ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Прокудин Николай Николаевич
Конвейер Смерти

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
Оценка: 7.94*168  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Это заключительная, третья, часть трилогии "Постарайся вернуться живым..." Первые две части вы можете скачать на моем сайте - http://afganwar.narod.ruЗаказать книгу у автора


Пояснения

   Кяризы -- разветвленная ирригационная система колодцев для орошения полей.
   БРДМ -- бронированная разведывательная десантная машина.
   "СПС" -- стрелковое противопульное сооружение из камней.
   "Утес НСВ", ДШК -- крупнокалиберные 12,7 мм пулеметы.
   "Ураган", "Град" -- реактивные системы залпового огня.
   "Крокодил" -- вертолет огневой поддержки "МИ-24".
   "Лепестки" -- противопехотные мины в форме лепестка.
   "Зеленые", "Сарбосы" -- солдаты афганской армии.
   МОН-100, МОН-50 -- противопехотные мины направленного действия.
   АГС -- автоматический станковый гранатомет.
   Подствольник -- подствольный гранатомет.
   "Итальянка" -- противотанковая мина.
   "Охота" -- противопехотная мина.
   Безоткатка -- безоткатное орудие.
   "Грачи" -- штурмовики "СУ-17".
   Ханумка -- афганская женщина.
   Дувал -- стена дома или забора.
   БМП -- боевая машина пехоты.
   Дукан -- афганский магазин.
   Бача -- афганский мужчина.
   БТР -- бронетранспортер.
   "Муха" -- одноразовый гранатомет РПГ-18, РПГ-22.
   "Василек" -- 82-мм автоматический миномет, транспортируемый на автомобиле или МТЛБ.
  
   Глава 1. Карательная операция
  
   Ночное небо простиралось над землей, словно гигантский черный шатер. На нем мерцали звезды, как всегда холодные и далекие. Легкий ветерок шевелил волосы, освежал лицо. Я постепенно приходил в себя.
   Да и как в этой ситуации не разнервничаться, если из ста тысяч возможных претендентов выбрали меня, единственного. Один шанс из ста тысяч. А ну, как и правда, получится? Я -- Герой Советского Союза!!! Москва, Кремль, академия...
   Тьфу ты, черт! Совсем ум за разум зашел. Иду, куда ноги ведут, дороги совсем не вижу. Удивительно, что об бордюры не запинаюсь и в густые колючки не забрел. Шальные мысли надо гнать из головы, а то так и до беды недалеко. Вознесешься в мечтах до самых небес -- вот тут-то тебя пуля на земле и срежет. Не летай, не воспаряй. Будь проще! Живи, как раньше жил.
  
   -- Эй, лейтенант, ты чего это сам с собой разговариваешь? Пьяный или совсем от войны чокнулся? Завоевался, служивый? -- услышал я сзади веселый женский голос.
   Я запнулся от неожиданности и чертыхнулся в сердцах:
   -- Черт побери! Понаставили бордюрных камней, чуть в темноте ногу не сломал.
   -- А ты ходи и под ноги гляди, меньше мечтай, -- насмешливо сказала, поравнявшись со мной, кладовщица Лариска.
   -- Да, что-то я действительно задумался, устал, наверное, очень. Не живем, а существуем, как собаки и даже хуже. У собак хоть отдельная будка есть, а нас общаги и той лишили. Из батальонного модуля выселили к бойцам в казарму. Один взводный на сейфе спит, другой -- на столе, а я обычно на полу -- в ленинской комнате на надувном матрасе.
   -- Бедненький! Надоела, наверное, жизнь половая? -- расхохоталась женщина.
   -- Жизнь половая не надоела, потому что ее нет совсем, а просто устал спать в спальном мешке на пыльном полу.
   -- Тебя даже жалко стало, пойдем чаем напою, хочешь?
   -- Хочу! Всего хочу-хочу!
   -- А вот насчет всего ты не угадал, место занято, пролетаешь как фанера над Парижем!
   -- Ну, чай так чай, -- вздохнул я и побрел следом.
   В крохотной комнате стояли шкаф, стол и две застеленные кровати. Близость женщины возбудила плоть, взбудоражила и только лишний раз расстроила. Я выпил, обжигаясь, большой бокал крепкого душистого чая с вареньем и на вопрос о втором бокале ответил согласием. Опустошил второй и попросил третий.
   -- Ты меня глазами съешь и скоро разденешь! Топай домой. Хватит сидеть и таращиться. Скоро Сашка должен объявиться. Зайдет, а тут молодой лейтенант меня компрометирует! -- рассмеялась Лариска и, потянув меня легонько за руку, вытолкнула за дверь.
   "Вот черт, как все нелепо получилось", -- рассердился я на себя. Зачем пришел? Сам не знаю. И сердце, вместо того чтобы успокоиться во время прогулки на свежем воздухе, наоборот, еще пуще колотится. Давление, чувствую, поднялось до критических пределов.
   Поманили меня большой наградой начальники и сбили с толку. А потом еще мотнула зазывно юбкой ведьма-деваха. Одни душевные расстройства... Ну, хватит напрасно переживать. Конец прогулке -- спать пора.
  
   Рано утром стремительная постановка задач и сбор по тревоге. Батальон погрузился на технику и отправился на Баграмскую дорогу проводить карательную операцию. Отольются солдатские слезы тем, кто устроил фейерверк из "наливняков".
   Шедший впереди колонны танк с тралом задавил несколько мин. В конце концов, после подрыва мощного фугаса каток трала отлетел в виноградник. Пока танкисты навешивали новый и заменяли контуженого механика, батальон открыл по "джунглям" шквальный огонь изо всех стволов. Ветви деревьев, виноградные лозы трещали и падали, скошенные пулями и осколками снарядов. После точных попаданий артиллерии завалились внутрь крыши и стены нескольких строений. В садах, как песчаные фонтаны или гейзеры, десятками взметались вверх взрывы, а затем оседали, барабаня вокруг комьями земли. Над кишлачной зоной нависла сплошная пелена из дыма и пыли, мешающая и дышать и смотреть.
   Я залез в башню на место наводчика и принялся посылать очередь за очередью по кромкам высоких дувалов. Сначала бил по развалинам, а потом переключился на самый огромный в кишлаке двухэтажный дом. Довольно занятное времяпрепровождение -- высаживание ворот и вышибание остатков стекол. Чувствуешь себя первобытным варваром. Строения вокруг проселка рушились, осыпались, горели, но людей в них не было -- ни одной живой души. Боеукладка в машине вскоре закончилась. Пока оператор занялся прокачкой второй ленты, чтобы продолжить стрельбу, я выбрался из башни. Канонада затихла, перестали свистеть пули и осколки, и можно было оглядеться.
   Вдоль проселочной дороги по арыку протекал поток мутной глинистой воды, вперемешку с мусором. Вода -- это жизнь. А плохая вода -- плохая жизнь. Отплевываясь от пыли и мошкары, я присел на глиняный край арыка. Сняв обувь и носки, я окунул ступни в эту жижу. Теплая жидкость освежила ноги, но разглядывая этот грязный поток, я содрогнулся от отвращения при мысли о том количестве гепатита, тифа, дизентерии и холеры, которое протекает сейчас между пальцами ног. Ведь вся эта нечесть только и мечтает, что проникнуть в мой молодой, здоровый организм. А сколько этой заразы витает вокруг нас в воздухе! Бр-р-р! По-хорошему, взять бы территорию этой страны да вымыть с хлоркой, чтоб обезвредить и обеззаразить. Да и аборигенов хорошенько помыть не мешало бы, в русской баньке, с парком и веничком. Правда, отмыв тело от всей грязи, они, возможно, сразу вымрут! С непривычки. Мы тоже постепенно привыкаем к местным условиям, но адаптируемся к антисанитарии плохо. Пьем воду из арыков, едим из грязных котелков немытыми ложками (в горах вода дороже золота) и часто по несколько недель не умываемся. Но вот что странно: я ни разу ничем не заболел! Мучаюсь только с гудящими от усталости ногами, ноющими коленями, да зубы крошатся от отсутствия фтора в воде и от твердокаменных сухарей. Правда, большинство наших бойцов не выдерживают. Медсанбаты и госпиталя переполнены страдающими от инфекционных заболеваний.
   Я отбросил вместе с водой воображаемых микробов: "Кыш, проклятые!"
  
   К моей БМП подошел озадаченный и хмурый Сбитнев, который вернулся с совещания.
   -- Ник, хватит балдеть! Обувайся, сейчас твои ноги снова вспотеют! Задач нарезали, мать их! Слева от дороги кишлак -- название не выговорить -- прочесать! Одной нашей славной ротой! Справа будет действовать вторая, а развалины впереди штурмует третья. Минометчики и артиллеристы с Баграмки произведут огневой налет, потом авиация отбомбится, и ровно через полчаса начало движения.
   -- Охренели, что ли, "боссы"? Ротой -- на большущий кишлак? -- удивился я.
   -- Так этих кишлаков тут вон сколько! Цепью тянутся на восемьдесят километров! Что-то разведбат на себя берет, что-то восемьдесят первый полк, что-то десантура, и многие дома останутся непроверенными. Прочешем только окраину, вдоль дороги. Нам предстоит загнать банду Карима в кяризы и там дымами отравить. Будем забрасывать лабиринты дымовыми минами и гранатами, минировать выходы из колодцев и, если получится, подрывать.
   -- С кем мне идти прикажешь? Взводных -- полный комплект, поэтому хочу с тобой вместе вползать в "зеленку". Не возражаешь? -- спросил я.
   -- И какой будет наша задача дальше? -- поинтересовался вклинившийся в разговор Острогин. -- Что нам предстоит тут делать, осваивать виноградные плантации? Помогать дехканам собирать урожай?
   -- Нет, сейчас не до шуток! Приказ: колодцы, которые мы обнаружим, травить. Пусть угорят к чертовой матери!
   -- Бедная чертова мама! Ей будет чрезвычайно тяжело унести эти мириады душ, -- рассмеялся Острогин. -- Доведите план действий, командир! Взвода работают вместе или поврозь? Куда идет мое войско из восьми человек?
   -- Выстраиваемся в линию и планомерно, не забегая вперед и не отставая, ползем по долине, сметая все на пути. С краю от дороги -- первый взвод. Затем второй, дальше третий и ГПВ, -- распорядился Сбитнев. -- Я пойду с третьим взводом, замполит -- с пулеметчиками. Иду с Мандресовым, потому что он после этой операции (раскрою секрет) уходит от нас.
   Мы недоуменно переглянулись: куда?! Только прибыл! Опять теряем хорошего парня.
   -- Грабят! -- взвизгнул я.
   -- Да, да! Уходит на повышение. На отдельный взвод. Будет вместо Арамова командовать гранатометчиками. Никто нас не грабит, -- отмахнулся ротный.
   -- А Бохадыр куда? -- удивился Острогин.
   -- Командир полка назначает Баху на место Габулова. Комбат приедет, согласуют с ним, и цепочка назначений двинется. Так что Мандресов как Цезарь: пришел, увидел, вырос! Карьерист!
   -- А почему не Острогин? -- удивился я.
   -- Сержу нужна рота! Зачем ему взвод? А Мандресов новичок, еще нужно научиться действовать самостоятельно, для дальнейшей перспективы роста. Замполит, тебя же наш Муссолини расспрашивал о Мандресове вчера?
   -- Ну, спрашивал. Так, между делом интересовался, что за человек. Почему комсомолец, а не коммунист? Я сказал: хороший офицер, а что комсомолец -- исправится, "сделаем коммунистом". Долго ли при обоюдном желании и с хорошими товарищами. Если упаковку "Si-Si" к тому же поставит и сверху коньяк!
   -- Поставишь? -- посмотрел вопросительно Сбитнев.
   -- А надо ли? Может, я еще не созрел, сойду комсомольцем? -- засмущался Мандресов.
   -- Тебе денег жалко или принципиальная позиция: "не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым?" -- возмутился Сбитнев.
   -- Жалко! Тем более что я еще получку в глаза ни разу не видел.
   -- Увидишь! Ты, между прочим, и в коллектив не влился! После возвращения берешь чеки, вливаешься, а на следующий день -- отвальная! Сдашь дела тому, кто тебя сменит, и шагай по ступеням карьерного роста. АГС -- это кузница кадров нашего батальона. Оттуда двое роту получали и заместителями начальника штаба становились, и это только на моей памяти, -- высказался Сбитнев.
   -- Он так вскоре нами командовать вернется! -- усмехнулся Ветишин. -- Санька, дай, пока можно, тебя в бок двину. Когда станешь большим начальником, не получится! -- Сережка, смеясь, хлопнул Мандресова кулаком, и офицеры принялись весело мять бока Александру, радуясь возможности подурачиться перед боем. Мы заметно нервничали перед вхождением в "зеленку", таящую постоянную угрозу.
  
   "Зеленка" не подавала признаков жизни. Она была похожа на матерого аллигатора, затаившегося в болотной тине, ожидающего неосторожную, зазевавшуюся антилопу или газель, чтобы схватить ее за горло и утащить на дно. Этой антилопой сегодня предстояло быть нам.
   Тишина становилась гнетущей. Казалось, вот она рядом, мирная жизнь: по шоссе торопливо снуют автомобили, стараясь быстрее проскочить в город, женщины спешат с многочисленными детьми по своим делам, птицы щебечут в листве деревьев, солнышко светит. Идиллия! Но спокойствие было обманчивым. Ведь "барбухайки" несутся так быстро, чтобы проскочить до начала стрельбы, а мирное население не просто торопится по своим делам, а спешит подальше уйти от опасной зоны. Скоро и беспечные птицы петь перестанут...
   Действительно, все вокруг резко переменилось после первого же артиллерийского выстрела. И тут и там снаряды сплющили, словно гигантским молотом, нехитрые постройки, превратившиеся в пыль, вырвали с корнями вековые деревья, завалили метровой толщины дувалы.
   Ну, с богом! Удачи нам...
  
