ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Карелин Александр Петрович
"Одинокий воин в мире боли..."

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
Оценка: 6.94*22  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Жизнь, перечеркнутая ранением. Осколки афганской войны...


Посвящается светлой памяти

Александра Романовича Лурии

"Одинокий воин в мире боли..."

"Ты в странном мире странник поневоле,

Ты одинокий воин в мире боли.

Над бывшим и над будущим не волен-

Так будь же в настоящем, и не более!"

/ Вера Великих, "Странник"/

   Предисловие от автора
   Декабрь 1979 года. СССР ввёл войска в Афганистан. Выполнение интернационального долга. Никто ещё не знал, чем это обернётся для сотен тысяч наших соотечественников, их близких и родных. Сколько крови прольётся в этой "дружественной соседней стране", сколько слёз будет пролито! Загубленные молодые жизни, исковерканные судьбы. Война в Афганистане длилась девять лет, один месяц и девятнадцать дней...
   В основу повести положены реальные события. Фамилии и имена некоторых действующих персонажей использованы настоящие, других - изменены.
   Эта повесть об одном мгновении этой "спрятанной войны", которое разрушило целую жизнь.
   Это повествование о том, как пуля, пробившая череп человека и прошедшая в его мозг, раздробила его мир на множество кусков, которые он так и не смог собрать.
   Автор выражает огромную благодарность за уникальный материал, собранный Лурией А.Р. (16.7.1902-14.8.1977), выдающимся советским учёным, основателем нейропсихологии.
  
  
  
  

Пролог

   "Как неудачно завершается этот год... Все планы - "коту под хвост!" Отлично окончил физфак Уральского Государственного университета (УрГУ) к большой радости моей мамы. Она смогла-таки дать сыну высшее образование. Помнится, она так и сказала, рассматривая "красный диплом", мол, я подарила тебе это образование, остальное в жизни будет зависеть от тебя. Конечно, ей было очень трудно - одной поднимать нас с сестрой "на ноги". Я лишился отца ещё несколько лет назад, когда заканчивал школу. Мой отец умер вскоре после операции по поводу злокачественной опухоли желудка. Поздно обнаружили.
   Мама моя работала в нашем посёлке Бисерть библиотекарем, а зарплата там небольшая. Так что приходилось ей крутиться, как "белка в колесе". Конечно, выручал всех нас огород - с него и кормились, имеется и своё хозяйство: куры, утки, поросёнок. Мама у меня очень трудолюбивая, не испугалась пришедшей новой и суровой жизни и как-то ухитрялась, и одеть, и обуть, и накормить, и обогреть нас с сестрой. Сеструха у меня на пять лет моложе, тоже очень хорошо в школе училась. По окончании сразу поступила в педагогический институт, так что и она получит высшее образование. Я никак не хотел огорчать свою маму, все годы в университете учился отлично, получал повышенную стипендию, а каждое лето зарабатывал деньги в стройотрядах. Этим летом закончил вот учёбу. Планировал поступать в аспирантуру, хотелось заниматься любимой наукой и дальше.
   А в середине августа меня призвали в армию. Как мне объяснили в военкомате - в первую очередь отбирают холостяков, придётся отдать долг родине. Я на военной кафедре получил звание лейтенанта, вот теперь и буду носить погоны два года. Правда, мне намекали, что есть возможность остаться и на весь срок, а это двадцать пять лет. Ну, уж, дудки! Ни дня больше не останусь, мне надо ещё много в науке сделать. Попробую после службы всё же попытаться поступить в аспирантуру.
   Несколько месяцев всего служу командиром взвода, а кажется, годы пролетели. Теперь эта поездка в Афганистан. Как думаешь, Саня, долго мы там пробудем?"
   - Не знаю, Серёга. Для меня эта поездка прямо накануне Нового года тоже неожиданная. Едва успел жену и сына обнять на прощание. Моему Игорьку только два года исполнилось недавно. А успели мы уже по военным гарнизонам поколесить не мало. А ты почему не женился-то? Так бы и не взяли "пиджаком".
   - Каким "пиджаком"?
   - Это мы, кадровые офицеры, так зовём всех гражданских, кого офицером на два года призывают. Эти ребята так и не избавляются от гражданских привычек, да и служат, как правило, "спустя рукава", отбывают этот "срок".
   - Понятно. А жениться я не успел. Встречались полгода с однокурсницей. Марина Чарская. Вот её фото,- Сергей сунул руку во внутренний карман полевой формы, бережно подал снимок. - Красивая, да? Все парни на курсе по ней сохли, но она меня выбрала. Планировали к ноябрьским праздникам заявление идти подавать, но теперь пришлось отложить. Обещала ждать. Если быстро из этого Афганистана выберусь, то в отпуск обязательно к ней вырвусь. Она распределилась в Свердловск по окончании университета, пока учительницей в школе поработает, дальше будет видно.
   - Ладно, не переживай, Серёга. Дождётся тебя твоя Марина, не забудь и меня на свадьбу пригласить. Всё понял, товарищ лейтенант Костромин? Забирай свою фотографию красавицы.
   - Так точно, товарищ старший лейтенант Чайка! Слушаюсь и повинуюсь!
   Сергей бережно спрятал фотографию в карман и широко улыбнулся.
   - А ведь, кажись, приземляемся, Серёга. Ну, держитесь враги наши! Не дадим в обиду свободолюбивый народ Афганистана, который строит новую жизнь. Это говорим тебе мы, советские офицеры Чайка и Костромин!
   Огромный самолёт ИЛ-86 резко пошёл на снижение в аэропорту Кабула. Ограниченный контингент советских войск в Афганистане пополнился новой группой военных для выполнения интернационального долга.
  

Часть 1. Год 1980

1

  
   - Сашка, ты слышал новость? В госпиталь наш привезли первого раненого из Афганистана. Он лежит в нейрохирургии. Ранение в голову. Но он уже, говорят, ходит. Мы хотим сразу после лекции "рвануть" туда с Толиком Девятовым и с Игорем Войтюком. Пойдёшь с нами? Расспросим очевидца, наверняка много интересного узнаем. Наши войска там уже четыре месяца, а никакой информации нет. А, говорят, там воюют по-настоящему, даже уже убитых привозят.
   - Витёк, ну откуда ты всё это берёшь? "ОБС" что ли слушаешь?
   - Невский, ну почему ты такой "упёртый"? Не надо слушать только программу "Время" да читать "Красную звезду". Я тебе говорил уже сто раз - в Афганистане идёт настоящая война. Пойдёшь с нами в нейрохирургию, там тебе раненый офицер всё это подтвердит. А "ОБС", кстати, что значит?
   - Это расшифровывается, как "одна баба сказала". Поменьше опирайся на слухи. Мало ли, что болтать могут. А газетам я верю - чего бы им правду утаивать. Ладно, пойду с вами тоже к этому раненому.
   В учебную аудиторию стремительно вошёл высокий полковник в белом халате - Главный хирург Уральского Военного округа. Лейтенанты Невский и Шептаев сразу прервали разговоры. Начиналась очередная лекция по вопросам военно-полевой хирургии.
   Восемь офицеров-медиков проходили первичную специализацию по хирургии. Пять лейтенантов, два капитана и даже один майор усердно постигали азы хирургии, обучаясь в 76 ИМС (интернатуре медицинского состава). Занятия начались с третьего января, когда ещё живо обсуждалась последняя новость - введение советских войск в Афганистан. По крохам офицерами собиралась информация - очень хотелось узнать ситуацию в этой стране. Официальные источники писали и бодрыми голосами вещали по телевидению, что характер нашей помощи народу этой страны носит исключительно мирный характер.
   То и дело показывали репортажи из южной страны: советские солдаты высаживают деревья на многочисленных "аллеях дружбы", помогают обрабатывать поля и виноградники. Никаких репортажей о ведении боевых действий не было.
   Среди слушателей интернатуры частенько затевались жаркие споры - одни офицеры доказывали мирный ход интернациональной помощи, другие говорили о боевых действиях (удавалось изредка послушать по радио "забугорные голоса").
   И вдруг, в 354 ОВГ (окружной военный госпиталь), где проходили основные занятия офицеров по хирургии, в конце апреля привозят этого первого раненого. Было, отчего заволноваться.
   Кое-как дослушали лекцию Бориса Паисовича о тактике лечения пострадавших с ранением в живот. Как только полковник Лапин отпустил медиков восвояси, четыре лейтенанта стремительно направились из хирургического отделения на четвёртый этаж - в нейрохирургию.
   Самый старший и опытный Анатолий Девятов взял на себя руководство. Он намного был старше остальных ребят - успел отслужить срочную службу в армии, потом поработал фельдшером, затем поступил в медицинский институт, после четвёртого курса появилось желание стать военным врачом. Как и все выпустился из Военно-Медицинского Факультета в звании лейтенанта, а ведь ему было уже под тридцать лет.
   Анатолий решительно приблизился к постовой сестре:
   - Привет, Тамарочка! Привёл к тебе настоящих "орлов",- он махнул рукой в сторону остальных офицеров. - Ничего не надо тебе помочь в отделении? Могут тяжести переносить, что-нибудь передвинуть, отодвинуть.
   - Привет, Толя!- девушка приветливо заулыбалась.- Нет, ничего такого не требуется. Так что зря привёл "бойцов".
   - Ладно, это я пошутил. А хочешь ещё посмеяться? Ты ведь знаешь, что мы учимся на хирургов. Не дай Бог тебе, Тома, самой попадать на операционный стол. На всякий случай запомни и подругам расскажи эти фразы, я их тебе по большому секрету говорю. Итак, что не желательно услышать, находясь на операционном столе:
   -Погоди, погоди! Если это селезёнка, то что тогда вот это?.. Не надо драматизировать- ведь если глубоко вдуматься, то не такая уж это и большая потеря для человечества...Всё готово, надеюсь, я ничего не забыл внутри, как в прошлый раз...Здесь стерильно? Уборщица помыла пол или нет?.. Смотрите: когда тянешь за эту фиговину, сгибается нога. А этот нерв тогда для чего?.. Давайте побыстрее закончим, а то у меня самолёт через два часа...Ну вот, пожалуйста! Отрезал не то. Я же тебя просил не смешить меня...
   Медсестра сначала с недоумением смотрела на рассказчика, потом начала фыркать после каждой шутки, наконец, не смогла удержаться от смеха. Офицеры тоже с трудом сдерживали смех, хотя и слышали эти "хохмы" от Анатолия не первый раз. Девятов, довольный результатом своих шуток, без всякого перехода обратился к медсестре:
   -Тамарочка, а мы к тебе по делу. В какой палате лежит раненый офицер из Афганистана? Как его звать-величать? Не отпирайся - нам всё известно. Хотим с ним немного поговорить о жизни в далёкой стране.
   - В третьей. Лейтенант Костромин Сергей Васильевич. Только вы напрасно пришли. Он не станет с вами говорить.
   Девушка растерянно смотрела на удаляющиеся спины в белых халатах. Она хотела остановить решительную группу, потом махнула рукой, мол, сами разберутся.
   Палату нашли быстро. Лейтенант Девятов осторожно постучал в дверь (никак не могли отвыкнуть от этой привычки - ведь людям в белых халатах путь везде открыт, можно входить смело без всякого стука).
   Не дождавшись ответа, Анатолий открыл дверь и бочком протиснул своё массивное тело. Следом робко вошли трое остальных лейтенантов. В палате было четыре кровати. Только на одной из них у окна, спиной к вошедшим, сидел, ссутулившись, человек в синей больничной куртке. Голова его была перевязана бинтом в виде "чепчика". Раненый даже не оглянулся.
  

2

   Анатолий громко кашлянул. Никакой реакции. Он сделал пару шагов в направлении раненого и громко произнёс:
   - Простите! Это вы будете лейтенант Костромин Сергей Васильевич?
   Голова сидящего слегка дёрнулась и склонилась ниже. Но человек по-прежнему не оглядывался.
   Девятов в недоумении переводил взгляд с одного своего товарища на другого. Виктор Шептаев пожал плечами, Александр Невский развёл руками, а Игорь Войтюк округлил свои большие глаза. Анатолий снова громко покашлял, сделал ещё пару шагов и почти прокричал в понурую спину Костромина:
   - Извините нас за беспокойство! Мы хотели поговорить с вами о службе в Афганистане, послушать, как вы получили своё ранение. Нам всё интересно. Кто знает, может и нам придётся там послужить. Вы меня слышите?
   Наконец, Сергей медленно начал подниматься с кровати и одновременно поворачивал голову в сторону посетителей. Казалось, прокручиваются кадры замедленной съёмки - так медленно двигался раненый. Вот он полностью распрямился, повернулся и стоял теперь, глядя на медиков. Это был молодой человек, почти мальчик, с правильными, даже красивыми чертами лица. Он стоял с растерянной улыбкой, глядел на Девятова, как-то неловко наклонив голову, так, чтобы лучше видеть его. Позже медики узнали, что правая сторона зрения выпала у Костромина и чтобы рассмотреть что-то, он должен был повернуться, используя сохранённую у него левую половину.
   Сначала из груди раненого вылетел какой-то "клёкот", потом неясные звуки, а затем с трудом удалось расслышать его хриплую речь:
   - Ну... вот... как это... Да, я Сергей Костромин.
   - Как вы себя чувствуете?- растерянно произнёс Анатолий, делая неожиданно шаг назад.
   Вместе с ним попятились и все остальные офицеры.
   Сергей долго молчал, потом робко сказал:
   - Ничего.
   Девятов несколько успокоился и стал задавать новые вопросы. Каждый раз приходилось долго ждать ответа.
   Вопрос: "Когда был ранен?", по-видимому, поставил Костромина в тупик: "Вот... это... уже несколько... наверное два... или три..."
   "Откуда родом?" - "Ну, вот... дома... я вот хочу написать... и никак..."
   "Кто есть из родных?" - "Вот... мама... и ещё ... как её... как же их обеих звать?"
   Парень явно сразу не схватывал смысл вопросов, и слова не приходили ему сразу в голову; каждый ответ вызывал у него мучительные поиски.
   Офицеры начали подавать знаки Девятову, мол, пора на выход. Ясно, что ничего узнать не удастся.
   Медики растерянно переминались с ноги на ногу, понемногу продвигаясь к двери. Тут Сергей снова заговорил, оставаясь с такой же растерянной улыбкой. Каждое слово он произносил после паузы, но говорил складно, точно читал по бумаге:
   - До ранения я... очень легко всё понимал..., что мне говорили... люди, легко учился и мог... учиться любым наукам, и легко их понимал... , после же ранения я забыл все науки, исчезли все... мои знания, исчезла... вся моя... образованность, пропало всё...
   Ничего не держится ... в памяти, и даже каждое слово вскоре забывается... так же, как и в слове, забываются ... буквы...
   Я не сразу... начал осознавать себя, что... со мной, и долго не мог понять, где же... у меня рана... Я просто, кажется, превратился... от ранения головы... в какого-то странного... ребёнка.
   Я до сих пор не могу припомнить... свой адрес, я даже не могу вспомнить... имена моей сестры и матери.
   Раненый замолчал и медленно уселся на кровать спиной к посетителям.
   Потрясённые до глубины души офицеры друг за другом тихо вышли в коридор. Это был шок. Что может наделать с человеком война?!
   Они уже двигались на выход из отделения, когда навстречу им попалась молодая, красивая женщина с большим букетом цветов в руках. У постовой сестры она громко спросила, где можно увидеть лейтенанта Костромина Сергея. Она его невеста.
   Офицеры подавленно переглянулись. Говорить ни о чем не хотелось.
  
