ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Крылов Александр Эдуардович
"Мы сами - из Приднестровья!" (Приднестровский дневник)

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
Оценка: 9.82*12  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Памяти нашего боевого товарища, казачьего разведчика, подъесаула Ефима Ройтберга


   В фильме приднестровского военкора Петра Боброва "До, во время и после войны" есть кадры, на которых наша доблестная "отдельная мобильная группа оперативного назначения", она же - "Фронтовая агитбригада из Санкт-Петербурга" - по документам Комитета обороны ПМР, выступает на передовой в Бендерах - возле выгоревшего при артобстреле общежития недалеко от улицы Первомайской. Именно по ней пролегала линия фронта во время ожесточенных боёв за город. В небольшой дворик, окруженный жилыми высотками, при наступлении войск Молдовы в июне 1992 г. попало 64 мины. А в одном из окрестных домов была огневая позиция наемной снайперши из Прибалтики...

 []

Позади поющего трио гитаристов стою и я сам - молодой, стройный и романтичный, в казачьей фуражке и камуфляже Рижского ОМОНа, отданным мне моим "крёстным" А.Г.Невзоровым после съёмки моих песен Русского Сопротивления для программы "600 секунд". Поют три Александра: Саша Воробьев - с моей гитарой "Музима", капитан медслужбы спецназа Саша Лапин (ныне полковник в отставке), и простой питерский уличный музыкант Саша Агеев. Такие импровизированные концерты мы давали на позициях гвардии ПМР, казаков ЧКВ и ополчения в минуты дневного затишья по всей линии фронта - от Рыбницы и Кочиерского плацдарма до Бендер.
   В нейтральном селе Роги близ Кочиер, куда мы в составе взвода 1-го (Рыбницкого) батальона республиканских гвардейцев выехали на переговоры о поддержании режима прекращения огня, моим товарищам довелось выступать даже перед т.н. "румынами", то есть молдавскими волонтёрами, также в количестве двух взводов прибывшими на переговоры. Понятно, что совещались и договаривались между собой командиры воюющих сторон, а рядовой состав, как предполагалось, должен был личным общением морально воздействовать на противника. Надо сказать, это срабатывало - споров и конфликтов на тему "кто прав" никто не затевал, чувствовалось, что эти люди тоже смертельно устали от войны. В фильме Петра Боброва также есть кадры, снятые им в с.Роги. Там автор берет интервью у тех самых волонтеров. И по их ответам видно, какая путаница царила в головах людей, обманом втянутых кишиневскими политиками в никому не нужную бойню. Лапин, Агеев и Воробьёв спели несколько украинских и казачьих песен. Рассевшиеся на траве гвардейцы и волонтеры дружно поапплодировали. Пошла по рукам трехлитровая банка с виноградным вином. Украинским песням вроде "Несе Галя воду" хлопали все, но когда ребята запели "По Дону гуляет", а гвардейцы ещё и стали подтягивать, молдавские волонтёры потупились и заёрзали: казаков они боялись и ненавидели больше прочих, считали их оккупантами. Несмотря на то, что большую часть ЧКВ составляли всё-таки местные уроженцы. Хмурый усатый молдаванин с насупленными мохнатыми бровями поднял голову и громко сказал:
   - А можете вы сделать ту же песню ещё раз, только со словами "по Нистру гуляет гайдук молодой?" Лапин обменялся быстрым взглядом с командиром взвода и тот кивнул: "Давай!" Спели ещё раз. Молдаване радостно оживились, засмеялись и захлопали. Кто-то из наших озорно хулигански свистнул. И в этот момент Сашка Воробьёв, который традиционно вел партию баса, низко пропел вслед лапинскому тенору: "и козак молодой..." Волонтёр, просивший спеть "гайдукский" вариант казачьей песни, смеясь, погрозил пальцем: "Ах, стервецы!.." Мелькнула мысль, что ведь ещё год-два назад это были такие же мирные советские люди, как и мы. Что же случилось со всеми нами? Молдаване угостили нас вишнёвым вином. Намного вкуснее виноградного. Когда сказал им об этом, предложили: "Переходи к нам, каждый день такое пить будешь". Посмеялись. Поговорили о том, кто за что воюет. Но петь для солдат армии Молдовы я все же не стал. Да и что бы я мог им спеть? Про героев казаков и гвардейцев, насмерть стоящих за родную землю, или "фашистов в Кишинёве"? Стоял, опершись на гриф гитары. Неподалеку возле крытых брезентом военных "Уралов", на которых прибыли волонтёры, негромко по-русски переговаривались, по-видимому, два офицера. Один, голубоглазый блондин, кивая в мою сторону, сказал: "Посмотри-ка, вон, на того парня. В глазах так и написано: "У, ссуки!"
   Он не ошибался. В памяти ещё слишком свежи были первые впечатления от Приднестровья в образе "женщин в чёрном", впервые встреченных мною в Рыбнице. Это было в городском сквере, куда, уже познакомившись с прибывшей из Питера группой Лапина, я пришел вместе с ребятами, надев камуфляж и морпеховский берет. Мы устроили небольшой импровизированный концерт - и одна из таких женщин подошла к нам. Заглядывая мне в глаза, стала повторять: "Сынок! Сынок!" Я смутился, но кто-то из людей вокруг сказал: "Сына у нее убили на войне. А она все ходит и ищет. Ко всем, кто в форме, так подходит. Все вы для нее теперь ее сыновья..." На меня это произвело такое впечатление, что когда мы пришли в Рыбницкий горисполком за дальнейшими инструкциями к курировшему все наши передвижения Владимиру Павловичу Воеводину, я сразу попросил автомат, заявив, что хочу вступить в гвардию и ехать на передовую. А не выступать в составе агитбригады. Воеводин искоса посмотрел из-под густых черных бровей и хрипло ответил: "Стрелять и воевать всякий дурак умеет. А уж у нас дураки не воюют. Все на правом берегу остались. Но вот то, что делаете вы, и не каждый умный может. Так что, сейчас вы со своими гитарами нужнее здесь, чем с автоматами. А на передовую я вас и так отправлю. Передовее некуда..."
   В принципе, когда Молоков, собкор газеты "Советская Россия" в Санкт-Петербурге, связанный с Рабочими забастовочными комитетами Приднестровья, позвонил мне в Смоленск, он не уточнил, чем конкретно предполагается заниматься. Просто сказал: "Ты же хотел поехать? Ну, время пришло - ты там сейчас нужен. И инструмент с собой прихвати. Через три дня должен быть в Одессе, встретиться там с ребятами из Питера, их старший - капитан спецназа, афганец". Поэтому воображение рисовало картины кровавых баталий и моих будущих военных подвигов. Чем же ещё можно заниматься под командованием офицера спецназа?! Ну, а инструмент - это так, в перерывах между боями. Как в фильме "Два бойца". Или для прикрытия наших действий как разведывательно-диверсионной группы. Создания легенды, так сказать.
   Поехать в Приднестровье! Да в то время это была одна из тем, которой в антиельцинской оппозиции просто болели все, кто считал себя настоящими патриотами. Лично окунуться в романтику гражданской войны или интербригад Испании, как сказали бы сейчас, "в реале", - это была мечта. Помню, с каким уважением и завистью во время Всенародного Вече в Москве в марте 1992 г. я смотрел на молодых ребят в шинелях и настоящих красноармейских будённовках возле штаба "Трудовой России" на Куйбышевском проезде, которые, встав в кружок, пели светловскую "Гренаду", "Дан приказ ему - на запад" и с серьезным видом говорили всем, что сегодня едут воевать в Приднестровье. Эшелон - почему-то это был именно "эшелон", а не поезд, - отходит вечером. Правда, через два месяца я увидел тех же ребят-комсомольцев на том же месте. Они снова сновали туда-сюда между коробок с медикаментами, пели "Гренаду" и на вопросы также отвечали, что "сегодня на эшелоне едут добровольцами воевать в Приднестровье". Увидев их и через год, в июле 1993 года в дни II Конгресса ФНС, я уже не выдержал и спросил, куда идёт их эшелон сегодня - уж не в Сербию ли. С вытянувшимися лицами "комсомольцы-добровольцы" боком-боком, по-крабьи отползли в сторонку и старались мне на глаза больше не попадаться. Но в марте 1992 года их решительный вид произвел нужное впечатление. Странно, что воюющих коммунистов, кроме снайпера Вани-якута из РКРП да лидера рабочего движения Ивана Болтовского, я почему-то не встречал и в самом Приднестровье. Хотя в России о нем говорили не иначе, как о "последнем клочке советской земли" или "островке Советской власти". А защищать этот "островок" в реальности ринулись добровольцами прежде всего национал-патриоты и казаки-монархисты. Может подобная нерешительность коммунистов в конечном итоге привела их к поражению и в самой России?
   "Заболев" Приднестровьем, вместе с товарищами по оппозиции из "Смоленского народного вече", Союза коммунистов и РКРП мы так же организовали в Смоленске пункт сбора медикаментов и перевязочных материалов - с последующей отправкой Лидии Моруновой в штаб трудороссов в Москву. Смоленский авиазавод бесплатно выделил новейшую разработку - установку плазменного скальпеля стоимостью 20 тысяч долларов. В Приднестровье ее отправили, но там она бесследно исчезла. Я писал статьи для местной прессы, где называл нас "общественным мобилизационным комитетом помощи Приднестровью при движении "Наши". В центре города был выставлен постоянно действующий пикет под красным, черно-желто-белым и приднестровским флагами, который по примеру анпиловского лагеря в Останкино стали называть "освобождённой территорией СССР". Поставили фанерный ящик для сбора средств в помощь защитникам ПМР. Продавали оппозиционную прессу. Из страшных фотографий жертв войны, подборку которых передала мне в Москве Александра Крупко из григориопольского женского забастовочного комитета, сделали стенд "Приднестровье - боль наша". Даже объявили о наборе добровольцев для отправки "на фронт". Выдавая им в качестве "командировочных" по 100 рублей из собранных и вырученных от продажи газеты "День" денег. Может и были те, кто пользуясь нашей наивностью, просто брал у нас деньги на пропой и никуда на самом деле не ехал, но во всяком случае, двое из мне известных смолян - Дима Скрячев и Гена Барков, действительно геройски воевали в составе ТСО на Кицканском плацдарме, обороняя от полицаев паромную переправу через Днестр.
   С "питерскими ребятами" в Одессе я разминулся. Какие-то босяки сходу подкатили с предложением купить у меня "бандуру". Народ возле билетных касс стоял плотной стеной. От толпы несло потом, перегаром и чесноком. На закрытых окошках касс висело безапелляционное "Билетов нет". Вертлявый бородатый барыга возник, как черт из преисподней:
   - Есть один билет на проходящий до Киева.
   - До Киева не надо, мне б до Раздельной.
   - Так он идет через Раздельную! Бери, других вариантов не будет.
   Купив по сумасшедшей цене билет до Киева, я успокоился, постельное в вагоне брать не стал, поскольку в Раздельную поезд прибывал примерно в 12 ночи. Попросив проводницу сообщить мне, когда будет нужная мне станция, я прикорнул у окошка. Усталость и нервотрепка дали себя знать и я задремал. Когда проснулся, поезд стоял. Спросонок ещё плохо соображая, посмотрел на часы. Они показывали почти два ночи. Схватив сумку, кинулся в тамбур. "Я же просил вас сказать, когда будет Раздельная" - попрекнул проводницу. Та в ответ сердито буркнула: "У вас билет до Киева! Знаю я вас, всё едете и едете на эту войну проклятую..." Мимо нее я выскочил на пустынный перрон. "Слободка" - гласила надпись на здании станции. "Где это, черт побери? Как отсюда в Приднестровье попасть?" Внутри станции обитал табор цыган, в ответ на мои расспросы ромалэ несли какую-то ахинею. Вышел на улицу. Поежился. Зябко. На мне была только тонкая светлая куртка-варенка, футболка и вареные джинсы. Теплый камуфляж Рижского ОМОНа лежал в сумке, обряжаться в военную форму до прибытия на место я опасался. Заметил, как перепрыгивая через рельсы, куда-то спешит человек в голубой рубашке, похожей на милицейскую форму, но со значком в виде флага ПМР на груди. "Ого", - подумал. Приободрился. Присел напротив станции под кустами акаций, вдыхая ароматы украинской ночи и запахи железной дороги. Вдруг из-за угла прямо на меня вышли двое - по виду подростков лет 16, не старше. Словно из кино о гражданской войне. Одетые в непонятно какую форму: у одного на бедре болталось что-то, весьма напоминавшее маузер в деревянной кобуре, а у второго с плеча свисал здоровенный АКМ с деревянным прикладом, какие мы разбирали в школе на уроках НВП. Потребовали предъявить документы. На встречный вопрос, кто они и откуда, гордо ответили: "Мы - с Котовска. Приднестровский патруль!" Слегка опешив, попробовал возразить, что Котовск, по моим представлениям, вроде как украинский город. Парни хмыкнули и только плечами пожали: "Та мы його вже давно взялы". Можно было принять за шутку, но патруль был вполне реален да ещё с боевым оружием. Тогда я не знал, что в Котовске была своя казачья организация ЧКВ, и казаки из ее состава тоже сражались в Приднестровье. На мой вопрос, как же всё-таки добраться до ПМР, хлопцы ответили, что в пять утра будет дизель до Тирасполя. Можно забраться на него зайцем. Но если поймают, могут расстрелять, как вражеского диверсанта.
  - А по другому никак?
  - А по другому в 6.30 утра поедет автобус до Рыбницы. Вон там касса, открывается утром.
   Шутники.
   В автобусе ехали в основном женщины с корзинами разной снеди, видимо, на продажу, цыплятами в коробках и кроликами. Вполне мирная пасторальная идиллия. На приднестровский границе в салон заглянул весёлый парень в камуфляже и радостно спросил: "Шпионы румынские е?" Хор голосов дружно и так же радостно ответил ему: "Е!!!"