   "Духи", как оказалось, не ушли и не спрятались. Стоило сделать несколько шагов по враждебной территории, как мы попали под шквальный огонь мятежников. Конечно, то, что техника двигалась не одной колонной, а была развернута в линию, помогло прорваться вглубь. Пушки и пулеметы стреляли беспрерывно, пока не кончились боеприпасы в боеукладках. Стволы, перегреваясь, шипели. Вот и ближайшая цель: большой высокий дом за широкими стенами посреди густых зарослей виноградника. Лоза трещала, извивалась и наматывалась на гусеницы, мешая продвижению техники.
   -- Эй, сапер, Курбатов, проверь вход! -- приказал солдату Сбитнев.
   Этот парнишка мне был знаком еще по прошлому году, когда Острогина окружили "духи". Он и другой сапер Аристархов не бросили нашего взводного. Так втроем и отстреливались в течение двух часов от наседавших "духов". Аристархову повезло, и он уже уехал домой живой-здоровый, а Курбатову, бедолаге, еще служить и служить...
   -- Курбатов, ты аккуратнее ходи. Не пропусти растяжку! Ноги береги! -- похлопал я его по плечу.
   Солдат нервно улыбнулся в ответ на мою заботу, махнул рукой и принялся осторожно проверять щупом тропу и подступы к воротам. Ворота оказались незакрытыми. Да и зачем? Хозяевам же дороже. Запертые -- либо сломаем, либо подорвем, а древесина ой как дорога в этой стране!
   Второй взвод начал внимательно осматривать строения, а мы с Бодуновым переместились к следующей хибаре. Стены тут были ниже, тоньше, а сам домик совсем обветшал, и только виноградник был еще гуще, чем везде.
   -- Бодунов, выбирай позиции пулеметам, а я в окрестностях пошарю, -- сказал я прапорщику. -- Возьму с собой сапера, пулеметчиков, наберу "дымовушек" и поищу кяризы в зарослях. Нужно заранее обезопасить себя, а то скоро "духи", как тараканы, полезут оттуда на волю!
   -- Смотри, на засаду не нарвись. Далеко не отходи! Если что, кричи о помощи! Услышу -- прибегу, не услышу -- не обессудь! Я тебя не посылал! -- заржал прапорщик.
   -- Ты тоже кричи, не услышу -- не помогу, а услышу -- тоже не прибегу. Вас много, нас мало. Если уж тебе станет худо, то и от нашей помощи толку не будет, -- рассмеялся я в ответ. -- Обживайся, готовь обед, постреливай из "Утеса", но не перепутай меня с врагами!
   -- Не перепутаю! Сегодня у тебя физиономия без бороды, не ошибусь! Да и как же можно в Героя стрелять! Нет, нельзя, пока живи!
   В окрестностях за дувалом я обнаружил два колодца, а Зибоев отыскал еще один, прикрытый досками и засыпанный соломой. Десять дымовых мин улетели в глубокие жерла, туда же отправились осколочные гранаты, гулко громыхнувшие на глубине. Чтобы дым не поднялся весь наверх, а немного задержался внутри и пошел бы гулять по горизонтальным ходам, мы закидали выходы ветками и какими-то лохмотьями. Еще один дымовой столб клубился из глубины двора. Это Игорь шалил, обнаружив очередной потайной лаз.
   -- Товарищ лейтенант, в кяризе какое-то странное шебуршание! Послушайте! -- окликнул меня из зарослей Лебедков.
   -- Сержант, может быть, вода течет, это ведь своеобразная система водоснабжения. Но могут и "духи" перебегать к нам в тыл. Чего прислушиваться! Тащи две дымовые гранаты и РГО! Сначала гранату кинь, а потом "дымы", -- распорядился я. Не дожидаясь, пока он их принесет и не заглядывая внутрь, я бросил во чрево колодца "эфку". Граната, ударяясь о стенки, полетела вниз. Раздалось несколько шлепков по глине, а затем гулкий взрыв.
   Лебедков повторил бросок, но более аккуратно. РГОшка взрывается сразу при ударе, поэтому сержант выпустил гранату из ладони точно над центром жерла кяриза. Мы отскочили за стену. Бух-бух! Гулко охнуло подземелье, и следом за эхом вверх взметнулись на излете осколки. Если их выбросило даже сюда, то и "духам" досталось. Не хочется смотреть вниз: есть шанс получить оттуда очередь в лицо. Я, вообще, не люблю разглядывать, что там, в глубине кяриза. Сооружения, конечно, занятно сделаны. Строились многие века. В мирное время в иной ситуации я бы их исследовал, но только не сейчас.
   Юрка проколол дырки в дымовой мине, вставил запал, дернул за шнур дымовую гранату и швырнул вниз. Через пару минут клубы черного и белого дымов поднялись до уровня края колодца, который напоминал проснувшийся вулкан.
   -- Юрик! Возьмите доски, вон ту рогожу и прикройте выход. А то мы тут задохнемся от этой дряни, -- заорал на сержанта спустившийся с крыши Бодунов.
   -- Нам тут вонь мешает, а представляешь, какой "кайф" ловят в штольнях "духи"! -- засмеялся я, похлопав по плечу прапорщика. -- Даже вошки и блохи на них подохнут! Вместе с хозяевами! Игорек, все, что есть, дымовые гранаты в подвал и в колодцы, может, вытравим их, как крыс. Оставим без воздуха. И над выходом растяжки надо поставить, а то ночью какая-нибудь сволочь, полуживая, вылезет и нас порежет.
   Не торопясь, мы опять осмотрели окрестности. Добавили новых "подарков" для обитателей подземелья, да так много, что от стелящихся по виноградникам дымов и самим дышать стало нечем.
  
   -- Где замполит? -- услышал я крик радиста.
   -- Тут я! Чего нужно? -- отозвался я, высовываясь из десантного отделения, где лежа переваривал сытный обед и дремал, прячась от полуденного зноя.
   -- Ротный вызывает на связь!
   -- Ох-хо. Что ему не спится? Давай наушники.
   Я взял радиостанцию и пробормотал:
   -- Слушает "Анкер-300".
   -- Молодец, что слушаешь. Храпишь, наверное, как сивый мерин? -- насмешливо спросил Сбитнев.
   -- Зачем так, открытым текстом на весь эфир? Тем более что обвиняешь голословно. Нет, не сплю, беседую с бойцами, -- ответил я, окончательно очнувшись от сна.
   -- Хватит болтать с пулеметчиками. Садись быстрее на броню и мчись "пулей" ко мне!
   Вот черт, не даст отдохнуть! Садись, езжай! А зачем -- не сказал! Не вздремнуть, не отдохнуть, не расслабиться.
   -- Зибоев! Бери пулемет и забирайся на БМПешку. Будешь меня охранять. Лебедков, заводите машину! -- скомандовал я сержанту.
   -- Понял вас, командир! Вещи с собой брать? -- поинтересовался Лебедков.
   -- Нет! Скорее всего быстро вернемся. Это Сбитневу что-то в голову взбрело! -- Я потянулся до хруста в костях и крикнул Бодунову: -- Игорек, я уезжаю на командный пункт, к ротному, без меня не скучай!
   Прапорщик оторвался от прицела "Утеса", помахал рукой и вновь припал к окуляру. Он уже битый час высматривал жертву. Но никак не мог найти затаившихся врагов в этой сплошной зеленой массе. Скорее сам дождется ответной пули снайпера.
   -- Игорь, хватит хищничать, схлопочешь пулю, лечить не будем. Лекарства дорогие! -- сказал я, надевая нагрудник и набирая гранаты.
   Бодунов помассировал шею, потряс руками, помял плечи и, перекатившись по крыше, спрыгнул вниз.
   -- Никифор! Ты меня бросаешь на произвол судьбы? Надолго?
   -- А кто его знает, что Сбитневу надо!
   -- Нас и так только одиннадцать, а ты четверых забираешь! -- проворчал взводный.
   -- Ты предлагаешь мне идти пешком и одному? Или согласен дать провожающим пулеметчика? -- ухмыльнулся я.
   -- Да нет, я ничего не предлагаю. Но с двумя БМП как-то веселее, чем с одной.
   -- Вот и мне ехать на машине будет весело. Ничего, мы там не заночуем. Скоро вернусь. В карты я с ротным резаться не буду. Вовка -- шулер! Всегда норовит обжулить, честно он просто не в состоянии играть. Наверное, донесение какое-нибудь составить и подать нужно, а сам думать и мозги напрягать не хочет. Для этого, вероятно, и вызывает.
   -- Да, Никифор! Насчет твоей шуточки про дороговизну лекарств: я в них не нуждаюсь, и, думаю, всю жизнь покупать не придется. Год начальником медицинского склада был, для себя, детей и внуков запасы "затарил".
   -- А спирт был? -- удивился я.
   -- Нет! Чего не было, того не было. Был бы спирт -- вы бы меня в Афгане не увидели. Я бы тогда "отмазался" от кадровиков! -- вздохнул прапорщик. -- Я, кстати, в Союз в командировку уезжаю после рейда. Вызов пришел в прокуратуру явиться.
   -- Какую прокуратуру? Почему раньше молчал?
   -- Обыкновенную, военную. Окружную. Недавно этот бывший мой склад сгорел, черт бы его подрал! Я уже в Афгане воевал, и на той должности после меня еще пара человек прослужили. А отчего он сгорел -- не понятно, но подозревают всегда хищение. Теперь следствие идет, а я фигурант. Сказать о повестке никак не решался. Честно говоря, складу сам бог велел загореться. Ах! Жалко, что у меня до сих пор нет "Красной Звезды", как у тебя, Ник! Почему я не награжден?
   -- А ты чаще пьяным начальству попадайся. Мы ведь как только с рейда возвращаемся, так ты в первый же вечер нажираешься и в историю какую-нибудь встреваешь. Сколько твоих наградных листов Ошуев рвал собственноручно?
   -- Три. Два на медаль и один на орден, -- вздохнул прапорщик. -- Ох, как пригодился бы орден сейчас! Орденоносцы первыми под амнистию попадают.
   -- А что, действительно много стащил добра? Признавайся!
   -- Да что я мог оттуда взять? До меня большая часть украдена была. Я, не желая оказаться крайним, рапорт написал и в Афган уехал. На проклятом складе лет пятнадцать один старый прохиндей обитал. Стопроцентный хохол! А я, молодой, совсем зеленый, после школы прапорщиков прибыл. Вроде имущество как положено принимал. А недостача оказалась на пять расстрелов! Этот гад после того, как мы днем стеллажи проверяли, ночью с бойцом-кладовщиком ящики и коробки с места на место таскал и переставлял. С караулом договаривался, вскрывал помещение и передвигал, менял местами, создавал видимость полного комплекта. Спиртом там давным-давно и не пахло. В бутылях для спирта вода оказалась! Обманул, сволочь старая! Когда я солдата на дембель провожал, он мне во всем признался. Выпили, поговорили по душам, боец и проболтался. Я, конечно, ему в морду дал, а самому -- хоть вешайся! Что-то постепенно сумел списать, что-то восполнить. Осталось недостачи только на две смертных казни. Три года я мучился и решил сбежать. Нашел для замены молодого прапора и обманул его.
   -- Ну и причем тут тогда ты? Он теперь, получается, стал крайним?
   -- Нет, -- ответил Бодунов. -- Вызывают тех, кто складом рулил, и одного за другим трясут. Дошла очередь и до меня. Объект сгорел три месяца назад, а я все это время хожу, дрожу, запойно пью и жду, что дальше будет.
   -- Не потей, успокойся. Обойдется. Напишем тебе в тюрьму хорошую характеристику, медаль пришлем. Расскажем, как воюешь и под тяжестью пулеметов гнешься в горах. Сразу выпустят. Решат, что ты, сидя в тюрьме, будешь балдеть. А каторга -- тут! Вернут назад в батальон, без проволочек. По этапу! Ха-ха-ха! -- рассмеялся я.
   -- Тебе смешно, а мне не очень, -- вздохнул Игорь.
   -- Ну, не вздыхай! У тебя дома обыск, что ли, был?
   -- Был. Квартиру и сарай перерыли, но ничего не нашли.
   -- Не там искали? -- догадался я.
   -- Ага! Не там. Искали у жены в квартире, я у нее прописан, а те крохи, какие взял (как не взять, когда нет нигде ничего), у матери лежат. С женой-то я в разводе, в этом отпуске расстались.
   -- А чего так?
   -- Да надоела. Хуже горькой редьки. Ну ее.
   -- И с кем же ты отпуск проводил? На ком резвился?
   -- С кем, с кем... С ней же, со Стеллой.
   -- Ну, ты даешь! -- рассмеялся я.
   -- Не я, а она дает.
   -- Как же так, а говоришь, разошлись?
   -- Чудак-человек! Я чужой, что ли? Я свой! Мы после того, как бумагу в загсе получили, пошли это дело обмывать, -- продолжил рассказ Бодунов.
   -- А почему в загсе разводили?
   -- Детей не завели, не успели, оба согласны на развод, поэтому все прошло быстро, без проблем, без суда. И ей жить удобно. Пока я тут загораю, она вроде свободная и мужу не изменяет. Независимая, честная женщина. Развлекаться может сколько угодно. И мне хорошо, и я -- вольный казак. Пошли мы с ней отметить изменение в семейном положении. Обмыли, потом внезапно обоим захотелось любви. Я говорю: дашь? Она в ответ -- дам. Так и провели месяц. Что мне болтаться, кого-то искать? Когда проверенная подруга есть под боком. Да и квартира у нас маленькая, однокомнатная. Кровать одна, общая. Куда деваться?
   -- А дальше? -- спросил я.
   -- Что дальше? Кино, танцы, пляж, пиво, вино и все та же испытанная общая кровать.
   -- Ну и зачем разводился-то? -- опять непонимающе переспросил я.
   -- А хрен его знает! Надоела! -- отмахнулся Игорь.
   -- И опять каждый день на Стеллу? Надоела, называется! -- улыбнулся я.
   -- Развелся от нечего делать, потому что так захотелось.
   -- Чудак. Можно сказать, балбес!
   -- Можно и так сказать. А можно и грубее обласкать. Несерьезный я человек, -- грустно подытожил Бодунов.
   -- А дальше что делать будете? После войны?
   -- Может, снова поженимся. Баба она неплохая, симпатичная, хозяйственная. Видно будет, как дальше жизнь пойдет. Для начала вернуться живым нужно! "Зеленка", видишь, впереди какая суровая! Безбрежная и бескрайняя! И "духов" в ней не перечесть. Что судьбой предначертано -- никто не знает. Сегодня не стреляют, а завтра пули да осколки засвистят вокруг.
   -- Ну, ладно, ладно! Не грусти, поешь виноград, говорят, для мозгов сладкое полезно. Особенно тебе!
   -- Да он кислый како-то! Дрянь. Только на брагу годится.
   -- Поищи и найдешь сладкий. Ладно. Не журысь, казак! Все будет хорошо! Поехал я. Не то наше ротное начальство обидится и рассердится.
  