  
  
  
   3
  
  
   Прошло несколько дней. Сразу после празднования Дня победы Невский заступил помощником дежурного хирурга по Окружному госпиталю. В этот раз он будет помогать подполковнику Момчак Валерию Фёдоровичу, начальнику отделения нейрохирургии. Дежурство начиналось вечером, когда основная масса врачей уже разошлась по домам. В первую очередь предстояло обойти в отделениях всех тяжёлых больных, подлежащих наблюдению, а затем принимать, а при необходимости и оперировать всех вновь поступающих.
   Реанимация, хирургия, травматология. Валерий Фёдорович внимательно осматривал оставленных под наблюдение, изредка бросал краткие пояснения Невскому. Наконец, они поднялись и в родное отделение подполковника. В нейрохирургии таких больных было два.
   Александр надеялся, что начальник отделения проведает и раненого из Афганистана, но тот прошёл мимо этой палаты. Лейтенант всё же решился сам спросить о Костромине. Подполковник внимательно посмотрел на помощника, потом обронил:
   - Позже как-нибудь. Будет у нас с тобой свободное время, поговорим и об этом раненом.
   Потом были подряд две операции: прооперировали офицера с аппендицитом, только закончили - снова вызов в Приёмное отделение. И опять аппендицит. На этот раз солдат. Теперь уже оперировал Невский, а помогал ему Валерий Фёдорович.
   Уже около двух часов ночи наступило затишье. Сидели в отделении нейрохирургии, в кабинете начальника отделения, пили чай.
   - Ты просил рассказать о раненом лейтенанте. - Без всякого вступления начал Момчак. - Изволь, расскажу. Очень тяжёлый случай. Вот его "История болезни".
   Подполковник покопался в бумагах на столе, нашёл необходимый документ. Неторопливо начал говорить, изредка заглядывая в бумаги:
   - Лейтенант Костромин Сергей Васильевич, родился 9 октября 1957 года, русский. Мать Зинаида Игнатьевна, проживает в посёлке городского типа Бисерть Нижнесергинского района Свердловской области. Есть сестра-студентка, живёт в Свердловске. Да, есть ещё невеста, Марина, кажется, Чарская. Она после окончания университета преподаёт физику в школе. Умная девушка. Несколько дней приходила к Сергею, после каждого посещения подолгу плакала в моём кабинете. Я ей сказал всё начистоту. Зачем обманывать. Пока прогноз не утешительный. Парень вряд ли сможет вернуться к нормальной жизни. Он был ранен 23 февраля, пулевое проникающее ранение черепа левой теменно-затылочной области. Ранение сопровождалось длительной потерей сознания, и, несмотря на своевременную операцию в госпитале Кабула, где извлекли пулю, осложнилось воспалительным процессом, вызвавшим слипчивый процесс в оболочках мозга и выраженные изменения в окружающих тканях мозгового вещества.
   Далее, в начале марта, эвакуирован в Ташкент в Окружной военный госпиталь N340. С ним много поработали там, провели подробное исследование.
   Пуля внедрилась в вещество задних, теменно-затылочных отделов мозга, разрушила мозговую ткань этой области. Как я уже говорил, ранение осложнилось воспалительным процессом; он не распространённый, местный, ограничен лишь областями мозга, примыкающими к непосредственному месту ранения, но теменно-затылочные отделы левого полушария, отделы, так тесно связанные с анализом пространственного мира, необратимо повреждены, а дальше начнётся процесс образования рубцов, который неизбежно повлечёт за собою частичную атрофию расположенных вблизи ранения участков мозгового вещества.
   Ты хоть понимаешь, о чём я говорю?
   - Да-да, конечно. Мы же за время учёбы повторяли и топографическую анатомию, и физиологию. Вот и с мозгом тоже разобрались.
   - Счастливые люди! Я вот занимаюсь операциями на головном мозге уже более десяти лет, но многого до сих пор не знаю.
   Подполковник засмеялся, но как-то очень по-доброму.
   - Ладно, не конфузься! Кстати, ты что заканчивал?
   - Военно-Медицинский Факультет в Томске в 1978 году.
   - Вот как! Я тоже там заканчивал, только пораньше тебя. Ладно, наливай ещё чаю, не стесняйся. Нам с тобой надо будет попозже ещё проведать прооперированных, так что спать не придётся. Так, на чём это я остановился? Ах, да. Продолжаю о нашем раненом.
  
  
  
  
  
  
   4
  
  
   Коллеги из Ташкента вели довольно большие записи в "Истории болезни". Это нам очень пригодилось сейчас. Как я понял, уже в Ташкенте Костромин всё осознавал, всё видел, он знал, что находится в госпитале, что вокруг него товарищи, что сёстры и няни ухаживают за ним, что он был ранен, и что с ним произошло что-то ужасное. Сергей чувствовал, что живёт в каком-то тумане, что мир стал не тот, что был раньше, что он сам стал какой-то другой, что теперь - всё иное. Он постоянно задавал вопросы: "Что же это?!" "Что же с ним?!"
   Всё то, что осталось в памяти его,- распылено, раздроблено на отдельные части пословесно, без всякого порядка.
   В первый же месяц после ранения врачи сделали ошеломляющее открытие: раненый потерял свои старые знания. Он, выпускник университета, стал неграмотным. Это внезапное открытие было сделано, когда Костромин стал подниматься с постели и выходить. Какую же злую шутку сыграла с ним судьба?!
   Он вышел из палаты в коридор посмотреть и найти самому туалет, о котором ему сказали, что рядом находится. Подошёл к ближней двери и стал смотреть на вывеску. Но сколько не смотрел, не мог ничего прочесть. Какие-то странные буквы, иностранные. Спросил у проходившего мимо больного, мол, что тут на двери написано. Тот ему объяснил: "Это мужской туалет. А ты что, читать не умеешь?"- засмеялся и пошёл дальше. Так Сергей и не решился сам зайти, пока его нянечка не завела туда.
   Потом ещё случай. Товарищи по палате ему читали газету. Он хорошо слушал, снова включился в жизнь. Потом он сам взял газету, захотел взглянуть на неё. Ребятам в палате он сказал, что буквы ему показались иностранными, подумал, что она напечатана не по-русски. Посмотрел на заголовок газеты, он большой, знакомая газета, но почему она не по-русски написана? Решил, что она написана на языке какой-нибудь одной из республик СССР, так и сказал товарищам. Те, конечно, посмеялись. Подумали, что шутит так. А это была газета "Правда" на русском языке.
   Окончательно его неграмотность выяснилась в кабинете глазного врача - надо было проверить остроту зрения. Оказалось, человек не знает букв. Вот как здесь записано в "Истории болезни":
   "Я усадила раненого на стул, включила электрическую лампочку и просила посмотреть на табличку, на которой нарисованы буквы разных размеров. Затем взяла указку и показала на букву. Сначала на среднюю. Раненый молчит. Показала на большую букву. Опять молчание. "Что же вы молчите?" - спрашиваю. Долго это продолжалось. Он не смог назвать ни одной буквы. Наконец, он произнёс: "Я не знаю их".
   Конечно, врач посчитала его симулянтом, мол, не хочет возвращаться в Афганистан, вот и "придуривается". Она даже написала рапорт на имя начальника нейрохирургического отделения, где изложила свои сомнения. Рапорт здесь вклеен. Поверх рапорта написано размашистым почерком: "В результате ранения в голову, полученного в боевых условиях на территории Афганистана, лейтенант Костромин Сергей Васильевич стал неграмотным". Ниже приписано: "Приступить к выполнению программы по изучению алфавита". Кстати, пока так и не удалось эту программу выполнить. После Ташкента результат нулевой, впрочем, они только пару недель позанимались.
   Мы сейчас продолжаем эту практику. Каждый день к нему приходит в палату учительница начальных классов заниматься. Она тоже пребывает в растерянности. Всё никак не может понять, как взрослый человек забыл все буквы и не может их запомнить заново. По её словам, он только смотрит на неё и без конца глуповато улыбается. Кажется, он сам не верит, что вдруг стал таким неграмотным и забыл все буквы. Ведь так не бывает. Он учился десять лет в школе, пять лет в университете, очень много знал и вдруг ничего не помнит.
   Как мне сказал Сергей, ему кажется, что он видит страшный сон. Да, это очень тяжело - лишиться возможности читать. Это страшное бедствие для сознания, это страшное горе. Он мечтает теперь снова научиться читать и писать. Конечно, так быть не должно! Ему обязательно надо снова учиться. Я вижу в этом теперь свою основную задачу.
   Не правда ли, странно звучит: надо снова учиться, чтобы стать грамотным. Так что вот теперь наш Серёжа снова учит букварь, который уже в детстве учил. Кстати, он уже выборочно знает несколько букв. Я предложил подбирать для него ассоциации. Кажется, дело пошло на лад. Например, буква "А" для него это - Афганистан, "К" - его фамилия Костромин, "З" - Зина, так зовут его маму, а также "В" - Валя, его сестра. Конечно, помнит он теперь и невесту, поэтому знает букву "М" - Марина, её имя. Несомненно, запомнил и букву своего имени - "С". Ещё она ассоциируется у него со словом "смерть".
   Сергей часто теперь говорит о смерти. Я даже записываю за ним, ведь это легко сделать - он так медленно подбирает слова. Вот что я записал на прошлой неделе, мы просидели более полутора часов, а он говорил всё это время:
   " Я твержу всем, что после ранения превратился в другого человека, что я был убит 23 февраля 1980 года, но благодаря особой жизненной силе организма, я просто чудом остался в живых. Но хотя я и остался в живых теперь, тяжесть ранения изнуряет моё состояние, не даёт мне покоя, и я без конца чувствую себя, будто я живу не наяву, а во сне, в страшном и свирепом сне, что я просто сделался не человеком, а тенью человеческой, я превратился в неспособного ни к чему человека.
   После ранения я по-прежнему живу до сих пор какой-то непонятной двойственной жизнью. С одной стороны, мне снится во сне, что я вдруг сделался таким ненормальным - совсем неграмотным, полуслепым, больным. Я никак не могу поверить этому несчастью, которое произошло после моего ранения в голову.
   Я начинаю мыслить по-другому, а именно, что не может долго человек находиться во сне, тем более зная, что летят месяцы.
   Я начал верить, что это я вижу сон, страшный сон!
   Но я думал и по-другому: а вдруг это не сон, а результат ранения в голову! И мне тогда надо заново научиться запоминать все буквы, чтобы прочитать книги.
   Мне трудно было верить в действительность, но и ожидать, когда я очнусь ото сна мне тоже не хотелось. К тому же моя новая учительница убеждала меня, что я живу не во сне, а наяву; что от тяжёлого ранения в голову я стал больным и неграмотным.
   Не сон ли я это вижу всё время? Но сон не должен тянуться так долго и однообразно. Значит, не сплю я все эти месяцы, значит, не во сне нахожусь, а наяву. Но какая это страшная болезнь! До сих пор я не могу прийти в себя, до сих пор не узнаю себя, каким я был и каким я стал.
   Я все ещё по-прежнему время от времени обращаюсь к своему сегодняшнему разуму: "Я это или не я? Во сне ли всё ещё живу или наяву?" Уж слишком длителен сон, чего не бывает в натуре, раз летят месяцы. А если это не сон, а явь, то отчего же я всё болею, отчего я живу в этом мире боли, отчего всё ещё страшно болит, шумит и кружится голова
   И я по-прежнему мечтаю встать в строй, я вовсе не хочу считать себя погибшим. Я стараюсь во всю осуществить свои мечтания хоть по капельки, понемножку, по своим оставшимся возможностям. От этой раздвоенности: "Я это или не я?", "во сне ли я это всё вижу или наяву?" - мне приходится подолгу думать и размышлять с больной головой, что мне делать и как мне быть?"
   Я даже не стал ничего менять в его рассказе. Как видишь, он считает, что "был убит 23 февраля" и теперь живёт непонятной жизнью, живёт в полусне, и ему трудно верить, что он действительно живёт.
   Невский сидел потрясённый. Он, как и тот раненый, считал, что это во сне слушает рассказ о таком страшном нарушении в организме совсем ещё молодого парня.
   В кабинет постучала медицинская сестра. Дежурного хирурга просили подойти в Приёмное отделение. Подполковник и его помощник поспешно вышли из нейрохирургии.
  
  
  
  
   5
  
  
   В конце мая месяца подошла очередь проводить занятие с группой хирургов подполковнику Момчак. Валерий Фёдорович подробно освятил вопросы, связанные с тактикой лечения раненых при повреждении головного мозга. Во второй половине занятия подполковник неожиданно разложил перед каждым офицером листочек бумаги.
   -Сейчас проведём с вами небольшой тест. Считайте это диктантом для проверки на грамотность. Мне часто приходится ездить по Уральскому округу с проверками, просматриваю "Истории болезни". Порой стыдно становится за наших докторов. Столько делают ошибок! Иногда даже удивляешься: а учились ли в школе эти медики? Итак, я прочитаю вам лишь одно предложение из произведения нашего классика. Кто не сделает ошибок совсем - тот настоящий гений. Я за его судьбу военного врача-хирурга не волнуюсь. Кто сделает много ошибок, например, больше десяти-двенадцати, тот должен сесть за учебник русского языка. Согласны?
   Офицеры ошарашено переглядывались. Затем не стройный хор голосов выразил согласие. И "диктант" начался.
   "На дощатой трехъярусной террасе близ конопляника вдова местного подьячего Агриппина Саввична потчевала дьякона Аполлона Аполлинариевича винегретом с моллюсками, конфетами монпансье под аккомпанемент гитары и виолончели, исподтишка поглядывая на своего суженого".
   Да, было над чем "попотеть". Офицеры даже пытались тайком списывать друг у друга. Лишь один Валерий Фёдорович, посмеиваясь, прохаживался между учебными столами.
   Сдали свои работы, обречённо ожидая своей участи. Результат был неутешительный: все написали с огромным количеством ошибок. Меньше всех оказалось у Невского (не зря ведь его мама была учителем русского языка и литературы в школе), но с таким результатом - семь ошибок (большая часть в написании имён) - ему смело можно было ставить двойку по русскому языку. У остальных медиков число ошибок колебалось от десяти до двадцати. Это был полный "разгром".
   - Ладно, не переживайте! Это я так пошутил. Конечно, трудное предложение, большую часть слов надо заучивать. Антон Павлович Чехов так иногда упражнялся в знании своего родного языка. А для вас это будет хорошим уроком - почаще открывайте "Орфографический словарь" Ушакова Д.Н. и Крючкова С.Е., не надейтесь на свою память. Когда будете работать врачами, то также почаще вспоминайте этот диктант. Может быть, это вас научит думать при заполнении "Истории болезни" на своих больных. Как там Лев Николаевич Толстой говорил: "Слово - выражение мысли... и потому слово должно соответствовать тому, что оно выражает". А эти листочки оставьте себе на память. Будет желание, своим друзьям проведите такую же проверку. Какие есть ко мне вопросы?
   Конечно, ему задали вопрос о состоянии раненого офицера. Подполковник хмыкнул:
   - Я ждал этот вопрос, поэтому захватил с собой в аудиторию "Историю болезни" Костромина, а также свои личные записи. Он находится в моём отделении уже почти месяц. Можно подводить кое-какие итоги.
   В работе с этим раненым мне очень помогли книги Александра Романовича Лурии, в том числе "Потерянный и возвращённый мир", все они есть в моей домашней библиотеке. Это выдающийся наш учёный, специалист по мозгу человека. К сожалению его уже нет в живых. На его монографиях я учился ещё в Военно-Медицинской Академии. Так что настоятельно советую почитать, многое в деятельности головного мозга человека вам станет понятно.
   Теперь переходим к нашему раненому. Повязки на голове его уже нет, она не нужна; снаружи рана зажила. Но в каком контрасте со всем окружающим остаётся его мучительное состояние. Конечно, ни читать, ни писать Сергей ещё не может. Но каждый день продолжает заниматься с невероятным упорством. Из Ташкента его переправили к нам в надежде, что встреча с родными людьми поможет восстановить память. Сестра навещает регулярно, а раз в неделю приезжает из посёлка и мать. К сожалению, встреча с близкими не способствует восстановлению памяти.
   Итак, что нам удалось выяснить. Зрение. Он не может увидеть сразу ни одной вещи: мир раздроблен на куски, и куски не складываются в целые предметы, целые картины. Правой стороны того, на что он пытается смотреть, вообще нет, вместо неё он видит ровную серую пустоту. Но и вещи перестали быть целыми, их надо собирать, о них надо догадываться. Но и этого мало. То, что он видит, потеряло свою устойчивость, предметы мерцают, сдвигаются, всё становится таким зыбким.
   Иногда к этому присоединяются галлюцинации: в разрушенной части мозга начинается рубцевание, это раздражает нервные клетки, хранящие зрительные воспоминания; и снова начинаются мучения - мучения человека с разбитым на куски миром, мучения расстроенного зрения.
   Так трудно ему жить в этом раздробленном мире, где выпала половина всего окружающего и где нужно заново ориентироваться во всем. Он вышел как-то в коридор, но, пройдя несколько шагов по коридору, вдруг ударился правым плечом и правой частью лба о стенку коридора, набив шишку на лбу. Как потом мне рассказал - он очень удивился и даже разозлился и не мог понять, почему не увидел стену. Потом он бросил взгляд на пол, на ноги и вздрогнул: не видел перед собой правой стороны тела, руки, ноги. Куда же они могли исчезнуть?
   Эти дефекты зрения останутся, и, я боюсь, даже по прошествии лет мир перед его глазами будет разбит на куски.
   Но разрушенное, раздробленное зрение - это только начало его новой, такой непонятной, такой трудной жизни. Если бы только зрение. Но и своё собственное тело стало ощущаться как-то по-новому, и оно стало вести себя совсем не так, как было раньше. Он часто с ужасом замечает отсутствие половины своего тела. Но и это не все. Он не только теряет правую половину своего тела (ранение теменной области левого полушария неизбежно приводит к этому). Иногда ему начинает казаться, что части его тела изменились, что его голова стала необычно большая, а туловище - совсем маленьким, что ноги находятся где-то не на своём месте, что распался не только зрительно воспринимаемый мир, что на какие-то причудливые куски распалось и его тело.
   Часто Сергей не может найти частей своего собственного тела. Оно распалось на куски, он не сразу соображает, где его рука, где нога, где затылок, и он должен долго и мучительно искать их. Как это непохоже на то, что было до ранения, когда каждая часть тела занимала своё прочное место и когда ни о каких "поисках" их не могло быть и речи. Я много раз просил Костромина показать, например, предплечье, спину, ягодицу или глаз. Каждый раз он мучительно долго вспоминал, а некоторые части тела так и не смог показать на себе. Иногда это приводит к совсем странным явлениям: он не только потерял обычные ощущения своего тела, он забыл, как пользоваться ими. Ему нужно снова учиться тому, что раньше было так обычно, так просто: поманить рукой, помахать рукой на прощание. Прикреплённая за ним няня только на пятый раз догадалась, что, оказывается, он просил такими странными движениями подойти к нему и подать утку. Сказать он тоже не мог, так как забыл, как она называется.
   А сейчас, дорогие мои коллеги, я вкратце напомню вам о функциях мозга и его отдельных частей. Опять же будем опираться на труды Лурии А.Р. Тогда вам понятнее станет причина таких нарушений у раненого офицера.
  