Блокпост []

   Сойдя в Рыбнице возле парка, спросил у попутчиков, как найти горисполком. Пояснили: "Та прямо через парк, там побачите такий низэнький дом билого цвиту, а на ним лозунг политычный. А потым и исполком будэ". Идя по парку, я увидел только одно невысокое здание белого цвета - общественный туалет. Коричневая надпись на нем огромными буквами гласила: "Снегур - х...й!" Видимо, это тот самый "политический лозунг" и был.
   В пустынном фойе горисполкома, кроме пожилой гардеробщицы, никого не было. Когда я спросил, как найти Воеводина, позвала: "Коля!" Откуда-то из подсобки выполз заспанный парень в штатском, буквально волоча за собой на ремне автомат. Посмотрев мой паспорт, остался доволен: ясно, доброволец приехал! Да ещё из такой дали - Смоленска! Но поспешил сообщить, что той войны, как раньше, теперь уже нет. Смущенно сказал, что Воеводин сейчас спит. После трёх бессонных суток отключился под утро прямо в кабинете за рабочим столом. Что ж, можно и подождать. Главное, уже на месте. О том, что не ел больше суток, как-то даже не думалось. Втроём слушали радио Приднестровья с заставкой в виде песни о Республиканской гвардии на стихи Петра Баева:

   В Приднестровье война,
   В Приднестровье гроза.
   Только где ты, гроза дождевая?
   Снова пули свистят, снова пушки гремят
   В эту ночь у переднего края...

   Я жадно впитывал в себя информацию самых настоящих фронтовых сводок. Наконец, утомившись ожиданием, попросил разрешить мне самому подняться в кабинет. В помещении, заваленном коробками с медикаментами, за столом храпел чернобровый мужчина плотного телосложения. Перед ним на столешнице, скрытой под кипами бумаг и папок с документами, лежал АКС-У. Потоптавшись на месте, я робко кашлянул. Воеводин открыл один глаз, посмотрел, закрыл и снова захрапел. Но через минуту резко проснулся, расправил плечи и как бы невзначай положил руку на автомат: "Ты кто?" Объяснил, что приехал по заданию Молокова. "Ааа, - протянул Воеводин, - корреспондент... Ну, раз корреспондент, иди в город и работай по предприятиям". Только я собрался пояснить, что прибыл вовсе не как журналист, Воеводин снова захрапел. В конце концов, все прояснилось. Оказалось, группа из Питера прибыла днём ранее. Получив щедрые "командировочные", я отправился поселяться в гостиницу "Тирас". Где-то там уже обитали и питерские ребята.
   После согласования дальнейших действий группы с Воеводиным, начали выступление с военного госпиталя. Особенно потряс вид парня, сплошь замотанного бинтами. Оставлены были только узкие щелочки для глаз и рта. Ополченец. Горел в БМП. Выжил чудом, получив ожоги 95 процентов тела. Многие были на костылях. С осколочными, реже с пулевыми ранениями. Практически все молодые, совсем мальчишки, моложе меня по виду. Когда мы пели, медсестра вытирала салфетками слезы у обгоревшего бойца. Кто-то из раненых заметил: "Во, до сих пор ни одной слезинки не проронил даже от боли. А от ваших песен, вишь, как..."
   После, как и обещал Воеводин, нас ждали окопы Кочиерского плацдарма. Долгожданная передовая.
   В своей художественно-публицистической повести "За други своя". Записки походного атамана" участник боёв за Бендеры Евгений Медведев отмечает, какой опасностью для воинской дисциплины во время установления режима прекращения огня была чревата "расслабуха" не только иррегулярных частей казаков и ополчения, но и гвардии. Именно в поддержании боевого духа защитников Приднестровья и состояла задача, поставленная командованием нашей маленькой группе.
   Ещё одно фото: знаменитый по невзоровским репортажам БТР с надписью "Не убий!" на крышке люка и радиопозывным "Клоун", стоящий в зарослях кустарника. Рядом с ним Саша Лапин в камуфляже. Мы на позициях казаков на Кошнице.

