсен исчезает с поля сражения, отправившись торопить спешивший к армии отряд Лестока. Момент был настолько критический, что гибель вся­кой другой армии была бы неизбежна, но в русской - того времени, несмотря на то, что французы были уже в тылу, - не явилось ни паники, ни речи об отступлении; наоборот, к месту катастрофы бросились части с других участков позиции; по своей инициативе с противоположного фланга прискакали три конные батареи, явились отдельные полки, прискакал все тот же, всюду поспевавший кн. Багратион, бывший не у дел в день боя. Общими усилиями, никем свыше не объединенными, но тем не менее дружными, французы были не только остановлены, но и отодвинуты назад; удачная атака Выборгского полка, шедше­го во главе отряда Лестока, давала надежду на окончательное поражение французов при общей контратаке, но прибывший в это время Беннигсен остановил порыв подчиненных и поме­шал той контратаке, которая, по свидетельству Бернадотта, дала бы нам не менее 150 орудий и привела бы Наполеона к ката­строфе много раньше Березины. На ночном военном совете решение Беннигсена отступить встретило горячий отпор со стороны его генералов, и дело едва не дошло до дуэли тут же на месте с состоявшим при армии, но не подчиненным Главнокомандующему, генералом. Тем же духом командного состава блещет и Бородинское сражение, называемое иногда "битвою генералов" по количе­ству потери начальников. Утром, когда обозначился удар французов на флеши, кн. Баг­ратион посылает к соседям просить подкреплений, и ни от кого не получил он отказа, никто не стал отговариваться неподчине­нием князю и отсутствием приказания Главнокомандующего. Даже Раевский, находясь в затруднительном положении, сам ожидая грозного удара французов, прислал князю половину своих резервов. И вот, сопоставляя в заключение все положительные и от­рицательные стороны тогдашней армии, нельзя не признать, что успешным исходом Великой борьбы она была исключительно обязана своему генеральскому и офицерскому составу, именно его высокому, чисто военному, воспитанию, вырабатывавшему те высокие понятия о долге, чести и призвании военного чело­века, которыми так силен был тогдашний генерал и офицер. И не могла не победить та армия, где генерал и офицер состав­ляли одну великую семью, жившую горячим желанием победы, горячей мечтой о величии и пользе Родины, где благо и честь армии стояли выше всяких личных счетов, где каждый отдель­ный член армии готов был душу свою положить за другого. Уроки эпохи наполеоновских войн. Тяжелое военное дело требует от своих представителей, прежде всего, великих качеств самоотвержения и самоотрече­ния, а эти качества не получаются из книг, а вырабатываются лишь путем долгого воспитания под руководством и на приме­ре достойных и обожаемых вождей. Те блестящие фейерверки, умные, талантливые, но честолю­бивые и неразборчивые в средствах начальники, которые су­ществуют во всякой армии, во всякую эпоху, могут иногда на войне приносить и громадную пользу, и водить войска к побе­дам, но в деле истинного воспитания армии они всегда проходят бесследно, и не с них должны брать пример истинные вожди, не в них лежит настоящая сила армии. Горе той армии, где карьеризм и эгоизм безнаказанно царят среди вождей, где большинство генералов думает лишь о своем благополучии, служит из-за наград и отли­чий, ведет лишь свою линию, справляясь по книжке стар­шинства и кандидатскому списку. Итак, настоящая, истинная сила армии заключается, прежде всего, не в степени образования, не в талантах отдельных лиц, а в воспитании такой общей самоотверженной рядовой массы командного состава, которая бы не гонялась за блестящими эффектами, не искала красивых лавров, а смело и твердо шла в бой, гордая своим высоким призванием и крепкая своим поня­тием о долге и истинном благородстве. Вожди, вышедшие из такой массы, зачастую и не блещут своими особыми талантами, в одиночку не могут тягаться не только с гениями, но и со многими талантами фейерверочного типа, зато общая масса таких вождей в совокупности грозна и непобедима даже для гения. И счастье той армии, которая силу свою основывает не на отборе особых талантов, которая не ищет в мирное время "вы­дающихся" начальников, не верит в призрачные таланты мир­ного времени, а заботится только о безжалостном удалении негодных элементов, основывает свою силу на одинаково хоро­шем подборе и воспитании всего своего командного состава, без заблаговременного подразделения на "талантов" и простых смертных. История показывает нам, как часто пресловутые таланты и гении мирного времени оказываются полными бездарностями на войне, история показывает нам, что, вообще, появление талан­тов и гениев есть только случайность, на которую нельзя рас­считывать, история, наконец, утешает нас, что и без гениев и первоклассных талантов велика и могуча, даже против гения, армия в руках многих, просто способных начальников, воспи­танных в рядах самих войск, когда полки армии являются вос­питателями офицеров, а не департаментами, местами службы, когда начальник создается, как создавались лучшие вожди эпо­хи - строевой службой, а не сваливается из канцелярий, кон­тор, кадетских корпусов и т.п. учреждений, якобы весьма по­лезных для выработки военных людей. Итак, армия наполеоновской эпохи была сильна своим ис­тинно военным, благородным воспитанием начальников, и это-то воспитание было утрачено впоследствии, когда армия попала в руки нового типа руководителей, пошла по новому пути. Литература: Денис Давыдов. Записки, т. I; Материалы для истории современных войн 1806 и 1807 гг.; Русский Вестник. - 1864 г. - N 5. [Статья Погодина]; Шильдер. Император Александр I; Русская Старина. - 1897 г. - Март. [Встреча с А.П. Ермоловым" В.М. Щепотьевой; Русский Вестник 1864 г. N 6. [Статья Лажечникова. Записки С.Г. Волконского]; Давыдов Д. Замечания на некрологию Н.Н. Раевского, т. III; Из воспоминаний Михайловского-Данилевского // Русская старина. - 1897 г. - Июнь; Петров. Война России с Турцией 1806 - 1812 гг., т. II; Лажечников // Русский Вестник. - 1864 г. - N 6; Михайловский-Данилевский. Война с Францией 1806-07 гг.; Записки А.П. Ермолова, ч. I; Давыдов Д. Дневник партизанских действий, т. II; Военный Сборник. - 1902. - N 7. (Н.А. Морозов. Воспитание генерала и офицера как основа побед и поражений. Исторический очерк из жизни русской армии эпохи наполеоновских войн и времен плац-парада. - Вильно, 1909).
  