  
  
  
   6
  
  
   Итак, мозг разделяется на два полушария - левое и правое, соединённых плотной мозолистой связкой. Снаружи это вещество равномерно серого цвета; это кора больших полушарий; её толщина едва достигает 4-5 миллиметров; она состоит из огромного числа нервных клеток, которые и являются материальной основой всех сложнейших психических процессов. Под тонким слоем коры - белое вещество, которое состоит из огромного числа плотно прилегающих друг к другу волокон, которые связывают отдельные части мозговой коры друг с другом, доводят до коры возбуждения, возникающие на периферии, и направляют на периферию программы действий, сформированных в коре.
   Вообще-то однородно и скучно выглядит мозг - этот высший продукт эволюции, этот орган, который получает, перерабатывает и хранит информацию, орган, который создает программы деятельности и регулирует их выполнение.
   Сознательно идя на некоторое упрощение, я бы выделил в головном мозге человека три важнейших составных части - три основных блока этого удивительного аппарата.
   Первый из них можно назвать "энергетическим блоком", или "блоком тонуса". Он расположен в глубине мозга, в пределах верхних отделов мозгового ствола плюс самые древние образования, так называемые "ядра мозга".
   При нарушении в этой части тонус коры снижается, человек впадает в полусонное состояние, затем - в сон. Это - аппарат, обеспечивающий "питание" мозга, как источник энергии обеспечивает "питание" электронных приборов.
   Этот блок остался сохранным у нашего раненого, и поэтому его бодрственное сознание и общая активность остались у него ненарушенными.
   Второй основной блок головного мозга расположен в задних отделах больших полушарий и несёт очень важную функцию. Часть именно этого блока была разрушена ранением у Костромина. Основная роль блока заключается в том, что он является блоком приёма, переработки и хранения информации, доходящей до человека из внешнего мира.
   При разрушении в этой области (затылочная часть) человек не может сразу объединить впечатления в единое целое, он начинает жить в раздробленном мире. Он ощущает своё тело: рука, ещё рука, нога, ещё нога. Но которая рука - правая? Я где левая? Нет, он не может сразу разобрать это.
   Но на этом не заканчиваются трудности, которые начинает испытывать человек, попавший в этот "раздробленный мир". Теменно-затылочно-височная область коры левого полушария имеет отношение к организации речи. Поражение в этой части левого полушария лишает человека возможности различать звуки речи и понимать обращённую к нему речь. Человек не может вовремя найти нужное слово, оказывается не в состоянии выразить в словах свою мысль; начинает испытывать мучительные трудности, пытаясь понять грамматику; не может считать; всё, чему он научился в школе, вся система его прежних знаний распадается на отдельные, не связанные друг с другом куски.
   Разрушения хотя бы части этого важнейшего блока человеческого мозга достаточно, чтобы целиком вывести человека из жизни, лишить его самого важного, что есть в человеческой личности, сделать его беспомощным инвалидом, разбить его настоящее, лишить его будущего.
   Однако остаётся ещё и третий основной блок мозга. Он расположен в передних отделах головного мозга и включает в свой состав лобные доли. Этот блок является мощным аппаратом, позволяющим формировать и сохранять намерения, формулировать программы действий, регулировать их протекание и контролировать их успешное выполнение. Это - блок программирования, регуляции и контроля человеческой деятельности. При его разрушении человек лишается своего будущего и всего того, что делает человека человеком.
   Аппараты третьего блока остались полностью сохраненные у Сергея Костромина, а вместе с ними остались сохраненным и переживание его дефектов, и стремление преодолеть их, острая потребность снова стать полноценным человеком и сколько хватит сил мучительно работать над их преодолением.
   Он глубоко и трагически пострадал, мир его разбился, но он полностью остался человеком, и больше: он борется за то, чтобы вернуть потерянное, чтобы восстановить свой мир, чтобы снова стать таким, каким он был прежде.
   Вот что он мне на днях рассказал (конечно, пришлось очень долго ждать, пока он сможет сформулировать все фразы, я обычно всегда записываю за ним):
   "Мне стало тяжело и невыносимо осознавать своё бедственное и печально-трагическое положение, в котором я нахожусь. Ведь я сделался неграмотным, беспамятным, больным. Но опять в моей душе оживают надежды на излечение от этой страшной болезни мозга. В моей голове зарождаются фантазии и мечты, что пройдут головные боли и головокружение, я вырвусь из этого мира боли, возвратится зрение, улучшится слух, вернётся прежняя память и грамотность.
   После ранения весь мир перевернулся в моих глазах словно наизнанку, и я до сих пор не узнаю себя, словно я живу в страшном заколдованном сне. Я всё же ещё не теряю надежды на то, что сумею приспособиться к какому-нибудь труду. И я хочу надеяться, что ещё принесу немалую пользу своей стране. Я надеюсь на это".
   Вот и всё, что я хотел рассказать вам об этом раненом офицере. В ближайшем будущем отправим Костромина в Ленинград, в Военно-Медицинскую Академию. А там будет видно. В общем, будем бороться за Человека.
   ... В середине июня учеба офицеров завершилась. Каждый, сдав экзамены, получил документ, позволяющий заниматься хирургической деятельностью. Офицеры разъехались по своим гарнизонам, ожидая вакансии на хирургическую должность. В сентябре того же года Невский, получивший ещё в июле новое звание, отбыл в Коми АССР. Старшему лейтенанту посчастливилось первому из группы получить должность ординатора хирургического отделения госпиталя в северном городе Печора. Нет-нет, да и вспоминался ему этот раненый офицер. Неужели этот парень обречён на вечные муки?!
   Но судьба уготовила им новую встречу...
  
  
  
  
  
   Часть 2. Год 1984
  
  
   1
  
   Невский был счастлив. Сегодня оказался знаменательный день. Впервые за пять месяцев, прошедших после ранения, день в день, он смог самостоятельно выйти на улицу. Правда, "самостоятельно" - это не совсем правильное слово. Здоровой рукой приходилось опираться на костыль, а со стороны раненой ноги и руки его бережно поддерживала жена. Так и двинулись из травматологического отделения. Труднее всего пришлось спускаться по лестнице, но и эти два этажа одолели совместными усилиями. Наталье тоже приходилось трудно - всё-таки девятый месяц беременности пошёл (осенний отпуск Александра не прошёл напрасно). Жена, оставив на попечение бабушки пятилетнюю дочь, приехала с Южного Урала, как только раненого мужа перевели из госпиталя Ташкента в Окружной военный госпиталь в Свердловске. Вот уже три месяца она ухаживала за Невским, буквально "поднимая его на ноги". Одна операция следовала за другой, так что приходилось поить и кормить с ложечки своего мужа.
   Поначалу супруга старшего лейтенанта жила в гостинице и каждый день, как на работу, приезжала в госпиталь. Это было очень тяжело, учитывая её теперешнее положение, да и дорого обходилось такое жильё. В начале мая вдруг выпал обильный снег - обычное для Урала явление. Большие перебои с городским транспортом, промёрзлась на остановке, пока добралась до госпиталя. Как бы самой не свалиться. В этом состоянии и увидел Наталью лечащий врач Невского.
   -Так нельзя! Я придумаю для вас, дорогие мои ребята, выход из положения,- заявил он и направился в кабинет начальника отделения.
   Вернулся Валерий Генрихович вскоре и торжественно объявил:
   - Всё, Наташа, отныне ты будешь жить с Сашей в отдельной палате-люкс, генеральские "хоромы". Там две комнаты, есть ванная-туалет, небольшая кухонька. Будешь мужу готовить разносолы, а-то он плохо ест нашу больничную пищу, отощал уже, как "велосипед". Так мы его и на ноги не поднимем. Теперь и ты будешь нам помогать его лечить. С начальником, полковником Семёновым Владимиром Александровичем, я договорился, он не против, сожалеет, что сам до этого не додумался. Тем более что генералы у нас пока не лечатся. Сегодня вечером и переберётесь. Так что это вам будет подарок на День победы!
   Через пару часов Невского, который пока даже не мог сидеть в кровати, аккуратно перевезли из многоместной палаты на новое "место жительства". Вечером с вещами приехала и его супруга. Её "гостиничная" жизнь завершилась. Начался новый этап в "возвращении Невского к жизни". И дело пошло на лад!
   Врачи больше не устраивали консилиумов у постели раненого, пытаясь найти способ его лечения. Александр быстро пошёл на поправку. Вскоре он мог уже садиться в постели, а позже начал осваивать передвижение на коляске, разъезжая по коридорам отделения. Лечащий врач только потирал руки от радости. После нескольких восстановительных операций можно было подумывать о разработке правой руки. Пока она представляла из себя "безжизненный крючок".
   Невского часто посещали разные врачи госпиталя, ведь он был знаком со многими ещё по учёбе в Интернатуре, а, кроме того, его многие коллеги по госпиталю в Печоре теперь служили здесь. Как-то забежал в очередной раз бывший начальник того хирургического отделения - теперь он был переведён из Печоры в Окружной госпиталь и возглавлял одно из хирургических отделений здесь. Игорь Михайлович прямо с порога озадачил раненого неожиданной просьбой:
   - А, ну-ка, Санька, покажи мне кукиш.
   - Товарищ полковник, я не понял, что сделать?
   - А что непонятного - кукиш мне изобрази.
   Невский здоровой рукой выполнил эту фигуру.
   -Э, нет, батенька! Ты раненой рукой это сделай.
   Все попытки провалились. Кисть оставалась безжизненной.
   - Вот, теперь я тебе ставлю задачу: научись. А я буду периодически тебя навещать и проверять, как идёт обучение.
   Теперь всё свободное время Невский тратил на такую "учёбу". И кисть заработала! А однажды и получился этот самый кукиш! Полковник Александров был доволен:
   - Первый раз радуюсь, когда мне показали кукиш. Ничего, Сашка, дальше пойдёт легче.
   И восстановление правой руки началось. Сейчас, по прошествии времени, Невский уже осваивал письмо этой рукой, хотя ему теперь легче писалось всё же левой...
   Невский осторожно опустился на скамейку в скверике госпиталя. Рядом села довольная жена. Они сделали это - первый выход на улицу состоялся. Александр с волнением рассматривал зелёные деревья, кое-где ещё продолжалось цветение. Лето было в разгаре. Оставив мужа подышать свежим воздухом, супруга отправилась в библиотеку - пора было поменять книги. Все вечера теперь оба с удовольствием тратили на чтение.
   - Привет, Александр! Уже ходишь? Вот, молодец, какой.
   Старший лейтенант даже вздрогнул от неожиданности. Задумался и не заметил подошедшего в белом халате доктора. Это был Момчак Валерий Фёдорович, начальник отделения нейрохирургии.
   Невский был рад этой встрече, даже не сразу узнал его. По территории госпиталя врачи из корпуса в корпус ходят прямо так - в белых халатах, в этом нет ничего странного, но как он увидел его в этом месте скверика, скрытого от основной дорожки деревьями? Чудеса.
   -Здравия желаю, товарищ подполковник!
   - Э, нет, бери выше - я уже три года, как папаху ношу.
   - Извините, товарищ полковник, я не знал.
   - Ничего, пустяки. А ты поправился, я видел тебя, когда привезли из Ташкента - краше в гроб кладут. Ты был после очередной операции, наверное, не помнишь нашу встречу, еще не очухался от наркоза.
   Точно, Невский совершенно не помнил этого момента. Он подтвердил.
   - А знаешь, кто сейчас лежит в нашем отделении? Может быть, вспомнишь - лейтенант был такой, первый раненый нашего госпиталя из Афганистана. Костромин Сергей Васильевич.
   -Конечно, помню. Я все годы вспоминал о нём. Как у него дела?
   -Сказать, что хорошо, это - покривить душой. Есть, конечно, перемены. Не все из них положительные. За эти четыре года мы практически ежегодно кладём его на лечение-обследование. У него очень тяжёлые приступы посттравматической эпилепсии стали появляться, припадки эти его изматывают, подлечим и снова отпускаем домой. Он так и живёт с матерью в посёлке Бисерть. Я неоднократно обращался в КЭЧ (квартирно-эксплуатационную часть) Свердловского гарнизона о выделении ему жилья здесь в городе, как инвалиду войны первой группы. Пока никакого понимания - "отфутболивают", мол, есть у него жильё в посёлке, вот и ладно. Но я буду добиваться. Здесь он был бы всегда рядом, легче проводить профилактическое лечение, да и возможности для реабилитации здесь больше.
   - А вы же хотели его отправить на лечение в Ленинград, в Военно-Медицинскую Академию.
   - Был он там. Тоже провели дополнительное обследование, одобрили нашу тактику ведения такого больного и снова вернули в наш госпиталь. Как я понял, теперь это мой "крест". Если я не буду им заниматься - никто этого делать не станет. Так что, пока я здесь в госпитале служу, буду парня держать в поле зрения.
   -Извините, товарищ полковник. Вы не в курсе, как сложились отношения Сергея с его невестой, помню, она приходила тогда в госпиталь.
   - Конечно, знаю, Александр. Их отношения прекратились. Девушка перестала к нему приходить. Но я её не осуждаю, как и мама Сергея. Думаю, мало, у кого поднимется рука "бросить в неё камень". Хотя, история знает не мало примеров таких самопожертвований. Но это тяжёлая тема, не будем о ней говорить "на бегу".
   Полковник глянул на часы.
   - Извини, Саша. Мне пора - начмед назначил совещание, время поджимает. Если тебе интересно, то вернёмся к обсуждению Сергея позднее. Я забегу к тебе в травму. Ты в какой теперь палате?
   Невский назвал.
   - Ого, люкс. Уважают тебя коллеги. Ладно, не оправдывайся. Я думаю, заслужил. Пока, ещё увидимся.
   Валерий Фёдорович осторожно пожал правую кисть Невского и поспешно пошёл по дорожке в сторону Главного корпуса госпиталя.
  