   Бронемашина, медленно покачиваясь на земляных грядках и межах, ползла по винограднику, перемалывая гусеницами стоящую рядами лозу. Плети трещали и скрипели под натиском тяжелого металла. Они, тормозя движение, тянулись следом, оплетали траки и колеса, но все же обрывались, не выдерживая напора "стального зверя". Но даже машина не смогла прорваться сквозь тройной ряд изгороди. Большой моток проволоки опутал гусеницу, и мы остановились.
   Рахмонов тяжело вздохнул, вылез из-за рычагов и скомандовал наводчику:
   -- Скляр! Вылезь, помогать будешь. Застряли.
   -- Быстрее солдат, быстрее, -- прикрикнул я на бойца. -- Мы что мишенью торчать будем?
   Тр-р-р. Пак-пак-пак!!! Раздалась в эту минуту очередь из густого сада, и пули засвистели совсем рядом. Сидящие на броне посыпались на землю, как грибы из лукошка.
   -- Зибоев! Ты чего пулемет бросил? -- заорал я на солдата. -- Залазь обратно, стягивай пулемет вниз и лупи сквозь виноградник. Больше огня, больше шума!
   Наводчик-оператор Скляр повернул башню и полосонул из пушки короткой очередью по кустарнику.
   -- Куда стрелять-то?! Никого не вижу! -- завопил наводчик из башни.
   Напрягая легкие, чтобы перекричать работающий на холостых оборотах двигатель, я проорал ему:
   -- Солдат, видишь четыре орешника?
   -- Те, что справа растут?
   -- Да! Вот туда и расстреляй ленту. Кажется, оттуда били.
   Бум-бум-бум!!! Застучала пушка, и очереди 30-милиметровых снарядов отправились искать свою жертву. Тр-р-р!!! Огрызнулись еще раз кусты. "Духи" не желали отступать и отстреливались. Главное, чтобы у них не было гранатомета. Сожгут машину, гады! Та-та-та!!! Вновь просвистели пули над нами.
   Зибоев перебросил с руки на руку для удобства тяжелый пулемет, повесил его на ремень и выпустил длинную-длинную очередь.
   Я расстрелял четвертый магазин и понял: пора вызывать подмогу. Только собрался лезть на башню к радиостанции, как обстрел со стороны "духов" прекратился. Наступила напряженная тишина.
   -- Товарищ лейтенант! Я выдернул эту дурацкую проволоку из гусениц, можно двигаться, -- обрадовал нас Рахмонов.
   -- Заползай в люк и вперед! Бойцы, на машину! Быстро! -- приказал я, и машина осторожно двинулась к орешнику.
   Со стороны командного пункта роты мчалась БМП, облепленная пехотой. На полпути к обстрелянной рощице мы встретились. Пехота спешилась и попряталась в винограднике. Мы с ротным упали в одну канаву.
   -- Что тут случилось? -- поинтересовался Володя. -- Бойцы целы?
   -- Солдат не задело, а почему про меня не спрашиваешь?
   -- Что с тобой станет -- "Кощеем Бессмертным".
   -- Радует твоя уверенность в моей неуязвимости! Три-четыре "духа" долбили вот из-за тех деревьев и развалин. Мы им ответили, как смогли. Теперь они спрятались -- молчат.
   -- Машины в линию, пехота сзади, вперед к рощице! Броня, непрерывный огонь! Пехота, бл..., не спать, стрелять! -- скомандовал ротный.
   Через пять минут мы проверяли место, где была засада. Трупов нет, но следов крови уходящих в кяризы "духов" достаточно много.
   -- Уползли, гаденыши! -- сказал Володя и выругался витиеватым матом. -- Никифор, у тебя на машине остались дымовые мины?
   -- Есть, наверное. Сейчас спрошу. Лебедков, "дымовухи" не закончились?
   -- Последние, четыре штуки, -- ответил сержант.
   -- Давай одну сюда в кяриз, а другую вон в тот старый колодец. Дыры нужно закрыть чем-нибудь, чтоб наружу дым не выходил и остался внутри.
   Солдаты занялись делом, а мы с Володей присели под деревом.
   -- Чего вызывал? -- спросил я.
   -- Задачу уточнить тебе хотел. От домов до дороги приказано территорию очистить и вытоптать. Чтобы пространство хорошо просматривалось проходящими колоннами. Сломать и разрушить дувалы, взорвать развалины, спилить деревья и задавить виноградники.
   -- Нормальненько! Тут работенки -- на месяц! -- возмутился я.
   -- Да нет, брат, на три дня! Не спи, работай. Сроки -- ограничены. И осторожней! Пусть всегда впереди саперы по винограднику ползают, противопехотки ищут. Пешком меньше бродить надо, кустарник машинами давить. Позже приедут дивизионные саперы и взорвут хибары. Сейчас у Ветишина танк поля утюжит, давит лозу, потом ко мне поедет трудиться. Ну, а когда у нас справится, пришлю его сюда.
   -- Спасибо за задачу! -- ответил я.
   -- Пожалуйста. Но благодарность не ко мне, а к командиру дивизии. Я теперь даже в карты не играю, деревья лично топором подрубаю.
  
   Четвертый день войска топтали поля и виноградники. С восхода до заката танки и БМП утюжили местность, превращая ее в лунный ландшафт.
   Солдаты пилили и рубили яблони, груши, айву, орешник. Деревья в два обхвата подрывали пластидом, чтобы долго не мучиться. Подошедший на подмогу тягач заваливал массивные заборы-дувалы. Постепенно мы отвоевывали жизненное пространство для построения "народной" властью социализма в средневековом обществе. Дорога стала хорошо просматриваться через оставшийся реденький кустарник. Но работы еще оставалось непочатый край. Лоза цеплялась за гусеницы, наматывалась вокруг катков, скручивалась в длинный шлейф и тянулась толстыми кишками позади машин.
  
   Бодунов и я, по очереди, садились на башню и командовали механиком, который укатывал кустарник. Пыль, гарь, мошкара забивались в глаза и рот сквозь накинутый на лицо капюшон маскхалата. Природа сопротивлялась и боролась за свое существование, словно живой организм. Крупные грозди винограда с хлопаньем разлетались в разные стороны, а скрип лозы напоминал стоны. Жалко, но что делать. Отсюда "духи" ежедневно сеют смерть. Тут их неприступная крепость, убежище, дом родной.
   Время от времени то под гусеницами танка, то под моей БМП раздавались громкие хлопки, и я инстинктивно вжимался в броню. Это взрывались противопехотные мины и гранаты на растяжках, не причиняя, к счастью, вреда. Главное -- не наскочить на противотанковую мину. Но что ей делать в поле? Ее место на автомобильной дороге. Фугасы обычно закапывают вблизи асфальта. А тут только растяжки, нацеленные против нас, пешеходов, для уничтожения пехоты.
   Солдаты день и ночь мучились больными животами. Причина простая: виноград на завтрак, обед и ужин. Да и ночью на посту что можно пожевать от скуки? Его же. Грязными руками, пыльные немытые плоды. А где их мыть? В мутном арыке? А там на литр воды -- килограмм бактерий тифа и гепатита.
   Народ обнаглел и заелся до такой степени, что отбирали лишь самые крупные и сочные виноградины, а остальные выбрасывали. Зеленая масса хлюпала под ногами. Кроссовки покрылись сладкой оболочкой, превратившись в приманку для пчел и ос. Бойцы порой даже руки мыли виноградом.
   Нам -- раздолье, а местным дехканам (крестьянам) -- горе и слезы. Виноград, конопля и опиумный мак -- единственные средства к существованию. На время сбора урожая "духи" даже прекращают вести боевые действия и провоцировать наши войска. Старейшины спешат многочисленными делегациями к командованию, умоляя не стрелять, не проводить крупномасштабные операции. Наступало негласное перемирие.
   На этот раз мы пришли раньше сбора урожая, и убирать после нас, скорее всего, будет нечего.
  
   -- Замполит! -- заорал техник Федарович. -- Ну сколько можно издеваться над машиной? Вы с Бодуновым хотя бы меняли бронемашину, а то все одну и ту же гоняете. Сожжете к черту бортовую передачу и фрикцион. Вам-то что, наездникам, слезли и наплевать! А я, старый хрен, опять буду крайним. Вернется из отпуска комбат и примется орать, что технику загубили! Подорожник ведь не спросит, кто именно машину заездил.
   -- Тимоха! Я же не для удовольствия катаюсь верхом на этой "железяке". Знаешь сам, это приказ комдива! Мне бы лучше у костра дремать и на огонь смотреть, наслаждаться дымком и ароматом жареных цыплят, -- возразил я прапорщику. -- Садись на мое место и катайся.
   -- У меня другие дела, -- ответил прапорщик. -- Сейчас поеду в первый взвод. Там что-то случилось. Кажется, двигатель перегрелся. Убью и механика, и взводного.
   -- Ну-ну! Я думаю, Серж Острогин тебя, словно мамонт, затопчет и не заметит. Справишься, если только сверху камень ему на голову уронишь! А так можешь разве что из-за угла материть и надеяться на свои быстрые ноги. Но как спринтер ты тоже слабоват. Лишь одно есть единоборство, в котором сможешь победить Серегу: перепить его! Тут ты -- чемпион роты. Даже Игорь Бодунов со своей шахтерской закалкой спасует.
   -- Что вы ко мне привязались! Алкашом роты назначили! -- возмутился Федарович.
   -- Никто тебя не назначал, сам вызвался. Ты и сейчас уже где-то браги выпил. Ладно, старый, не обижайся, -- похлопал я примирительно по плечу прапорщика.
   -- А если обидишься, то я буду тебя воспитывать, помогу замполиту, -- угрожающе пообещал вклинившийся в разговор Бодунов, поднося пудовый кулак к носу Тимофея.
   -- Воспитатели хреновы! -- обиделся техник. -- Когда загубите какой-нибудь агрегат, сами его и чините. -- Прапорщик, громко возмущаясь, отошел, забрался на свою броню и уехал.
  
   По широкому двору бродили куры, роясь в пыли и навозе, а в двадцати шагах, спрятавшись за кучей мусора, лежал сержант Постников и тщательно целился.
   -- Бах! -- и одна из кур, громко кудахтая, с перебитой лапой упала на землю.
   -- Бах! -- и вторая запрыгала с перебитой ножкой.
   -- Бах! -- третьей курице пуля попала в голову, разнесла ее, и туловище, пробежав шагов пять, упало замертво.
   Остальные птицы, хлопая крыльями, разбежались кто куда.
   -- Ну, вот, на жаркое мясо закуплено! -- обрадованно воскликнул Бодунов. -- Сейчас отдам Зибоеву, пусть готовит. Смотри, лейтенант, какого я замечательного снайпера вырастил! А из пулемета стреляет, как на скрипке играет!
   -- Ну, ты сравнил. Еще скажи, Николо Паганини! Пулеметно-скрипичных дел мастер, -- усмехнулся я.
   -- Да! Мастер. Любую мишень покажи в этих "джунглях", он тебе ее из "Утеса" в клочья разнесет! Талант!
   -- Нужно будет его натаскать, чтоб солдатами командовал, и твоим замом сделать. А Мурзаилову следует звание присвоить и отправить сержантом, во второй взвод. Пусть в чувство приводит "исламское братство", -- размышлял я вслух.
   -- Узбеки взвоют. У него не забалуешь. Кулачище-то как у молотобойца и шуток не понимает, -- улыбнулся Бодунов. -- Они шелковыми вмиг станут!
   -- Не жалко будет отдавать?
   -- Нет! Хороших бойцов растить и выдвигать не жалко, да у меня и остальные как на подбор. Орлы! Гвардейцы!
  
   Доломав придорожные кишлаки, заминировав кяризы и подорвав подозрительные развалины, взвода и роты теперь выползали на шоссе.
   Жмущиеся к обочине афганцы с ужасом смотрели на результаты нашего вторжения в "зеленку". Они тревожно переговаривались между собой, видимо, переживали. Детишки шумно возились в пыли, а женщины, закутанные в одежды с головы до пят, безмолвно сидели застывшими, разноцветными столбиками. Паранджа на лице, тюк с вещами на голове, другой тюк в ногах. Рабыни... Конечно, в понимании цивилизованного человека. Однако вот пришли эти цивилизованные люди и разрушили их родные трущобы...
  
