ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Осипенко Владимир Васильевич
Отец

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
Оценка: 9.59*34  Ваша оценка:


Мой отец со своим, моим дедом Григорием. []

Отец

Жизнь прожить -- не поле перейти.

  
   Я стоял у братской могилы на деревенском кладбище в селе Чайковка и не верил своим глазам: "Осипенко Василий Григорьевич. 1926--1944 г.г."
   --  Батя, что это?
   --  Это не что, а кто. Это Вася "Маленький". Мы сидели с ним за одной партой. Одногодки, у нас фамилия, имя и отчество одинаковые, на улице звали по деревенским кличкам, а в школе -- "Большой" или "Маленький"... Ему повезло, он успел через Днепр переправиться, а меня с колхозным стадом фашист прихватил на правом берегу и завернул обратно.
   --  Какое же это везенье, раз погиб...
   --  Иногда, сын, лучше погибнуть с оружием в руках, чем пухнуть от голода и ждать, когда тебя сожгут...
   Сказал и осёкся. На эту тему у нас в семье было наложено негласное табу, но я пристал и, к моему удивлению отец заговорил, останавливаясь, как бы заглядывая внутрь себя и переживая всё заново. Он был рад, что я живым вернулся из Афгана и счёл меня, наверное, достаточно взрослым, чтобы понять его.
  

* * *

  
   В Германию он попал "по блату". Не брали его год, а мачеха сговорилась со старостой, выправила ему метрику -- приписала два года, только чтоб ее мужа, деда моего Григория, не забрали. Парень большой, видный, никто 14-ти лет не давал. А немцу-то и подавно всё равно: загнали в вагон -- и вперёд, на трудовой фронт Великой Германии.
   Без малого три года батрачил на ферме. Всяко бывало, но деревенского парня не испугать работой. Неволя, унижения и постоянный голод -- вот, что было самое тяжёлое. Не с кем даже словом на родном переброситься. Только две дочери бюргера учили языку и проявляли какую-то заботу. Особенно младшая, Эльза. От неё-то и узнал, что на Востоке у немцев совсем не здорово, а скорее наоборот.
   Не случись беда с хозяйским быком, может, и дождался бы там конца войны. Но напоролся тот на что-то острое, за недосмотр грозила расправа. Не стал отец дожидаться и побежал. Через всю Германию прошёл, а в Польше попался. Немецким языком владел без акцента, мог ответить и соврать, а с польским туго, да и документов никаких. Нарвался на облаву и попал в лагерь. Ночью бараки и колючая проволока, а на день забирали на работы. Там иногда оставляли без присмотра. Поэтому второй раз бежал днём. Поймали через две недели ещё в Германии. Избили, потравили собаками и бросили теперь уже в настоящий концлагерь -- с вышками, колючей проволокой под напряжением и крематорием. Работа под конвоем и еды практически никакой. Кто ослаб, стал пухнуть, выводят из строя и в спецбарак. Больше их никто и никогда не видел. Видели только дым из трубы. Все прекрасно понимали, что к чему, но старались держаться. Хотелось выжить. Назло и вопреки всему! Только как без еды?! Поэтому корм по очереди воровали на полях по ночам.
   Однажды отца ещё с одним хлопцем прихватил патруль в поле, где они запихивали под робы кормовую свеклу. Побежали и свалились в яму из-под силоса. Сначала к яме подбежала овчарка, но отец тихонько свистнул, и она замолчала. Потом к краю ямы подошел пожилой немец с винтовкой наперевес. Мысленно уже попрощались с жизнью. А тот посветил на них фонариком, удивлённо посмотрел на собаку и кричит напарнику, мол, в яме нет никого. Фриц в одну сторону, а они обратно в лагерь, не вернутся к утру -- весь барак в крематорий. Свёклу принесли с собой. Без еды нельзя, а то следующей ночью им опять идти. Побратались они с тем черниговским парнем и поклялись породниться, если останутся живы. Мало кто продержался в этом лагере больше двух месяцев, а их освободили американцы на 92 сутки!!!
   --  Так это его дочерью меня пугали, что в Чернигове моя невеста растёт? -- спросил я отца.
   --  Ею. Только что с вас взять? Слушай дальше.
   Освободить-то освободили, переодели, еду дают, но за проволоку не выпускают. Работу проводят: вас, мол, в Советском Союзе предателями считают и в лучшем случае вас ждут сибирские лагеря. Оставайтесь...
   Тех, кто отказался, передали нашим. И опять колючая проволока и беседы, больше похожие на допросы. Весна, победа, а они по-прежнему под конвоем и за колючкой. В конце концов, отфильтровали, посадили в вагоны и на Родину, восстанавливать разрушенный Донбасс. Самое невыносимое было то, что окна в вагонах опять с колючей проволокой, а в тамбурах часовые. Не выдержал этого отец и спрыгнул с поезда, когда проезжали по Житомирской области. Стрельнул часовой в темноту два раза, а эшелон останавливать не стали. Ещё затемно добрался до Чайковки, погулял до утра и на попутках отправился в районный военкомат. Его год, ещё в 44-м попал под мобилизацию!
   Так началась срочная служба. Мечтал хоть какого-то фашиста встретить с оружием в руках. А попадались всё больше бандеровцы. Да и те постольку, поскольку батальон занимался разминированием в Западной Украине.
   Однажды в деревне остановились на постой. Смотрят, хозяйка одна живёт, а хлеба на столе и в печи на целый батальон хватит. Сама всё приговаривает:
   --  Та сидайтэ, хлопцы, та кладить свойи кулэмэты, що вы йих в руках дэржитэ?
   А сама ножом по столу та-та-та, пауза, та-та-та! Как будто кому-то говорит, что их трое. Отец тогда громко:
   --  Пойду-ка я посмотрю, кто у тебя на чердаке прячется.
   Сам хозяйку вперёд толкает и свою шапку ей на голову. Только эта шапка из люка высунулась -- бах! И хозяйка слетела с лестницы. Пуля как раз на палец ниже звёздочки вошла. Не повезло в тот раз ни хозяйке, ни посыльным из леса за хлебом...
   Однако служба отцу нравилась и служить хотелось. Боялся, наверное, чтобы новая война не застала без оружия в руках. И до того это желание в нём было сильным, что на генном уровне передалось, видать, мне, а через меня и моему сыну -- военному лётчику. Отец офицером не стал, хотя пять раз поступал в военные училища, сдавал все экзамены, но мандатная комиссия за "немецкое" прошлое не пропускала. Остался на сверхсрочную. Военную косточку имел настоящую, знаю из рассказов сослуживцев и мамы.
  