  
  
  
  
   2
  
  
   Они встретились спустя несколько дней. К тому времени жена Невского уже уехала обратно в Чебаркуль. Пора было возвращаться домой и подумать о появлении на свет нового человека. Он ждать не станет.
   Теперь вместо супруги в палате с Невским жила его мама, специально приехавшая из Алапаевска ухаживать за сыном. Она работала учителем в школе, поэтому летний отпуск сейчас был очень кстати. Свою внучку она предварительно перевезла в Чебаркуль, вернув Наталье. Теперь маленькой девочке предстояло помогать маме и ждать прибавления в их семье.
   Валерий Фёдорович познакомился с матерью Александра, поблагодарил её за сына. Конечно, каждой маме приятно услышать похвалу в адрес своего чада. Она смущённо заулыбалась и пошла в кухоньку готовить чай, чтобы угостить полковника.
   Момчак удобно устроился на диване, положив рядом пухлую папку с бумагами.
   - Я помню, как ты переживал за Сергея Костромина. Сейчас ты один из немногих, кто помнит его "образца 1980 года". Впрочем, внешне он никак не изменился. Такой же скромный, юный, стеснительный.
   Самое большое наше достижение - Сергей запомнил все буквы, снова может читать. А главное - он научился вновь писать. Это ему легче делать, чем говорить. Всё свободное время он теперь пишет. Решил создать повесть о своей жизни. Ох, и помучились мы с восстановлением его навыков письма.
   Сначала с этим было так же трудно, как и с чтением. Быть может труднее. Он разучился держать авторучку, он не знал, каким концом её брать, как ей пользоваться. Он забыл, какие движения надо делать, чтобы написать букву. Он стал совсем беспомощным.
   Вот, как он мне рассказывал, я сохранил записи эти: "Я разучился владеть авторучкой: верчу её туда и сюда и никак не могу начать писать. Мне показывают, как надо держать в руке авторучку, и просят меня, чтобы я написал что-либо. Тогда я взял авторучку и провёл ею по бумаге какую-то кривую линию и ничего больше.
   Я долго думаю, гляжу то на бумагу, то на авторучку, и, наконец, решительно двинул авторучкой по бумаге, и на бумаге остался след от ручки совершенно неопределённого происхождения, впрочем, он напоминал обычное чирканье ребёнка, который ещё не знает азбуки. От этой прочёркнутой мною линии мне стало смешно и страшно; удивительно, ну как же, ведь я же умел прекрасно писать и быстро читать, и вдруг... И мне опять стало казаться, что это я вижу сон. И я начинаю без конца улыбаться своей учительнице какой-то бессмысленной улыбкой".
   А потом наступил день, который перевернул всё. Это был день великого открытия, которое мы сделали. Всё было очень просто. Сначала он пытался писать, вспоминал образ каждой буквы, пытался найти каждое движение, нужное, чтобы его написать. Но ведь так пишут только маленькие дети, которые только учатся письму. А ведь он писал всю жизнь, за спиной почти два десятка лет письма. Разве взрослый человек пишет так же, как ребёнок? Разве ему нужно задумываться над каждым образом буквы, искать каждого движения, нужного, чтобы её написать?!
   Мы давно уже пишем автоматически, у нас давно сложились серии привычных движений письма, целые "кинетические мелодии". Ну, разве мы думаем над тем, какие движения мы должны сделать, чтобы расписаться? Разве мы пытаемся при этом вспомнить, как расположены линии, составляющие каждую букву?!
   Почему же не обратиться к этому пути, к пути, который должен оставаться доступен ему? Ведь ранение, разрушившее зрительно-пространственные аппараты мозга, не затронуло его кинетических, двигательных аппаратов. Ведь слуховые отделы мозга и все двигательные навыки сохранились у него. Почему не использовать их и не попытаться восстановить письмо на этой основе?
   В тот день я, отталкиваясь от рекомендаций Александра Романовича Лурии, попросил Сергея, чтобы он писал не по буквам, а сразу, не отрывая руки с ручкой от бумаги. Он несколько раз повторил громко слово "смерть", потом, наконец, взял авторучку и быстро написал это слово. Потом он мне сказал, что сам не помнил, что написал, потому что прочесть своё написанное он не мог. Но я зато ясно это прочитал. Потом он писал еще много слов, какие ему приходили на ум. Каждый раз я мог отчётливо читать написанное. Кстати, почерк у него красивый, разборчивый.
   И он стал писать! Теперь ему не нужно было мучительно вспоминать зрительный образ буквы, мучительно искать то движение, которое нужно сделать, чтобы провести линию. Он просто писал, писал сразу, не думая. Но писал!
   Так пошёл уже четвёртый год, но сделанное открытие дало свои плоды: теперь он может писать, пусть трудно, с ошибками, но он писал, хотя и не мог прочесть только что написанное. Он уже привык садиться с утра за стол, медленно и настойчиво искать слова, судорожно пытаться уложить непослушные слова во фразы - всё это для того, чтобы за день получить десяток строк, иногда страницу. Но легче со временем ему не становится.
   Валерий Фёдорович прервал свой рассказ. С удовольствием попил чаю с гостеприимными хозяевами. Он так искренне расхваливал бутерброды и пирожки, что окончательно расположил к себе маму Александра.
   Поев, полковник сослался на неотложные дела. Он оставил для ознакомления несколько тетрадей с записями Костромина, которые тот ему регулярно передавал для чтения. Еще пообещал, что при первой возможности привёдет сюда в гости и Сергея. Может быть общение с другим "афганцем" пойдёт ему на пользу, тем более с товарищем по ранению.
   - Если ты ему понравишься, Сергей даст тебе и свою "Заветную тетрадь", как он её назвал. Там он записывает только очень дорогие воспоминания, а мне он пока даёт только "технические записи", как он их называет. Ладно, пока. И ещё раз спасибо за угощение.
  
  
  
  
  
   3
  
  
  
   Вечером Александр аккуратно разложил на своей кровати четыре общих тетрадки по 48 листов в каждой. Сначала пытался найти начало, но очень часто в записях были повторения одних и тех же историй. Сергей вновь и вновь возвращался к моменту своего ранения, к своему обучению и часто писал о причинах, побудивших его взяться за авторучку. Тогда Невский решил читать подряд, с первой попавшей под руку тетради. Многое он читал вслух для мамы, которая откладывала в сторонку свою книгу и внимательно слушала. Она была уже в курсе истории о ранении этого офицера, очень сопереживала ему.
   " Это было 23 февраля. Праздник. День Советской Армии. Мой взвод, в котором я был командиром, мчался на выручку колонне машин, попавшей под обстрел душманов. Нам не раз приходилось это делать - выручать автоколонны с жизненно необходимым грузом продовольствия, горючего, медикаментов. Мы мчались на выручку автоколонне, зажатой душманами на шоссе неподалёку от Кабула. Обстрел её вёлся сначала с одной стороны долины, из-за густых деревьев. Но с прибытием бронетранспортёров душманы повели огонь из крупнокалиберных пулемётов и с другой стороны - с гор.
   БТР, где я находился, вдруг тряхнуло, задымил бензобак. Останавливаться нельзя. Надо спасать автотехнику. Как только БТР подрулил к "Уралу", я выскочил из бронетранспортёра и моментально прицепил автомобиль. Для этого понадобились какие-то секунды. Зато те несколько минут, за которые водитель БТР вывел машину из-под обстрела, показались вечностью. Я даже не заметил, что потерял каску, пока возился с "Уралом". Пора было забираться обратно в свой бронетранспортёр. Я уже почти целиком исчез в своём командирском люке, как вдруг кто-то кувалдой ударил меня по затылку...
   Я начал приходить в себя в ярко освещённой комнате. Я почему-то ничего не мог припомнить, ничего не мог сказать. Голова была словно совершенно пустая, порожняя, не имевшая никаких образов, мыслей, воспоминаний, а просто страшно болела, шумела, кружилась.
   Надо мной склонилось несколько человек в ярко-белых халатах, с ярко-белыми колпаками на голове, с марлевыми повязками, закрывающими лицо до самых глаз.
   Я очень смутно помню, что лежал на операционном столе, а несколько человек привязывали меня крепко за руки и за ноги, так, чтобы я не мог даже пошевелиться.
   Помню, что я отчего-то кричал, задыхался, что по моим ушам, шее бежала теплая, липкая кровь, а в губах и во рту ощущалась солоноватость.
   Я помню, что мой череп трещал и гудел, что в голове ощущалась сильная и резкая боль.
   Но сил больше нет, я не могу больше кричать, я задыхаюсь, дыхание моё остановилось, жизнь вот-вот отлетит от моего тела.
   В то время у меня никаких мыслей не было. Я засыпал, просыпался. Думать о чём-нибудь, размышлять, вспоминать что-нибудь в то время я совсем не мог, так как моя память еле-еле, как и жизнь, теплилась и была очень плохая.
   Я слышу голос врача, который с кем-то разговаривает. Я не вижу врача и не обращаю на него внимания. Вдруг врач подходит ко мне, дотрагивается до меня и спрашивает: "Ну, как дела, лейтенант Костромин?" Я молчу, но уже начинаю думать, а что же это он мне говорит. И когда он несколько раз называет мою фамилию, я, наконец, вспоминаю, что фамилия "Костромин" - это моя фамилия, и только тогда говорю ему: "Ничего".
   В начале ранения я казался совершенно новорожденным существом, которое смотрит, слушает, замечает, наблюдает, повторяет, воспринимает, а само ещё ничего не знает. Таким был и я в начале ранения. С течением времени и после многократных повторений в моей памяти нарастают различные сгустки - "памятки", от которых я начинаю запоминать течение жизни, слова и значения.
   К концу второго месяца ранения и я уже всегда помнил Владимира Ильича Ленина, солнце и месяц, тучу и дождь, свою фамилию, имя, отчество. Я даже иногда начинал припоминать, что у меня где-то есть мать с сестрой.
   И тогда мой товарищ по койке начал мной интересоваться и даже обещал написать моим родным письмо, когда я сумею припомнить свой домашний адрес. Но вот как мне припомнить домашний адрес?"
   Невский тяжело вздохнул, обдумывая только что прочитанное. Человеческая трагедия вставала явственно перед его глазами. Мама тоже расстроилась, даже украдкой вытерла набежавшие слёзы. Пролистнул несколько страничек. Начал читать дальше.
   " Неужели это правда, что я снова учу букварь, который я когда-то в детстве учил? Быть не может! Это сон мне снится, я скоро проснусь ото сна! Только странно, почему так долго не просыпаюсь? Странным всё это мне кажется. Неужто и вправду я так ранен, что стал снова неграмотным?
   А на другой день я уже скромно сидел за столом рядом с учительницей. Перед нами лежал русский букварь, а учительница показывала на буквы, а я смотрел на буквы и глупо улыбался. Ну, как же, я вижу ту или эту букву, но не знаю, что это за буквы. Я же учился, знал их, знал буквы не только русские, но и немецкие и английские, а тут вдруг я не знаю ни одной русской буквы, не только иностранные! Не может этого быть, это я вижу сон, не иначе! И я глупо улыбаюсь, и эта глупая полуулыбка не сходила с лица моего в течение многих месяцев.
   Но противоречивые мысли меня тревожили, а вдруг это не сон, а действительность, что тогда? Тогда надо мне быстрее научиться говорить, читать, писать и стать снова таким же, каким был до этого ранения".
   "В результате длительного лечения я, наконец, научился писать и читать за полгода, причём писать я научился гораздо быстрее, а читать я так и не мог научиться, как раньше. Я читаю по буквам, по складам, и дальше чтение не развивается более..."
   "Третий год я думаю и добавляю, и заново пишу свой рассказ. Только замечаю, что за эти годы я стал медленнее думать и соображать в своём писании, и подчас не напишу и полстраницы за весь день или вовсе целый день думаю, думаю и ничего не придумаю, что дальше писать, и эдак могу думать несколько дней и ничего не напишу для своего рассказа - нет каких-то сил, нет памяти, и думы, и мысли, понятия куда-то исчезают из головы, проваливаются в пропасть беспамятства..."
   - Ладно, Саша, на сегодня хватит. Спать уже пора. Попросить сестру, чтобы поставила тебе обезболивающее на ночь?
   - Да, мама, пожалуй, стоит. Я так переволновался, что долго не смогу уснуть. Пусть и снотворное на ночь дадут.
  
  
  
  
  
   4
  
   Последующие два или три дня Невский отложил в сторону все другие книги, а читал только тетради, написанные Сергеем Костроминым. В голове всё отчётливее вырисовывалась картина последствий от ранения этого офицера. Как одному человеку справиться с чудовищными нарушениями в работе мозга?!
   Александр читал, а сам ждал с нетерпением встречи с этим человеком.
   "Узнав моё имя, врач Валерий Фёдорович сказал: "Ну, здравствуй, Серёжа!" - и подаёт мне руку. А я никак не попаду своей рукой в его пальцы. Тогда он снова говорит мне: "Ну, здравствуй же, Серёжа!" - и он снова подаёт мне свою руку. А я, как нарочно, позабыл про правую руку, которую я в это время не видел, и подаю ему левую руку.
   Я спохватился и начинаю подавать ему свою правую руку, но почему-то никак не могу правильно подать ему руку, и рука попадает ему только на один палец. Тогда он снова отрывает мою руку и снова говорит: "Ну, здравствуй ещё раз!" - и он мне снова подаёт свою руку, и я снова неправильно с ним поздоровался. Тогда он берёт мою руку и показывает мне, как нужно правильно здороваться.
   После ранения я иногда сразу не сажусь на стул или на табуретку, или на диван. Я сначала посмотрю на него, а потом, когда начинаю усаживаться, вдруг ещё раз хватаюсь за стул с некоторым испугом, боюсь, что я сажусь на пол.
   Иногда бывает и так, что я начинаю садиться и падаю на пол, потому что, оказывается, стул далеко не около меня".
   "Я пытаюсь ложкой поесть "первое", но рука, ложка, рот не слушаются меня, промахиваются. Я медленно шевелю рукой, ложкой, тарелкой, обливаюсь, пачкаюсь, руку с ложкой подставляю к щеке, к носу, а в рот никак не попаду точно.
   Я стал замечать также, что ложка как-то уродливо держится в моей руке: я никак не мог правильно есть ей, я её вертел туда и сюда, стараясь узнать, как же правильно нужно держать ложку. Но я так и мог узнать, отчего так ложка не слушается меня, когда я собираюсь есть пищу или уже ем её.
   Этот труд - есть пищу, двигать ложкой по тарелке и потом подносить ко рту, видя только кусочек пространства тарелки или ложки, которые не слушаются меня, - был просто мученическим для меня".
   "Букв теперь стало много, я их запомнил с различными словами, а вот когда нужно вспомнить очертания буквы и зацепку к слову, то я долго вынужден был ожидать какого-то срока времени, чтобы, наконец, показать учительнице букву К.
   Я вдруг, припомнив букву "а", начинаю перебирать по алфавиту вслух: "а,б,в,г,д,е,ж,з,и, К. К!- громко говорю я, показывая в алфавите букву К.
   Через несколько месяцев я запомнил все буквы от А до Я, но зато вспомнить ту или иную букву я не мог. Когда учительница скажет: "Покажи мне букву К", я сначала подумаю, подумаю, наконец, начинаю перебирать вслух алфавит по очереди: "а,б...К". Говорю ей К и показываю эту букву. А очерёдность алфавита по слуху я почему-то хорошо знал и помнил без запинки!".
   Когда я пробую читать книгу, то я могу видеть только до трёх печатных букв, а с самого начала чтения я вижу одну букву, причём я стараюсь смотреть центром зрения немного правее и выше самой буквы, чтобы увидеть саму букву.
   Но и всё же при чтении я вот таким образом вижу букву, но зато не могу сразу её вспомнить, как она называется и произносится; в голове происходит какая-то задержка с памятью, какой-то тормоз памяти.
   Основными причинами этого тяжёлого чтения были:
   Первое. Я вижу букву, но долго не могу вспомнить или произнести её. Второе. Когда я таким образом прочитываю буквы, то часто, особенно в большом слове, я забываю в слове первые начальные буквы, и мне приходится читать это слово снова, так и не узнав ещё само слово. Третье. Я вижу буквы и левым и правым глазом слева от центра зрения глаз, а в центре зрения обоих глаз я вижу только до трёх-четырёх печатных букв газетного шрифта. Когда я начинаю читать с первой страницы, то сначала вижу одну букву, стараясь смотреть не прямо на эту букву, а немного правее и выше её; только тогда и только так я увижу всю букву.
   Печатный шрифт я читаю по буквам. В первое время мне приходилось читать и опираться на алфавит: а,б,в,г,д..., но позднее уже стал всё реже и реже обращаться к алфавиту, а просто старался вспоминать букву без алфавита, ожидая её некоторое время, когда буква вспомнится сама. И часто я даже забывал, пока прочту все буквы, само слово, и приходилось снова перечитывать буквы в слове, чтобы понять слово. И часто я читал и читаю текст без всякого смысла слова, лишь бы прочитать. А когда я хочу понять смысл слова, то тоже приходится выжидать, пока поймёшь смысл слова, т.е. его значение. Но когда я прочту слово и пойму его значение, я иду дальше, прочитываю второе слово и пойму его смысл, прочту третье слово, пойму его значение, а про первое слово, иногда и второе слово и их значение я уже не помню, т.е. уже забыл и не в состоянии вспомнить, сколько бы я ни хотел и ни пытался..."
   Так он и стал читать, буква за буквой, слово за словом, боясь, что буква, которую он только что узнал, исчезнет, а слово, которое только что прочёл, будет забыто. Невский даже передёрнул плечами, представим муки этого человека.
   "Я решился писать рассказ о случившейся в моей жизни болезни от ранения головы. Эта мысль пришла мне в голову потому, что мне хотелось написать каким-нибудь врачам, что у меня не работает голова и ничего в ней не держится - в моей голове, в её памяти.
   Я решился описывать свою болезнь и потому, что её легче описывать, так как всё равно я ничего больше вспомнить не мог из своей памяти, кроме текущей в голове болезни; и потому, что хотел показать врачам, и тогда, может быть, они вылечат мою болезнь, и потому, что если врачи не смогут вылечить мою болезнь, то хотя бы я сам своим писанием улучшу память на слова, чаще вспоминая те или иные слова по необходимой мысли.
   Может быть, думал я, врачи поймут меня, когда я опишу свою болезнь подробнее, с записью, и тогда, наверно, они поймут меня и мою болезнь и вылечат её. А то ведь я в госпитале плохо мог говорить и помнить, чем болею, и врачи, может быть, и до сего времени не знают, что я страдаю, раз не мог высказаться им подробнее. Другой причиной написать историю своей болезни было стремление развиваться и развивать свою память и улучшать её, вести борьбу с афазией, уменьшая её. И это писание намного развивает мою память, развивает язык, развивает память на слова и их значение.
   Я знаю также, что моё писание может оказать неоценимую услугу научным работникам в области мозга и памяти, психологии и медицины, неврологии и прочее".
   Невский ещё раз бережно перелистал, перебрал эти четыре тетрадки. Какой же колоссальный труд был проделан Сергеем! Действительно, неоценимый документ для специалистов.
  