   Операция закончилась успешно. Потерь нет. Теперь домой! Мыться, бриться, читать письма, возможно, целую неделю спать в чистых постелях. До новых боевых.
   К нашей колонне техники подошел батальон союзников, и афганский офицер спросил разрешения добраться до дороги вместе с нами. Ахматов и Губин посовещались и решили подбросить союзников. Жалко, что ли? Пусть едут. Главное дело, чтоб не сперли чего-нибудь!
   Афганцы, весело болтая, забирались на технику, облепив броню как саранча. Вначале такой "сарбос" забрасывал торбу с вещами, мешок, чайник или какую-нибудь коробку, а затем влезал с помощью товарищей в кузов и бегал по машине в поисках удобного места. Ну, насекомые! Одеты они были кто во что. В куртки, в шинели, в бушлаты. У одного на голове чалма (это сикх), у другого -- кепка, у третьего -- картуз, у отдельных избранных -- каски. На ногах обувка от сапог до драных тапочек и калош.
   Больше всего пассажиров уселось на головной танк комбата. Роман Романыч весело покрикивал на разношерстное воинство, призывая быстрее успокоиться. За телами "царандоевцев" было не видно брони танка. В конце концов аборигены разместились и выжидающе поглядывали на нас, надеясь на комфортабельную доставку к своим грузовикам у дороги.
   Тронулись. Путь не близкий. До армейского лагеря километров тридцать, поэтому ехать лучше, чем топать на солнцепеке.
   Колонна миновала подъем, спустилась вниз к пересохшему руслу реки, вновь поднялась на вершину холма. Предстоял длинный, довольно крутой спуск. Механик, собираясь переключиться на пониженную передачу, поставил танк на нейтралку. Что-то заело в коробке передач, и маневр у него не получился.
   Танкист делал перегазовку, двигатель громко ревел, а машина стремительно катилась под гору на холостом ходу. Коробка передач скрежетала, но солдату никак не удавалось включить скорость. Молодой водитель, видимо, растерялся и испугался. Танк подбрасывало на ухабах, гусеницы громко колотились по грунту и камням, броня тряслась и вибрировала. "Царандоевцы" вначале притихли, а затем запаниковали. Они громко заверещали и принялись спрыгивать на обочину, кувыркаясь при падении.
   Танк, бешено стуча траками и теряя пехоту, опустился на дно оврага и начал по инерции закатываться на следующий подъем. Сидевшие на корме афганцы, видя, что скорость снизилась, спрыгнули назад в колею. Двигатель танка заглох, и машина, поднявшись до критической точки инерции, покатилась обратно, давя на своем пути афганских "сарбосов". Когда танк замер на дороге, то по пути его следования остались лежать с десяток раздавленных тел и по обочинам еще множество травмированных. В воздухе стоял гул от проклятий, воплей и хрипов раненых.
   Я бросился к замершему в пыли старлею Шведову. Голова Игорька была залита кровью, посеревшее лицо перепачкано рыжей пылью. Он лежал без движений, без стонов, закатив глаза. Сероиван вколол ему ампулу промидола, разрезал гимнастерку, ощупал голову, руки, ноги.
   -- Плохо дело! -- вздохнул медик-прапорщик. -- Голова разбита и, похоже, позвоночник поврежден. Бедняга, Игорь, не везет так не везет. Опять сломался!
   Тем временем наши санинструкторы оказывали помощь афганцам, которые становились с каждой минутой все более агрессивными. Некоторые направили на нас оружие и принялись клацать затворами. Кто-то бросился к механику, желая с ним расправиться.
   Афганские офицеры начали отталкивать солдат от танка, мы решили вступиться за своего парнишку. В один момент автоматы оказались направлены друг на друга. Уже нет у афганцев дружеских взглядов и улыбок. Только ненависть с их стороны, а с нашей -- досада на случившееся. И горечь. Что сказать? Несчастный случай. Нелепость. Пыл "царандоевцев" охладили направленные на них пушки и наше численное превосходство. Снять напряженность и не допустить перестрелки помогли только уговоры Арамова и Мурзаилова на "фарси" (таджикском языке). Хорошо, что у нас много таджиков! Баха Арамов успокаивал и растаскивал в разные стороны наших солдат и "сарбосов", громко орал на аборигенов, переговаривался с афганскими командирами.
   Кровавое, шевелящееся в отдельных местах человеческое "месиво" постепенно затихало. Люди умирали один за другим. И афганцев и наших мы выносили совместными усилиями. Наконец, афганцы, ругаясь, построились в стороне от дороги и уныло побрели пешком к шоссе. С нами ехать дальше они не пожелали. Столкновение удалось предотвратить, но вспыхнувшую неприязнь вмиг не погасишь. А как дружно мы недавно ехали! Мирно переговаривались и улыбались друг другу, всего полчаса назад...
  
   Колонна медленно двинулась в сторону Кабула, с осознанием выполненного долга. Я сидел на башне рядом с Острогиным, мы обсуждали его любовные приключения в отпуске. Вдруг Серж громко вскрикнул и схватился за спину, привалившись к крышке люка. Я посмотрел на то место, которое он потирал, изогнув руку: крови нет. Но Сергей громко матерился, кривился от боли и стонал.
   -- Что это было, Острога? -- спросил я. -- Что случилось?
   -- Каменюку бросили или из рогатки стрельнули, гаденыши. Вон те чумазые бачата! Мы только что миновали их беснующийся выводок. Убил бы! Вот черти.
   -- Это они отомстили тебе за виноградники. Радуйся, что камень, а не пуля попала в позвоночник, -- как мог, утешал я взводного.
   -- Но почему мне, а не тебе. Я -- добрейший человек! Ты затоптал кустарников и деревьев раза в два больше моего и еще три хибары спалил! -- возмутился Серж.
   -- Они знают, что будущих Героев Советского Союза обижать не рекомендуется. Героев можно не любить, но ни в коем случае нельзя трогать руками. Разрешается только пылинки сдувать с погон и мух от лица отгонять! А тебя пацанята выбрали как самого фактурного, фигуристого, -- весело рассмеялся я.
   Сергей мстительно сказал:
   -- Если в следующий раз поймаю "духа", то привяжу его лицом к дереву и буду устраивать показательную казнь -- побитие камнями. И целью будет именно позвоночник!
  
   * * *
  
   После рейда освободилась должность заместителя начальника штаба батальона. Игорешу Шведова эвакуировали в Ташкент. В полку он больше не объявился. Что с ним стало -- не ведомо...
   Но свято место пусто не бывает. Особенно на нашем конвейере смерти. Молох войны требует новых жертв. Должность Игоря досталась прибывшему из резерва капитану Чухвастову.
  
   Глава 2. День рождения
  
   Началось полковое построение.
   -- Лейтенант Ростовцев! Лейтенант Мелещенко! -- скомандовал подполковник Филатов. -- Выйти из строя на десять шагов.
   Ну вот! Наконец-то свершилось то, о чем говорили штабные еще до карательного похода на Баграмку. Долгожданные "звездочки"!
   -- Товарищи офицеры! Поздравляю вас с присвоением очередного звания "старший лейтенант"!
   -- Служу Советскому Союзу! -- громко ответил я, и так же громко, словно эхо, отозвался Николай.
   Филатов крепко пожал нам руки, похлопал меня по плечу. Ошуев вручил погоны, криво улыбнулся и, окинув меня недобрым взглядом, угрожающе прошипел:
   -- Не вздумайте напиться и организовать "обмывание". Я вас обязательно сегодня проверю, и если попадетесь, пощады не ждите!
   Замполит номер один -- Золотарев, изображая поздравления, что-то промямлил. Сунул свою влажную, вялую руку для рукопожатия и, кося мутными рыбьими глазами, спрятался за спиной командира. Отвратительно! Черт! Даже поздравить по-человечески не может своих подчиненных. Тюфяк!
   -- Кока! Какие у тебя планы на вечер? -- спросил я у Мелещенко, отходя от начальства.
   -- Нажраться! И причем вусмерть! Пренепременно! Выбор блюд: водка, спирт, самогон! -- широко улыбнулся Николай.
   -- Микола, а можно отметить, не нажираясь? Может, обмоем совместно? Двумя коллективами рот в офицерской столовой. Посидим тихо, прилично.
   -- А шо нам с вами сидать? У тебя самогон е?
   -- Нет, -- искренне сожалея, ответил я.
   -- Во! Ник! А у меня, как у разумного хлопца, три литра приготовлено. И бражку старшина зробил з винограду! Шо нам з вами, нищетой, делиться прикажешь? Хвосты обрубаем! Вы же в первой роте очень умные и правильные да через одного графы и князья. Давитесь коньяком.
   -- Пошли вы, куркули, к черту! Я и не думал к вам на халяву приходить. Хотел скинуться на спиртное, но раз ты так, то мы люди гордые, на поклон не пойдем. Обойдемся! -- отрезал я.
   Мы зашагали под оркестровый марш, чеканя шаг, каждый к своей роте.
   Жаль, но из-за его жлобства не получится культурного мероприятия с размахом. Опять прятаться по бытовкам и каптеркам.
   -- Никифор! Ура! Молодец! -- схватил меня за плечи и принялся мять Ветишин. А Острогин начал мутузить кулачищами по плечам и спине. Следом кинулся Бодунов мять уши и шею, а Сбитнев, загадочно улыбнувшись, объявил:
   -- Ну вот, мы тебе преподнесли подарок на день рождения, теперь твоя очередь радовать коллектив.
   -- Какой это подарок? И при чем тут вы? Я о старлейских звездочках уже две недели знаю, просто выписку долго везли из Баграма. Это подарок Родины и Министра Обороны.
   -- Мы сопереживали тебе! -- ухмыльнулся ротный.
   -- Сопереживатели хреновы! Денег лучше в долг дайте! -- попросил я.
   -- Замполит, возьми двадцать чеков и бегом в лавку за лимонадом, -- рассмеялся Острогин.
   -- Но-но! Милейший! Я попрошу как можно почтительней. Мы теперь в звании сравнялись. А до моей должности тебе еще расти и расти! -- воскликнул я.
   -- Это точно! До должности замполита мне как до Эвереста. Заоблачная высота, -- ехидно улыбнулся Сергей. -- Будешь пререкаться со старым старшим лейтенантом -- денег не дам. -- При этих словах Серж начал складывать купюры обратно в карман.
   -- Отдай чеки, скотина! -- выхватил я бумажки и помчался в магазин.
   -- От скотины и слышу, -- крикнул мне вслед Острогин. -- Вот так и делай доброе дело. Еще и сволочью обзовут. Ох уж эти неблагодарные замполиты!
   -- Сволочь, -- поддержал его ротный. -- Рота его выращивала, тепличные условия создавала, а он никакого уважения не выказывает.
   -- Одно слово -- гад! Смотрит без подобострастия и преданности в глазах, спину не гнет, челом не бьет. Накостыляем сегодня, наверное, -- подытожил Острогин.
  
   Я ворвался в пустой магазин. Продавщицы лениво о чем-то переговаривались и не удостоили меня даже взглядом. Королевы! "Хозяйки Медной горы". Не для нас они тут "трудятся", мы у них только под ногами путаемся и товары мешаем по спекулятивным ценам в дуканы сплавлять.
   -- Здравствуйте, девушки! -- громко поздоровался я.
   Одна из "девушек" небрежно кивнула головой, а вторая даже бровью не повела.
   -- Сударыни, продайте, пожайлуста, упаковку лимонада! -- попросил я.
   -- Нет, нельзя. Правила для всех одни -- две баночки в одни руки! Чем ты лучше? -- презрительно ответила продавщица.
   -- У меня сегодня знаменательная дата -- двадцать пять лет и звание старшего лейтенанта получил, -- попытался я убедить непреступных "девушек".
   -- У всех каждый день даты и поводы, а потом с этими упаковками бегут в дукан афганцам сдавать. Спекулянты! -- надменно ответила Рита.
   -- Ах ты, каналья! Как вольняги -- гражданские отовариваются каждый день, так это по правилам? -- возмутился я. -- Продукты ящиками выносят.
   -- Я же сказала, лишнего ничего! Два "Боржома", две банки "Si-Si", по банке салата и огурчиков, шпроты. И гуляй. А еще командованию доложу, что грубишь.
   -- Тебя по-человечески просят, -- нахмурился я.
   -- Клава, ну совсем одолели эти просители, -- обратилась она к напарнице. -- Никакой совести. Надо командиру сообщить.
   -- Не тебе о совести говорить, -- оборвал я ее. -- Если спишь с замкомандира, так это не значит, что ты стала "полковой королевой".
   -- Ах так, вообще ничего не получишь! У нас переучет. Покинь магазин! -- рявкнула Клава, и обе продавщицы демонстративно ушли в подсобку.
   У заразы, подстилки! Пользуются своим постельным положением. Одна спит с Губиным, другая -- с особистом, ничем их не прошибешь!
   Я уныло брел по дорожке, злой и обиженный. Как унизили, дряни! Что с ними сделаешь, не витрины же бить? Шел я, шел и наткнулся на комбата. Столкнулся, можно сказать, нос к носу. Он что-то гневно выговаривал Лонгинову, по кличке Бронежилет! Лонгинов нервно мял в руках кепку, правое колено у него дергалось, а лицо постепенно покрывалось багровыми пятнами.
   Я резко затормозил и хотел было дать задний ход, чтобы обойти начальство стороной, но оказался в поле бокового зрения Подорожника.
   -- О-о-о! Комиссар! -- воскликнул он громко и начал изображать из себя Тараса Бульбу, залихватски подкручивая при этом длинный ус: -- Иди сюда! А поворотись-ка, сынку, дай-ка я на тебя погляжу! Сергей Николаевич, идите и подумайте над тем, что я вам говорил, -- сказал комбат, обращаясь к Лонгинову, и вновь накинулся на меня: -- Экий ты смешной! В тельняшке, в кроссовках! Совсем лейтенанты распустились!
   -- Старший лейтенант, -- поправил я его осторожно.
   -- Ага-а-а! Уже и старший лейтенант! О-о! Какие чудеса произошли в мое отсутствие! Я знал Ростовцева как разгильдяя и демагога, а кто-то разглядел в нем Героя Советского Союза! Могли бы и более достойного найти, хотя бы Арамова или Жилина.
   -- Хотели вас, товарищ майор, а я, так получилось, перебил, перехватил.
   -- Хамишь? -- нахмурился Василий Иванович. -- От рук отбились! Только приехал из Союза и сразу на отсутствие уважения нарвался! Забываешься! Зазнаешься, никак?
   -- Нет. Вы шутите, и я шучу, -- вкратчиво ответил я, ожидая взрыва негодования.
   -- Во-первых, с начальством шутят только после разрешения на это!
   -- Виноват! -- и я приложил руку к козырьку.
   -- А во-вторых, как говорил мой земляк, Тарас Бульба, я тебя породил, я тебя и убью! Хто бы мог подумать полгода назад, шо из тебя Героя станут создавать! А? В самом страшном сне во время отпуска мне такое не привиделось! То-то я думаю, что это мне плохо спится у тещи в Ташкенте. А это, оказывается, сюрприз меня ждет на службе. Когда Артюхин мне эту новость сообщил, я вначале рассмеялся, думал, шутит. Потом поразмыслил на досуге и осознал глубину кризиса в батальоне. Ветераны уходят и, кроме тебя, Героем сделать некого... Если бы я в это время находился в полку, а не в отпуске, то такого б, конечно, не случилось. В лепешку разбился бы, но Героем стал бы Баходыр. Но раз так уже случилось, то и соответствуй званию. Приведи себя в порядок, смени х/б, туфли купи новые, брейся каждый день, тельняшку эту старую, дырявую сними. Теперь от меня пощады тем более не жди! Образец для подражания! Ха! -- Подорожник, хмыкнув, отошел к стоящим в сторонке и ждущим аудиенции заместителям.
   Радуясь, что комбат от меня отцепился, я широкими прыжками помчался в казарму.
  
