ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Петров Виктор Евгеньевич
Проверка на "пацана" и обстрел "Градом"

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
Оценка: 6.60*31  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Часть 9 из книги "Два Кавказа Виктора Петрова"

Продолжение

20 мая 2000 года. Смена Джандуллы. Самого его нет. Он в Москве. Собирает дань с группировок. Света готовит завтрак. Мы с Длинным пилим дрова. Мне поминутно приходится напоминать ему о том, что двуручную пилу надо вытаскивать на себя. Длинный сачкует и только держится за ручку пилы, отчего таскать её мне только тяжелее. Когда надоедает выталкивать полотно на Длинного, я просто не делаю этого. Процесс останавливается. Терентьев спохватывается и вытягивает пилу на себя. Два-три цикла он еще пилит, а потом снова начинает сачковать. Процесс повторяется.

Мне надоело ругаться с Длинным. Я просто действую, чем и выражаю свое недовольство. Пусть ругается с Кузьминой. По-моему, это доставляет ей некое удовлетворение.

Кузьмина зовет нас есть. Но мы продолжаем пилить. Нужно, чтобы команда поступила не от неё, а от одного из охранников.

- Виктор, Длинный, - негромко кричит Саламбек Бараев, - идите жрать!

Мы бросаем пилить и идем к костру. В это же время со стороны Самашек появляется Анзор-боксер. В руках у него грязная чашка и гнутая алюминиевая ложка. Он подходит к нашему костру, деловито заглядывает в котелок и накладывает в чашку макароны.

- Если вам будет мало, - говорит он, - на обед сварите больше.

Мы молчим. С макаронами Анзор снова уходит в лес.

Когда поели, Света тихо сказала мне.

- Вы там пилили, а я, как мне кажется, слышала крики и стоны.

- Ты думаешь, Анзор понес макароны туда?

- Да, - сказала она. - Если бы кого своего кормил, то не стал бы брать из нашего котелка.

Она была совершенно права. Анзор понес пищу не мусульманину.

- А в какой стороне ты слышала стоны? - спросил я Свету.

Она едва заметно кивнула с ту сторону, в которую и ушел Анзор.

- Эй, там! У костра! - прикрикнул Саламбек. - Прекратите разговаривать. Отправляйтесь пилить!

Света вряд ли ошибалась. Именно в той стороне были два заброшенных блиндажа, в которые я ходил с Лечей за ботинками. Значит, у бандитов появился еще один заложник? А может быть это солдат?

Пилили дрова ещё около часа. В лагере снова появился Анзор. Он подошел к нам.

- Хватит пилить! - распорядился он. - Пошли за мной.

Анзор ехидно улыбался и потирал руки. Ничего хорошего это не предвещало. В лагере уже было полно народу. Появились Ильман и Умар. Анзор от нетерпения нарезал круги по центральной поляне. Он был возбужден. В руках у него целлофановый пакет, скрученный жгутом. Он поджег его и наблюдал, как на землю с жужжанием капают горящие капли.

- Виктор, - крикнул он мне, - раздеться до пояса.

Я снял рубашку.

- Ко мне, я сказал! - скомандовал он, и, обращаясь к охранникам, что-то произнес по-чеченски.

Те заржали.

- Проверим, короче, на пацана, - разухабисто улыбаясь, сказал Умар.

- Принять упор лежа! - снова скомандовал мне Анзор.

Я повиновался. Охранники подтянулись к нам.

- Отжимайся, - скомандовал Анзор и я начал отжиматься от земли на руках.

Но то, что последовало потом, поразило не только меня, но даже Лечу Хромого, который стоял чуть поодаль и наблюдал за происходящим. Анзор начал мне на спину капать расплавленным горящим целофаном. Каждая капля жужжала и впивалась в спину нестерпимой болью. После десятой я вскочил на ноги.

- Кто тебе разрешил подняться?! - заорал Анзор и с размаху дал мне пинка, но потом заметил Лечу, который подходил к нам, и замолчал. Леча осмотрел мою спину и сказал:

- Одевайся.

Я отдирал от спины приклеившиеся к ней капли. В воздухе отчетливо пахло сгоревшим мясом. "Сволочи! Мусор! Звери!" - думал я и стискивал зубы от боли, которая подкатывала с каждой секундой.