  
  
  
   5
  
   Новая операция Александра снова уложила его в постель. Проведя серию рентгеновских исследований, решено было извлечь металлический стержень из бедренной кости - огнестрельный перелом надёжно сросся. Конечно, травматологам пришлось попотеть - не так это просто вытащить "железяку" обратно. Это так же трудно, как и выдернуть гвоздь, забитый по самую шляпку в толстую доску.
   Считается, что травматологом может быть только сильный мужчина, ведь нагрузки во время операций они испытывают колоссальные. Но в своей жизни Невский знал многих хрупких женщин, работающих на этом мужском поприще. Вот и сейчас в оперирующей бригаде была тоненькая миловидная женщина, Татьяна Юрьевна, ординатор отделения. И врачи выполнили операцию на отлично.
   Только на следующий день Александр "очухался" от наркоза. Теперь предстояло несколько дней выдержать постельный режим. Впрочем, ему было не привыкать - с конца января по госпиталям кочует.
   В один из таких "лежачих" дней в палату Невского стремительно вошёл полковник Момчак, начальник отделения нейрохирургии. Валерий Фёдорович был не один. Конечно, Александр сразу узнал Сергея Костромина. Действительно, внешне парень почти не изменился. Он, как и прежде, смотрел искоса, левым глазом - так ему было удобнее рассматривать всё и всех. Слегка виноватая улыбка не сходила с его лица.
   - Вот, прошу любить и жаловать - наш Серёжа Костромин собственной персоной. Я оставлю его у вас, позже зайду за ним. Поговорите по душам, думаю, два "афганца" могут быстрее найти общий язык. Ладно, бывайте. А тебе, Саша, желаю побыстрее подняться с постели.
   Полковник осторожно подвёл Сергея к стулу, помог сесть у стола. Помахал всем на прощание и удалился.
   - Давайте я вас обоих напою чаем,- мама Невского сразу принялась хлопотать в соседней комнатке.
   - Конечно, мама, это хорошая идея. Сергей, пока мама приготовит нам что-нибудь перекусить, мы с тобой поговорим. Согласен? Я почитал твои записи, мне Валерий Фёдорович приносил. Немного представляю твою службу в Афгане. Понял я из твоих записей, что ты лечился уже в Ленинграде в Военно-Медицинской Академии, был в восстановительном санатории в Крыму. Это город Саки. Был и в других санаториях и госпиталях. Ты писал, как работал в мастерских госпиталя, куда ходил на "трудовую терапию", ведь тебе хотелось снова включиться в какой-нибудь труд, убедиться, что можешь что-то делать, быть полезным и на что-то годным. Как сейчас обстоят у тебя дела?
   Всё время, пока Александр говорил, Костромин не спускал взгляда с его лица. Невский даже обрадовался, мол, сейчас у них завяжется задушевный разговор. Он знал, что все попытки Сергея освоить хоть какой-то труд провалились. Но не стал напоминать об этом.
   Сергей очень долго молчал. Уже всякая надежда на ответ растворилась, когда он, наконец, произнёс: "Ничего".
   Невский снова заговорил, пытаясь расшевелить своего гостя. Он начал расспрашивать о доме, где прошли детские и юношеские годы, куда вернулся после выписки из госпиталя. Александр помнил, ещё из записей следовало, что и там, в родном посёлке Бисерть, "странности пространства" не исчезли: всё стало теперь чужим и незнакомым. Он не мог ориентироваться в своём, знакомом прежде вдоль и поперёк, населённом пункте. Сергей писал об этом с большой горечью: никак не мог привыкнуть к своему посёлку, не узнавал своего дома, когда подальше отходил от домов, все они казались одинаковыми, он даже пугался, что не найдёт своего жилища. Пытался поговорить о его сестре и матери. Ничего. Молчание в ответ.
   Мама поставила на стол, стоящий у кровати Невского, стаканы, печенье, конфеты, бутерброды с сыром и с колбасой. Налила дымящегося крепкого чая. Александр первый осторожно поднёс стакан ко рту, подул, отпил. Все его движения в точности скопировал Сергей. Дальше пошло легче: один брал бутерброд или печенье, второй повторял его действия. Со стороны могло показаться, что молодые люди "дурачатся" за столом.
   Поняв, что ничего не услышит из уст своего покалеченного товарища, Невский сам начал говорить. Не заметил, как увлёкся. Он рассказал о своём детстве, прошедшем в небольшом сибирском посёлке, о своей жизни на Урале, куда семья перебралась; к тому времени маленький Саша только закончил три класса. Школьные годы. Далее молодые годы, учёба в Свердловском медицинском институте, потом Военно-Медицинский Факультет в Томске. Наконец, первые годы службы в армии. Подробнее остановился на годах в Афганистане.
   Казалось, Сергей очень внимательно слушает рассказ. О таком слушателе только можно мечтать: не прерывает, внимательно смотрит в глаза, не переставая при этом активно поглощать бутерброды, печенье и конфеты, причём все конфетные обёртки аккуратно разглаживает и складывает в карман.
   Александр рассказал о работе медиков в Афгане, о спасении раненых и больных, об участии в боевых рейдах. Наконец, подошёл к финальной части своего рассказа. Вспомнил свой последний, тринадцатый по счёту, рейд. Ранение, последующее лечение в госпиталях Кандагара, Кабула, Ташкента, а теперь и Свердловска.
   Мама Невского тоже внимательно слушала, зная всё это уже наизусть, но вновь и вновь переживала за своего сына, изредка вытирая платочком глаза. Впрочем, она не забывала подливать чай в стаканы молодых людей.
   Старший лейтенант поставил стакан на стол, прилёг на подушку. Что-то даже устал от этих воспоминаний. Сергей тоже поставил стакан с чаем на стол, сложил руки на столе, точно сидел в школе за партой.
   - Добрый вечер! Я, смотрю, вы тут хорошо провели время. Молодцы, что не скучали,- в палату вошёл полковник Момчак. - Я думаю, Сергею уже пора возвращаться в своё отделение. Может быть, мы ещё к вам заглянем позднее. Что скажешь, Серёжа?
   Костромин поднялся из-за стола, прошёл к двери, потом остановился, посмотрел на Валерия Фёдоровича и совершенно отчётливо произнёс:
   -Доктор, вы это, ну... Мою тетрадку эту, как её, ну... Мои записи в "Заветной тетради" это, ну, передайте для чтения ему. Он тоже был ранен тяжело в этом, как его... В Афгане.
   Потом и вы почитайте тоже. До свидания.
   Сергей опустил низко голову и вышел в коридор.
  
  
  
  
   6
  
   " Заветную тетрадь" Сергея Костромина Момчак занёс в палату на следующее утро.
   -Вот, Саша, держи. Большого доверия заслужил. Самое дорогое тебе Серёжа передал. Я пока не стал даже читать, после тебя прочту. Ладно, поправляйся. Пока.
   Полковник пожал осторожно раненую правую руку Невского и исчез за дверью. Александр бережно взял тетрадку в 60 листов. Обычная ученическая " Тетрадь общая", клеёнчатая корочка. Она практически не отличалась от прежних, уже прочитанных ранее, правда, была потолще. Но это была "Заветная", такое слово было написано первым, крупными буквами. Что же пишет здесь Сергей, что считает самым важным?
   Мама посчитала, что пока не стоит сыну переутомляться, взялась читать сама вслух, устроившись рядом с кроватью на табуретке. Первая же запись показала, какого умного и незаурядного человека покалечила эта проклятая война.
   "Может быть, кто-нибудь из знатоков больших и серьёзных мыслей поймут моё ранение и болезнь, разберутся, что происходит в голове, в памяти, в организме, оценят мой труд по достоинству и, может быть, помогут мне в чём-либо, чтобы избежать трудности в жизни. Я знаю, что многие говорят о космосе, о космических пространствах. И земля наша является мельчайшей частичкой этого бесконечного космоса. А ведь люди почти, что не думают об этом, они думают и мечтают о полётах на ближайшие планеты, которые обращаются вокруг солнца. А вот о полётах пуль, осколков, снарядов или бомб, которые раскалываются и влетают в голову человека, отравляя и обжигая его мозг, калеча его память, зрение, слух, сознание - это люди считают теперь обычным делом. Так ли это? Отчего же тогда я болею, отчего не работает моя память, отчего не возвращается зрение, отчего вечно шумит, болит голова, отчего я недослышу, недопонимаю речи людской сразу? Тяжёлое это дело - понимать снова мир, потерянный мною из-за ранения и болезни, уже из отдельных мельчайших кусочков собрать его в одно целое...
   Я решил написать рассказ, как со мной случилось это бедствие, которое не уходит от меня уже с самого ранения и до сих пор. Но я всё равно не падаю духом, стараюсь улучшить своё положение, развивая речь, память, мышление и понятия. Да, я борюсь за восстановление своего положения, которое я потерял во время ранения и болезни".
   - Я вот, как учитель русского языка, всегда автоматически ищу ошибки, прочитывая любой текст. Должна сказать, что Серёжа пишет очень грамотно, даже учитывая теперешнее его положение. Пожалуй, он не хуже тебя знает грамматику. Какого человека покалечили! Сердце кровью обливается за вас с ним. Что делает эта война?!
   Александра Михайловна вытерла покрасневшие глаза и продолжила читать дальше.
   "Оказывается, что я помню своё детство и даже помню свой школьный ранний период, когда учился в первом-четв ёртом классе начальной школы. Я помню свою учительницу, которая меня учила там, помню её фамилию - Полубатонова Алевтина Николаевна, помню своих лучших товарищей - Харин Васька, Серёга Токписев, Чингина Алла, Искандерова Эля, Санька Литровник.
   Я помню детские игры, мотивы детских песен. Я помню, как во втором классе сочинял стихи про плохих товарищей, я помню, как меня посылали на слёт пионеров в Свердловск. Помню пионерский лагерь, пионерский костёр. Помню, что такое земля, солнце, луна, звёзды, что такое Вселенная. Я помню, как уже в средней школе мы учили по физике устройство атомной и водородной бомбы. Да, я знал это устройство так, как может знать школьник.
   С раннего детства я почему-то тянулся к наукам, к знаниям и с жадностью всасывал в свою память всё, с чем только успел соприкоснуться: в школе ли, в кружках ли, в текущей ли жизни. Мне почему-то хотелось быть многосторонне развитым советским человеком, способным оказать своему народу многостороннюю помощь в области науки и техники. Я отлично закончил институт. Я собирался учиться в аспирантуре. Меня ждала самостоятельная работа для лучшего будущего! Если бы не это ранение..."
   По мере чтения мамой этого текста Невский всё больше погружался в свои собственные воспоминания детства и юности. Так много было схожего в их судьбах.
   Некоторые эпизоды достаточно прочно впечатались в память. Помнилось даже, какие чувства испытывал. Вот маленький Саша готовится пойти в первый класс. Оказалось, что он легкомысленно отнёсся к этому, не получил вовремя медицинскую справку для школы, как сделали все ребята, когда работала специальная выездная медкомиссия (ему было важнее "гонять" на подаренном велосипеде). Отец, будучи директором поселковой школы, мог позволить своему отпрыску пойти на занятия, но он решил проявить принципиальность, а заодним и преподнести сыну урок. В итоге - вместо похода 1 сентября в школу ("Первый раз в первый класс") Саше пришлось ехать в районный город Черемхово вместе с отцом. Конечно, они получили разрешение для посещения школы, но горе сына было безграничным. Ещё бы, все друзья уже сходили в школу, а он остался "неучем". Особенно подлил страдающей душе "масла в огонь" дружок Колька Позолотин: он с гордостью рассказал о первом дне в школе, а затем приврал, что задали много уроков, которые он уже сделал. А вот, мол, Саньке завтра "нагорит", и он получит двойку, раз не знает задания. До позднего вечера рыдал маленький Невский, напугав родителей. Наконец, удалось выяснить причину такого плача. Смеялись долго над ним мама и отец. Ведь в первом классе не задают задания на дом, тем более первого сентября. И правда, они ещё полгода не получали оценок, писали на уроках "палочки" и "крючочки", понемногу учили буквы.
   Старший лейтенант даже невольно улыбнулся, вспомнив этот "урок" отца. По крайней мере, он теперь всю жизнь ответственно относится к каждому делу.
   А вот он готовится вступать в пионеры. Ответственейший день в жизни! С вечера сам погладил чёрные брюки, белую рубашку и шёлковый красный галстук. Завтра, 22 апреля, в день рождения Владимира Ильича Ленина, состоится по установившейся традиции приём в эту детскую организацию.
   В школьном спортзале состоялась торжественная линейка. Все нарядные третьеклассники выстроились в две шеренги, на согнутой у груди руке они держали свои наглаженные галстуки. Сначала говорили учителя, поздравляли, потом старшая пионервожатая произнесла речь. Затем она вызвала лучшую девочку в классе и перед всем строем лично повязала ей галстук. Вот это честь!
   Саша стоял в заднем ряду, ему было плохо видно, что происходит перед всем строем. Привставал на цыпочки. Не видно ничего. Этот противный "дылда" Вовка Кирпич загородил всё своей спиной. "Кирпич" он и есть кирпич.
   Наконец, старшеклассники дружной "стайкой" подбежали к будущим пионерам и стали повязывать галстуки, тем самым, принимая в дружные ряды. Повязали всем, кроме Невского...
   Это была катастрофа. В голове пронеслась вся короткая жизнь. За что его так наказывают?! Вроде не было за ним грехов. Слёзы готовы были вот-вот брызнуть из глаз.
   А старшая пионервожатая уже всех поздравляет с вступлением. Что делать? Как он расскажет родителям о таком позоре?!
   Тут кто-то крикнул, мол, ещё одному мальчику не повязали галстук, пропустили его. Сашу вывели перед всем строем (на негнущихся ногах) и старшая пионервожатая повязала ему галстук. Это была такая большая честь! День снова засиял всеми красками.
   А мама между тем продолжала читать воспоминания Сергея.
   -Надо же, он тоже сильно переживал, когда ему последним повязали галстук. Как у тебя, Саша. Я помню эту историю с твоим приёмом. Тогда не пришёл один старшеклассник, который должен был тебе галстук повязывать. Зато я до сих пор помню твои счастливые глаза, когда стоял перед строем с этим повязанным галстуком.
   Странно, совершенно задумался о своём, не слышал эту историю о приёме Сергея в пионеры.
   ... Несколько дней читали мать и сын по очереди "Заветную тетрадь" Сергея Костромина, куда он записывал воспоминания о своём детстве, юности, о своей первой школьной любви к девочке Жене Озёрной. Он вспоминал лучшие мгновения из учёбы в институте. Конечно, он писал и о своей невесте Марине Чарской, с которой ему никогда не суждено быть вместе.
   Чтение закончили. Тетрадь вернули полковнику Момчаку.
   Невский уже вновь стал подниматься с постели, делал осторожные шаги по палате, опираясь на костыль, потом проход по коридору. Наконец, вновь он вышел на улицу. Мама с волнением смотрела, как её сын делает первые шаги, отбросив в сторону и костыль.
   Днём 30 июля в палату принесли телеграмму. Родилась вторая дочка Невского. Радость отца была безграничной. Эта новость облетела весь госпиталь. Весь вечер и весь следующий день шли врачи и мёдсестры поздравить Александра. Полковник Момчак принёс даже бутылку шампанского, он искренне радовался за эту молодую семью.
   ... Спустя пять дней Невский покинул госпиталь. Он должен лично встретить супругу с малышкой из роддома. Начальник травматологического отделения не мог удержать его, уверяя в незавершённом лечении. Договорились о неделе "отпуска". Потом лечение надо продолжить. А в перспективе Александра ждало ещё лечение в Ленинграде в Военно-Медицинской Академии.
   ... Девочку Невский назвал Наташа, в честь жены. Он лично посетил ЗАГС, опираясь на тросточку и с правой рукой на перевязи. Получил документ, без которого из роддома не отпускали.
   Жена в назначенный день выписки вышла из дверей родильного дома, акушерка осторожно протянула "свёрток" молодому папаше. Александр прижал к груди крохотное тельце. Старшая дочь подпрыгивала рядом, пытаясь рассмотреть сестрёнку. Семья была в полном составе...
  