   -- Где колониальные товары? -- встретил меня в дверях канцелярии возмущенный Острогин. -- Я ему денег выделил, а он до коллектива ничего не донес! Куда девал еду?
   -- Никуда я ничего не дел. Не продали.
   -- Как это так?
   -- Я хотел взять упаковку "Si-Si", меня обозвали спекулянтом, ну я и обругал торгашек подстилками. Они обиделись и закрылись, -- ответил я.
   -- Тьфу, черт! Ничего замполитам поручить нельзя! -- возмутился Сбитнев. -- С женщинами нужно ласково, по-доброму! Подход необходим! Такт!
   -- Ежели ты такой умный и тактичный, то иди и купи все, что нужно. Я сунул чеки в руку командиру роты и, насупившись, принялся писать в многочисленных тетрадях и журналах данные за последний месяц.
   Володя вернулся через час. Ворвался в канцелярию с лицом в багровых пятнах и потный как после "марафона".
   -- Вовка! Ты что этот час на продавщицах скакал? -- хохотнул Острогин. -- Весь в пене и мыле!
   -- Ник! Ты почему не предупредил, что Подорожник в полк вернулся? -- заорал с порога командир.
   -- А никто и не спрашивал, -- ухмыльнулся я и сделал смелое предположение: -- Наверное, не Вовка на девчатах резвился, а комбат на нем. Он вначале трахнул Лонгинова, затем меня, а на десерт, очевидно, Володя, попался.
   -- Ты, Никифор, сам у меня десертом будешь. Мало того, что я унижаюсь перед этими девками, оправдываюсь из- за тебя, теперь еще и от Чапая по полной программе схлопотал. И за твой внешний вид, и за Героя, и за шуточки. Свалился на мою голову "героический подарочек".
   -- А чем не нравится подарочек-то? -- улыбаясь, возразил я. -- Еще автографы будете просить и разрешение сфотографироваться вместе на память.
   -- О! Этого добра у нас и без всяких просьб завались. Твоя физиономия присутствует на каждой фотографии, -- пискнул из дальнего угла Ветишин.
   -- А будешь плохо себя вести, настучим по твоей вывеске, и станешь нефотогеничен, фотографироваться больше не сможешь, -- пообещал Острогин.
   -- Серж! Тебе после таких слов автограф дам не менее чем за ящик "Борожоми". Кстати, где наша обещанная упаковка лимонада? Кто говорил, что я должен учиться у командира роты? -- воскликнул я, укоризненно глядя на ротного.
   Сбитнев молча достал из пакета по две банки "Si-Si" и минералки, банки с салатами, овощами, мясные и рыбные консервы.
   -- Жрите, гады, пользуйтесь моей добротой! -- мрачно произнес Володя.
   -- Хорошо быть добреньким за чужой счет, -- обиделся Острогин, пытаясь напомнить, за чей счет этот банкет.
   -- Эх, ты, горе-наставник, неудачник! Такой убогий набор и я бы принес, и без ругани с этими суками, -- поддержал я недовольство Сергея.
   -- Жрите, что дают! Ты испортил отношения с торговлей до такой степени, что роте скоро и сборник речей со съездов партии не продадут. Точно. А уж он наверняка понадобится для проведения политзанятий! -- под дружный смех офицеров продолжал язвить Сбитнев.
   -- Ник! Чего они подкалывают именинника? -- притворно возмутился Бодунов. -- Дай им по физиономиям. А я тебя поддержу! Одни негодяи вокруг! В отпуск не отправляют, старшего прапорщика не дают, бумаги на орден вернули! Только замполит -- душа-человек.
   -- Мы будем пировать или нет? -- подал голос Ветишин. -- Или так и будем продолжать насмехаться друг над другом?
   -- Будем есть! -- ответил я. -- Налетай на дармовое, точнее на острогинское! Хороший человек наш граф-графин!
   -- Наконец-то помянули меня добрым словом, -- обрадовался Серж.
   Банки-баночки и бутылки-бутылочки с шумом, скрежетом, треском мигом раскрылись. Их содержимое забулькало, захрустело и в один момент исчезло в желудках.
   -- Уф-ф! Хорошо! -- выдохнул, насытившись, Ветишин. -- Что бы мы делали без тебя, Серж?
   -- Вот-вот, сукины дети. Помните о благодетеле! -- воскликнул Острогин.
   -- Слышь, благодетель! А шампанское, коньяк и сухое вино организуешь? Или слабо? -- поинтересовался я. -- Ты ведь обещал через посольство достать!
   -- Опять за мой счет! -- В голосе Сержа звучало благородное негодование.
   -- Да нет, я сейчас пойду у начфина получку вперед попрошу, -- успокоил я взводного.
   -- Беги, получай деньги, организуй транспорт, остальное -- мои заботы, -- жмурясь как сытый кот, произнес Острогин.
   -- Уже убежал, -- сказал я и вскочил со стула.
   -- А командира как будто тут и нет! Для приличия разрешения, может, спросите? Отвечать за вас ведь мне придется! -- рассердился Сбитнев.
   -- Спрашиваем разрешения! -- произнес я с напускным подобострастием.
   -- Ну, так и быть, езжайте! -- смилостивился ротный.
   -- Вот спасибо, дорогой! -- улыбнулся Острогин. -- Век не забудем.
   -- Интересно, а чего это Лонгинова комбат сегодня драл, как сидорову козу? -- задал я риторический вопрос сам себе. -- Меня и Сбитнева -- понятно, для порядка и из неприязни. А Бронежелета?
   -- Да как это за что? -- откликнулся вошедший в канцелярию роты командир взвода связи Хмурцев, услышав мой вопрос. -- Как за что? А за все! По моему науськиванию. Я настучал! Мало орать -- морду бить надо. Если б был уверен, что справлюсь один на один, так и сделал бы. Но больно здоров, скотина!
   -- А что случилось? -- заинтересовался Сбитнев.
   -- Вчера на марше двигатель на машине греться начал. Я скомандовал Вовке -- механику, чтоб тот остановился, сбросил обороты, открыл ребристый лист и постоял немного. Лонгинов вмешался -- самый умный ведь! Минут пять прошло, командует механику: "Открывай крышку радиатора, воды доливай". Я останавливаю: мол, двигатель еще не остыл, ошпарится. А Бронежилет орет, что надо быстрее догонять колонну. Погребняк, солдат молодой, испугался, растерялся, крышку открыл, паром лицо и руки ошпарил. Я к нему на помощь бросился и вот тоже ладонь обжег. -- Вадик показал перевязанную кисть и продолжил: -- Хорошо у бойца глаза целы остались. Вовку в госпиталь отвезли: сильные ожоги. Машину -- в ремонт. Подорожник вне себя от злости. Лонгинов его земляка загубил, а Иваныч только что у родителей этого бойца гостил. Нет, Семен -- гад, точно в табло от меня получит! Настроение будет, я ему этот случай припомню. Сверну его длинный "клюв" на бок.
   -- Правильно! -- поддержал я Вадика. -- Если бить, то только в шнобель. Он ведь не только "бронежилет ходячий", но и "бронеголовый", каску почти не снимает. И надет ли на нем бронник под х/б, не поймешь. Не дай бог, руку об броню сломаешь. Бронежилет -- он и есть Бронежилет. Кличка верная на сто процентов, -- закончил я обсуждение Лонгинова под смех офицеров.
  
   На санитарной машине мы выехали в Кабул на "экскурсию". Я уговорил врача Сашку Пережогина заехать к советскому посольству, сделать небольшой крюк.
   -- Нужно потом за вами возвращаться? -- поинтересовался лейтенант-медик.
   -- Конечно! Мы что пешком пойдем? Если нам головы отрежут, тебе доставит удовольствие их пришивать? -- спросил Острогин.
   -- Нет, что вы. Конечно, нет! -- замахал руками лейтенант.
   -- Тогда забери, не забудь! -- похлопал я Пережогина по плечу, вылезая из "уазика".
   Я второй раз оказался возле советского посольства. Впервые был здесь ровно год назад. Впрочем, ничего не изменилось за это время. Та же стена, тот же БРДМ. Афганские "сарбосы" в блиндаже у ворот, наши солдаты за забором. До стены -- Азия и средневековье, за ней -- тоже Азия, но современная, советская. Что ж, подышим воздухом Отечества. На территорию Родины нас, к глубокому сожалению, не пускали. Рылом не вышли. Много тут таких вояк вокруг болтается. "Натопчут и еще что-нибудь стащат, -- так, наверное, мыслят дипломаты.
  
   Мимо снуют машины, ходят горожане. На каждой женщине чадра и паранджа разных цветовых гамм. Что-то они, эти цвета, означают, но что -- не знаю. Говорят, по ним можно определить возраст и национальность той, что в этом "скафандре" бредет. Может быть, врут. Не поймешь. Чужая культура, иной уклад жизни.
   Множество вооруженных аборигенов в форме и в штатском шли по дороге, ехали на машинах. Одни были из госбезопасности, другие -- военные или милиция, а третьи -- черт знает кто! В халатах, чалмах, галошах на босые ноги и с автоматами. Но никто их не задерживает, не разоружает. Почему мужик идет с оружием? Поставить бы к стене или мордой в пыль положить, да допросить...
   Следом за каждым таким мужичком семенит вереница женщин с замотанными до глаз лицами. Тюк в руке, сверточек на голове, детишки за халат держатся. Идет это существо, укутанное в халаты, платки и прочие тряпки, захочет нужду справить, присядет на дороге, сделает свое дело, встанет и дальше идет. Местные мужики на заборы и деревья стоя не мочатся. Они присаживаются на колени лицом к дувалу и справляют нужду. Чудно...
   Как нам их понять? Мы даже в этом разные...
  
   Сергей подошел к будке, где сидел мужик в пиджаке, застегнутом на все пуговицы, в рубашке и галстуке, несмотря на жару, но по роже видно --прапорщик. За те деньги, что тут платят, можно и в шубе помучиться. "Гэбист" кивнул головой на телефон на стене. Острогин позвонил, ему ответили и пропустили. Меня и Сережку Ветишина -- нет. Мы остались за пределами посольской цивилизации. Время текло медленно. Под палящими лучами оно казалось бесконечно долгим.
   Через три часа приехала "таблетка". Пережогин заметно нервничал, озираясь по сторонам. Минут через пятнадцать врачу надоело ожидание:
   -- Ребята, или уезжаем сейчас все вместе, или я один отчаливаю. Сколько можно ждать вашего друга?
   -- Секунду! Сейчас Сержа вызову! -- забеспокоился я, испугавшись перспективы добираться в полк самостоятельно, на попутках.
   Забежав на КПП, я спросил, как можно вызвать дядю нашего Сержи. Точнее, Сергея от дядюшки. Охранник нехотя позвонил куда-то и передал мне трубку в отверстие заградительного щитка из толстого стекла. В ней зазвучал незнакомый голос, сообщивший, что Острогин уже ушел. И правда, через минуту на пороге нарисовался Сергей с большими сумками в руках.
   -- Ну, сколько можно болтать? Забыл, что мы выехали на часок, а шарахаемся больше трех! Медик хочет бросить нас тут и уехать! Бежим! -- прорычал я.
   Едва мы заскочили в "таблетку", как машина вихрем помчалась по улицам Кабула. Лейтенант нервно теребил ремень на автомате и настороженно озирался по сторонам. Новичок! Мы сидели, крепко вцепившись в откидные сиденья, стараясь не слететь на пол на крутых поворотах. Водитель беспрестанно сигналил, разгоняя толпы перебегающих дорогу пешеходов. Тротуаров, как таковых, не было совсем. Вдоль шоссе жались друг к другу дуканы, лавочки, чайхана, лагманные. Вот продают на вес дрова. Выглядит это довольно забавно: столб, к которому привязано коромысло с веревками, а на них болтаются широкие неглубокие тазы. В один тазик кладется гиря, в другой -- поленья. Продажа дров на вес для меня, сибиряка, -- это огромное потрясение. В нашей забайкальской и сибирской тайге гниют и сгорают ежегодно миллионы кубометров древесины. А тут приходит человек и покупает пять килограммов дров, заплатив огромные деньги.
   Едем дальше. Проехали мясную лавку, в которой на крючьях висят туши коз, овец, коров. Свинины, конечно, не встретишь. Животных забивают у входа или на заднем дворе. Тут же обдирается шкура, разделывается туша, а мясо сразу развешивается. Вокруг мяса и требухи летают мириады мух, ос и шершней. Рядом притулился магазин с "колониальными" товарами из Японии, Кореи, Тайваня и Гонконга. Вот миновали чайхану с низкими столиками на коврах, стульев и скамеек нет.
   Но следы нашей цивилизации, как результат присутствия Советской Армии, видны и в этом патриархальном восточном Средневековье. В Кабуле, благодаря общению с советскими специалистами -- советниками, военными -- появились афганцы-алкаши и пьяницы. Лет пять назад этого явления и теоретически не могло быть, а теперь уже никто не удивляется... Автобусы и такси, снующие по дорогам, облеплены так, что люди сидят даже на крышах. На каждой подножке, держась за поручни, висят человека по четыре. Такси едут с открытыми багажниками, в которых тоже едут пассажиры. Это даже забавно. Чудной мир, странный уклад жизни. Мы для них пришельцы из неведомых миров, но и они для нас -- инопланетяне.
  