- Намочи какую-нибудь тряпку и приложи к спине, - сказал мне Леча и отошел в сторону. Я намочил рубашку, одел. Стало значительно легче.

- Нормально, Виктор! - говорил Умар. - Ты прошел испытание на пацана.

Умар любил похвастаться знанием тюремного жаргона. Во-первых, все люди делились у него на пацанов и не пацанов. А уж "не пацаны" подразделялись на множество категорий. Меня Умар относил к бедолагам.

А между тем, Анзор скрутил новый жгут из целлофанового пакета, взял у Умара зажигалку и ушел в лес. Минутой позже за ним убежал Саламбек.

Я шил для Лечи поясной подсумок из кожи старых ботинок. Спина горела. Приходилось каждые пять-семь минут смачивать рубаху. Несколько раз из лесу со стороны заброшенных блиндажей доносились стоны.

Саламбек с Анзором вернулись только к обеду. Глаза Саламбека горели. Он нетерпеливо помахивал гибким, но крепким прутом орешника и зыркал глазами по сторонам. Наконец, взгляд его остановился на Терентьеве. Саламбек подошел к нему и начал избивать прутом. Терентьев шарахнулся в сторону.

- Стоять! - заорал Саламбек и бил Длинного до тех пор, пока не сломался прут.

- Напился крови, - шептала мне Кузьмина. - Это они оттуда приходят такие.

- Откуда ты знаешь? - спросил я её.

- Сам что ли не видишь?!

- Ты думаешь, там солдат? - тихо спросил я.

- Наверняка, - ответила Кузьмина. - А скорее, контрактник.

О том, что к контрактникам чеченцы относятся значительно хуже, чем к солдатам и офицерам федеральных сил, мы знали давно. Дай бог, чтобы того парня не замучили до смерти.

Пришло время идти за водой. Сопровождать нас пошли Саламбек с Анзором. В руках у каждого были ореховые прутья. Под их ударами мы бежали до реки. Под ударами наполняли бидон, и, едва живые, бежали с полным бидоном, стараясь увернуться от ударов. Особо больно мне доставалось по спине. Рубашка пропиталась кровью. Я с удивлением замечал, что мокрая от крови рубашка уменьшала боль от ожогов.

Этот день тянулся долго. Вечернюю молитву мы дождались и поблагодарили аллаха, что она есть. Нас заковали в наручники, и, казалось, оставили в покое. Анзор затянул высоким голосом:

- Бисмиллях ир рохмани рохим. Альхамдуллила хти роббиль алямин...

Я давно уже выучил эту молитву наизусть. Начал уже засыпать. Но молитва закончилась, и эта мерзость захотела песню. Это значит, что петь должен я. И только затянул "Эх, дороги", как Леча-младший меня остановил.

- Пусть поет Света, - приказал он.

Дело снова обретало дурацкий и знакомый оборот. Надо просто петь, как умеешь, а они сами остановят. Невозможно же слушать, как поет человек, не умеющий этого делать. Ну, посмеются. Ну, поприкалываются. Но бить не будут. Это главное. Кузьмина же начинала в этих случаях кочевряжиться: не умею, не знаю и прочее. И результат был один: после побоев петь заставляли. Грудным голосам она всегда запевала "Наш паровоз, вперед лети..." Но сегодня был особый день. Сегодня они напились крови. Леча-младший схватил железный совок для мусора и полез наверх, к нам. Он в кровь избил ноги Кузьминой. Досталось и Длинному. До меня кровопийца просто не достал. А Кузьмина все же запела сквозь слезы и сопли. Потом спел Длинный. Не оставили в покое и меня.

Сразу после молитвы Саламбек ушел к пленному. Когда же вернулся, стал искать предлог, чтобы еще кого-нибудь помучить. Когда ему сказали, что Кузьмина не хотела петь, он схватил палку и начал ею бить нас всех. Тут уж без разбору. Все это свинство прекратила только канонада ночного обстрела Самашкинского леса. Все притихли. Я заснул под канонаду. Раньше не мог, а вот теперь заснул.