  
  
  

Часть 3. Год 1989

1

  
  
   Третий год подряд Александр Невский привозил свою команду в этот день в госпиталь для ветеранов войн. Правильное название учреждения - "Областной клинический психоневрологический госпиталь", а в просторечии горожане называли это лечебное учреждение "Госпиталь на Широкой Речке". Так назывался пригородный посёлок Свердловска, давно уже поглощённый этим быстро растущим мегаполисом.
   Основная часть пациентов госпиталя - инвалиды и ветераны Великой Отечественной, хотя уже довольно большую "прослойку" составляли пострадавшие на афганской войне. Непрекращающаяся связь поколений здесь ощущалась особенно явственно: покалеченные старики, а рядом - такие же покалеченные молодые парни.
   Каждый пациент, находящийся на лечении, считал этот праздник своим. 23 февраля. День Советской Армии и Военно-Морского Флота. Эта идея - поздравлять в этот день воинов, изуродованных в войнах - пришла сама собой. Ещё в 1987 году, незадолго до праздника, Невский обратился с этим предложением - просьбой к начальнику госпиталя. Семён Исаакович Спектр сразу одобрил эту инициативу. Сам представил своим заместителям прибывшую в праздничный день группу ребят с боевыми наградами на груди, просил оказывать им всяческую помощь и содействие. Потом позже был ещё День победы, 9 мая.
   Так и повелось: в эти праздничные дни группа "афганцев" - студентов медицинского института во главе с офицером поздравляла ветеранов войн с праздником, обходя одно отделение за другим. Давались небольшие концерты: песни под гитару, исполнялись стихи, ставились короткие пьески.
   Порой приходилось делать обходы и по палатам, ведь было много лежачих, не все могли выйти к прибывшим "артистам" в фойе. Одной из лучших наград для ребят были слёзы благодарности в глазах инвалидов и ветеранов, ведь многие были лишены возможности говорить или просто похлопать - рук не было.
   За годы общения студенты-"афганцы" по-настоящему сдружились, не смотря на то, что учились на разных курсах и разных факультетах института. Всех их объединило прошлое. Афганистан.
   Идея собрать всех, кто прошёл суровую школу войны, появилась у Невского вскоре после его прибытия в январе 1986 года на военную кафедру медицинского института в Свердловске. Сведения собирались буквально по крупицам. Первоначально удалось найти 6 студентов, служивших в Афгане. Ребята с радостью ухватились за эту идею объединения. Отныне военная кафедра стала местом встреч всех "афганцев". Активно включились в работу и два других офицера - "афганца", уже служивших на военной кафедре по несколько лет (К сожалению, один из них - Иван Николаевич - умер осенью того же года. Сказалось заболевание, полученное им в Афганистане). Группа стремительно росла: каждый выявленный "афганец" находил "себе подобных" на своих курсах, факультетах. Быстро появился большой красочный стенд с фотографиями "афганцев", а ныне - студентов ВУЗа. На перерывах между занятиями на военной кафедре у стенда неизменно толпились группы студентов. Об обществе, получившем название "Интернационалист", заговорили в институте на разных уровнях. Были даже гневные окрики высоких руководителей: "Не сметь создавать никаких объединений!" Невского несколько раз вызывали в партком института с настоятельной рекомендацией - распустить общество.
   Но пути назад уже не было. Начальник военной кафедры встал на защиту Невского и его "детища". К осени того же года, наконец, руководство института сменило гнев на милость. Отныне общество вышло "из подполья". Пришлось, правда, написать устав, программу и прочие организационные документы. Ректор института утвердил их, партком одобрил.
   Теперь уже ни одна газета - многотиражка "Свердловский медик" не выходила без упоминания об обществе "Интернационалист" или без интервью с очередным "афганцем". Ребята активно включились в общественную жизнь института, сами часто писали заметки в свою газету.
   И это был один из первых опытов подобного объединения. Студентов из общества стали наперебой приглашать выступать в школы, училища, институты, рабочие коллективы. Все хотели знать правду о событиях в Афганистане, никого уже не удовлетворяла полуправда официальных источников.
   Вскоре подобные клубы, объединения, общества стали создаваться и в других районах города. Всё чаще и чаще на военную кафедру медиков приходили перенимать опыт "афганцы" из других ВУЗов, коллективов.
   Особенно бурно стали создаваться подобные объединения в 1988 году, когда особенно громко заявила о себе "перестройка" и "гласность". Теперь во всех газетах, журналах, в телевизионных программах стала особенно популярна эта тема: Афганистан.
   Быть "афганцем" теперь считалось "модно"... Как грибы после дождя появлялись "самозванцы", или, как их стали называть - "ложные афганцы". Не обошлось без подобных историй и в медицинском институте. Но слишком сильно было созданное общество "Интернационалист" (насчитывающее к тому времени уже более двух десятков членов), чтобы позволить себя одурачить. Не долго процветали подобные "горе-самозванцы".
   По мере укрепления общества росли и разнообразились формы работы. Студенты-медики получили в своё распоряжение даже помещение в районном комитете партии, на двери которого гордо красовалась надпись "Общество "Интернационалист". Невский всё чаще приглашался на заседания в райком. Теперь их работа уже не ограничивалась рамками одного института. Были взяты под свою опеку несколько военно-патриотических клубов. Проводились среди допризывников занятия по военно-прикладным видам спорта. Проходили также занятия по медицинской подготовке, изучались правила оказания первой медицинской помощи. Заработали секции по стрельбе, по борьбе самбо и дзюдо. Везде успевали студенты из команды "Интернационалист". Майор Невский порой даже удивлялся - откуда берут силы и как находят время?
   Теперь такое мероприятие, как поздравление ветеранов, находящихся на лечении в психоневрологическом госпитале, обрело статус "районного". Выделялись деньги на закупку небольших подарков, в состав включались студенческие концертные коллективы. Конечно, подобные поздравления делались более зрелищными и интересными.
   Подполковник Уваров Юрий Викторович, друг и неизменный помощник Невского в руководстве обществом "Интернационалист" работал на этом поприще, не жалея сил. И это не смотря на тяжёлую болезнь, развившуюся в годы службы в Афганистане. Да, все они не жалели своего личного времени, сил, считая своим долгом нести правду о войне в этой южной стране, а также готовить юношей к службе в армии.
   Невский был доволен результатами своего труда. Когда в Москве состоялся 1-й Всесоюзный слёт воинов-интернационалистов, то туда был направлен и один из студентов-медиков. Позже ребята из "Интернационалиста" проехали по нескольким республикам Союза (Латвия, Эстония, Литва, Молдавия), делились опытом работы с призывниками.
   Сам майор Невский в сентябре 1988 года был направлен на 1-й слёт медиков-интернационалистов в Ташкент.
   И вот, это произошло - буквально несколько дней назад Советский Союз вывел свои войска из Афганистана. Завершилась такая долгая и кровопролитная война, стоившая многих тысяч человеческих жизней.
   Сегодня, поздравляя ветеранов с праздником Советской Армии, Невский непременно будет говорить и об этом. Вместе со студентами-"афганцами", составляющими костяк общества "Интернационалист", которые уже давно стали его близкими друзьями, приехали и девушки из агитотряда "Журавушка". Программа концерта должна быть интересной.
  
  
  
  
   2
  
   Это было третье по счёту отделение, в котором поздравляли находящихся на лечении ветеранов с праздником. Как правило, первым перед собравшимися в холле больными выступал майор Невский с коротким поздравлением, потом ребята-"афганцы" исполняли ряд песен под гитару, читали стихи о войне, в том числе и своего собственного сочинения, затем уступали место "великолепной семёрке" - красавицам из педагогического института.
   Во всех отделениях выступления девчат принимались с огромной радостью. С удовольствием слушали любимые песни: "Ехал я из Берлина", "На солнечной поляночке", "Песенка фронтового шофёра", "Песня десятого десантного", "Туман, туман". Включили они в свой репертуар и песни, рождённые на афганской войне: "Кукушка", "Поднималась зорька", "Кабул далёкий".
   Заканчивалось выступление парой-тройкой танцев. Довольные зрители долго рукоплескали прежде, чем отпустить "артистов". Затем раздавались подарки (фрукты, конфеты).
   Прежде, чем покинуть отделение, обходили по палатам лежачих, вручая им скромные подарки тоже.
   В очередной палате они увидели сидящего у стола больного. Тот старательно записывал что-то в тетрадь. Конечно, Невский узнал его сразу, даже не видя лица, а лишь взглянув на склонённую голову. Это мог быть только он. Сергей Костромин.
   Сергей прервал запись и посмотрел на вошедших посетителей. Он не изменился. Кажется, годы были не властны над этим человеком. Всё такое же молодое, юношеское лицо, взгляд искоса, извиняющаяся улыбка. Искалечив его мозг, отняв память, Судьба, словно в насмешку, оставила ему "вечную молодость".
   Нет, он не узнал Невского, как не пытался Александр напомнить об обстоятельствах их знакомства. На ряд вопросов так и не последовало ответов. Сергей просто сидел и смотрел, переводя взгляд с одного на другого.
   Кроме Костромина в палате находился ещё один больной - безногий инвалид афганской войны. Девушки исполнили пару песен из "афганского цикла". Лицо парня потеплело, он даже с удовольствием похлопал. Сергей никак не отреагировал на это выступление. Но подарок взял с видимым удовольствием. Тут же принялся есть конфеты, аккуратно разглаживая на столе фантики.
   Пора было уходить. Невский ещё раз бросил взгляд на Сергея и вышел из палаты. Костромин уже снова старательно писал свою бесконечную повесть.
   На выходе из отделения Александр нос к носу столкнулся с человеком в белом халате.
   -Привет, Саша! Рад видеть тебя в полном здравии.
   -Здравия желаю, товарищ полковник! Я тоже рад нашей встрече. Только сейчас я видел в палате Сергея Костромина. К сожалению, он так и не узнал меня. Валерий Фёдорович, а вы теперь здесь работаете? Я слышал, что вы в прошлом году закончили службу в армии, ушли из Окружного военного госпиталя.
   - Всё правильно. Пора и честь знать. Пусть молодые принимают эстафету, а у меня выслуги лет уже предостаточно. Вот теперь здесь руковожу отделением. Меня пригласил начальник госпиталя. Мы с Семёном Исааковичем добрые старые друзья. Мне передали, что в моём отделении какие-то артисты выступают, я поспешил посмотреть. А это, оказывается, твоя команда. Рад, рад встрече. А Сергея я положил пару недель назад. Надо подлечить парня. Я так все годы с ним и общаюсь. Слава Богу, удалось-таки мне выбить для него квартиру. Вот уже три года, как он живёт в Свердловске. Сестра родная с семьёй к нему перебралась. Квартира трёхкомнатная, я сразу на его сестру с семьей и рассчитывал, ведь не прожить ему одному, так что места всем хватает. Я был у него на новоселье. К сожалению, мама его скончалась. Буквально за пару месяцев до получения той квартиры. Не выдержало материнское сердце, не могло смириться с муками сына. Ты сейчас свободен? А-то бы поговорили подробно. Есть что поведать друг другу.
   - Мы еще одно отделение сейчас пройдём, а потом я к вам забегу в кабинет.
   -Добре, Саша. Буду ждать.
   Невский побежал догонять своих ребят.
  
  
  
   3
  
   -Ну, давай рассказывай, как ты прожил эти годы. Сколько мы с тобой не виделись? Кажется, пять лет.
   -Да, годы летят не заметно. А что рассказывать, Валерий Фёдорович? Служу вот в армии. Написал рапорт с просьбой оставить, так сказать, в рядах. Пошли на встречу. Пришлось, конечно, с хирургией завязать, переквалифицировался, как бы сказал Остап Бендер, в управдомы. Предложили мне перейти на преподавательскую должность, согласился после долгих раздумий. Никак не мог себя в этой роли представить. Я, который всегда отличался немногословием, вдруг должен начать "работать языком", как политработник, например. Чудно это было.
   После Свердловска я лечился в Ленинграде в Военно-Медицинской Академии, потом съездил в восстановительный санаторий в Крыму. Это город Саки. Сколько там повидал ребят-калек из Афгана! Ужас, какие есть увечья. Получается, что я повторил весь путь, что прошёл Сергей Костромин. Невольно сравнивал свою судьбу с его. Потом опять вернулся в Свердловск, прошёл медицинскую комиссию. Признан годным к службе вне строя в мирное время.
   -Давай-ка мы с тобой за встречу выпьем. Да, и хочу тебя поздравить с выводом войск из Афганистана. Свершилось-таки! Сколько ещё возможных жертв предотвратили. Плохо только, что много наших парней осталось в плену; не говорю за тех, кто по своей воле туда направился. Знаю-знаю, были и такие. Сейчас ведь такое пишут об Афгане, что волосы дыбом встают. То запрещали публикации, а теперь все издания соревнуются, кто более "жареный факт" раскопает. Я ведь тоже в прошлом году побывал в Афгане, был в Кабульском госпитале в командировке, правда, всего три месяца. Но мне и этого хватило. Так что, Саша, я тоже почти "афганец". С тобой, конечно, не сравниваю службу, но всё же... Держи рюмашку.
   Момчак налил из бутылки хороший армянский коньяк, подал рюмку Невскому. Они выпили за здоровье, потом за вывод войск. Третий тост пили молча, стоя.
   -Стараюсь вот себя уже ограничивать, здоровье-то не то уже. Но больные несут и несут конфеты, вино, коньяк. Прямо, управы на них нет. Приходится опустошать эти скопления.
   Валерий Федорович засмеялся. Сейчас он совсем не был похож на строгого начальника отделения нейрохирургии в Окружном госпитале, каким заполнился Александру. Нет, это был давний и близкий товарищ, всё понимающий и готовый выслушать. Так и хотелось перед ним открыть душу.
   -Ты, Саня, закусывай, давай. Колбаска, хлеб, сыр, рыбка. Я, пока тебя ждал, всё приготовил. Не стесняйся. Наверное, без обеда ещё?
   Невский кивнул, начал налегать на еду.
   -Слушай, не очень удобный вопрос. Могу тебе задать один на один? Можешь не отвечать, если задел за живое. Я помню, у тебя ведь бедро было очень покалечено, укорочение на, кажется, пятнадцать сантиметров. Я сейчас ничего не заметил, только слегка прихрамываешь и всё. Как этого добились?
   - Да, нет, ничего, Валерий Фёдорович. Какие могут быть обиды. Да, укорочение. Но на одиннадцать, а не пятнадцать. Ношу сейчас специальную обувь, она и компенсирует это укорочение. Сначала заказывал на протезном заводе, но там такую обувь делают, что глаза бы не смотрели. А мне ведь надо в форме военной ходить. Как это совместить? Вышли из положения позже: теперь обувь индивидуального изготовления, почти не отличишь от военной, уставной. Жена мне такого специалиста отыскала, спасибо ей. Мастера всегда настоящие найдутся.
   Так и живу уже несколько лет. Даже патрули ко мне стали меньше цепляться. Здесь, в Свердловске, они не очень на это обращают внимание. Хуже вот было в прошлом году, когда учился в Москве на Военно-Медицинском Факультете при Центральном институте усовершенствования врачей. Это по военной токсикологии, я ведь на военной кафедре медицинского института преподавателем служу. Как раз по токсикологии. Учился полгода, сдал экзамен на "отлично", между прочим, получил "корочку". Так вот, все патрули в Москве были мои. Устал от них отбиваться. Так и норовили меня задержать за неуставную обувь.
   Помню, как недалеко от Красной площади задержали меня за это дело. Мы шли с товарищем по учёбе, подполковником одним, вместе жили в одной комнате, я тогда ещё капитаном был. Начальник патруля, майор, предложил моему старшему товарищу меня наказать силой своей власти. Так и сказал: "Товарищ подполковник, накажите этого капитана-разгильдяя. Наглец, ходит в неуставной обуви". Сергей Петрович ему пообещал. А потом мне говорит: "Санька, посылай ты их всех на... Пусть военная вещевая служба сначала научится выпускать уставные протезы и прочую обувь для инвалидов, а потом будем разговаривать". Короче, взяли мы с ним на вечер бутылочку, пошли в общежитие и выпили за здоровье друг друга.
   - Да, представляю твоё положение. В Москве я не любил в форме военной ходить, хотя при большом звании уже был. Но... Ладно, не бери в голову. Давай за твою семью поднимем. Я помню, как у тебя вторая дочка родилась. Вот за твоих девчат и выпьем.
   Они, поднявшись, с удовольствием опрокинули рюмки. Как-никак, а такие тосты положено стоя пить.
   -А что с твоей рукой? Вижу, ей тоже пользуешься.
   -С рукой сложнее. Локтевой сустав у меня разбит, так и не удалось его восстановить. Для этого и посылали меня в Ленинград. Лежал в прославленном отделении ВТО (военной травматологии и ортопедии), сам начальник отделения генерал-майор, Главный травматолог Министерства обороны СССР, Ткаченко Сергей Степанович меня консультировал. Он и принял окончательное решение - предложил моим лечащим врачам разрабатывать ложный сустав, который у меня сформировался в нижней трети плечевой кости.
   Идея оказалась очень удачной. Теперь у меня и движения есть в этой руке, могу сгибать-разгибать. Правда, иногда заедает в самый неподходящий момент, приходится здоровой рукой подправлять. С годами всё больше осваиваю движений. Даже наловчился честь отдавать, когда в форме иду. Очень небрежно только это выглядит. За это тоже получал замечания, мол, капитан (позже майор), почему так плохо подносите руку к козырьку? Лень совсем обуяла?! Приходилось извиняться перед старшими офицерами. Но это всё ерунда, конечно.
   -Да, Саша, сильно тебе досталось. Но, главное, голова ясная и светлая. Вот нашему общему знакомому Серёже гораздо труднее. Он так и страдает бесконечными болями, он так и не может освоить этот мир. А ты, когда на кафедре стал служить?
   -Меня выписали из госпиталя в феврале 1985, почти тринадцать месяцев после ранения лечился. А направили в гарнизон Чебаркуля, где моя семья жила. Пока находился на должности начальника медицинского пункта артиллерийского полка, там и звание капитана получил. Сам командир полка Батурин мне погоны вручал, он теперь стал генерал-майором, Областным военным комиссаром, до сих пор руководит. Мы с ним не раз встречались по делам воинов-интернационалистов, хороший мужик.
   Позже меня перевели там же в учебный медсанбат, был командиром-преподавателем взвода. Учил будущих санинструкторов, делал, так сказать, первые шаги на поприще преподавания. Это мне потом здорово пригодилось. Ждал освобождения должности на военной кафедре медицинского института. И вот с января 1986 года в Свердловском мединституте. Там я был студентом, там начинал учиться и на военной кафедре, теперь сам там преподаю. Кстати, многие офицеры, с кем теперь тружусь "плечом к плечу" учили меня, даже вспомнили такого студента. Вот такие мои новости, Валерий Фёдорович. А вы обещали рассказать о Костромине. Как он?
  