   -- Орлы, вы куда запропастились? -- встретил нас недовольный Сбитнев.
   -- Володя, спокойнее, не волнуйся, а то вставную челюсть потеряешь, -- улыбнулся я.
   -- Не хами, не посмотрю, что без пяти минут Герой, дам в рыло и объявлю выговор за самовольное оставление части.
   -- Как так, за самовольное? Серж, ты погляди, сам отпустил в надежде на дармовую выпивку, а теперь права качает! -- возмутился я.
   -- Да тут комбат бегает, тебя ищет. Что-то надо в штабе опять заполнять. Я сегодня уже три раза написал на тебя служебную характеристику, штабные каждый раз вносят дополнения и поправки. Устал переписывать, а ты говоришь дармовая! -- воскликнул Сбитнев.
   -- Володя, максимум, что ты сделал, я предполагаю, это сунул листы бумаги Фадееву. Дал ему подзатыльник, заставил писать и сочинять, -- рассмеялся я.
   -- Нет, ты как всегда не прав! Я еще и диктовал!
   -- Вот! Так я и думал, что ты лично не накарябал ни строчки!
   -- Нет, нацарапал! Подписи везде поставил и число! С тебя за это коньяк. Скажи спасибо, что не за каждую закорючку, а за все оптом, -- широко улыбнулся искалеченной челюстью Володя.
   -- Спасибо! За это дам "Золотую Звездочку" в руках подержать! Может быть! -- улыбнулся я.
   -- Вот и старайся для него после этого! Привезли чего вкусного или впустую съездили? -- облизнулся с надеждой в глазах ротный.
   -- Привезли! Полный джентльменский набор. Одна бутылка водки, одна коньяка, две шампанского, четыре "пузыря" сухого, -- радостно отрапортовал Острогин.
   -- Тьфу, ты черт! Посылай вас после этого в лавку. Сухое... Шампанское!.. Дураки какие-то! Недотепы.
   -- Сам дурак, -- обиделся Острогин.
   -- Знаешь, что это за вино, Володя? "Саперави!" "Гаурджани!" "Цинандали!" Шампанское "Брют"! -- восторженно перечислил я.
   -- Ты пойди попробуй найди "Брют" в России! А вино? Ты где-нибудь встречал такую карту вин? -- кипятился Острогин.
   -- Моча! На две бутылки водки купили шесть флаконов газировки! Что пить будем? Лучше Бодунова отправил бы в дукан, -- в сердцах воскликнул ротный.
   -- Ой, балбес! Ты знаешь, сколько шампанское стоит в Кабуле? Семьдесят чеков! А в посольстве продают по пять! Коммунизм! -- продолжил разъяснительную работу Острогин, удивляясь, что его старания не оценены.
   -- Мне дипломатом служить нельзя. И Бодунову с Федаровичем тоже. Мы ведь "Цинандалями" баловаться не стали бы! Только любимая и родная водочка. Настоящий русский напиток для русского человека. А насчет твоей, Серж, национальности и замполитовской, я сильно сомневаюсь. Какие-то французы. Только почему-то не картавите и не грассируете на букве "эр".
   -- Эх, Вова! Мы просто гурманы и ценители прекрасного, -- заулыбался я. -- А ты серость вологодская. Лаптем щи хлебал и молился колесу. Послужишь с нами, приобщишься к культуре. У тебя еще целая жизнь впереди.
   В дверь громко постучали, и в канцелярию вошел старший механик роты, Кречетов. Широко улыбаясь, сержант доложил ротному:
   -- Товарищ старший лейтенант, броня из парка боевых машин прибыла. Докладывает младший сержант Кречетов! Владимир Петрович!
   -- Так-так! -- шумно вдохнул воздух носом Сбитнев. -- Владимир Петрович, говоришь? Хорош, хорош! Замполит, а ну-ка пригласи сюда остальных недостойных представителей нашей славной роты. Посмотрим на голубчиков. Этот определенно пьян!
   Глаза сержанта озорно блестели и были какие-то шальные. Личико розовое, как у молодого поросенка, но пахло от него не молоком, а чем-то кисло-сладким. Я обнюхал сержанта и сделал заключение:
   -- Бражка! Определенно свеженький "брагульник"! Замострячили где- то, канальи!
   -- Ветишин и Бодунов, ступайте в парк, разыщите Тимоху. Переройте все! Пока не найдете брагу, обратно не возвращайтесь. Мы же, вас дожидаясь, с молодыми людьми побеседуем.
   Я загнал оставшихся пятнадцать человек в нашу каморку. В канцелярии моментально стало душно до тошноты.
   -- "Мазута", вы охренели от легкой жизни, что ли? -- начал свою речь Сбитнев. -- Пьянствуем, делать больше нечего? Техника обслужена, россыпь патронов и снарядов сдана? Машины заправлены?
   -- Так точно! -- еще более заплетающимся языком ответил Кречетов. -- Сделано как положено.
   -- И вы на радостях наеб...сь! -- сделал я вывод.
   -- Как можно? Мы не пили! -- и Ткаченко преданно посмотрел мне в глаза.
   -- Ни грамма! -- подтвердил Сидорчук.
   -- В первой роте не пьют! -- взвизгнул Тишанский.
   -- Мусулмане нэ пьют, -- пискнул, блестя глазками, Рахмонов.
   Все солдаты загалдели, каждый пытался выразить свое возмущение.
   -- Заткнуться! -- рявкнул Сбитнев. -- Можете даже не пытаться оправдываться! В кабинете дышать от перегара нечем! В зеркало на себя полюбуйтесь. Ну и рожи!
   Бойцы, продолжая что-то возмущенно бормотать, машинально взглянули в обшарпанное зеркало, висящее на стене. Некоторые пригладили волосы, некоторые ощупывали свои лица. Воздух с каждой минутой становился тяжелее, гуще и приторнее.
   -- Застегнуться! -- скомандовал Володя. -- Почему верхние пуговицы и крючки расстегнуты? Подтянуть расслабленные ремни, а то драгоценное хозяйство бляхами отобьете!
   Солдаты, бурча, застегнулись. Наступило гнетущее напряженное молчание, прерываемое усиливающимся сопением солдат. Пот лил частыми струйками по чумазым лицам, испарина плотно покрыла их унылые физиономии. Было заметно, что многих мутит, но бойцы боролись с позывами своих организмов из последних сил.
   -- Товарищ старший лейтенант! Откройте окошко, дышать нечем! -- взмолился, не выдержав, Кречетов.
   -- Нет! Сейчас мы приступим к написанию объяснительных записок! Все по очереди, спешить нам некуда! -- насмешливо произнес ротный. -- Первыми садятся и пишут Кречетов и Рахмонов.
   Бам! Дверь с треском распахнулась, и в умывальник побежали двое наиболее ослабевших механиков.
   -- Уа-а-а. Р-р-р. У-у. Ох-ох. Ой! -- раздались оттуда громкие стоны и рычание.
   Кречетов, как самый сознательный и дисциплинированный, обратился к командиру:
   -- Товарищ старший лейтенант! Разрешите отлучиться?
   -- Ну иди, отлучись, -- широко улыбнулся Сбитнев. -- Отблюешь -- уберите за собой! А затем в ленинскую комнату с ручками и бумагой!
   Когда облегчившиеся собрались в моей вотчине за письменными столами, я начал воспитательный процесс. Главная задача -- выведать, где же спрятана емкость с веселящим зельем, под названием брага. Нужно найти ее, пока полуфабрикат не перегнали в гораздо более опасный продукт -- самогон.
   В пьянстве каялись многие, но тайну хранения остатков пойла не выдавали.
   -- Что ж, пишем одновременно, под диктовку! Слово в слово! Вставляем только каждый свою фамилию и звание. "Я...такой-то... признаю свою вину в употреблении спиртных напитков, точнее браги, в парке боевой техники, в ходе парково-хозяйственных работ. Заявляю, что я являюсь свиньей и алкашом и деградирующей личностью. Если я еще раз напьюсь, прошу командование перевести меня из механиков (наводчиков-операторов) в пехоту, носить пулемет в горы. Пусть мне будет хуже". Подпись. Дата. Сдать бумаги! Молодцы, нечего сказать! Я для чего разрешил собрать виноград и привезти его в полк? Для компота! Витамины жрать. А вы, как последние алкаши, этот десерт пустили на блевотину. Свиньи!
   -- Никифор, заканчивай разговоры говорить с пьяницами, -- сказал, заглядывая в дверь, Сбитнев и распорядился: -- Всем взять тряпки, мастику и ведра. Проводим генеральную уборку казармы силами механиков. Остальные бойцы роты будут смотреть в клубе кино. Ваше кино закончилось вместе с последним стаканом.
   Я собрал объяснительные, вернулся в канцелярию, где сидели, улыбаясь, офицеры.
   -- Ну что, нашли "дурь"? -- спросил я.
   -- Угу! У техника на это дело нюх отменнейший. Не человек, а доберман-пинчер! "Старый" прошел вдоль ряда наших машин, потянул носом, спиртного не учуял. Двинулся к каптерке и сразу полез на крышу. Там почти полную бадью браги нашел! Сыщик! -- рассмеялся Ветишин. -- Верхнее чутье -- великая вещь! Словно у охотничьей собаки!
   -- Володя, а каким образом ты, не нюхая, определил, что они пьяны? -- поинтересовался Острогин.
   -- А ты не понял? -- усмехнулся Сбитнев.
   -- Нет.
   -- Он воспользовался методом дедукции Холмса! -- встрял я в их диалог. -- Сержант как доложил? Кречетов Владимир Петрович. Выходит, или чудит, или сильно пьян. Раньше в склонности к шуточкам в сторону командования боец был не замечен!
   -- Верно! И еще характерный блеск глаз. Он мне очень хорошо знаком, я среди алакашей все детство на севере провел, -- объяснил Володя. -- Ну что, замполит, происшествие предотвратили, нарушители дисциплины наказаны, пора отдыхать?
   -- Правильно. Однако пить будем не в канцелярии. Пойдем к нам в комнату. Иначе получится нехорошо. Только что солдат воспитывали, а сами усядемся квасить, -- заметил я.
   -- Будь по-твоему, уходим, -- согласился командир. -- Но что-то не глянется мне праздновать в нашем жилище. За стенкой обитает дорогой и любимый комбат. Услышит шум, ворвется, скандалить начнет.
   -- Приглашаю ко мне. В наше спальное помещение технарей он редко заглядывает, -- предложил Тимофей.
   -- О! Это дело! Собирайте "стратегическое сырье" в коробку и вперед! -- скомандовал, повеселев, ротный.
  
   В маленькой душной комнатенке с одним окном, стоял спертый отвратительнейший запах грязных портянок, белья, обуви, а также мазута и солярки. Через комнату от стены к стене протянулась обвисшая веревка с прищепленными рубахами, брюками, куртками и кальсонами. В углу высилась горка нестираных носков. Прелое-перепрелое нижнее белье вперемешку с дырявыми портянками, скомканное, валялось возле шкафа. Стол оказался уставлен пустыми бутылками, стаканами, завален сухими корками и огрызками. Пустые консервные банки были переполнены окурками. Газеты, заменяющие скатерть, усеяны жирными пятнами и размазанной закуской. Обои на стенах оборвались во многих местах и свисали, словно тряпки.
   -- Да! Обстановочка! -- вдохнул пораженный интерьером Сбитнев. -- Тимоха! Сколько здесь человек живет? Сотня? Надо же так постараться захламить помещение! Не жилище, а берлога!
   -- Шестеро. Но еще пришлые ночуют, те, кто своим ходом покинуть помещение не может, -- отозвался виновато техник.
   -- Нет, человеками тут и не пахнет. Здесь "бандерлоги" обитают какие-то! -- рассмеялся Ветишин.
   -- Вот обласкал. "Бандерлога" какая-то! -- возмутился Тимофей Федарович. -- Я из-под машин не вылезаю. А после работы в наряды хожу через сутки. Помыться некогда, не то что порядок наводить. А стаканы чего ж мыть-то -- водкой обеззараживаются.
   -- Бодунов, возьми-ка вещмешок, скидай туда бельишко из угла, отнесем механикам на ветошь. А ты, Тимоха, убирай мусор со стола да иди отчищай стаканы и вилки! -- распорядился Володя. -- Знал бы, куда попадем, не пошел бы!
   -- Видали? Побрезговал! А мы так обитаем больше года в скотских условиях! И никому дела нет, -- горестно вздохнул Федарович.
   -- Вот именно! Обитаете! Существуете! Кто мешает жить по-человечески? Прибраться, подмести, помыть посуду, пыль протереть! -- разозлился я. -- К нам постоянно в комнату комиссии водят, показы делают. У нас всюду прибрано, вещи по местам расставлены, полы помыты. И почему это армейский порядок прапорщиков не касается?
   -- А мы от проверок комнату на засов запираем изнутри и через окно вылезаем. Никто из начальства и не попадает в наши "апартаменты", -- улыбнулся Бодунов.
   Я открыл шкаф и увидел ящик гранат, россыпь запалов к ним и десятка четыре автоматных магазинов с патронами. Кроме того, лежали сигнальные ракеты и две "мухи".
   -- Фью-ю-ю! -- присвистнул Острогин. -- Арсенал!
   -- Сильно! Впечатляет! -- признался Сбитнев. -- Даже не прячут по чемоданам! Все на виду! А командиру роты за этот арсенал несоответствие в должности влепит начштаба полка. Разгильдяи! Бодунов, ты в этой конуре, наверное, и АГС разместил бы, если б я оружейку не проверял?
   -- Да нет, сюда его тащить далеко. В роту ближе, -- криво усмехнулся Игорь и неохотно взялся за веник.
  