Позиции казаков на Кошнице []

   Я тогда забрался внутрь машины на место стрелка и смотрел на фоткавшего нас Саню Воробьева через перископ КПВТ. Из-за БТРа на снимке выглядывает женское лицо. Это наш "гид" - Галина Васильевна Скорецкая. Поистине легендарная казачка. Рассказывали, что она в одиночку захватила этот самый БТР у румын, взобравшись на его броню во время боя, когда казаки головы не могли поднять под огнем КПВТ, и швырнув гранату в открытый люк. Некоторое время спустя эта встреча станет одной из моих самых любимых казаками песен. А Галину Васильевну никто по сей день иначе, как "наша Ганнушка", не называет:

   Солнышком согретая фронта полоса,
   На полях заброшенных высохнет роса.
   Под лучами знойными рассеется туман,
   Ганнушка-Галина свела меня с ума...
  
   Цветов букеты скромные ей дарят казачки,
   А ветерок ласкается у девичьей щеки,
   Ветерок ласкается да пуля пролетит...
   У разъезда Кошницы казачий полк стоит.

  ...На фотографии, выставленной в музее Бендерской трагедии, запечатлено наше выступление перед рабочими-ополченцами завода "Прибор" в Бендерах. На крылечке административного корпуса поют три моих сотоварища, а я лежу на земле спиной к фотографу. Во время июньских боёв за город это был один из участков обороны, который наступающим силам Молдовы так и не удалось захватить.

Концерт в Бендерах []

   На заводе мы выступали в 20-х числах июля, 22 или 23. Во всяком случае, о том, что "наши вышли на Гиску", защитники Приднестровья в Бендерах говорили как о факте, который случился как раз где-то накануне утром. 21 июля в 4 часа утра Рабочий отряд села Гиска под командованием старшего лейтенанта Владимира Козаченко проявил инициативу по разведке боевых порядков противника, выдвинулся к окраине села и занял там оборону. Ополченцы блокировали дороги, со здания сельсовета сорвали румынский триколор и водрузили флаг ПМР.
   После выступления ополченцы предложили нам сходить с ними в заводскую сауну. Когда мы вовсю наслаждались сухим парком, примерно после 16 часов снаружи стали раздаваться первые разрывы мин. Начинался очередной обстрел города. Ощущение было не из приятных - сидя голышом на полке, слушать, как удары мин раздаются все ближе и ближе. Отчего-то именно мысль о том, что в случае прямого попадания на воздух взлетит моя голая задница, угнетала больше всего. Рабочие-ополченцы смеялись: "Не бойсь, своей мины ты уже не услышишь..." Однако, холодок так пробирал между лопаток, что и жар сауны не согревал.
   К тому времени в Бендерах мы уже успели побывать во 2-й школе, где бойцы из батальона Республиканской Гвардии рассказывали нам о том, какие бои шли здесь месяц назад. Среди обломков штукатурки и битых стекол все ещё валялись искореженные части выстрелов к РПГ и разнокалиберные осколки снарядов. На Бендерском кабельном ТВ остававшиеся на своём посту даже в разгар штурма Бендер журналисты и операторы показали пули калибра 7,62 мм, которые они извлекли из стен эфирной студии - румынский снайпер "работал" по окнам ТВ прямо во время записи программы, и эти пули вошли буквально рядом с головой ведущего, осыпав его известкой.
   Из всего увиденного запомнились фанерные щиты на стенах домов с многочисленными фотографиями мужчин и женщин. Поначалу подумалось, что это родственники разыскивают своих, пропавших без вести близких. Но вблизи взгляд сразу приковывали крупные черные буквы сверху и снизу "доски объявлений": "Они занимались мародерством" и "Преданы военно-полевому суду".

ОСТК []

   Возле здания Рабочего комитета - ОСТК (Объединенного совета трудовых коллективов), где мне подарили приднестровский флаг с БТР разведвзвода батальона гвардии, на котором воевал мой друг Игорь Мокан, с нами произошел инцидент, в очередной раз за поездку едва не стоивший нам жизни. Саша Лапин на перевозившем нас УАЗе отправился разыскивать председателя Рабочего комитета Федора Доброва, в распоряжение которого должен был поступить наш отряд. В ОСТК нам сказали, что Добров сейчас в городе, на совещании командиров подразделений. Лапин надеялся встретить его там и конечно же взял с собой документы на нашу группу с пропуском в зону боевых действий от Комитета обороны ПМР. Разомлев от жары, мы буквально развалились на бордюрах и скамейке у входа в ОСТК. В этот момент на улице неожиданно появился прихрамывающий после ранения комбат ополченцев Фёдор Добров собственной персоной и, подойдя к нам, поинтересовался, какого лешего какие-то незнакомцы делают в расположении его батальона. Наши объяснения его неудовлетворили. Резко приказал сопровождавшим его бойцам, среди которых была девушка в камуфляже: "Задержать. Если через час документов не будет, расстрелять, как шпионов и диверсантов". Посмотрев на наши советские паспорта, девушка хмыкнула: "Ну, в Кишиневе в МНБ ещё и не такие умеют делать". Нас отконвоировали в помещение, как я понял, некоего подобия комендатуры неподалеку. В одной из пустых комнат посадили на стулья и дали почитать несколько экземпляров гвардейской газеты "За Приднестровье!" На вопрос, что с нами будет дальше, девушка повела плечами и совершенно буднично, с улыбкой ответила, что если наш командир, как мы говорим, вскоре не вернётся, скорее всего нас расстреляют: "Слышали же, что Федор приказал". В серьезность этих обещаний никто из нас особенно не поверил, но все-равно стало как-то не по себе. Хитро сощурившись, дивчина предложила нам что-нибудь сыграть на гитарах. Агеев и Воробьёв спели, по-моему, их коронную "По Дону гуляет", и сочиненные нашими совместными усилиями юмористические приднестровские куплеты-частушки, вроде такой:

   Солнце светит очень ярко,
   В Приднестровье нынче жарко.
   Эй, братки, пошли за мост!
   Подпалим румынам хвост!

   Я спел кое-что из своих "Песен Русского Сопротивления", включая написанную мной для "600 секунд" Невзорова одну из первых песен приднестровского цикла - "А мы - стоим".

  ...А мы - стоим. На смерть, а не на жизнь.
  И наша кровь убийцам отольётся.
  Ты только в моём сердце не остынь,
  Любовь, которая в плечо прикладом бьётся.
  
  Любовь к земле, к друзьям и к матерям,
  Что рядом с нами здесь легли в окопах.
  И мы назло ещё всем нашим палачам
  С любовью этой прошагаем пол-Европы.