  
  
  
   4
  
  
   -Ну, что тебе сказать, дорогой коллега? Если коротко - лучше не становится. Сегодня, кстати, ровно девять лет с момента его ранения. Мы с ним утром об этом говорили. Помнит этот злополучный день. Целыми днями пишет и пишет свою бесконечную повесть жизни. А ведь уже прошло много лет. Поверь, Саша, это очень мучительный труд, полный судорожных попыток и минут отчаяния, но подталкиваемый постоянной надеждой; труд, берущий все его силы; труд, которому он отдал всего себя.
   Конечно, он научился быстро, не думая, писать слова. Но ведь это так далеко от письменного изложения своей мысли. Излагать мысль и делать это связно - это совсем другое. Для этого нужно переводить мысль в слова, а они-то не приходят сразу, их надо мучительно искать, рыться в памяти, связывая во фразы, а фразы должны воплощать и развивать мысль. Нет, это совсем не то, что просто, сразу, не отрывая ручки от бумаги, написать слово.
   Над каждой страничкой Сергею приходится мучительно трудиться, искать, спрашивать, перебирать, а на это уходят дни, недели. Сначала год, потом второй, а теперь и того больше. А муки воплощения мысли в речь не исчезают, работа легче не становится.
   Мы часто с ним беседуем в этом моём кабинете. Я, как и прежде, записываю за ним. Вот, что пометил, кажется, на прошлой неделе. Да, точно, дата стоит - 16 февраля. Я ему рассказал о выводе наших войск из Афганистана. Кажется, он всё же понял, о чём идёт речь. Но он так далёк теперь от всего этого. Вот его слова:
"Девятый год я стараюсь закончить своё писание. И почему-то год от года мне тяжелее писать - вспоминать о всём случившемся, и год от года тупеет моя голова. Забываются все подробности болезни, подробности из прошедшей и из сегодняшней жизни. Постоянной остаётся только эта боль. Эта страшная головная боль.
   Но сдаваться я не хочу. Хочу довести начатое дело до конца! И я целый день сижу за столом и без конца тружусь над словом. Больше я ничего не могу придумать для спасения своего положения, т.е. помнить и говорить, когда бы я ни захотел. Целый день я сижу за столом, сильно уставший и ослабевший. А когда я приподнимаюсь из-за стола, то часто я внезапно спешу снова сесть за стол, хватаюсь руками за стол и стул, так как меня охватывает резкое головокружение, словно трижды перевертываюсь кверху ногами вместе со столом, стулом и домом. Когда я целый день так просижу за столом, то на другой день так сильно разбаливается голова, что часто приходится лежать в постели".
   Конечно, думаю, ты понял, он говорил о днях, проводимых дома. Сестра и её муж уходят на работу, свою дочь они отводят в детский садик. Ей только пять лет. Он целыми днями находится дома один. Не всегда вспоминает, что надо поесть. Сестра, по возможности, забегает его покормить. Она работает учителем в школе, это рядом с домом.
   Здесь мы за ним всё же следим. Он и питается регулярно. Я стараюсь его почаще класть в отделение. В этом нахожу полное понимание с начальником госпиталя. Большой души человек! Он готов взвалить на свои плечи проблемы и беды всех пациентов. Не зря сюда стремятся попасть ветераны войн со всего Урала.
   А Сергею остаётся только писать о своей беде. Знаешь, что самое ужасное во всём этом? В первые годы после ранения мы все, и он в том числе, считали, что самое сложное уже позади. Мы не думали, что первые успехи, которые были достигнуты, так и останутся последними, что то, что он понял в первые месяцы после ранения - распад его памяти, невозможность черпать из прошлого полной мерой, припоминать слова, вспоминать то, чему его учили, легко использовать свои знания, что всё это невозвратно исчезло, что память так и останется у него раздробленной, недоступной, что над каждым кусочком, который он извлекает из памяти, ему нужно работать, работать, работать.
   Если бы он с самого начала знал это - жизнь стала бы для него непереносимой. Но он надеялся, пытался делать всё, чтоб "разработать" свою память, боролся за каждый её участок, пытался разобраться в том, что же с ним произошло, понять, что же это?
   Он пишет, как исследователь, с точностью психолога, который владеет всеми деталями этой науки; мучительно подбирает выражения, фразы, чтобы описать свои трудности, сформулировать свою мысль.
   И он делает это один, сидя за столом своей маленькой комнатки, сначала в посёлке Бисерть, теперь здесь, в Свердловске, при этом, не общаясь ни с кем, ни от кого не получая помощи. Настоящий одинокий воин. Одинокий воин в мире боли...
   Ладно, будем заканчивать. И тебе пора уже домой возвращаться. Поди, потеряли тебя твои девчата. Давай только "на дорожку" ещё по рюмочке опрокинем. Я дам тебе почитать ещё несколько тетрадей Сергея, позже принесёшь. Не спеши отдавать.
   Валерий Фёдорович налил в рюмки коньяк, потом торжественно произнёс:
   - За наш праздник! За День Советской Армии!!
  
  
  
  
   5
  
   К чтению тетрадей Невский приступил уже на следующий день. Десять похожих внешне "Тетрадей общих" в клеточку по 60 листов. Многие истории повторялись вновь и вновь. Но Александр решил читать подряд эти записи.
   Сколько горя и безысходности выплёскивалось со страниц! Сергей не хотел смириться со своим положением. Он продолжал надеяться, что врачи смогут ему помочь. Много в этих записях относилось к периоду проживания в посёлке Бисерть по улице Новосёлов. Их дом находился прямо на берегу Бисертского пруда. Красивые места! Любовь к своему посёлку он сохраняет до сих пор в своём сердце. Но за эти годы поездил по разным санаториям несколько раз. Восторгался красивыми пейзажами. Особенно ему понравилось на Южном Урале.
   "Кругом расстилаются замечательные картины: то появится огромное озеро, окаймлённое хвойными деревьями, то другое озеро, ещё больших размеров, то третье озеро; а вокруг, куда ни кинешь взглядом, простираются огромные массивы хвойного леса. Когда взглянешь вверх, небо кажется темнее и отдаёт какой-то синевой, а солнце, наоборот, кажется ярким-ярким.
   Толчки автобуса, на котором нас везут в санаторий, меня раздражают, да и болит рана, где-то внутри головы. Мне почему-то кажется, что автобус кружит на одном месте. Но вот появляется ещё одно озеро, а потом я неожиданно вижу большое трёхэтажное здание, потом ещё одно, все они рассыпаны по лесу. Автобус останавливается. Мы на месте".
   Вся эта удивительная красота - кругом; а внутри, в нём самом - пустота. Как это по-прежнему страшно!
   Вот он описывает свою жизнь с мамой в посёлке после очередного возвращения из госпиталя.
   Мама говорит сыну: "Серёжа, наколи дров", "Серёжа, почини забор", "Серёжа, принеси молока из погреба", а он не знает, как это сделать, и каждая задача ставит его в тупик, вызывает новые мучения.
   "Вот я положил пенёк, беру топор, нацеливаюсь, размахиваюсь топором и... попадаю топором в землю. После ранения у меня всегда так получается: или попадаю топором в землю или так зацепляю топором по кусочку чурбака, что чурбак подпрыгнет или покатится, а то ударит по руке или по ноге, оставив синяк или ушиб на теле. Когда я замахиваюсь топором, то я очень редко попадаю в центр чурбака, а большей частью отклоняюсь от центра в размахе в левую или правую сторону, словно какая-то неведомая сила отклоняет куда-то мой размах. От этого плохо колются дрова.
   Вот мама просит меня прибить дверь в сарае, которая еле держится на одном гвоздике, и я хочу это сделать, но долго вожусь в сарае, желая понять, где что и откуда взять ту или иную вещь, чтобы прибить дверь. Я не могу догадаться, откуда взять молоток, гвоздь, хотя в сарае есть и гвозди, и молоток. Я не знаю, не понимаю, где находятся те или иные предметы и вещи. Видя, что я не могу ничего найти ни в сарае, ни в комнате, мама подаёт мне сама гвозди и молоток.
   Я беру гвоздь, молоток и начинаю долго раздумывать, как нужно дверь починить. В конце концов, после долгих размышлений, я начинаю бить молотком по гвоздю. Молоток бьет не прямо, а как-то полубоком, криво, и гвоздь тоже идёт не прямо, а криво. Я отшибаю то и дело пальцы, а гвоздь уже кривится, загибается. Я начинаю раздумывать, а как же исправить гвоздь. А тут мать начинает ругаться. Она отбирает из моих рук молоток, сама прибивает дверь.
   Вот я иду за водой с вёдрами, наливаю воду, несу и вдруг на ровном месте - бах, упал вместе с вёдрами, да прямо навзничь. Хорошо, что головой не задел ни обо что, я ударился спиной, и ведро одно сразу прохудилось.
   Но всё же частенько я вдруг ударяюсь вёдрами о какую-нибудь изгородь или о стенку правым краем, или просто споткнусь от неровности местности. Всё же, когда я только начинаю нести вёдра с водой, то я бодрствую, затем начинаю утомляться, начинаю нервничать всё более и более. Ноги, руки дрожат, гудят, я делаюсь раздражительным, злым, хотя воду я пронёс всего каких-нибудь сто метров, не более, так как я живу от колонки с водой по-соседству".
   И всё это не только в работе: такие же мучения распавшегося пространства, раздробленного тела сопровождают его в быту, в гимнастике, в игре. Он испытывает их повсюду, каждый час, каждую минуту, и какой мучительной становится самая простая обычная жизнь.
   "Я выхожу на середину комнаты и пробую делать какую-нибудь зарядочку. До ранения я помнил четыре вида вольных упражнений, которые я заучил ещё в детстве - в пионерском лагере - под музыку. Но теперь я не могу их почему-то вспомнить, забыл все четыре приёма. И я просто начал делать сам разные движения: поднимать, опускать руки, садиться, вставать. Но мне почему-то неприятно делать зарядку, так как я быстро устаю, да и какая-то апатия ко всему накладывается на организм.
   Я пробовал играть в городки, но никак не мог попадать, куда нужно, разучился играть, во что бы то ни было, при этом мешали глаза, мешала и сообразительность. Вот я бросаю палку, но она летит далеко не туда или куда-нибудь, только не в цель. То же самое получалось и с другими играми, когда я их уже вновь начал осознавать и воспринимать зрительно.
   Вот мне хочется надеть чистую рубашку, но я не знаю, где её найти. Я пробую даже осмотреть всю комнату, но не могу найти нужной мне рубашки. И я даже не пробую тщательно рыться в комнате, так как я всё равно ничего не найду, что мне нужно. Я даже боюсь подходить к комоду или к другим вещам и предметам, находящимся в комнате. Я даже не знаю, что лежит в посудном столе, что лежит в комоде, что лежит под кроватью.
   Все вещи и предметы стали для меня непонятными, особенно когда я их не вижу, я их не могу найти, словно я их не знаю. Когда мать ставит передо мной пищу, то я не знаю, как она называется, хотя уже знаю вообще, что это пища".
   "Во время прогулок ещё хуже теряю ориентацию местности, а где же я нахожусь? И часто блуждаю у "себя под носом" даже в своем посёлке. Ориентация в звуках - откуда они происходят - исчезла после ранения, и я сразу не улавливаю этого и до сих пор. Я часто вынужден оглядываться во все четыре стороны, пока не узнаешь или не увидишь, кто произносит звук.
   Я заметил ещё одну неприятность в своей голове - я перестал ориентироваться в звуках, т.е. направлении звуков, а проще сказать, я перестал ориентироваться в пространстве звуков.
   Я не знаю, почему это так случилось после ранения, но оно случилось, и откуда звук раздаётся, с какой стороны - я не могу понять, если только не догадаюсь по губам, по лицам, по обстановке".
   После переезда в Свердловск, легче Сергею не стало. Хотя он и учился в этом городе, но ничего не может вспомнить.
   "Да, вот я почти два года, как живу в городе, но почему-то не могу запомнить улицы, проезды даже ближайших мест, по которым я вынужден ходить для прогулок. Город большой, и мне почему-то кажется, что построен он как-то нескладно, непонятно, неархитектурно. Поэтому я далеко не отходил от двух-трёх улиц и всегда хожу по улицам вокруг и около - вблизи улицы Блюхера. К тому же я быстро устаю, быстро всё забываю, а потом я ещё побаиваюсь резких вспышек приступов, а особенно припадков, после которых я всегда тяжело болею и лежу в постели. И я далеко не отхожу от дома, от далёких улиц, проездов. Я до сих пор не могу запомнить ближайших улиц, проездов, по которым я хожу ежедневно для небольших прогулок. Ну, а другие улицы, переулки, проезды, которых в Свердловске порядочно, я и не думаю запоминать или вспоминать, раз это дело не держится в моей памяти после ранения.
   Как только я переехал жить на новое место, то первые дни и недели я не мог привыкнуть и угадывать, где я теперь живу. Приходится без конца держать в кармане записную книжку, где я уже записывал и свою улицу, где я теперь живу, и адрес своего дома, номер подъезда и квартиры".
   Около десяти дней Невский читал тетради Костромина. Они его просто потрясли до глубины души. Ранение нанесло непоправимый ущерб мозгу Сергея; оно перечеркнуло его память; раздробило познание на множество кусков.
   Но вот удивительный результат ранения: оно полностью пощадило мир его переживаний, мир его творческого энтузиазма, оно оставило полностью сохранным его личность, личность человека, борца, воина. Он продолжает тонко чувствовать людей, воспринимая их мотивы, оценивая их поступки, вместе с ними переживая их беды и радуясь их достижениям.
   В одной из последних своих записей (даты, видимо кое-где проставлял Валерий Федорович) Сергей писал:
   "Бессмысленно и беспомощно гляжу я на проходящую мимо меня сегодняшнюю жизнь. Да, жизнь проходит без меня. Я часто слушаю радио, слушаю какие-нибудь рассказы или сказки, или пение, или музыку, и мне по старинке хочется всё слушать по радио, слушать и вникать в суть дела, но, оказывается, не тут-то было. Я не успеваю понимать, что говорится, или не понимаю вовсе, или понимаю, что говорится по радио, но тут же на ходу забываю всё совсем - такова моя сегодняшняя память.
   После такого страшного ранения моего весь окружающий меня мир стал выглядеть в моих представлениях как-то по-иному.
   И что бы я ни делал, о чем бы я ни думал - всё получается не так, как это нужно делать на самом деле.
   По-прежнему все вещи, предметы, явления, живые существа мне кажутся непонятными, неясными, я боюсь их понимать, трогать, щупать; по-прежнему тяготит меня пространство, я его боюсь, оно мне не ясно. Окружающий меня мир остаётся непонятным и загадочным".
   Невский бережно разгладил измявшиеся листочки тетради. Самое ужасное, что всё это не исчезает, всё продолжает оставаться. Хотя пошёл десятый год, в трагедии памяти Сергея Костромина не изменилось ничего...
  