0x01 graphic

Переход русских войск через Балканы. 1877 г.

Художник Николай Николаевич Каразин (1842-1908)

  
   75
   Возбуждать в нижних чинах сознательное отношение к тому, что они делают.
   Самое настойчивое внимание обращал также Скобелев на приучение войск к тому, чтобы все подчиненные до последнего солдата включительно, сознательно относились к производимым войсками действиям и знали бы цель, и намерения своего начальника. Требовал он это в военное время, а потому приучал и в мирное. Он всегда добивался суворовского совета - "чтобы войска предводителя своего разумели..." Действительно ... диспозиции и распоряжения к бою не раз сопровождались подробными инструкциями и наставлениями войскам, разъяснявшими им предъявляемые требования в предстоящих действиях. Весьма настойчиво проводил Скобелев требование, чтобы все начальники разъясняли офицерам своей части отданные по отряду диспозиции, а эти в свою очередь передавали то же самое фельдфебелям и унтер-офицерам, которые должны были передать требования начальства всем рядовым. Так что последний рядовой должен был знать, для чего и как приказано действовать войскам. Не раз эти разъяснения делались в присутствии самого Скобелева. <...> Эти меры в руках Скобелева получили весьма большое развитие, что весьма понятно. По условиям боя, в настоящее время каждый солдат получает гораздо больше свободы и самодеятельности в своих действиях, а потому-то он и должен быть более подробно ознакомлен с намерениями и желаниями начальника, чтобы он мог свои действия вполне согласовать с ними и, таким образом, способствовать к сохранению полного порядка и спокойствия в действиях своей части. Мы видели также, что он настойчиво старался развить в начальниках, до унтер-офицеров включительно, инициативу, без которой немыслима и находчивость. Не говоря уже о том, что весьма часто мы встречаем об этом рассуждения в его приказах, он доходит в своих требованиях до того, что ожидает от начальников развития способности создавать соответствующий боевой порядок для каждого данного случая. Вот в каких широких рамках он требовал необходимую находчивость. Нам остается только особенно подчеркнуть то, что Скобелев еще в мирное время требовал от начальников, чтобы они практиковались в нравственном влиянии на свои части и выяснил им пригодные к тому средства, ссылаясь на виденные им или испытанные боевые эпизоды и примеры. Таким образом, в руках Скобелева в мирное время мы видим настойчивую и неутомимую подготовку почвы, для возможного воздействия на нравственный дух войск в военное время. (С. Гершельман. Нравственный элемент в руках М.Д. Скобелева. - Гродно, 1902).
  