   С большим трудом спустя полчаса мы навели относительный порядок. Проветрили комнату, а затем залили углы одеколоном, чтобы можно было сидеть и не испытывать отвращения к окружающей обстановке.
   Я выставил коллекцию напитков на стол. Серж открыл пробки и принялся вопрошать, кто что будет пить. Поглощать водку вызвались Сбитнев, Тимофей и Бодунов, коньяк -- Халитов и Мандресов, вино и шампанское досталось мне, Острогину и Ветишину.
   -- Ветишин, ты чего из компании выпадаешь? -- поразился Сбитнев. -- Тоже перешел на "ослиную мочу"?
   -- Сам ты моча! -- возмутился Острогин. -- Алкаши несчастные, что бы вы понимали! Один замполит настоящий самелье!
   -- Кто я? Как меня ты обозвал? -- поразился я.
   -- Самелье! Человек, разбирающийся в винах. Крупный специалист виноделия. Виночерпий! -- разъяснил Острогин.
   -- Кто такой сионист, я знаю. Кто такой гомосексуалист -- тоже. Слышал и про других различных извращенцев, но про таких, Серж, не слыхал! -- подняв брови, ехидно улыбнулся Сбитнев.
   -- Дегенераты -- пьют денатурат, алкаши -- поглощают водяру и спиртягу. А истинные гурманы -- дегустируют марочное вино, -- оборвал его с важностью в голосе Серж.
   -- Марочное... Пивал, знаю. Портвейн "Кавказ", портвейн "77", плодово-ягодное, плодово-выгодное! -- засмеялся Сбитнев. -- Что вы сами-то понимаете в вине. Вы хотя бы представление имеете о процессе виноделия? Какое вино и как получается?
   -- Нет, -- искренне ответил я, разливая содержимое бутылок по стаканам. -- Откуда? В Сибири виноград не растет.
   -- Так вот, слушай, как и что делается. Залезут мужики в огромный чан с виноградом и начинают его топтать грязными ногами. Как первый сок до портов (штанов) дойдет -- это "Порт -- вейн". Мнут дальше: подступает сок до пояса -- "Херес", еще чуть выше поднимется -- "Мудера". А как он под горло давильщиков подступает -- это "Рыгацители" и "Рыгатэ". А что на дне останется -- разливается под маркой "Вер-муть". -- Рассказ Володи потонул в дружном хохоте любителей водки.
   Серж выругался:
   -- Настроение испортили, бараны! Обозвать так волшебные, изумительные напитки "Мадера", "Алиготэ", "Ркацители". Темнота!
   -- Замполит, погоди! Поставь свой стакан! -- приказал ротный. -- В начале мы обмоем твои звездочки! Ты уже становишься взрослым, старший лейтенант! "Звезды" полагается мыть водкой. Вот тебе кружка, кидаем их туда, достанешь со дна губами, выпив содержимое. А уж потом балуйся винишком за свой день рождения.
   Я тяжело вздохнул, поморщился и внутренне содрогнулся, вспомнив аналогичную процедуру, проделанную два года назад. Тогда я приехал в Туркмению молодым лейтенантом и попал на экзекуцию, вступая в должность. Такая же кружка, столько же водки (причем более вонючей и ужасной). Бр-р-р!
   -- Давай, давай, замполит, не нарушай традиции, -- поддержали все ротного.
   Делать нечего. Сделав глубокий вдох, я опустошил кружку до дна и выплюнул звездочки на ладонь. В голове зашумело, в горле запершило.
   -- Рассолу! -- рявкнул я и выпил из протянутой мне банки с нарезанным болгарским перцем четверть жидкости.
   -- Возьми, Никифор, закуси мьяском. Ешь, дарагой, закусывай, -- ворковал, накладывая тушенку в мою тарелку, старшина-азербайджанец. -- Жал, нэт возможность шашлик приготовить. Тушенка -- дрян! Разве это мьясо? Но раз кроме нее другого нэт, кющай дарагой, а то опьянеешь. Резван Халитов подкладывал мне закуску, а тем временем мысли в моей голове постепенно расплывались и терялись, и уносились вдаль.
   -- Ростовцев, а ты между прочим перешел в разряд "кое-что знающих", -- ухмыльнулся Сбитнев.
   -- Поясни, -- заинтересовался я.
   -- Объясняю. Лейтенант -- это тот, кто ничего не знает. Старший лейтенант -- знает кое-что. Капитан -- все умеет. Майор -- может показать. Подполковник -- может подписать. Полковник -- знает, что подписать, -- разложил все по полочкам Сбитнев.
   -- А генерал? -- спросил Ветишин.
   -- Генерал знает, что нужно что-то подписать, но не помнит где!
   -- Вот это да. Сам выдумал? -- удивился молчавший до этого Мандресов.
   -- Нет, не я. А военная народная мудрость, -- ухмыльнулся Володя. -- Мудрость и опыт, накопленные годами и десятилетиями истории Советской Армии.
   С этими словами он прикрепил звездочки к моим тряпичным погонам на х/б. Я, переводя дух, уклонился от следующей рюмки и присоединился к третьему тосту за погибших. Встали, молча выпили. В дальнейшем в компании с Острогиным мы наслаждались холодным вином и шампанским. Застолье шло к завершению. Магнитофон извергал поток песен, разгорелись споры, шум постепенно усиливался. Каждый говорил о своем и не слушал соседа. Внезапно дверь кто-то сильно дернул, но она, закрытая на крепкий засов, не поддалась. По фанерному полотну забарабанили кулаками и ногами, раздались маты и вопли комбата. Подорожник орал:
   -- Алкаши проклятые! Пьянчуги! Открывайте дверь, а не то замок высажу! Совсем обнаглели прапорщики! На весь полк орут, не скрываясь! Отворяйте, иначе хуже будет, когда до вас доберусь!
   Мы притихли, но магнитофон выключать не стали (вроде он играет сам для себя). Комбат побесновался еще минут пять и, заметив, что кроме музыки больше ничего не слышно, удалился по длинному коридору в свою комнату.
   -- Что делать дальше? -- спросил я у Сбитнева.
   -- Меня тянет на подвиги! Пойло кончилось, пора к теткам! В окно, за мной! -- громким шепотом кинул клич ротный.
   Володя вместе с Бодуновым принялись вырывать щеколды и задвижки, отгибать гвозди на заколоченной раме. Мы с Острогиным собрали закуску и взяли две оставшиеся бутылки вина. Другие, выпитые, булькали уже в нас, и пузырьки газа вырывались с шипеньем из гортаней. Федарович демонстративно, не снимая обувь, завалился на кровать.
   -- Тимоха! Ты что? А приключения, а подвиги? Как же бабы? -- рассмеялся Ветишин.
   -- Я, молодой человек, достиг того возраста, когда отказ женщины радует больше, чем ее согласие. Мне и на трезвую голову тяжело, а после двух стаканов в женском модуле делать совершенно нечего. И под дулом пистолета ничего не поднимешь.
   -- Вот старый пес! Всю компанию портит! -- осудил Федаровича Бодунов.
   -- Ну и пусть валяется. Мы сейчас мусор с собой унесем, а если комбат вернется, Тимоха дверь откроет, сделает вид, что ничего не было, -- поддержал техника Сбитнев и, подумав, добавил: -- Эх! Если я в тридцать пять, как наш техник, буду таким же ленивым импотентом, то десять лет до этого возраста надо использовать как можно интенсивнее! Черт с ним! Пусть дрыхнет, пескоструйщик!
   -- Ну, вперед, на штурм женских сердец! -- радостно провозгласил Бодунов, и мы, толкаясь, шикая друг на друга, вывалились через окно.
   -- Тоже мне, штурмовики! -- ухмыльнулся презрительно Ветишин. -- Я думаю, через час большинство из вас завалятся в одиночестве по койкам в своих комнатах, потерпев неудачу. Рухнете на матрасы, словно моряки после кораблекрушения на скалистый берег.
   -- Иди, смазливый ловелас, тебя-то наверняка бабы заждались. Донжуан несчастный! -- Острогин звучно хлопнул по Сережкиной спине, выталкивая его за окно.
  
   Действительно, так и получилось. Бодунов дошел до дверей женского общежития, но, потоптавшись в раздумье, выдавил из себя что-то про забывчивость. Прапорщик ринулся, не разбирая дороги, к полевой кухне, стоящей за полковым магазином. (Видимо, вспомнил о собутыльнике Берендее).
   Старшина Резван на половине пути сделал попытку оторваться от коллектива, что-то промямлив о делах в каптерке.
   -- Бегом в казарму! А то мы совсем забыли о солдатах! -- крикнул ему вслед Сбитнев.
   Мандресов сослался на усталость и пошел догонять старшину. Ватага уменьшилась до четырех человек.
   -- Где тут раздают любовь?! -- гаркнул Острогин в коридоре, но в ответ услышал только гулкое эхо.
   -- Нигде! Это русские придумали любовь, чтобы не платить деньги! -- нагло рассмеялся Сбитнев. Володя быстро нырнул в одну из дверей. Вскоре оттуда мы услышали его веселые байки и анекдоты, прерываемые бойким девичьим смехом.
   -- Что завтра останется от Володи? Загоняет его Нинель! -- посочувствовал Ветишин,
   -- Это та, что вдвоем нужно обнимать? -- догадался я.
   -- Ага! -подтвердил Сережка.
   -- Здоровенная деваха! Ужас! -- содрогнулся Серж.
   -- Ну и я пошел, -- сказал Сережка и удалился в комнату напротив умывальника.
   Острогин озадаченно почесал затылок.
   -- Ну, куда идем? -- недоумевал Острога.
   -- Это ты подскажи, где нас ждут! А если в нас не нуждаются, то бросим якорь прямо тут! -- предложил я. Мы уселись на лавочке у входа, на свежем воздухе. Достали из пакета стаканы и бутерброды. Полбутылки мы выпили быстро и принялись насвистывать в такт разухабистой музыке, доносившейся из чьей-то комнаты.
   В глубине общежития вдруг раздались стоны и рычания, выдаваемые за песню: "Ра-а-а-ас-кину-лась мо-оре ши-и-ро-кое и волны бу-ушу-ют вдали!" На пороге появился уезжающий на днях домой Конев. Бывший зампотех полка, дефелировал в шортах, тапочках и дырявой тельняшке. Он играл на огромном баяне, напевая грустную, душераздирающую песню. В основном душу раздирал он себе и своему музыкальному инструменту. Багрово-красное лицо свидетельствовало о большой дозе выпитого сегодня спиртного. Заметив нас, подполковник Конев оживился.
   -- Ну что, лейтенанты! Чем порадуете старика? Чем душу согреете ветерану, отслужившему в Афгане два года?
   -- А что ее греть и так жарко! -- ответил Острогин, пряча начатую бутылку под лавочку. -- Вам нужно охладиться, а то, не ровен час, сгорите.
   -- И не лейтенанты, а старшие лейтенанты! -- поправил я пьяного подполковника.
   -- Эх! Молодо-зелено! Поучать вздумали старика... А в былые времена я бы вас! Ух! В бараний рог свернул! Силища, знаете, какая в кулаках! Кто хочет помериться силами? С кем побороться на руках? А? -- распалился подполковник.
   Мы молчали, не желая связываться с пьяным начальником, хотя и бывшим.
   -- На литр водки слабо? -- спросил вновь зампотех.
   -- На литр? -- переспросил Серж и, подумав, ответил: -- На литр -- слабо!
   -- Я тоже пасую, -- согласился я с товарищем, заметив, что мутный взгляд бывшего начальства, выискивая жертву, переместился на меня.
   -- Тогда топайте отсюда. Освободите скамейку и не мешайте петь! -- рявкнул Конев.
   Я достал бутылку, спрятанную за кривую ножку лавочки, и разлил содержимое по трем стаканам. Один в качестве примирения протянул зампотеху. Чокнулись, выпили. Подполковник ругнулся матом и, возмущаясь, швырнул стакан в колючки.
   -- Что это за дрянь? Пойло какое-то!
   -- Не пойло, а сухое вино, -- возразил я.
   -- И что за суки пьют сухое! -- проревел он обиженно.
   -- За сук надо было бы в морду дать! Но, учитывая, что вам уже лет сорок пять и годитесь мне в отцы, на первый раз стерплю и прощу, -- произнес громко Сергей. -- Пошли, Никифор, не будем переводить добро на всякое говно.
   Зампотех онемел от нашей наглости. Мы же, пошатываясь, удалились по дорожке к своему модулю, допивая из горлышек бутылок остатки вина.
   -- "И пошли они, солнцем палимые, повторяя -- судья тебе Бог"! -- продекламировал с пьяным надрывом Сергей.
   Двойной праздник почти удался...
  
   Глава 3. Вверх по служебной лестнице
  
   -- Ростовцев, подойди-ка сюда, -- громко окликнул меня капитан Артюхин, когда я с друзьями возвращался из столовой после завтрака.
   Еда отвратительная, настроение плохое. Похмелье. В голове шумело, во рту пересохло, ноги заплетались, слегка покачивало. А как хорошо было вчера!
   -- Мужики, я пошел на беседу с начальством, оно что-то задумало! Наверное, опять вышестоящие должности предлагать будут, -- усмехнулся я.
   -- И куда тебя сватают? -- поинтересовался Острогин.
   -- Секретарем комитета комсомола саперного полка. Но я не хочу, -- ответил я.
   -- Зажрался! Капитанскую должность мы уже не принимаем, нам майорскую подавай, -- съехидничал Ветишин.
   -- Правильно делает. Нечего в комсомольскую рутину лезть, пусть ротой занимается, -- оскалился длинным рядом железных зубов ротный. -- А батальон ему наверняка дадут, не сегодня, так завтра. Звезда идет к звезде, должность за званием, а за наградами еще более солидные награды. Везунчик. Моя "Красная Звезда", за искалеченную челюсть, до сих пор где-то бродит по лабиринтам штабов, а этого балбеса наградным "железом" осыпали с ног до головы.
   -- Осыпали... Скажешь тоже! Тебя послушать, так можно подумать, что мне как Брежневу для орденов пора грудь расширять. Представление к награде -- это еще не факт получения, а так теория... -- возразил я Володе и поспешил к начальству.
   Замполит батальона сидел на лавочке, вытирая испарину с мокрых залысин, и нервно курил, слушая Шкурдюка. Сергей вчера вернулся из отпуска по болезни и сейчас о чем-то докладывал. Артюхин недовольно махнул рукой, отсылая Сергея в казарму, и принялся за меня.
   -- Пьянствовал вчера?
   -- Нет, -- ответил я, нагло глядя в глаза шефу.
   Лысеющий капитан еще раз протер платочком то место, где совсем недавно присутствовала густая шевелюра. Затем вновь достал пачку сигарет, вынул одну, зажег ее и жадно затянулся. Капитаном Григорий стал на неделю раньше, чем я старшим лейтенантом. Молодой мужик, старше меня на пару лет, но выглядит на все сорок.
   -- А кого Подорожник гонял из комнаты технарей? -- усмехнулся замполит батальона.
   -- Не знаю. Меня никто никуда не гонял. Я комбата со вчерашнего утра не видел. С ним чем реже встречаешься, тем лучше настроение.
   -- А хочешь с ним общаться каждый день -- утром, вечером, на завтрак, на обед и на ужин? -- насмешливо спросил Гриша.
   -- Это как так? Пристегнуться к Василию Ивановичу наручниками? Спасибо, нет хочу.
   -- Не хочешь, а я желаю. Третий день думаю над тем, кто бы мог занять мое место. Может ты? Начальник политотдела окончательно решил выдвигать будущего Героя на вышестоящую должность. Пора подниматься по служебной лестнице. У тебя теперь начался период должностного роста. На выбор различные батальоны: инженерно-саперный, второй батальон нашего полка или восемьдесят первого полка.
   -- Как так, второй батальон? Самсонов лишь год как из Союза прибыл! -- удивился я. -- Куда он уходит?
   -- У них страшное происшествие вчера случилось. Пока вы всей ротой пьянствовали, события мимо вас прошли. А в полк эта информация вечером поступила. На КП батальона шестеро солдат умерли и четверо в госпитале мучаются страшными муками. Отравились антифризом.
   -- Е... твою мать! -- охнул я.
   -- Да уж! Это точно!
   -- И как такое случилось, Григорий? Они что, на заставах поголовно придурки?
   -- Вроде того. Техник роты в канистре привез сдавать остатки антифриза. Но все в ней не поместилось, вот он часть и налил в трехлитровую банку, закрыв крышкой. Какой-то умник увидел банку с жидкостью, стянул ее и приволок в блиндаж. Решили, что это брага или самогон. Антифриз был мутный, и действительно, что-то подобное напоминал. Разлили по кружкам и долбанули. Кто налил себе побольше, то умер быстро, кто чуть меньше -- помер в госпитале, а самые скромные пока живут и мучаются. Но в дальнейшем останутся инвалидами.
   -- И что теперь будет? -- спросил я, чувствуя, куда клонит Гриша.
   -- Комдив распорядился снять с должностей и Папанова, и Самсонова, и зампотеха. Ротного уже понизили в должности за небрежное хранение ядовитых жидкостей, техника под суд отдают. Начинается чистка всего батальона.
   -- Нет, что-то не хочется туда идти. Им нужен, видимо, инквизитор: карать, карать и карать. Я не гожусь.
   -- Хорошо, а как насчет восемьдесят первого полка или инженерного батальона? -- задумчиво спросил Артюхин.
   -- Тут надо, наверное, соглашаться.
   -- Ну-ну, думай. Скоро тебе Севостьянов сделает официальное предложение. Готовься и жди. Теперь следующее дело: завтра новый рейд в "зеленку". Идешь вместо меня замполитом батальона.
   -- Григорий, как же так? Ты на месте, здоров, малярия прошла, желудок не мучает. Почему опять я в двух должностях?
   -- Мне остался месяц до замены, а заменщику в рейд ходить не положено! Я теперь шагу не сделаю никуда, буду ждать смену. А кроме тебя, замещать некому. Сергея Шкурдюка после гепатита ветром качает. Мелещенко я бы не доверил руководить и хранением ящиков с кильками. Остаешься ты.
   -- Вот, спасибочки! -- вздохнул я.
   -- Вот, пожалуйста! Кушай на здоровье! -- съехидничал в ответ Артюхин. -- Сегодня поеду в дивизию к начальнику политотдела. Поделюсь своими соображениями о тебе. Теперь ступай к Золотареву и получай указания. А я прогуляюсь в магазин, минералочкой побалуюсь, с продавщицами голубоглазыми покалякаю.
   -- У, змеюки подколодные! Ненавижу их обеих! -- выдохнул я.
   -- Но-но! Ты моих любимых девчат не обижай! Накажу!
   Артюхин бросил окурок в пепельницу и побрел по дорожке. Конечно, не обижай! Любимые продавцы! Он с их помощью афганцам в дукан толкает консервы и лимонад, а выручку -- пополам. Все потому, что одна из них зазноба Артюхова, еще с того периода, когда он был секретарем комитета комсомола полка и бегал за водкой для Золотарева. Да! Время не идет, а прямо летит. При мне уже третий замполит батальона меняется. Большинство офицеров полка прослужили в Афгане меньше чем я. А сколько из них уже погибло и скольких искалечило за год!
  