  
  
  
   6
  
   В начале марта Невский вновь приехал в психоневрологический госпиталь. Ему пришлось подождать - Момчак был на операции.
   Александр сидел на стуле у кабинета начальника отделения и вновь и вновь перелистывал тетради с записями Сергея Костромина. Кое-что он даже дома выписал себе. Несомненно, это был большой труд, граничащий с подвигом, который проделал Костромин.
   - Давно ждёшь? Привет, Александр. Проходи в кабинет, садись. Я пока приду в себя после операции. Оперировали с начальником госпиталя одного раненого в Афгане паренька. Уже и эту войну закончили, а ещё долгие годы медики будут спасать жизни. Тяжёлое ранение в голову, но, слава Богу, нет таких проблем, как у Серёжи Костромина. Провели реконструктивную операцию - вместо отсутствующей части кости установили искусственную замену. Пластик, быстро твердеет, очень прочный.
   Валерий Фёдорович тяжело опустился в кресло, закурил. Потом они пили с Невским чай, обсуждали написанное Сергеем. Выяснилось, что как раз сегодня начальник отделения выписывает Костромина домой, но нужен сопровождающий. Его сестра никак не может вырваться с работы - в школе идёт подготовка к празднику 8 марта, а её муж, Аркадий, уехал в командировку в другой город области. К тому же требуется вечером забрать пятилетнюю дочь из садика.
   - Я прочитал, что Серёжа гуляет по улице Блюхера. А я живу там же на улице Советской. Я могу его отвезти домой. В каком доме он живёт?
   - Вот здорово! Очень выручишь. А он живёт в доме, который все называют "Великая китайская стена". Знаешь такой?
   -Ещё бы! Очень длинный и большой дом. Я и живу в том же месте, почти рядом. Так что готовьте его на выписку.
   - Славненько. Пойду, распоряжусь на этот счёт.
   Вернулся начальник отделения довольно скоро. Сел за стол, устало вытянув ноги, опять закурил. Через пару минут, загасив сигарету, начал рассказывать:
   - Одно время мы даже отпускали Сергея домой после лечения без сопровождающего. В прошлом году я его почти каждые два месяца клал в отделение. Подлечим, потом его старшая медсестра отвёдет на остановку автобуса, это ведь рядом с госпиталем, посадит, ещё и кондуктора попросит проследить, чтобы доехал до своей остановки. У него при себе всегда книжка записная, где адрес помечен. Почти возле самого дома есть остановка, Сергею оставалось лишь немного пойти до подъезда. Всё получалось до поры до времени.
   Но в октябре случилась с ним беда. Казалось бы, он горя хлебнул уже "выше края", больше не надо. Однако из песни слова не выкинешь. Короче говоря, поехал он после очередного лечения домой, а там, оказывается, шёл ремонт дороги и маршрут движения изменился. Кондуктор подсказал ближайшую удобную остановку, высадил парня. Тут и начались проблемы. Он совершенно растерялся, стал ходить по улицам и переулкам. Заблудился, одним словом.
   Я уже и сестре его позвонил, чтобы узнать, как доехал. Нет, говорит, не приходил. Я не на шутку встревожился. Уже стемнело, когда кто-то довёл его до дома. Мир не без добрых людей. Оставил его у подъезда и дальше двинулся по своим делам. А двери-то в подъездах теперь все металлические, закрываются на ключ. Смутные времена! Люди стремительно ограждаются от себе подобных решётками на окнах, толстыми металлическими дверями и прочее. Так вот, Сергей стоит на крылечке подъезда и пытается в своей сумке ключ от подъезда найти. Темно, не видно ни черта - лампочки ведь все перебили.
   Сзади подошли какие-то два подонка и ударили его по голове, отобрали сумку и скрылись. Там ничего ценного-то и не было, так туалетные принадлежности и прочее, что для госпиталя обычно с собой берут. Ещё была последняя тетрадка с его записями. Вот её жалко.
   После удара по голове Сергей упал с крылечка, ступеньки две там, неудачно ударился и сломал ногу в голеностопном суставе - перелом лодыжки, еще и связки повредил. Сестра Валя всё его ждала, выбегала из подъезда каждые пятнадцать-двадцать минут, чтобы встретить, а муж её сам ушёл искать по ближайшим улицам. В очередной раз выбежала и нашла Сергея лежащим на земле, тут и Аркадий как раз вернулся.
   Вызвали "Скорую". Испугались за него, конечно. Отвезли его в травмпункт, там сделали снимок рентгеновский, потом и гипс наложили. Я подъехал уже к ним, когда мне Валентина позвонила. Так из травмпункта я его и перевёз снова в наш госпиталь, опять в своё отделение оформил. Перед Новым годом в очередной раз выписали, гипс сняли ещё раньше. Зажило всё, правда, теперь вот прихрамывать он стал. Я ему подарил тросточку для опоры, очень лёгкая и прочная, из титана сделана на заказ. Это мне из Верхней Салды привезли по моей просьбе, там ведь титановое производство находится.
   Я всё пытался его научить, как от таких мерзавцев этой тросточкой защищаться, мол, размахивай ею вокруг в случае опасности. Кажется, он урок освоил. Очень тогда его эти уроды напугали. Чтобы он не забывал эту тросточку или не терял, она у него ремешком к запястью пристёгивается. Сам потом увидишь.
   Ты подумай, Сашка, что делается?! На калеку руку подняли! До сих пор меня при этом воспоминании колотит. Так что теперь только с сопровождающим я могу его выписывать.
   - Ужасно то, что вы рассказали, Валерий Фёдорович. Хоть голову-то ему не повредили ударом, хуже не стало? Хотя, конечно, хуже и не куда.
   -Я тоже на этот счёт очень волновался, поэтому и положил Сергея сразу в отделение. Но обошлось. Ну, думаю, вам пора, надо ещё по светлому времени до дому добраться, хотя теперь я спокоен. Я позвоню сейчас Вале на работу, чтобы не волновалась, да она уже должна к вашему приезду дома быть. Будем прощаться, заезжай в гости почаще, теперь знаешь, где меня найти.
   Момчак шагнул навстречу, крепко обнял Невского, потом тихонько подтолкнул в спину, прошептав: "С Богом, дорогие мои "афганцы"! Ещё увидимся".
   ...Александр и Сергей добрались без происшествий. Около двух часов петлял автобус с одного конца города на другой, подолгу останавливаясь на многочисленных автомобильных "пробках". Костромин всю дорогу смотрел молча в окно, а Невский изредка взглядывал на него. По-прежнему молодое, почти юношеское лицо парня оставалось внешне спокойным. Вряд ли кто-нибудь из посторонних пассажиров мог догадываться о масштабе трагедии, произошедшей с этим человеком.
   У подъезда Невский "сдал с рук на руки" своего товарища. Сестра Валентина, красивая молодая женщина (как две капли воды похожая на брата), ожидала их у дома, прогуливаясь со своей пятилетней дочерью. Девчушка ещё издали узнала своего дядю и побежала к нему навстречу. Сергей неуклюже подхватил девочку и прижал к груди. Впервые на его лице Невский увидел широкую улыбку. Здесь Костромина ждали любящие сердца...
  
  
  
  
   Эпилог
  
   Минутой молчания почтили всех, кто сложил свои головы на Афганской войне. Для Свердловской области это больше двух сотен человек. Совсем молодые ребята, многие из которых даже не перешагнули рубеж двадцатилетия. Сегодня на митинге у памятника "Чёрный тюльпан" собралось особенно много ветеранов той далёкой уже войны. Как-никак была "круглая дата" - пятнадцатилетие вывода войск из Афганистана. Бесконечно длинная цепочка двигалась к самому памятнику, чтобы оставить у подножия букетики гвоздик.
   Это стало уже доброй многолетней традицией - встречаться в этот день на площади Российской (ранее - Советской) Армии. Узнавали новости друг друга, вспоминали павших. После митинга многие группками перемещались на различные кладбища, где покоились погибшие ребята - сослуживцы, родные и друзья.
   -Сашка, это же ты! Как я рад тебя видеть!
   Высокий, крепкого телосложения мужчина ударил по плечу Невского. Они обнялись. Конечно, Александр узнал Валерия Фёдоровича. Отошли в сторонку от памятника, чтобы не мешать остальным. Уже огромная гора цветов возвышалась у ног сидящего в скорбной позе воина-"афганца". А люди всё шли и шли к памятнику. Очень много было детей.
   - Давненько мы с тобой не виделись. Ты тогда ещё был подполковником, служил в Интернатуре медицинского состава, той самой, что сам когда-то кончал по хирургии. Да, знаю я о тебе всё. Уже на "гражданке", так? Работаешь в учебно-методическом центре МЧС Свердловской области. Мне о тебе врачи из госпиталя нашего рассказывали, ты ведь с ними занятия проводил.
   - А вы, Валерий Фёдорович, так там же и трудитесь начальником отделения?
   -Нет, Саша, я уже "воткнул штык в землю", недавно 64 года "стукнуло", два года, как на пенсию живу. Не ахти какая, но нам с женой хватает. Дети выросли, разъехались по стране, внука и внучку даже редко привозят. Сейчас я стал заядлым садоводом-огородником. Знаешь, какой урожай огурцов-помидоров собираю! А, какую капусту выращиваю! На зависть всех соседей!! Можно было бы ещё, конечно, поработать. Но другие времена настали, пришло новое руководство госпиталя. Всё изменилось. Не говорю, что стало хуже. Но всё теперь иначе.
   Момчак достал пачку сигарет, закурил. Похоже, это была "больная тема", он больше не хотел об этом говорить.
   -Как твои дочери? Я помню, как мы "обмывали" с тобой шампанским твою младшенькую. Сколько воды утекло! Ей ведь сейчас под двадцать?
   - Старшая дочь работает, скоро ей двадцать пять исполнится. Большая умница! Имеет два высших образования. Подумывает о создании своей семьи. Младшей, да, двадцать летом "стукнет", она тоже радует родителей своими успехами. Через год оканчивает университет, будет психологом.
   - Не понял что-то, как оканчивает?
   - Она у меня "перепрыгнула" один класс обучения в школе, из пятого сразу в седьмой, поэтому и студенткой университета стала уже в пятнадцать лет.
   - Ай, молодца!! Уважаю умненьких девчат!
   - А как поживает Сергей Костромин? Конечно, помню о нём. Приходилось за прошедшие годы несколько раз его видеть в своём районе. Чаще он со своей племянницей гулял. Та росла-росла и превратилась в очаровательную девушку. Если не путаю, то видел Сергея последний раз с ней летом прошлого года. Он так и ходит с тросточкой, подаренной вами. Пару лет назад я даже видел, как он ею отмахивался от каких-то пьяных "сопляков". Я тогда поспешил к нему на помощь. Так он и меня чуть не огрел сгоряча. Конечно, он не вспомнил меня, но разрешил его проводить до дома. Самое поразительное, что внешне он не меняется. Я даже невольно вспоминал о романе Оскара Уайльда "Портрет Дориана Грея". Помните это произведение?
   -Читал, помню. Всё правильно ты говоришь. Я тоже иногда задумываюсь над этим феноменом "вечной молодости". Только нет больше нашего Сергея. Он скончался в октябре, буквально на следующий день после дня рождения. Сорок шесть исполнилось. Обширный инфаркт миокарда. Сестра вернулась вечером после работы, а он так и сидит за столом, положив голову на руки. Думала, что спит. Он сильно уставал последнее время, всё реже мог позволять себе писать свою бесконечную повесть. Последние два года его и в госпиталь уже не клали, я даже не мог ничего поделать.
   Схоронили его в родном посёлке Бисерть, рядом с отцом и мамой. Он сам об этом часто сестре говорил. Хотел там обрести свой покой. Я тоже был на его похоронах. Впрочем, народу было не много. Там его уже все забыли, а в нашем городе он ни с кем так и не смог подружиться. "Человек-невидимка". Он сам себя так как-то назвал. Живёт и не живёт. Я хотел тебе позвонить, но не нашёл номер домашнего телефона, затерялась записная книжка.
   Слушай, а давай его сегодня и помянем. Ещё одна жертва Афганской войны. Пошли ко мне, я ведь как раз тут рядом с Окружным домом офицеров живу по улице Первомайской. Хозяйки моей, правда, нет. Уехала проведать старшую дочь в Пермь. Но я найду, чем угостить дорогого гостя.
   Да, Валерий Федорович был очень хлебосольным хозяином - стол ломился от яств. Помянули Сергея Костромина, помянули всех, кто погиб в далёкой южной стране.
   -Вот, посмотри, что оставил мне Серёжа. Сорок шесть общих тетрадок с его записями. По одной на каждый прожитый год на этой земле получается.
   Момчак открыл стеклянный шкаф и указал на плотные ряды тетрадок на полках. Взял одну из них.
   -Это одна из последних записей. Я тебе её прочту.
   "Да, война, война... Сколько она наделала бедствий человечеству, сколько она принесла смертей, сколько людей она покалечила, сколько ещё людей приковала к постели или лишила возможности вновь творить благие дела. Кто знает, да и наверняка, ведь из этих погибших да покалеченных войной могли быть знатные, а может быть и великие люди нашего времени, вроде Ломоносова, Пушкина, Толстого или Достоевского, Высоцкого или Шукшина, Гагарина или Юрия Никулина.
   И если бы не было войн, человечество давно бы ушло по пути великого мира, достигло бы уже каких-нибудь новых великих открытий!
   В ближайшем будущем начнутся полёты к пространствам Вселенной, на ближайшие планеты в первую очередь, каждый может найти себе дело по душе. Зачем же людям воевать друг с другом?!"
   Добавить к написанному было нечего.
  
  
  
  
   ***
  
  
  
   Использованная литература:
  
   -Лурия А.Р. "Восстановление функций после военной травмы", М.1948г.;
   -Лурия А.Р. "Мозг человека и психические процессы", М. 1963г.;
   -Лурия А.Р., Хомская Е.Д. "Лобные доли и регуляция психических процессов", М. 1966г.;
   -Лурия А.Р. "Высшие корковые функции человека", М. 1969г.;
   -Лурия А.Р. "Потерянный и возвращённый мир", М. 1971г.;
   -Лурия А.Р. "Основы нейропсихологии", М.1973г.;
   - Матвеев В.Ф. "Учебное пособие по психиатрии", М. 1976г.;
   - Косицкий Г.И. "Физиология человека", М. 1985г.;
   - Норман Д. "Память и научение", М. 1985г.;
  
  
  
  
  
   ***
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Оценка: 6.94*22  Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2018