* * *

   Кстати, о маме. Присутствовал как-то бравый старшина в винницкой Калиновке то ли на венчании, то ли на сватовстве или сговоре. Почему-то родители эту тему замалчивают. Но мы с сестрой потихоньку всё-таки выпытали. Короче, увиделись они первый раз за столом, где мама была невестой, а отец -- приглашенная "сбоку припёка" со стороны жениха. Загорелый до черноты то ли цыган, то ли грузин чем-то приглянулся дивчине. Посидели-посидели, даже толком словом не перекинулись, только отец посадил её в машину и увёз в свою Чайковку, о чём на протяжении последующих почти 50 лет ни разу не пожалел. Там сразу и сыграли свадьбу. Так что отец вернулся в полк уже с законной женой.
  

* * *

   Офицеры-фронтовики себя повседневной рутиной не утруждали -- всё на старшинах и сержантах. Даже знаменитая фраза Жукова "Армией командую я и сержанты" -- из того времени. Отец старшина роты, а подчинённые -- наполовину только что освобождённые по амнистии заключённые.
   1953 год за окном. Знакомство. Старшина, как и положено, в 6:00 заходит в расположение. Казарма спит. Двести человек лежат в кроватях и по команде "Подъём!" не шевелятся. Дежурный ещё раз подаёт команду, сержанты дублируют. Встали и лениво потянулись из казармы самые молодые. Сержанты с кого-то сдирают одеяла. В ответ злобный мат и угрозы. Тогда отец берёт в руку табурет и, пока от него не осталась одна только ножка, молотит "спящих" куда попало... "Проснулись" и выскочили почти все. Подходит к последнему. Тот отбрасывает одеяло и начинает лезвием резать себе живот. Батя внимательно смотрит и говорит:
   --  Что ты так режешь, что только кишки появляются? Ты режь, чтобы из тебя всё говно вышло.
   И с этими словами лупит ножкой... Придерживая внутренности руками, и самый блатной выскочил из казармы. За ним с окровавленной ножкой от табурета вышел старшина. На стоявшую перед входом в казарму роту эта картина произвела неизгладимое впечатление.
   После этого достаточно было услышать звук мотоцикла, на котором приезжал отец, что бы через 15 секунд в казарме не было ни единого человека. Вот стоит один раз людям доходчиво объяснить и...
   Хотя не всё так просто. Через неделю урки решили "подломить" сельмаг. Батя, прознавший про это от доверенных лиц, с участковым садится в засаду. Стоит он под вешалкой, там плотно пальто драповые висят. Заходят трое под утро без звука. Двое консервы да водку по карманам распихивают. А один сразу к вешалке, хватает все пальто в охапку и пытается одним движением снять. Раз... Что-то не идёт, уж больно тяжелы. Отец, которого урка обхватил за ноги, пальто раздвигает и пистолет прямо в лоб. "Выходи строиться!"
   Четверых за воровство и членовредительство отправили опять в зоны, а оставшиеся "пришипились". Смотрят исподлобья. Команды выполняют, но спиной не поворачивайся...