   Послушать нас в помещение зашли ещё несколько человек - гвардейцев, ополченцев и даже сам Добров, оставшийся на улице у входа, навострил уши. Похлопали. Когда пел я, кто-то из бойцов украдкой смахнул ладонью набежавшую слезу. Стали шутить, что у румын мозгов бы не хватило, таких диверсантов готовить, чтобы ещё и песни писать про Приднестровье и про "смерть румынам". А девушка с деланным сожалением вздохнула:
   - Да, ребята, красиво поете. Жалко будет вас расстреливать. Ну, я уж лично постараюсь, чтобы не мучались.
   К счастью, Лапин приехал вовремя и страшно разволновался, чувствуя себя виноватым. Из-под ареста нас освободили. Когда Добров посмотрел документы, он сразу вспомнил, что ему насчёт нас уже звонили и предупреждали о нашем прибытии. Виновато развел руками: "Сами понимаете - война!" При этом как-то сразу подобрел и даже проявил некоторую осведомленность: "Так это вы те самые ребята, которые навели румынам шороху на Кочиерах своими песнями? Наслышан, наслышан... Хорошо их там тогда причесали!" Суть была в том, что на одном из участков фронта на Кочиерском плацдарме в расположении Рыбницкого батальона наше выступление было уже на закате, когда слышимость особенно велика. А поскольку расстояние между линиями окопов наших и румын было всего пару сотен метров, враг слушал наши песни в вечерней тишине, словно в концертном зале. Вместо аплодисментов румыны открыли шквальный огонь из всех видов оружия. Гвардейцы, в свою очередь, тоже в долгу не остались. А мы снова умчались в ночь на своем уазике с погашенными фарами и виляя из стороны в сторону, чтобы избежать попаданий.
   Питание нашему небольшому отряду организовали в столовой на улице Советской недалеко от ОСТК, где, судя по вывеске с названием "Диминяца", до войны было обычное кафе. Кроме нас с Лапиным практически все наши были в гражданском. Тем не менее, обедавшие там гвардейцы, бойцы ТСО и ополчения на нас не обращали ровно никакого внимания. Только пару раз, окинув взглядом чехлы с гитарами, кто-то пошутил: "Пулеметы там у вас, что ли?" А ездившая с нами боевая девчонка Анжела, гвардейский военкор с Радио Приднестровья, в тон отвечала: "Секретное оружие - "Смерть румынам" - пострашнее пулеметов!.." В очередной раз удивило, что воины совершенно не боятся оставлять без присмотра свое оружие. Автоматы стояли, прислоненные к столикам или висели на ремнях на спинках стульев. В то время, как их владельцы выходили курить, отправлялись за добавкой или относили грязную посуду на мойку. Первый раз мы были изумлены такой демонстративной небрежностью на посту ГАИ под Григориополем. Водитель, который нас вез, должен был возвращаться в расположение своего батальона, а нам дальше нужно было добираться самим. И мы надеялись, что бойцы на милицейском посту помогут нам остановить какой-нибудь транспорт. Однако пост встретил нас звенящей тишиной. Только на конце отведённого в сторону шлагбаума на брезентовом ремне одиноко висел АКСу. Когда, наконец, нам удалось пообщаться с охранявшими пост гвардейцами, в ответ на наше недоумение они только рассмеялась: "Ну, а вы попробовали бы его скоммуниздить..." Оказывается, хитрые постовые подвесили автомат на шлагбаум вовсе не по небрежности, а в качестве своего рода "приманки". И все время наблюдали за ним через окно. К слову, машину они нам тормознули, что надо. Фургон с обшитым металлическими листами кузовом и какими-то бочками внутри. Ехать в нем можно было только с открытой задней дверцей, так как пекло было неимоверное. Сели, расслабились, закурили. По дороге Лапин пробрался среди бочек и стал барабанить водителю по кабине:
   - Слышь, браток, что-то у тебя здесь бензином сильно пахнет. Уж не бак ли потёк?
   На что водила только пожал плечами:
   - Так я же бочки с бензином везу...
   Мы так и замерли с окурками в руках, а Лапин заорал сумасшедшим голосом "туши бычки!" А потом выдохнул:
   - Ну, теперь, главное, чтобы шальная пуля или снайпер по нам не попали... А если ещё и зажигалка влетит, амбец нам, братцы. Можем попросить нас высадить, конечно, если боитесь.
   Эх, молодость. Сейчас бы я, наверное, предпочел топать до Тирасполя пешком хотя бы одному проценту из ста превратиться в пылающий факел.
   Сразу припомнились виденные нами по дороге обгоревшие и ржавые остовы подбитых из РПГ "динозавров" - обшитых бронелистами КамАЗов, экипажи которых, как рассказывали, внутри просто изжарились заживо.
   В столовой поварами и разносчицами работали простые бендерчанки. Так же, как на кошницкие позиции привозили обед казакам обычные местные жительницы из окрестных сел. Я никогда в жизни не ел такой вкусной гороховой каши, как в гвардейской столовке.
   Некоторый горький осадок в душе остался после того, как наш небольшой отряд отправился к легендарному бендерскому "Дому Павлова" на ул. Калинина, 81. Гвардейцы отбили его у румын уже на второй день после начала штурма. Бой шел буквально за каждый этаж, каждую квартиру. Совсем, как когда-то в Доме Павлова в Сталинграде. Захватчики еще долго цеплялись за этот дом. Они в упор расстреливали его из БТРов и БМП-2, установки "Шилка". По нему били из орудий и минометов. Здание практически выгорело дотла. Но его защитники в копоти и дыму, в сырости и смраде стояли насмерть. Оборону дома держал взвод капитана Чуева. Поистине героические поступки совершали бойцы прапорщика Назарчука. Однако, к нашему прибытию такие активные боевые действия в этом районе уже не велись. Мрачный и злой командир гвардейцев категорично заявил, что его бойцы сейчас отдыхают, и он не станет будить их, чтобы слушать какие-то песни. "Пускай румыны вас слушают, вон, к ним идите. Тут рядом совсем - через дорогу..." - обильно сдабривая речь матерщиной, ехидно посоветовал он. В общем потоке этих чертыханий можно было разобрать что-то про предавшее их командование в Тирасполе, окопавшихся в тылу подлецов, трусов и подло преданного ими геройского комбата Костенко. Да что-то повторял про "всего шестьдесят гвардейцев", которые вместе с Костенко оставались в городе в дни наступления Молдовы. Отматерившись, он вытер пот с изможденного лица и уже более спокойно попросил нас не обижаться, мол, накипело. Потом это упоминание о подвиге 2-го батальона под командованием легендарного подполковника Юрия Костенко отлилось в песенные строки:

   Их было только шестьдесят,
   Их было только шестьдесят,
   Когда врывались в город оккупанты.
   Пути отрезаны назад, а город - пламенем объят,
   Но где-то бьют заветные Куранты.
  
   Гильз разлетающихся звон,
   Как колокольный перезвон,
   Живыми в плен гвардейцы не сдаются!
   Так, окружён со всех сторон,
   Вел бой Бендерский батальон,
   И через мост румыны не прорвутся!

   От "Дома Павлова" путь лежал к тому самому, сгоревшему при обстреле, общежитию мясокомбината. Здание было известно нам ещё по кадрам из невзоровских репортажей в программе "600 секунд".

Сгоревшая общага мясокомбината []

   Всего на этом участке фронта в ходе ожесточенных боёв и обстрелов сгорели сразу три общежития. Мясокомбинатовское, к которому мы и пришли, находилось как бы немного "в тылу". А вот выходившие непосредственно на передовую на углу улиц Первомайской и Калинина общаги обувной и прядильной фабрики напротив кинотеатра с символическим названием "Дружба", приняли на себя всю огневую мощь агрессора. Эти с виду обычные пятиэтажки стали опорным пунктом защитников города. А в здании кинотеатра и наспех вырытых по его периметру окопах засели вояки из Молдовы. В ходе контрнаступления приднестровские гвардейцы всеми силами стремились выбить окопавшихся в "Дружбе" опоновцев, в свою очередь сосредоточив огонь на здании кинотеатра со стороны общежитий. Там оставалось горячо практически до самого конца войны.