0x01 graphic

Вступление русских войск в Самарканд 8 июня 1868 г

Художник Николай Николаевич Каразин

  
   76
   Воздействие командирским словом.
   I. Одной из мер, служащих для возбуждения частей и могущих довести до высшего градуса боевой азарт в частях, у Суворова служило слово начальника. Редко это слово передавалось войскам в приказах, в большинстве случаев фельдмаршал лично говорил с войсками на походе или перед боем. Но, не ограничиваясь своими разговорами, Суворов нередко приказывал начальникам частей приготовлять своих людей к предстоящему делу (Измаил) и особенно заботился, чтобы достигнутое этими внушениями возбуждение людей не успело остыть до начала боя. Для этого он приказал (Измаил) не выводить людей в линию раньше как за * часа до начала дела, чтобы бесцельное ожидание боя не ослабило их возбуждения. Обращаясь к вопросу, как должны быть составлены эти приказы и разговоры с людьми, т.е. по каким клавишам сердца нашего солдата нужно ударять, чтобы вызвать полную октаву боевого азарта, мы видим из всех вышеприведенных слов, что Суворов особенно напирал на следующее: "Вы русские!" - всегда говорил фельдмаршал своим молодцам и тем постоянно возбуждал их национальную гордость. Затем ни одной фразы не обходилось без ссылки на помощь Божию и на милость Всевышнего за честно исполненный долг службы. Затем шла преданность "Матушке Царице" и возбуждение честолюбия как личного, так и целых частей. (С. Гершельман. Нравственный элемент в руках Суворова. Изд. 2-е. - Гродно, 1900). II. Придерживаясь терминологии самого М.Д. Скобелева, побудительною мерою служит "молодецкое слово молодца". Это-то слово должно быть направлено и действовать именно на сердце части. Слово это передается людям или в приказах, или лично самим начальником. Действительно, мы видели, что перед каждым делом или началом серьезного предприятия войска слышали или в приказе, или устно подбадривающее слово своего любимого начальника. В слове этом Скобелев, также как и Суворов, затрагивал, в большинстве случаев, национальную гордость, связывал успех с надеждою на помощь Божию, особенно налегал на преданность Государю, честное отношение к долгу службы и присяги, любовь и ответственность перед родиной, задевал затем самолюбие части и традиционную преданность к славе своих знамен, причем у Скобелева не было такого перевеса на стороне устного обращения; он также часто лично обращался к войскам на словах, как и помощью приказов. Отметим еще не лишенную значения подробность. Приказ и диспозиция перед движением в Балканы читались войскам после торжественной рождественской службы. Таким образом, войска, умиленные религиозным торжеством, полные теплых воспоминаний о родине с открытым, так сказать, сердцем восприняли слово своего начальника. Этот эпизод наталкивает нас на заключение, что стоит обратить внимание не только на редакцию слова начальника, но и на выбор удачного времени для его передачи войскам. Когда сеятель бросает отборное зерно в хорошо вспаханную и подготовленную почву, что рост является обеспеченным. (С. Гершельман. Нравственный элемент в руках М.Д. Скобелева. - Гродно, 1902).
  