На утро в лагерь пришел Леча Хромой. Охранники по одному, по двое, уходили мучить солдата. Приходили возбужденные и принимались за нас. Длинному доставалось больше, потому что он не был занят работой. Ильман с Анзором посадили его в гамак и стали раскачивать. Длинный не удерживался и вылетал оттуда. Пинками его снова загоняли в гамак и раскачивали, что есть сил. Я чувствовал, что скоро доберутся до меня. Они уже шли ко мне, когда в лагерь вошел Кюри Ирисханов и Бислан. Все сразу стали на голову ниже, но я заметил, как зло блеснули в мою сторону глаза Ильмана.

Я не знаю, что сказал им Кюри, но и Анзор, и Ильман отошли в сторонку и совещались. Потом Анзор подошел к бидону с водой, чтобы якобы напиться, толкнул его коленкой и опрокинул. Вода вылилась.

- Виктор! - завопил Ильман. - Это ты так поставил бидон, что он едва стоял? Собирайтесь с Длинным за водой! Быстро!

"Будут бить" подумал я. Мы с терентьевым привязали бидон к перекладине и положили ее на плечи. Из лагеря вышли спокойно, но, как только блиндаж скрылся за деревьями, эти два бешеных козла погнали нас бегом, подгоняя пинками и прикладами автоматов. Пока мы набирали воду, били палками, а как только мы подготовились к обратной дороге, стали избивать кулаками. Анзор бил Терентьева, Ильман - меня. Кулачищи у него огромные. Бил по ребрам так, что они трещали. Я не помню, сколько это продолжалось, и как я оказался на земле, но когда поднимался на ноги, понял, что дела мои плохи. Всякое движение вызывало дикую боль.

- Схватили бидон! - орал Ильман. - Бегом марш!

Какой там бегом! Доползти бы... Но пришлось бежать. Иначе убили бы. У Ильмана вокруг губ засохла белая пена, у Длинного - кровь. Себя я не видел, но, когда мы вбежали в лагерь, думал, что уже умер. А тут еще Кюри уронил в блиндаже под нары обойму и велел мне ее достать. В другое бы время - дело не хитрое. Туда просто трудно подлезть, но я это проделывал не раз, убираясь в блиндаже. А сейчас...

Скрипя зубами от боли, протискивался между деревянных стоек, добрался до обоймы и понял, что назад мне не вылезти. Минут пятнадцать старался продвигаться задним ходом, но боль в грудной клетке становилась все сильнее и нестерпимее. Я позвал на помощь Бислана. Тот пришел, удивился просьбе, но вытащил меня за ноги из-под нар. Я ему сказал о том, что у меня, возможно, сломаны ребра. Бислан велел раздеться. Пощупал ребра и сказал:

- Вот эти два. Очень возможно, что перелом. Рентгена у нас нет, но нужно туго перевязать чем-нибудь. А это что у тебя на спине? - он увидел следы побоев палкой и ожоги от целлофана.

Я рассказывал, а его лицо все больше серело. Он прекрасно понимал, что нас избили в пику Кюри, в пику ему самому, но что делать - не знал.

Когда я вернулся к костру, Кузьмина обрабатывала раны Длинному. Потом они вместе затянули мою грудную клетку грязной простыней. Стало полегче.

Утро 3 июня выдалось дождливое. Едва закончился дождь, мы начали готовить себе скудный завтрак. Костер долго не разгорался и дымил. Света достала пачку "Макфы". Макароны промокли даже в целлофановой упаковке. Мы с Терентьевым готовили бидон, чтобы идти за водой. В этот момент раздалось далекое "ду-ду-ду-ду". Все моментально замолчали и замерли. Потом ахнуло, как в барабаны. Взрывы снарядов "Града" накрыли полосу ближе, чем в километре к югу от лагеря. Все облегченно вздохнули, но не успели сдвинуться с мест, как услышали новое "ду-ду-ду-ду". И снова напряженное ожидание. Через пару секунд услышали характерный свист падающих снарядов, а еще через мгновение - не менее характерный треск взрывов. Этот треск означал только одно: взрывается прямо у нас над головой. Краем глаза я заметил, как подломилось чуть выше середины и падает прямо на наш костер стоящее рядом дерево. Заметил, как Кузьмина побежала к блиндажу, а падающее сверху дерево чуть задело её веткой. Листья и мелкие ветви, посеченные осколками снарядов, густо падали на поляну лагеря. Все бросились в блиндаж. Нас обстреливали "Градом".