   Лапин подал идею организовать выступление прямо во дворе жилых домов близ сгоревшей общаги. Выступали мы вначале лишь в окружении сопровождавших нас гвардейцев из 3-й роты, а затем из, казалось, пустующих окрестных домов начали подтягиваться местные жители. После концерта к нам подошёл седовласый мужчина со свисающими усами и протянул самую обычную гитару. Попросил принять в подарок. Когда мы покидали Бендеры, наши друзья из 3-й роты оставили нам на ней свои автографы и пожелания. Среди которых особенно запомнилось "Бей румын, спасай Бендеры". А ещё - имена и фамилии героических защитников Бендер: Василия Попаза, Дмитрия Гальцева, Федора Шеховцова, Андрея Волчкова, Олега Котова, Евгения Рябчикова, прапорщика Андрея Стасенко, Евгения Райляна. За каждым из имён гвардейцев - своя судьба, своя история. Не было лишь автографа самого командира третьей роты, майора Валерия Шишанова. В середине июля во время ночного рейда в тыл противника он подорвался на румынской мине. Взрывом ему оторвало ногу. Гвардеец Женя Райлян под шквальным огнем, который обрушили на разведгруппу румыны, вынес тогда командира на себе. Обычно за такой подвиг на войне полагается орден. Однако, лишь много лет спустя уже убелённому сединой ветерану вручили медаль ПМР "За отвагу"... К слову, сопровождавших своего ротного в тираспольский госпиталь гвардейцев на обратном пути задержали по обвинению в причастности к т.н. "путчу Костенко", и четыре дня продержали на гауптвахте 14-й армии. Можно сказать, им ещё повезло - не всем удавалось живыми и невредимыми вырваться тогда из лап подручных военного коменданта Тираспольского гарнизона Мойши Бергмана. А ту гитару мы потом передали в корпункт газеты "Советская Россия" в Петербурге.
   Улицу Суворова близ ее пересечения с Первомайской пришлось перебегать по-одиночке, по команде "пошел!" Снайперы. Даже в часы дневного затишья и невзирая на договоренности о прекращении огня, опасность оказаться на линии снайперского огня в Бендерах оставалась ещё велика. А по некоторым улицам передвигаться вообще можно было только так - короткими перебежками. Они простреливались снайперами. В очередной раз жарким июльским днём по спине пробежал озноб и вспотели ладони - представилось, что где-то там, куда в залитое солнцем знойное марево уходит пустынная лента дороги, как в произведениях Кинга, таятся в ожидании своих жертв какие-то неведомые монстры. Вдобавок к этому ощущению леденящего ужаса казалось, что ноги, будто в кошмарном сне, двигались слишком медленно в течение всего нескольких секунд этой перебежки. Когда своими ощущениями я смущённо поделился с Лапиным, он, ни слова не говоря, просто взял мою руку в свою. На мое удивление, она была покрыта холодной испариной.
   Весь вечер и ночь мы провели на КП 3-й роты Бендерского батальона гвардии. В период боевых действий гвардейцы временно заняли под него территорию небольшой старообрядческой, или, как говорили в Бендерах - "кацапской" церкви Покрова Пресвятой Богородицы на перекрестке улиц Первомайской и Суворова. Здание церкви появилось в начале ХХ века как хозяйственная постройка, но в середине 20-х годов после значительных изменений превратилось в молельную. Сейчас на этом месте выстроен большой величественный храм.

КП 3 роты - церковь []

   В эту же ночь город подвергся жесточайшему обстрелу. Замкомроты Андрей Стасенко, принявший обязанности ротного после ранения Шишанова, сразу стал звонить по телефону: "Мы огня не ведём... А с румынами связывались? Что говорят? Тоже не стреляют? А кто тогда? Ах, третья сила..." Со стороны ДОСААФ длинной очередью ударил КПВТ. По связи тут же выяснили, что это "казаки послали всех на хрен вместе с ОБСЕ", заявив, что такой наглости со стороны румын они терпеть не собираются и открыли огонь из своего БТРа. Плотность огня была такая, что стоило приподняться на цыпочках, и казалось, что летящие над головой пули шевелят волосы на макушке. Пролетевшая прямо над нами ракета "Алазань" с треском отстрелила "стакан", осыпав нас снопом искр. Около полуночи на КП появился пулеметчик-армянин - весь в крови и с маленьким осколком, застрявшим прямо в середине лобной кости. Сказал, что их позицию накрыло миной, пулемет покорежило, а его второму номеру, другу-грузину со звучной фамилией Асотиани посекло осколками ноги, он оттащил его в госпиталь, а сам сбежал обратно. Когда узнал, что Саша Лапин - военврач, обрадовался и стал уговаривать вытащить осколок изо лба. Но Саша отказался делать операцию в таких условиях и при свете свечи.
   Церковная свечка из темного воска стояла на дощатом столе во дворе, напротив входа в белёный известью дом - под сенью пирамидальных тополей. От козырька над входом тянулась сетка, увитая виноградом. Огонь свечки отбрасывал блики на листву тополей - и видимо целясь по этим пятнышкам света, откуда-то с высотки по другую сторону Первомайской - очередь за очередью - бил вражеский пулеметчик. Звуки стрельбы были так отчетливы, будто стрелявший засел где-то прямо у нас над головой. Наконец, Лапин не вытерпел, и со словами "сейчас я посмотрю, откуда эта сука по нам стреляет" полез по деревянной лесенке на невысокую бывшую колоколенку с деревянными перилами наверху и двускатной крышей. Я, конечно же, не мог оставить своего командира, и кинулся следом, крича "Саша, каску надень, каску!" Однако, поднявшись по ступенькам с каской в вытянутой руке, буквально уткнулся лицом в сашкины подошвы. Командир лежал ничком на досках площадки и уже начал сползать обратно вниз, лягая меня по голове: "Какая, на хрен, каска, тут головы не поднять, простреливается все насквозь, не высунуться даже!"
   В ночное небо с разных сторон то и дело взлетали и повисали мертвенно-бледными звёздами осветительные ракеты-"люстры". Где-то на соседней улице после ухнувшего там разрыва мины начала жалобно визжать собака. Отчего-то воображение сразу нарисовало маленькую рыжую псину с раненой лапкой. Низко над головами басом прогудел снаряд, и гвардейцы заспорили: "шмель" это был или ПТУР. В итоге все же решили, что "шмель". Помимо гвардейцев, на командном пункте с нами в ту ночь была девушка - жена замкомроты, Татьяна. Бендерчанка. Тогда многие бесстрашные женщины Приднестровья наравне со своими мужьями, братьями, сыновьями и отцами встали на защиту родных Бендер, вместе с мужчинами разделяя все опасности фронтовой жизни. Поженились ребята совсем недавно, здесь же, во время войны. В ту ночь девчонка вернулась из гостей к казакам, которые подарили ей значок с изображением герба Всевеликого Войска Донского. Сказали, вместо боевой награды. На коленях девушка держала котенка, который, по-видимому, совершенно не боялся громовых раскатов канонады. Кстати, строки написанной мной впоследствии песни "Ночь под обстрелом" вполне соответствуют действительности:

   И я слушал, как пули протяжно поют,
   Над моей головой разлетаясь.
   "Ишь, опять супостаты концерт нам дают", -
   Замкомроты сказал, улыбаясь.

   Именно так он тогда и сказал...