0x01 graphic

Сократ и молодой Ксенофонт

(деталь фрески Рафаэля "Афинская школа")

  
   77
   Воздействие на нерадивых.
   Обеспечив необходимый досуг и себе, и своим прибли­женным, Кир обратился, наконец, к заботам о том, чтобы и они были та­кими, как надо. Первым делом, если кто-либо из них не являлся ко двору, хотя и получал достаточно дохода от своих рабов, то Кир обяза­тельно осведомлялся о таких. Он считал, что являвшиеся ко двору не поз­волят себе никакого дурного или позорного поступка, так как вся их жизнь протекает на глазах государя и из убеждения, что любой их поступок бу­дет замечен лучшими людьми. Те же, кто не являлся ко двору, отсут­ствовали, по мнению Кира, или из-за распутства, или прегрешения, или нерадивости. Расскажем сначала, как он принуждал таких нерадивых яв­ляться ко двору. Кому-нибудь из своих ближайших друзей он приказывал забрать имущество уклоняющегося от обязанностей, объявив при этом, что забирает свое собственное достояние. Когда такое случалось, лишив­шиеся имущества тотчас же прибегали к Киру, чтобы пожаловаться на обиду. Тот долгое время не мог найти возможности выслушать их, а когда, наконец, выслушивал, долго еще откладывал решение дела. Кир считал, что, поступая таким образом, он приучает людей к службе, причем это - средство менее ненавистное, чем принуждать их к присутствию прямым наказанием. Это был у него один способ приучать людей бывать при дворе. Другой состоял в том, что присутствующим он давал самые легкие и са­мые выгодные поручения. Третий - чтобы никогда не жаловать ничего отсутствующим. Но самым решительным методом принуждения, когда че­ловек не внимал ни одному из предупреждений, было лишение его всех владений и передача их тому, кто, по мнению Кира, готов был являться своевременно. Вместе с тем у Кира появлялся полезный друг вместо бесполезного. Нынешний персидский царь также осведомляется о причине, если кто-нибудь у него отсутствует из тех, кому надлежит быть при дворе. Так относился Кир к отсутствующим. (Ксенофонт. Киропедия).
  
  

ВЕЛИКИЕ МЫСЛИ

  

0x01 graphic

Александр Васильевич СУВОРОВ (1730-- 1800) --

великий русский полководец, генералиссимус

  -- Скорость нужна, а поспешность вредна.
  -- Искренность отношений, правда в общении -- вот дружба.
  -- Будь чистосердечен с друзьями твоими, умерен в своих нуждах и бескорыстен в своих поступках.
  -- Служба и дружба -- две параллельные линии: не сходятся.
  -- Непреодолимого на свете нет ничего.
  -- Трудолюбивая душа должна всегда быть занята своим ремеслом, и частые упражнения для нее столь же живительны, как обычные упражнения для тела.
  -- С юных лет приучайся прощать проступки ближнего и никогда не прощай своих собственных.
  -- Возьми себе в образец героя древних времен, наблюдай его, иди за ним вслед, поравняйся, обгони -- слава тебе!
  -- Дисциплина -- мать победы.
  -- Праздность -- корень всему злу, особливо военному человеку.
  -- И в нижнем звании бывают герои.
  -- Легко в учении -- тяжело в походе, тяжело в учении легко в походе.
  -- Солдату надлежит быть здорову, храбру, тверду, решиму, правдиву, благочестиву.
  -- Ученье свет, а неученье -- тьма. Дело мастера боится.
  -- За ученого трех неученых дают.
  -- Всякий воин должен понимать свой маневр.
  -- Где пройдет олень, там пройдет и солдат.
  -- Солдат не разбойник.
  -- Негоден тот солдат, что отвечает "Не могу знать".
  -- Сам погибай -- товарища выручай.
  -- Кто напуган -- наполовину побит.
  -- Не бойся смерти, тогда наверное побьешь. Двум смертям не бывать, а одной не миновать.
  -- В бою смены нет, есть только поддержка. Одолеешь врага, тогда и служба кончится.
  -- Как бы плохо ни приходилось, никогда не отчаивайся, держись, пока силы есть.
  -- Пока идет бой -- выручай здоровых, а раненых без тебя подберут. Побьешь врага -- всем сразу легче станет: и раненым и здоровым.
  -- Без добродетели нет ни славы, ни чести.
  

 Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2012