Перед входом в блиндаж упал Бислан. Через него попытался перепрыгнуть Ходжи, но поскользнулся в грязи и упал рядом. Я рванул к блиндажу и с досадой заметил, как скользят мои ботинки в глубокой грязи добротного чернозема. Время противно замедлилось. Я понимал, что уже могу быть раненым, но не замечать этого в горячках. Я буквально протискивался через вязкий воздух, чувствовал напряжение мышц и сухожилий - не порвать бы. А сверху "треск", "треск" и "вцссс", "вцссс" - это секут ветви осколки. А может, и меня уже посекли, да только я пока еще не почувствовал. А может, и Бислана задело. Он лежит, прикрыв руками голову. Как оказался в блиндаже, не помню. Меня кто-то ощупывал. Спрашивал, не ранен ли. К моему удивлению, это был Ильман.

- Кажется, все в порядке, - ответил я и тут же получил в ухо.

Света и Терентьев тоже были здесь. Лезть наверх не хотелось. Там мы были более уязвимы при попадании снаряда рядом с блиндажом. Но пришлось залезть наверх. Заставили. Да еще и пристегнули друг к другу наручниками. А тут новый залп - и опять снаряды рвутся прямо над блиндажом. Спасибо тебе, Самашкинский лес. Своими вековыми деревьями ты спасал нас. Ни один снаряд не долетал до земли.

Следующий залп накрыл полосу северо-западней лагеря и обстрел прекратился. Надо будет подойти к Кюри Ирисханову с нашим самым больным вопросом о переговорах по освобождению. Кюри добрый, если даже ничего не происходит, соврет, успокоит. Жить станет легче, если наше существование можно назвать жизнью.

Кюри был обеспокоен, отдавал какие-то указания, бандиты бегали. Он подошел, велел снять с нас наручники и сказал:

- Позавтракайте и будьте готовы...

В это время его отвлекли, а нас вытолкали на улицу. Огромный ствол лежал прямо у нас на кострище. Я заметил, как Кюри, одетый в красную майку, уходит из лагеря в сторону Самашек.

Ко мне подошел незнакомый боевик.

- Виктор, не узнаешь? - он добродушно улыбался, а я не знал, как реагировать. Видел его, как-будто, впервые. Боевик, а может и не боевик, ведь он был одет в гражданское, махнул рукой и уселся в относительно сухую траву под деревом. Я облегченно вздохнул. Попробовал сдвинуть ствол дерева с кострища. Бесполезно. Кузьмина, нагнувшись, проверяла целостность наших запасов пищи. Она прошептала мне:

- Ты что? Правда, его не узнал? Это же Зуб!

Черт возьми! Только Зуба еще здесь не хватало! Но тогда я еще не знал, насколько изменился этот человек с тех пор, как охранял нас в Грозном. Он повоевал.

Всего час прошел после обстрела. Солнышко уже подсушило землю. Мы с Терентьевым распиливали свалившееся в костер дерево, чтобы освободить нашу площадку. Сквозь густой подлесок я заметил красную майку возвращающегося Кюри. Через несколько секунд он вбежал в лагерь. Непонятно, зачем он говорил по-русски:

- На тропинке, метрах в трехстах, спецназ. Лес оцеплен войсками. Спецоперация.

Потом он говорил по-чеченски. Все сразу забегали. Бислан и Леча-младший схватили автоматы и побежали по тропинке в сторону, откуда пришел Кюри. И почти сразу же раздались выстрелы.

Лагерь мгновенно опустел. Из блиндажа вышел Адам с ударением на первую "а" и махнул нам рукой.

- Сюда! Быстро! - скомандовал он.

Мы подбежали к блиндажу. Адам сунул мне белый мешок из-под сахара.

- Здесь хлеб, - сказал он. - Понесешь.

Подбежал Кюри.

- Передвигаться тихо и строго за мной, - сказал он.

Мы двинулись за ним из лагеря. Зуб с двумя автоматами и увешанный гранатами остановился. Он что-то сказал Кюри.

Кюри оглянулся на нас.