   Несмотря на грохот обстрела, часть бойцов, вернувшихся с позиций, преспокойно похрапывала на школьных матах внутри дома-молельни. Тревожность ночи была развеяна двумя забавными происшествиями. Сперва прибежал из дозора запыхавшийся гвардеец и заявил, что на крыше частного дома прячется румынский снайпер. На недоуменный вопрос командира, с чего он это взял, боец заявил: "Так я в саду там стою возле калитки, а он мне в плечо куском кирпича кинул, точно теперь синяк будет!" Хохот во дворе стоял такой, что перекрыл грохот обстрела и наверное был слышен в самом Кишиневе. Румынский пулеметчик на высотке, казалось, начал палить ещё яростнее в ответ на такое издевательство со стороны сепаратистов. А гвардеец виновато оправдывался: "Не, ну, он же меня не видел в темноте, наверное проверял, выйду я к нему под прицел или нет..." Замком все же послал несколько бойцов проверить и дом, и сад. Оба оказались пустыми, брошенными хозяевами. Гвардеец, тем не менее, свою оплошность не признал - и подытожил: "Сбежал, сука!" - вызвав новый взрыв хохота на КП.
   Второй курьёз этой ночи можно, наверное, озаглавить "Уроки географии на войне".
   Какие-то тени метнулись по улице вдоль невысокого забора и часовой у калитки клацнул затвором АК:
   - Стой, кто идёт?
   - Свои! Мы из взвода ТСО.
   - Пароль!
   - Нежинск...
   - Ээ, куда, куда?! Стоять, где стоишь. Ни хрена неправильный пароль.
   - Как неправильный? - Тени замерли у ограды. Диалог, надо сказать, вёлся громкими голосами, так что, секретность информации была на высшем уровне. Подошёл замком:
   - Неправильный. Не знаю я никакого "Нежинска".
   - А что это за город вообще? Откуда мне знать?
   - Ты географию учил в школе? На Украине есть такой город - Нежин. А никакого Нежинска нет. Пфф. "Нежинск"... Придумали же.
   - Ну, может Нежин. Какая нам разница. Не знаю я ничего, нам так сказали, из штаба передали. По телефону. Пароль на сегодня. Вот, у меня и на бумажке записано - "Не-жинск".
   - Твою мать, совсем они там долбанулись, что ли. Ну, ждите, сейчас мы сами со штабом свяжемся.
   Через две-три минуты замком вернулся:
   - Конечно, Нежин. А всем в ТСО приказано прочистить уши. Ты сам-то откуда? Местный?
   - Нет, из Сибири. Пройти-то можно?
   - Ясно. Тебе что Нежин, что Нежинск. С УНА-УНСО тебя хлопцы не слышат, вот бы сказали, "клятый кацап". Да ладно, проходите уже. Выяснили. А то вдруг ещё зацепит осколками. Россия так может и будущего географа лишиться. Ты ж теперь целый украинский город знаешь... "Нежинск". Пф...
   Упомянутые в диалоге украинские националисты действительно воевали на стороне ПМР. Считали, что Приднестровье - земля исконно украинская. В ходу среди защитников ПМР было и переиначенное на приднестровский лад приветствие ОУН:
   - Слава ПМР!
   - Слава героям!
   С одним из унаунсовских "гайдамаков" довелось пересечься в окопах и мне. Собственно, весь его национализм заключался в бесконечных анекдотах про вуек и москалей. Когда я, смеясь, заметил, что тоже москаль, он удивлённо вскинул белесые брови:
   - Який же ты москаль, колы за наше Приднестровье воюешь?
   И добавил:
   - Ты з яких козакив? Кубанськых? А ще ты казав, ще у твойий матэри призвыще "Агыенко". Так я тоби кажу, ще ты нэ який нэ москаль, ты справжний украинэц. Николы козакы нэ булы москалямы, воны наши браття.
   Тогда ещё никто не мог подумать, что спустя много лет из-за накопившегося груза преступлений прошлого, амбиций политиков и лживой пропаганды анекдоты обернутся кровавой реальностью войны на Донбассе и непримиримой враждой двух славянских народов.
   ...В какое-то время непрерывная канонада немного стихла, звуки стрельбы словно откатились куда-то в другую часть города. Командир разбудил нескольких бойцов, построил их и поставил задачу: провести разведку прилегающих улиц. В идеале - притащить пленного румына. "Языка". Совсем, как в старых фильмах про войну. Идти предстояло в одних шерстяных носках без обуви. Каждого разведчика замком заставил ещё и попрыгать, чтобы проверить, не бряцает ли что-нибудь из амуниции. Собрал у всех документы и личные вещи.
   - Помните кино, где при переправе через Сиваш командир приказывает красноармейцам "тонуть молча"? Так вот, кто наступит на битое стекло или железяку, пусть так же терпит молча. Анестезия будет с меня после выполнения боевой задачи.
   Бойцам подобные рейды в тыл к румынам были не в диковину. Засидевшиеся без настоящего дела, гвардейцы готовились к выходу на задание охотно и даже с радостью. Рассказывали, как в одну из таких вылазок их диверсионно-разведывательная группа под командованием Валерия Шишанова, надев для маскировки белые, как у румын, повязки, через кладбище дошла даже до захваченной врагом обувной фабрики "Флоаре" на улице Чапаева. Отправились вечером, когда начало смеркаться. Устроили засаду и в упор расстреляли из автоматов битком набитый румынами "газон", ехавший в направлении горотдела полиции. Действовали слаженно и профессионально: сам Шишанов вместе с Евгением Рябчиковым и Игорем Гасаном затаились напротив магазинчика. Ещё трое гвардейцев - Андрей Радченков, Сергей Романчук и Сергей Головатый прикрывали товарищей с тыла. Первым на дороге показался "Москвич" с людьми в черной опоновской форме. Ротный жестом показал: "Не стрелять!" Следом за скрывшейся из виду легковушкой двигалась автомашина "ГАЗ", полная "потомков римлян". "Огонь!" - подал команду майор. Грохот трёх автоматов разорвал тишину улицы. "Газон" вывернул на обочину и заглох. Застигнутые врасплох, дремавшие в кузове румыны даже не успели отреагировать: по всей видимости, смерть настигла многих из них мгновенно. Выпустив по полному рожку патронов, гвардейцы, как призраки, словно растворились в густой темноте наступающей бендерской ночи.
   Ввязываться в боевые действия с оружием в руках Саша Лапин на правах старшего группы нам не то, чтобы запрещал, но всегда начинал занудствовать на тему того, что как только ты начнёшь в кого-то стрелять, тут же подвергнешь себя риску, что этот кто-то в ответ будет стрелять и в тебя. А нам поставлена конкретная задача, которую мы должны выполнять и не можем попусту подвергать свою жизнь опасности из-за прихоти "просто пострелять". Поэтому, когда где-то под Дубоссарами мне в руки дали СВД и показали, куда нужно целиться, Сашка стал надо мной подшучивать: "Теперь домой приедешь, будешь всем рассказывать, как валил румын пачками". И подсмеивался, что таскаю полные карманы тяжестей, когда в окопах под Кочиерами, узнав, что мы едем в Бендеры, ребята-гвардейцы насыпали мне целую пригоршню бронебойно-зажигательных и трассирующих патронов к АКС. Забавно, что так с патронами в карманах камуфляжной куртки и завернутым в газету отстрелянным гранатомётом "Муха", прихваченном на память с Кочиер, я потом вернулся и домой. Останови меня любой милиционер - ведь я так и ехал в своем, пропахшем порохом и потом камуфляже, и пиши пропало... "И вообще, - говорил Лапин, - я за тебя перед Невзоровым отвечаю. Он сам тебе сказал, что ему нужны твои песни, а не твой героический труп". На самом деле я как-то ещё раньше случайно подслушал разговор Лапина с Воробьевым и Агеевым в Дубоссарах. Сашка внушал им на полном серьёзе:
   - Мы свое уже пожили, нам и помирать не страшно, а Малыш из нас самый молодой, горячий. В бой так и рвётся... Ситуации могут быть разные. Прикрывайте Малыша! Хоть ценой своей жизни, но прикрывайте.
   "Блин, - подумал тогда с лёгкой обидой, - Малыш - это ведь про меня..." Самому старшему из нас, Сашке Воробьеву, было тогда 42. Лапину едва за 30, а Агееву лет 27. "Мы свое пожили..." А "Малышом" Лапин меня, как будто это был мой позывной, называл и уже спустя много лет в нашей с ним переписке: "Саня, Малыш, привет..."
   Надо ли говорить, что в Бендерах мне, конечно же, тоже вздумалось пойти в ночную разведку вместе с гвардейцами. Тем более, что замкомроты только пожал плечами: "Да будь ласка, только у тебя же свое командование есть, я тебе не указ". Лапин сказал коротко:
   - Нет.
   - Ну, командир!
   - Нет. Ты слышал.
   - Саша!
   - Спать иди.
   - Блин!
   - Лучше вина ещё попей.
   - Я тогда без твоего разрешения пойду.
   - Вернёшься живым, получишь гитарой по башке. Вместо трибунала. А в Питере нагайкой по жопе.
   А мне-то уже представлялось, как я нахожу позицию стрелявшего по нам румына, подкрадываюсь к нему с тыла и приканчиваю ударом штык-ножа.
   Воробьёв с Агеевым откровенно ржали. Вскоре Агеев пошел спать, а Воробьёв подкалывал: "Не дали Сашке к румынам в тыл сходить. Как запел бы им там среди ночи про фашистов в Кишинёве над ухом, они бы со страху обосрались и побежали в плен сдаваться".