   Выбрал отец троих самых авторитетных и отправил к себе домой дрова пилить. К кому идут, не сказал. Мать проинструктировал, чтобы после работы хорошенько накормила. Время голодное было. Солдатский паёк никогда не блистал изобилием, а в те времена и подавно. Попилили и порубили бойцы все дрова, хозяйка за стол зовёт. Мало того, что картошка с укропчиком и шкварками, малосольные огурчики со своего огорода, так ещё и бутылку "казёнки" на стол поставила. Выпили, закусили хорошенько, глазки заблестели, стали они матери разные сальные предложения делать. Та инструкцию помнит, подыгрывает. И вот, когда, казалось, что всё прекрасно... открывается дверь и заходит старшина. В первую секунду показалось, что солдаты сейчас повыпрыгивают в окно. Батя и говорит:
   --  Ну, что рты открыли? Раз зашли в гости, давайте закусим, поговорим...
   После этого разговора случился психологический перелом. Что они рассказали, никто не знает, но рота встала на ноги. Порядок, дисциплина -- лучшая в гарнизоне. Лично командующий округа инженерно-саперную роту брал в Киев из Новоград-Волынска для участия в параде. Не знаю, как для кого, для меня это показатель!
   --  Ты, отец, прям Макаренко. А если бы они чего с матерью сделали?
   --  Так я сидел с самого начала застолья в спальне и ждал момента.
   --  И что бойцы? Не вспоминали табурет?
   --  Нет. Ни тогда, ни после. А продали меня как раз офицеры.
   Меня эта фраза резанула сильно. Но слов из песни не выбросишь.
   Отец посмурнел лицом и продолжил.
   --  Через год в нашей семье родилась девочка, моя сестра, а через два был её день рождения. Я тоже присутствовал, но в качестве орущего-сосущего, всего-то было три месяца от роду.
   Поделал старшина свои дела в роте и собрался помогать жене готовиться к встрече гостей. Жили хоть и небогато, но дружно. Бывало, что в доме и соли не было, но отец никогда ничего не приносил со службы. Что надо, мама могла тайком у отцовых сослуживцев, таких же старшин, попросить, а ему даже не заикалась. Один раз нарвалась и зареклась. Так вот, перед обедом лейтенант из их роты попросил машину съездить за дровами. Отдал отец путёвку и ушёл домой. Радостные заботы, гости, тосты-поздравления, веселье в разгаре, дым коромыслом, песни... Заходит уже под вечер лейтенант и просит расписаться в путёвке. Отец удивляется: что, сам не мог? Тащит за стол, но лейтенант упёрся, схватил путёвку и убежал. Через полчаса посыльный от командира полка за отцом. Тот отвечает, что в таком виде к командиру не пойдёт (тоже мне, педант!). Ещё через час приехала машина с вооружённым караулом и увезла отца прямо из-за стола на гауптвахту. Оказалось, лейтенант, пока ездил за дровами, сбил насмерть пацана и уехал с места происшествия. А по документам во всём виноват отец. Двадцать свидетелей подтверждали, что он был дома, а следователю хватило одной путёвки и показаний лейтенанта. Отец от такого предательства опешил и отказался отвечать на вопросы. Результат -- десять лет колонии строго режима!!!
   Скора была Фемида на расправу! Матери понадобился год, чтобы со мной наперевес и за руку с сестрой дойти до Верховного суда и доказать невиновность отца. Судимость сняли, а кто вернёт год жизни и веру в справедливость? Закрылся отец, затосковал и запил. Из армии ушёл. Работал на разных должностях, много раз предлагали вступить в партию, отказывался. Это было второе, после мачехи, большое предательство в его жизни, он его пережил.
  