- Туда нельзя, - сказал он нам. - Пойдем в другое место.

Нам, вообще-то, было все равно, в какое место идти. Зуб ушел вперед. Кюри и мы двинулись следом. Колонну замыкал Адам. Уходили на запад от лагеря. Перестрелка не умолкала, но звуки ее слышались уже не со стороны Самашек, а значительно южнее.

Мы шли уже больше часа. Шли по обрывистому берегу реки, поминутно останавливаясь и приседая около деревьев, чтобы не выдавать себя. В это время Кюри прислушивался, выбирал направление, отправлял вперед Зуба, а через минуту, когда тот издавал ртом и руками какое-то совиное уханье, мы отправлялись за ним.

Еще часом позже лес стали обстреливать из миномета. Спрятаться было негде. Когда мина завывала, падая к земле, мы приседали пониже. Кюри не приседал. Ему этого делать было не положено. Только однажды, когда мины засвистели особенно рьяно, Кюри пихнул нас в неглубокую ямку, а сам прислонился к дереву. Ухнуло так, что содрогнулась земля. Но мы-то уже знали, что раз ухнуло, значит не близко.

Часа через три вышли на берег небольшого озера. Видимо, это было одно из мест, где можно незаметно выйти из леса. Кюри и Адам долго вглядывались в кусты на той стороне озера. Потом Кюри сказал нам:

- На той стороне нас ждут федералы. Попробуем уйти в другом месте.

Но и в другом месте боевиков ждали федеральные силы. Вон они, наши парни! Как жаль, что вы не знаете, кто бродит у вас под носом.

Мы уже около часа отлеживались в сыром овражке. Страшно хотелось есть и курить. Адам курить не разрешал, но посмотрел на Кюри и сказал:

- Кури. Но, чтобы ни дыма, ни запаха, - и указал на самое дно овражка.

Там было особенно сыро. На каждой травке, на каждом листочке, сидел отвратительный, скользкий, дымчато-прозрачный слизняк. Некоторые заползали под штаны на ноги. Снимать их нужно было руками, потому что слизняки присасывались к коже. Некоторые лопались от прикосновения, и от этого становилось вдвойне противно. Кюри с Адамом поочередно помолились. Вместо умывания рук и ног они обтирали руки о кору дуба. По-моему, от этого руки становились только грязнее. Но у них так считается правильно.

Зуб уже давно был в разведке. От сырости мы начали подмерзать. Спросили у Кюри нельзя ли поесть? Тот отрицательно покачал головой.

- На шестерых у нас три буханки хлеба, - сказал он. - Неизвестно сколько будем прятаться. Неизвестно когда снимут оцепление. Хлеб нужно беречь. Потерпите.

К этому времени белый мешок, в котором я нес три буханки хлеба, мы уже выкинули. Слишком заметен он был. Две буханки я нес за пазухой. Еще одна была у Терентьева. Он-то больше всех и ныл по поводу жратвы.

Зуб вернулся только в глубоких сумерках.

- Снимают оцепление, - сказал он нам. - Скоро пойдем.

Пока они все трое молились, я услышал, а потом и увидел армейский ГАЗ-66 метрах в трехстах от нас. В него погрузились четверо солдат, и фургон уехал. Ни Кюри, ни Адам, ни Зуб не прерывали молитву.

В темноте идти было тяжело. Ничего не видно. Поминутно спотыкаешься о камни или коряги. Часа через полтора заметил, что проходим где-то рядом с лагерем. Я даже готов был поклясться, что лагерь был слева, совсем близко. В это время выяснилось, что Кюри и Зуб заплутались. Адам уже давно потерял ориентировку. Мы все медленнее шли, а я заметил, что вот сейчас мы снова проходим мимо излучины речки, через то место, где были полчаса назад.

Я сказал об этом Кюри. Мы остановились.

- Может, ты знаешь, где мы? - спросил меня Зуб.

- Вон там лагерь, - я показал налево.

Кюри едва заметно качнул головой. Зуб скрылся в указанном мною направлении. Мы присели. Очень хотелось есть. Как назло, из-за пазухи сильно пахло хлебом. Нельзя. Хоть бы маленький кусочек! В это время Адам тихо спросил:

- Длинный, ты чего жрешь?