   Разведчики вернулись перед рассветом. Прошли вглубь вражеской территории, дошли до речки Балки и пересечения улицы Херсонской и Суворова, но нигде не встретили ни единой румынской души. Стрелок на высотке к тому времени прекратил огонь. "Патроны кончились", "устал наверно", "война войной, а мамалыга по расписанию", "застрелился с досады" - строили шутливые предположения гвардейцы.
   Впоследствии, уже в Тирасполе, Лапин с глазу на глаз мне объяснил: "Ты, Сашок, не обижайся, что я тебя тогда разведку не пустил. Вот, ты не заметил, кого командир гвардейцев в нее отобрал? А я обратил внимание. Только ребят из местных. Кто эти бендерские улочки, как свои пять пальцев знает. И они при любом раскладе могли оттуда назад выбраться. А попади вы в засаду или просто нарвись на румын, куда бы ты побежал? Без оружия, босиком... Ну, попал бы к румынам. Сам знаешь, что бы они с тобой сделали..." А мне тогда припомнилась история, которую рассказывал мне мой батя о его с приятелем неудачной попытке сбежать за линию фронта в партизаны. Случайно они попались моему деду, начальнику политотдела штаба партизанского движения Западного фронта.
   - Вы куда это с вещмешками намылились?
   - В баню...
   - А ну, развязывайте. Таак... И тушонка тоже в баню? И гранаты - в баню?
   Потом им объяснили, как мне мой командир Лапин, что до линии фронта они, скорее всего, даже бы не дошли, а были задержаны первым попавшимся патрулем и, учитывая содержимое вещмешков, расстреляны, как диверсанты. Невзирая на возраст. Такие уж были времена.
   Замком по случаю нашего прибытия извлёк из церковного погреба пару трехлитровых банок виноградного вина. Магическую силу этого напитка я испытал на себе ещё в штабе перешедшего на сторону Приднестровья понтонного полка 14-й армии на Кочиерском плацдарме. Там командир называл его просто "компот", и даже после нескольких солдатских кружек голова действительно оставалась ясной, а речь связной. Но когда я попытался встать со скамьи, чтобы прогуляться по нужде, оказалось, что задница словно налита свинцом. Когда же подняться всё-таки удалось, ноги упорно не желали слушаться - и в итоге я зацепил ими рядком составленные у стены отстрелянные гранатомёты "муха", с грохотом повалившиеся на пол. Мне было ужасно стыдно, но Саша Лапин меня подбодрил: "Ничего, Сашок, ты хоть встать смог, а я и седалище оторвать не могу. Придется в штаны". При этом комполка, смеясь, вытащил из-под стола шесть бутылок "Белого аиста"- по три в каждой руке: "Ну, а теперь давайте выпьем!" Коньяк мы тогда всё-таки пить не стали. Тем более, когда жара стояла такая, что броня, казалось, плавилась на солнце. Поэтому на КП у гвардейцев в Бендерах мы пили "компот" уже со всем уважением к скрытой в нем алкогольной мощи. К тому же угощение замком выставил только нам, бойцам пить не разрешалось. И налегать на вино у всех на глазах нам было как-то неловко. Только раненый пулеметчик-армянин стал упрашивать командира разрешить принять ему кружечку "для анестезии".
   По-правде говоря, спрос за выпивку у гвардейцев был очень строгий. Пьянка каралась помещением провинившегося "под арест" в церковный погреб - вместо гауптвахты. Попасть туда жутко боялись. Мало того, что старинный, выложенный кирпичом подвал был очень холодным. Что самое интересное - в нем же хранились запасы вина ещё со времён, когда церковь использовалась по своему назначению. Этот соблазн оказывался дополнительным испытанием для "арестантов". Поскольку страшнее погреба для бойцов было только изгнание из роты и перевод в другое подразделение. Так все ребята сроднилась за время войны. Да и не было вообще среди защитников Приднестровья каких-то там алкашей. Пили главным образом для разрядки, возвращаясь с передовой, со сложных боевых заданий. Чтобы просто не свихнуться после того, что выпало им на долю... Бывали и курьёзные случаи. Так, в один из напряжённых дней румыны вели ожесточенный обстрел со стороны своего опорного пункта в кинотеатре. В какой-то момент наступило непродолжительное затишье. Внезапно в воцарившейся тишине знойного летнего дня со стороны "Дружбы" послышались какие-то скрип и скрежет. Выглянув наружу через бойницы, в которые были превращены окна общежитий на Первомайской, бойцы и тогда ещё взводный Андрей Стасенко были изумлены. Оказывается, двое отправившихся в разведку гвардейцев обнаружили в развалинах около "Дружбы" бочонок вина, погрузили его на разломанную детскую коляску без колес, и совершенно счастливые и довольные прямо по дороге тащили его по направлению к своим позициям в общагах. Румыны, видимо, от такого зрелища тоже обомлели. Поскольку бочонок бойцы всё-таки благополучно дотащили. Но вот тут-то командир им и дал чертей...
   Из нагрудного кармана камуфляжа заскорузлыми, привыкшими к физическому труду пальцами рабочего человека, Георгий, как звали армянина, вытащил набухшую от крови пачку сигарет без фильтра "Нистру". Уставился на нее удивлённо: откуда взялось столько кровищи? Даже ощупал себя под камуфляжем - вдруг не заметил какой-то ранки. Потом сообразил, грузина же тащил на себе. Я протянул ему свою пачку "Дойны". Сигареты с фильтром гвардеец явно не любил. Слишком лёгкие. Оторвал фильтр, прикурил от огня свечи, жадно затянулся. Уже немолодой, плотного телосложения, смуглолицый, с сединой в густых усищах. Не удержался, спросил его про войну в Нагорном Карабахе. Почему не там, почему здесь...
   - Там не моя война. Мой дом здесь. Мои дети, внуки живут в Приднестровье. У меня жена наполовину русская. Сын женился на украинке, а дочка вышла за болгарина. В семье говорят на нескольких языках. И такой интернационал здесь везде. А кто-то там в Кишиневе решил, что нам здесь не место, язык наш румынский, а потом пришел и начал выгонять меня из моего дома... Я просто защищаю землю, на которой живу. Свой дом. Свою семью.
   Смеясь, рассказал историю, как среди белого дня на его глазах мародёрствовали молдавские волонтёры - грабили продуктовый магазин в Бендерах. Разбили прикладами витрину, долго шарили внутри. Видимо, нашли спиртное, обрадовались. Ничего не боясь, громко разговаривали и гоготали. Если бы не современная форма-песчанка, было бы очень похоже на вояк немецкого Вермахта времён Великой Отечественной. Оккупанты, видимо, чувствовали себя в полнейшей безопасности. Шли в расстёгнутой форме, выставив на солнце волосатые животы - с небрежно болтающимися на ремнях автоматами. Вывалили пьяной гурьбой из магазина, нагруженные коробками с бутылками и консервами. Приднестровский пулеметчик целился спокойно, не спеша: всю банду мародеров положил одной длинной очередью. Румыны, как мешки с навозом, грузно повалились на землю. И во внезапно воцарившейся тишине улицы слышался только звук катящихся по асфальту бутылок и подпрыгивающих консервных банок...
   Бой в городе стих ближе к рассвету. Обстрел закончился так же, как и начинался - бахами одиночных разрывов мин. Мы наконец отправились спать в застеленное школьными матами помещение церкви. Оттуда из темноты доносился нестройный храп привыкших к звукам пальбы и грому канонады гвардейцев. Агеев дрых уже давно, а Воробьёв остался на улице допивать вино с пулеметчиком-армянином. Сашка Лапин потянулся, хрустнув суставами, и мечтательно сказал: "С Афгана не засыпал под такую музыку..." Легли, не раздеваясь. Я положил под щеку свой черный берет с наклеенной на красный треугольник зелёной полоской - под цвета флага ПМР. Лапин сразу захрапел, а я ещё какое-то время вслушивался в гулкие удары мин за стеной: бум... бум... бум... Будто какой-то великан бил своим железным молотом о гигантскую наковальню. С каждым ударом казалось, что мины падают все ближе и ближе. Вспомнилось: "Своей мины ты уже не услышишь". С этой обнадеживающей мыслью я и уснул.
   Когда утром, возвращаясь к ОСТК, проходили через посты гвардии и ополчения, сопровождавший нас представитель Рабочего комитета интересовался, как прошла ночь. На мое удивление, невзирая на интенсивность огня из минометов, гранатометов, крупнокалиберных пулеметов и других видов вооружения, о безвозвратных потерях и сильных разрушениях никто не докладывал. Раненые - были. Поговаривали еще о каком-то "хлопчике из ТСО", якобы убитом румынским снайпером, но и эта информация не подтвердилась. Как выяснилось, военные формирования Молдовы вели в эту ночь стрельбу по заводу "Фанеродеталь" и торговой базе, активизировали боевые действия в районе молодежного центра и ж/д вокзала "Бендеры-1". 22 июля в Москве как раз было подписано "Соглашение о принципах урегулирования вооруженного конфликта в Приднестровье". Вооруженные силы ПМР сразу приняли его к исполнению и прекратили огонь. Молдова же продолжала вести обстрелы. Тогда мы ещё не знали, что в день подписания московских договоренностей страшная трагедия произошла в селе Гиска, оставленном ополченцами под натиском превосходящих сил врага. Каратели из Молдовы обрушили на занятое накануне приднестровцами село огонь артиллерии. Затем двинулась бронетехника. Пятеро бойцов роты рабочего ополчения Гиски были захвачены в плен на молочной кухне и до смерти забиты озверевшими опоновцами.