* * *

  
   Третий раз его предало государство. Только никак в толк не возьму, какое. У нас развал, а в Германии слияние... Я просил отца плюнуть и не обращать внимания, но для него это было делом чести. Дело не в деньгах, хотя с них началось. Стала Германия выплачивать за труд насильно угнанных в годы войны молодых людей какие-то крохи. Подал и отец свой запрос. Парню, которого угнали вместе с ним с одной улицы, пришли какие-то марки, а отцу ответили, что такой по документам не числится. Может быть, из-за липовой метрики года не бьют? Подтверждение какое-то надо!!! Гада того найти, который собаками травил, что ли? Не дождался, блин, чтобы в концлагере справку по всей форме выписали... Или, может быть, он сам рванул приобщаться к "великой немецкой культуре"? А чиновники -- что у нас, что в "самостийной" -- везде одинаковые: "Проходите, вас здесь не стояло"... Захандрил мой батя, сник и умер. Хотя врачи, полгода назад оперировавшие его запоздалый (69 лет!) аппендицит, говорили: "У вашего деда воловье сердце!".
   Земля -- пухом. Отболела душа. Могу спокойно анализировать. Не скажу, чтобы много или вообще он специально занимался моим воспитанием. За всю жизнь всего врезал два раза, когда просто невозможно было отказать. Ни мелочной опеки, ни нравоучений за промахи. В мои дела никогда не вмешивался. Нет, вру, было дело...
   Лейтенантствовал я в Литве, а он с мамой в гости на Первомай приехал. Сидим в крохотной "семнадцатке" вечером, разговоры разговариваем. Стук в дверь. Открываю -- стоят мои бойцы, которых утром с речами и грамотами, под "Прощание славянки" торжественно проводили на "дембель" и отправили на автобусе в Вильнюс. Уже перешитые, с аксельбантами и чемоданами, стоят мои орлы! Я остолбенел. С одной стороны, полное нарушение всех уставов и инструкций, с другой -- они сами ко мне пришли... Женщины засуетились, проходите, садитесь за стол, мы сейчас чаю. Кое-как гвардейцы всемером разместились за крохотным столом, перед каждым чашка с чаем. И тут вмешался отец:
   --  Вы, бойцы, не обижайтесь на своего лейтенанта, молодой ещё, -- и ставит на стол бутылку водки.
   По одобрительному гулу понял, что ребята именно этого и ждали. Это я сейчас понимаю, что им очень важно было выпить со мной на равных, как отслуживших, как выполнивших долг, как имеющих право... Сколько они там посидели, полчаса? Но сколько нужного успели мне сказать, от скольких ошибок предостеречь. Когда стали наперебой перекрикивать друг друга, вдруг один говорит:
   --  Пацаны, ша... Тут ребёнок спит.
   --  Не бойтесь, -- говорю. -- Это сын, военный ребёнок, может спать под канонаду полковой артиллерии.
   Когда они ушли, отец говорит:
   --  Ты думаешь, они не могли найти, где выпить? А то, что вернулись за сто километров и пришли к тебе, это показатель. Цени...
   Больше ничего не сказал, но я понял, что по какой-то своей отдельной шкале ценностей поставил мне зачёт, и мне было приятно.
  