Терентьев ответил не сразу, как будто дожевывая.

- Ничего.

Помолчали. Адам подошел к Длинному.

- Покажи, где у тебя хлеб?

Терентьев ничего не смог показать. Весь хлеб он сожрал.

Кюри был потрясен. Адаму и нам с Кузьминой этот факт не показался удивительным. Ради жратвы Длинный готов был на все. Он даже не задумывался над тем, что его будут бить. Что кусок здоровья, который он себе урвал, сожрав хлеб, будет с лихвой выбит побоями, которые Терентьев за это неминуемо получит.

- Я с тобой потом разберусь, - сказал Адам сквозь зубы.

- Я потерял хлеб по дороге, - попробовал оправдаться Длинный.

Адам отвернулся от него.

Зуб вернулся быстро. Он нашел лагерь. Ориентировка была восстановлена. Менее чем через час мы сидели на берегу реки. Я узнал это место. Здесь мы переходили речку по поваленному с берега на берег дереву в самый первый день после перехода в Самашки из Аргунского ущелья. Рядом со мною сидел Зуб и удивительно по-доброму говорил о том, как я приеду домой, как мне дадут какую-то там компенсацию, как хорошо я потом буду жить...

Мы с удовольствием жевали хлеб. Съели весь. Видимо, не придется нам ходить по лесу трое суток. Ждали Кюри, который должен был сказать, что делать дальше.

Но Кюри не пришел. Пришел Хасан. Мы перешли на ту сторону Сунжи. Поднялись по крутому косогору и оказались на окраине Самашек. В небе была полная Луна, одинокая лампочка на фонарном столбе освещала неуклюжую хижину. Домом назвать эту развалюху было невозможно. Из хижины вышел Ильман и подошел к нам.

- Ну, что? Виктор? - ни о чем спросил он меня. Просто так спросил, а я видел, что стыдно ему за свое убогое жилье. Он бы и рад виду не показать, да не может, не артист. И сразу же вспомнил я, как он хвалился своими бабами-массажистками. И он тоже понял, что я это вспомнил. И я его даже тогда пожалел.

Нас привели едва ли не в центр Самашек. Каменный заброшенный дом стоял на взгорочке. Может быть, раньше это было клубом. Может - школой. Нас посадили в подвал. И мы уже подумали, что раз про лагерь в лесу федералы узнали, то теперь нас устроят в селе, в доме. Кончится, наконец, этот страшный лесной беспредел. Мы опять были скованы наручниками. Но даже это не омрачало радосное предчувствие перемен, главная из которых, пожалуй, это то, что нас не будут ежедневно бомбить.

В подвал заглянул Хасан. Он принес пирог с капустой и сказал, что скоро за нами приедут. Машина - УАЗик - подъехала часа через полтора. С нас сняли наручники и повезли. Минут через пять остановились у круглой водонапорной башни. Оттуда вышел некто. Но, как только некто заговорил, мы все трое вздрогнули. Говорил Леча Хромой. Он выгнал нас из машины и велел идти за ним.

Прошли через овражек. Леча шел впереди с фонариком и длинным прутом орешника, который, выставив перед собой щупом, толкал вдоль тропинки. Я уже знал, что таким образом можно частично обезопасить себя от растяжек, заботливо оставленных для непрошенных гостей. Старался определиться и вспоминал карту, которую показывал мне Ассайдулла. На ней только в одном месте я заметил водонапорную башню рядом с Самашками. Если это была она, мы шли по направлению к лагерю. Но ведь это безумие! Про лагерь знают! Его бомбят! Его разбомбят, в конце концов! Наверняка мы идем в другое место!

Но мы пришли все в тот же блинжаж...

* * *

Вот, пока все, что написал. По плану, еще будет масса интересных подробностей. В том числе строительство новых блиндажей, прицельный обстрел лагеря по вине Лечи Хромого, смерть Терентьева, зимние купания в ледяной воде, расстрелы и закапывания живьем, смерть через "тарабуду" и "макумбу", встреча нового тысячелетия, лунное затмение и прочее. Для интересующихся исходом плена, проще сразу прочитать "Третий побег".

Виктор Петров


Оценка: 6.60*31  Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2015