   Какое-то время мы отмывались, отсыпались и пьянствовали в общежитии Дома Учителя в Тирасполе, где нас расквартировали. В соседних зданиях общежитского городка тоже шел дым коромыслом: там оттягивались после тягот фронтовой жизни гвардейцы и даже офицеры из СБ. Разумеется, я тут же к неудовольствию Лапина начал проситься в Службу безопасности ПМР. Сашка уже просто застонал и попытался схитрить: "Давай сперва в Питер вернёмся, Молокову доложим, с Невзоровым пообщаешься, а уж после сюда снова приедешь. Служить-то долго придется, потом и не выберешься". Но вопрос был практически решен - и только утром меня постигло разочарование, когда протрезвевший офицер СБ развел руками: "Ты ведь казак. А казаков в службу безопасности не берут..."
   В мирной столице ПМР всем, кто приезжал с передовой, в глаза сразу бросался резкий контраст с тем, что осталось там, за Днестром. Ничто в городе не напоминало о войне, а вооруженных людей мы видели лишь в Доме Правительства. Глядя на безмятежные лица в общественном транспорте, на девушек в мини-юбках, сытых и лоснящихся торговцев персиками, трудно было представить, что всего в нескольких километрах всё ещё гремят обстрелы и продолжают погибать люди. Зато на нас, одетых в камуфляж и как бы несущих на себе некий невидимый отпечаток войны, окружающие поглядывали с любопытством, как на диковинных зверушек.
   Там же, в Тирасполе, Лапин выдал мне из своего личного запаса по две звёздочки цвета хаки на погоны моей камуфляжной куртки и сам их пришпилил. Заявив, что как есаул Невской станицы и мой непосредственный командир, в боевой обстановке он имеет полное право присвоить мне чин хорунжего. Звёздочки мы тут же обмыли коньяком, для чего их пришлось снова отшпилить, чтобы бросить в стакан. Лапин заверил, что приказ о присвоении оформим письменно в Питере, через атамана Невской станицы. Но командир наш расстался с нами раньше - ему было нужно возвращаться к месту службы. Ведь в Приднестровье он проводил отпуск после окончания военной академии. И до Невской станицы мы так и не добрались.
   В Рыбнице у Воеводина нас встретил с распростёртыми объятиями Иван Болтовский, один из руководителей совета рабочих комитетов Москвы, бывший собкор газеты "Правда": "Наслышан, наслышан. Слава о ваших героических подвигах впереди вас катится. Молодцы, подняли боевой дух, задали перцу супостатам!" Мы были и горды, и удивлены одновременно: ведь сами отнюдь не считали, что делали что-то особенное. Уж тем более наши похождения мало тянули на подвиги. Поэтому слова Болтовского больше восприняли, как шутку.
   Из Рыбницы по межгороду я наконец впервые за несколько недель позвонил домой. Ведь все это время мои были уверены, что я со своей гитарой по заданию Молокова выступаю где-то по Подмосковью. Такие гастрольные поездки в то время случались частенько. Но когда мама услышала в трубке мой уставший и слегка охрипший голос, она впала в ступор, ничего не понимая:
   - Все. Война закончилась. Мы победили... Я еду домой.
   По телевизору как раз шел сюжет о вводе миротворческих сил в Приднестровье. А Болтовский, услышав мои слова, прокомментировал: "Ещё не победили, до победы ещё далеко!.."
   - Ты что, пьяный? Ты где? Какая война?! - кричала мне в трубку мама.
   - Да все нормально, я в Приднестровье. Не волнуйся, здесь уже не стреляют...
   Однако пулемётная очередь в тишине ночного города словно опровергла мое скоропалительное утверждение. Разговор пришлось закончить, а телефонную трубку, накручивая диск набора номера, схватил Болтовский: "Что за стрельба в городе?! Где? Жертв нет? Ну, слава богу..." И пояснил: "Комендантский час же. Какая-то молодежь с гулянки ехала на "Жигулях" да припозднилась. На требование патруля не отреагировали, так и помчались дальше. Гвардеец дал в воздух очередь из РПК. Машину перехватили, оказалось, парнишка за рулём выпивший, боялся, что влетит ему. Дурачок, патруль имел полное право стрелять на поражение".
   В ожидании поезда "Кишинев - Санкт-Петербург" мы расположились на бордюре возле цветочной клумбы прямо у перрона. Мимо протопал мужик в гражданском, который в брезентовом чехле для удочек нёс что-то, по очертаниям весьма похожее на автомат. Гвардейский патруль проводил его ленивым взглядом. Мы засмеялись. "Ну, сейчас поедет в Россию-матушку оружие..." - заметил Лапин.
   Напротив нас остановилась кишиневская электричка. В открытые двери вагона высунулись несколько человек в форме-песчанке с румынскими флажками на рукавах. Стали ржать, строить нам рожи и показывать фиги. Один развернулся и, выставив в нашу сторону свою задницу, похлопал по ней. Саша Лапин, потушил окурок, сплюнул и тихонько сказал мне: "Прицелься-ка в них из своей "Мухи". Я не спеша развернул газету, вытащил гранатомёт, вытянул тубусы и вскинул шайтан-трубу на плечо. Румынских вояк сдуло вглубь вагона, как ветром, в одно мгновенье. Электричка тронулась, а они так и сидели, боясь поднять головы. Подошли гвардейцы из патруля, взвесили на ладони пустую трубу "Мухи", посмеялись: "Хорошо вы этих обезьян на понт взяли. Нам-то запрещено на ужимки мулей реагировать. Едут через нас транзитом, без оружия. За фиги и жопы к ним не докопаешься. А вам спасибо!"
   Еще перед посадкой в поезд мы переоделись в гражданскую одежду и мало чем отличались поэтому от других пассажиров. Молодой проводник оказался молдаванином. Смотрел на нас с явной неприязнью и пренебрежением, на наши вопросы отвечал бормотанием под нос, судя по всему, молдавских ругательств: "Дутэ ла драку, мурдар сцелерат дегенерат..." Потом и вообще завел в наше купе двух смуглых мордоворотов, которые, скинув с багажной полки наши гитары, водрузили туда коробки, полные персиков. В Питер на рынке торговать везут, - догадались мы. Проводник коротко бросил, показывая на коробки: "Здесь будут стоять". Мы до поры смиренно помалкивали. Приятели-молдаване ехали вместе с проводником, видимо, даже без билетов. Громко разговаривали, смеялись, вели себя нагло, возле тендера с кипятком старались нарочно задеть локтем. Но как только поезд тронулся, мы заперли купе, опустили до предела фрамугу окна, достали коньяк и пакеты с разной снедью, которой нас в дорогу снабдил Воеводин, расслабились и прямо в купе закурили. Лапин подтянулся и снял с багажной полки коробку с персиками: "Налетай, ребята. Мы победили, на правах представителя командования стороны-победительницы налагаю на побежденного врага контрибуцию". Всю дорогу мы пили коньяк и обжирались дармовыми персиками. Достали гитары, пели наши песни. Когда проводник что-то попытался робко вякнуть, Лапин зашёл к нему в купе, где сидели присмиревшие торгаши, и объяснил всем троим, что следующая остановка для них может оказаться прямо по ходу движения поезда в широкой украинской степи. Перед прибытием в Питер мы снова надели свои камуфляжи: Лапин с капитанскими звёздочками, знаком "Интернациональная помощь" и орденом Красной Звёзды, а я пятнистую куртку Рижского ОМОНа со значком приднестровского флага на груди и звёздочками хорунжего на плечах. Даже Агеев с Воробьевым достали из реквизита казачьи фуражки и лихо заломили их набекрень. Чтобы знали собаки, чье мясо съели. "Трофейными" персиками набили полные сумки. На торгашей, под нашими весёлыми и наглыми взглядами забиравших полупустые коробки, было жалко смотреть.
   В Питере на вокзале к нам подошли две гражданки с маленькими детьми, очень похожие на цыганок. Стали просить помочь на хлеб детям. Дали малышам по персику. Но те грызли их как-то с неохотой. Спросили женщин, откуда они.
   - Ой, из Молдавии, беженцы мы... - запричитали смуглянки.
   Мы переглянулись с усмешками.
   - Откуда ж из Молдавии? Из Сорок, наверно? Что ж там, война у вас, что ли?
   Слово "Сороки" чеялы словно пропустили мимо ушей и продолжали голосить:
   - Ой, там бушует, бушует!.. Из Молдавии мы, с Приднестровья...
   Почему-то нам не было смешно. Усталым охрипшим голосом Лапин сказал: "Возвращайтесь в свои Сороки, ромалэ. Не будут вам здесь больше подавать, не обломится вам. Отменяется ваше беженство, пора что-то новое придумывать. Все. Кончилась война. Мы сами - из Приднестровья!"
  

Оценка: 9.82*12  Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2018