* * *

  
   По интересной методе отец учил меня водить. Сколько себя помню, у нас всё время был мотоцикл, а тут в начале семидесятых появился "Жигуль". Господи, как мне не терпелось на нём покататься! Отец со двора, я за руль. Просто сижу и вдыхаю этот божественный запах нового автомобиля. Потом ключ в замок, потом завёл, потом об стенку... тюк! Затёр, замазал, потом опять. Короче, всё, что было на автомобиле помято и поцарапано, всё было моё. Потом годовалый сын со своей сковородкой из набора детской посуды протюкал деду фару. Хоть бы слово сказал! Мама -- да! Она переживала. Отец, может, тоже, но никогда не укорял. По молодости, пока даже прав не имел и мозги были жидкие, я не ездил, я просто низко летал. Отец сидит рядом и терпеливо ждёт, когда я поумнею.
   Так же терпеливо сносил, когда я что-то пытался сделать, а вместо этого портил материал и ломал инструмент. Если спрошу, покажет как. Таким образом научился я у него многому. И пригодилось мне это в жизни не раз. Только как он с собаками управлялся, до сих пор не пойму. Как-то спросил:
   --  А с собаками ты где научился ладить?
   --  Не учился. Это, сколько себя помню, как-то само собой получалось.
   Любая псина через пару секунд общения с отцом ложилась на спину и подметала хвостом землю. Однажды на проводах батальона из Закарпатья сидели у одного зажиточного селянина и пили, как водится, самогонку. Дёрнул того чёрт сказать, что у него очень злая собака, чтобы гости дорогие были поосторожнее. Отец, которому после первой водка больше в рот не лезла, тут же потихоньку пару костей со стола и к собаке. Посидел с ней возле будки, отвязал и... она от него ни на шаг. Пёс здоровый, холёный, чистый немец, это вам не какой-нибудь кабыздох...
   Стоит на следующее утро эшелон под парами, а вчерашний хозяин достаёт отца:
   --  Люды бачылы, що собака за вамы пийшла. Виддавайте, добродию...
   Отец отвечает:
   --  Всё наше -- в эшелоне. Вагоны открыты. Собаке пасть не заткнёшь. Ты хозяин, иди, зови, забирай.
   Прошёл тот по всем вагонам. "Люкс!" да "Люкс!". Тишина. Прошёл весь эшелон, возвращается к отцу.
   --  Выбачайте, набрехалы люды.
   Ну, бате и засвербило.
   --  Нет, -- говорит, -- не набрехали. Только если он по моей команде выскочит, отдашь мне.
   --  Давайте. Не бувае так, щоб хозяина пэс не послухав...
   --  Люкс, ко мне!!!
   Прямо из того вагона, где они стояли, из-под кровати, на которой сидела мама и покрывало свисало до пола, вылетел пёс и встал рядом с отцом. Хозяин только рот открыл.
   Успели они до отправки эшелона раздавить поллитру, и остался Люкс с нами. Удивительного ума была собака. Первые годы, пока родители строились в Житомире, в доме не знали замков. Взрослых всех пропустит и будет держать до тех пор, пока кто-то из своих не вернётся. Детей наоборот, меня с сестрой, как свинья, носом во двор, а чужих со двора. А ведь никто не учил!
   Так и погиб на этом посту. Сосед-рецидивист отравил, которого Люкс однажды продержал в нашем сарае до прихода отца, при попытке украсть курицу. Запомнил, мразь, и отомстил...

* * *

  
   Нелёгкая судьба досталась моему отцу, но я ни разу не слышал, чтобы он жаловался на неё. Да и вспоминать любил не очень. Только при случае, как у памятника или при встрече с друзьями хмель язык развяжет. А ведь повидал и пережил -- никому не пожелаешь. Когда в начале тридцатых от голода умерла его мама -- с ранней весны на подножном корму. Ел все, что удавалось найти или поймать. Ноги отогревал в коровьих лепёшках, перебегая босыми ногами от одной проталины к другой. Только стал входить в силу и есть хлеба досыта, пришёл фашист... Не получи он с детства такую закалку, смог бы выжить в Германии? Сомневаюсь...

* * *

  
   --  Бать, а почему "Пэчэный"? Меня в детстве в твоей деревне так называли.
   --  Это от моего прадеда деревенская кличка прилипла. А может и ещё дальше. За непокорность. Что ляхи, что свои паны сначала пороли батогами, потом жгли железом.
   Видать, и у далёких наших предков по мужской линии характер был не сахар, а я на внука обижаюсь!

* * *

  
   Вот записал и ладно. Пусть все мои внуки знают и помнят прадеда Василия Григорьевича... Именно Григорьевича, потому что другой прапрадед по женской линии Иванов Василий Егорович, тоже хлебнул "немечщины", будь она проклята, и лагерей (как же -- власовец, раз попал в плен со Второй Ударной Армией). Так же молчал, а на расспросы, выпив рюмку, только горько плакал, как ребёнок. Такая в этих слезах была безысходность и обида, что не передать словами.
   Живите, внуки, долго и счастливо, но помните, что пришлось пережить вашим прадедам.
  

Оценка: 9.59*34  Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2017