   * * *
  
   Полк вновь пришел в Баграмскую "зеленку", откуда недавно ретировался. Только зря солярку и керосин на переезды извели. Но теперь ротам поставили другую задачу -- захватить новый район. Он находился еще дальше на несколько километров. Вновь взрывать, крушить, жечь, топтать.
   Бойцы, кто курил, сидя у брони, кто дремал, кто нервно клацал затвором. Мы ждали команды на выдвижение. Но пока нет этого сигнала, работала артиллерия, а самолеты и вертолеты пускали "нурсы", бросали бомбы. От мощных взрывов земля содрогалась и стонала. Запах пороховой гари, дыма и пепла наполнил атмосферу. Опять будет нечем дышать в кишлаке. Ну, да ладно. Чем больше они там разрушат, тем легче пехоте воевать. Меньше безвозвратных потерь.
   Авиация использовала бомбы повышенной мощности, с замедленным действием взрывателей, чтобы завалить подземные ходы между кяризами. Давно бы так. А то мы едва сверху начинаем хозяйничать, закрепляться, как вылезает из нор в тылу группа "духов" и стреляет тебе в спину.
   Вот в небо взлетела красная ракета -- вперед на штурм, в пекло!
  
   Рота заняла три больших строения, отстоящих друг от друга на расстоянии ста-ста пятидесяти метров. Позади зажужжали бензопилы, это полковые и дивизионные саперы заработали, срезая подряд все крупные деревья. Одновременно то тут, то там раздавались оглушительные взрывы. Это взлетали в воздух глинобитные дома. По всей площади поднимались клубы белых и черных дымов. Происходило планомерное вытеснение противника с "временно" контролируемой им территории. А если точнее, то это мы прибыли временно на подконтрольную мятежникам землю. А "духи" тут постоянно живут.
   Я и Сбитнев сидели на вынутых из десантов сиденьях и развлекались картишками, лениво жуя мытый перезрелый виноград. Компанию нам в этот раз составлял унылый капитан Василий Чухвастов. Он шел на боевые впервые и не лез руководить. Мужик он был не заносчивый, компанейский.
   -- Василий, а ты чего долго задержался в капитанах? -- спросил, сплевывая виноградные косточки в арык, Сбитнев.
   -- Так получилось. Выпал из струи, вернее совсем в нее не попал. Пять лет служил за границей командиром взвода. Там не особо вырастешь без блата, а я не блатной. Потом приехал в Белоруссию и начал, можно сказать, все сызнова. Еще два года двигался к должности командира линейной роты, а затем четыре года командовал ею. В Союзе быть в тридцать четыре ротным нормально, а тут все иначе. Вот кадровики на пересыльном пункте и предложили стать замом начальника штаба батальона.
   -- Ну и как тебе, тяжело у нас? -- поинтересовался я.
   -- Если честно, то да! Хреновато! В такой жаре никогда не бывал! Просто кошмар какой-то! Я худой как тростинка, а тут и вовсе от меня останется одна кожа, натянутая на кости.
   -- Ничего, привыкнешь. Зима скоро наступит, похолодает, -- успокоил я его.
   -- А когда она тут начинается? -- с тоской вдохнул капитан.
   -- В начале декабря. Будет градусов пятнадцать, -- обрадовал я его.
   -- Что, такой лютый мороз?
   -- Да какой к черту мороз! Плюс пятнадцать-восемнадцать, а в январе, может быть, до десяти тепла будет. Хотя в прошлом году даже снег один раз ночью выпал. Холодно только в горах. Там и снег, и мороз, особенно поближе к ледникам. Очень противно, когда холодные дожди начинаются. Промозгло, гадко, бр-р... -- меня передернуло от неприятных воспоминаний.
   -- Зато очень шикарно и романтично встречать Новый год в горах, в снегу. Дома разве так отпразднуешь? -- рассмеялся Сбитнев.
   -- Вот спасибо, хорошая перспектива, -- тяжело вздохнул Чухвастов, и неожиданно спросил: -- Никифор, а как тебе наш замполит полка, Золотарев? Как к нему относишься?
   -- Говнюк! Мерзкий, липкий, гадкий! Не люблю начальников-алкашей, активно претворяющих в жизнь антиалкогольную кампанию! А почему он тебя интересует? -- спросил я и подозрительно посмотрел на капитана.
   -- Этот пьянчуга мой давний знакомый, еще по группе войск. Одно время дружили. ("Черт дернул меня за язык, -- подумал я, глядя на давящегося от смеха Сбитнева.) Когда находишься за рубежом, вдали от Родины, порой очень быстро сближаешься, -- продолжил рассказ Василий. -- Мы служили в одной роте, я -- взводный, а он -- зам по политчасти. Был такой тихий, скромный парень. Молчун. Молчал в основном потому, что сказать нечего, интеллект подкачал. Саня родился в какой-то богом забытой глубинке. Плохое образование, большая многодетная семья.
   И вот помалкивал мой приятель, и вдруг выкинул фортель. Подошел однажды к нему "шестерка", полковник-порученец, со следующим предложением: "Шурик, пойдешь на сделку с совестью ради карьеры?" Перед ним открылась шикарная перспектива роста: майорская должность, академия, замполит полка и далее. Требовалось только одно -- жениться на молодой машинистке, работавшей у Главнокомандующего группы войск. Смазливая девица была любовницей этого генерала и желала какой-то определенности в жизни. Сам главком жениться на ней не мог, но делал попытки пристроить свою пассию. Вот и предложили ее Золотареву. Шурик подумал и после трехдневного запоя согласился. В миг карьера резко пошла в гору: он возглавил комсомол дивизии, следующая должность -- главный комсомольский вожак группы войск. Наконец, не заставило себя ждать и поступление в академию. Очень удобно всем. Эрзац -- муж в Москве, а жена осталась за границей, со своим шефом. Но тут накладочка вышла. Генерала назначили заместителем Министра Обороны! Понятно о ком говорю? Соболевцев. Вы его портрет в ленкомнате видите...
   -- Ага, сам лично недавно переклеивал. В лицо его не помню, но эту фамилию -- еще бы не знать! -- кивнул я головой.
   -- Ну, да хрен с ним, рассказывай дальше про эту "шведскую тройку". Хорошее трио у них получилось, -- рассмеялся Володя. -- Я всю жизнь мечтал любить молодую жену престарелого маршала и регулярно ее иметь. А также с наслаждением наблюдать и любоваться ветвистостью рогов вельможного мужа! И каждую ночь их наращивать!
   -- Хватит болтать, мечтатель! Что было дальше? -- прервал я полет фантазии ротного.
   -- Пути наши разошлись. Подробно в интимные подробности я не посвящен. Когда сюда прибыл и пришел в штаб представляться, Золотарев как увидел меня, так его прямо перекорежило. Побледнел, что-то промямлил и, ни о чем не расспрашивая, ушел в кабинет. Больше ни воспоминаний, ни разговоров. Делает вид, что мы не знакомы. Его личную жизнь, в принципе, знает лучше меня, Людмила, командирская любовница. ППЖ ("полевая походная жена").
   -- Это какая Людмила? -- живо заинтересовался Сбитнев.
   -- Не знаешь Люду? С Луны свалился? Меня и Ветишина весной зам-командира полка, Губин, из ее комнаты выгонял. Сережка позвал чайку попить, котлет поесть, а тут Иван Грозный, Филатов, посыльного присылает. Она говорит сержанту-вестовому, что у нее гости. В данный момент занята, не хочет быть негостеприимной, невежливой. Ваня подождет. Поднялась буря! Командир полка приказал Губину нас выгнать любым путем. С Губина что возьмешь? После катастрофы вертолета у этого бывшего бравого десантника с нервами не в порядке. Контузия, голову клинит. Вызвал роту к модулю. Муталибов привел бойцов, встали под окнами в два ряда и хором орут: "Лейтенант Ростовцев! Лейтенант Ветишин! На выход!". И так десять раз. Пришлось освободить помещение. Мы с Сережкой оттуда как ошпаренные выскочили, а после целый час нам "кэп" мозги прочищал -- не садись не в свои сани, не лезь на чужую кровать! А мы не только не садились, но и не ложились! Ложная тревога. Ха-ха.
   -- Так вот Люда знает и Золотарева, и его супругу лучше меня. Вместе при штабе служили, подругами были. Она мне при нашей встрече многое рассказала из дальнейшей жизни замполита. Людмила, кстати, моему приезду очень обрадовалась. Вспомнилась молодость. Так вот, наш карьерист отправился учиться в академию, подальше с глаз, да вот напасть -- вскоре весь состав "любовного треугольника" последовал за ним. Генерал пошел на повышение в должности, а пассия за ним, как нитка за иголкой. Естественно, по окончанию учебы места в Москве нашему "дикорастущему" майору не нашлось. И его сослали в то место, куда семья следом ехать не обязана -- в Афганистан. Хотел бы я знать, куда высокопоставленный любовник отправит Золотаря после командировки на эту войну. Может, развяжет новую военную кампанию в Европе? -- закончил свое повествование Чухвастов.
   -- Теперь мне понятно, почему он так много пьет и всех на этом свете ненавидит, -- ухмыльнулся я. -- Это он остатки совести заливает водкой. Заспиртовывает, чтоб наружу не вырывалась.
   В этот момент к нам подбежал лейтенант-сапер и доложил:
   -- Товарищ капитан! Готово. Соседний дом напичкан тротилом, можно подрывать!
   -- Раз можно, значит, подрывай! Правильно, Володя? -- переспросил у ротного Василий, уточняя приказ.
   -- Согласен. Давно пора, что-то подорвать в этом гадюжнике! Сапер! Убери бойцов в укрытие, проконтролируй и крути динамо-машину! -- распорядился Сбитнев и предложил: -- Можно еще сфотографироваться на фоне взрывов. У меня в фотоаппарате осталось три кадра.
   -- Конечно! Пошли, запечатлимся на фоне разрушений! -- восторженно поддержал я эту идею.
   -- Нашего замполита хлебом не корми, только дай сфотографироваться среди разрушений и пожарищ. Придаст себе героический вид и на съемки. То на развалинах, то с душманами в обнимку, то с пулеметом в руках, -- бормотал Сбитнев.
   -- Сам, гад, предложил, а меня тут же и высмеял! Чей фотоаппарат? Твой! Чья идея? Твоя! А я у тебя главный любитель батальонных снимков! Поставь на место вставную челюсть, закрой рот и убери ехидную улыбку! Пошли фоткаться.
   -- Постараюсь, чтобы твое наглое рыло в кадр не попало! -- пообещал мне Володя.
   -- А я в центре встану с тобой, дружески обнявшись!
   Наша компания, разместилась напротив подрываемого жилища. Ротный отдал фотоаппарат Свекольникову и скомандовал саперам: "Огонь!" Все приняли воинственные позы. Взрыв! Бах! Бух! То, что называлось домом, взметнулось в воздух десятками тонн глины и земли. В следующее мгновение после сделанных снимков мы невольно оглянулись. Взрыв поднялся метров на тридцать огромным фонтаном. Адская сила втянула в себя стены и грунт. Затем эти обломки устремились вниз с бешеной скоростью.
   -- Бежим! Скорее в укрытие! -- заорал Сбитнев, и бойцы дружно сиганули: кто за дувал, кто упал в арык.
   Большие комья глины забарабанили вокруг по земле, словно метеоритный дождь. А потом повисла плотная завеса оседающей пыли и песка.
   -- У-ф-ф! Больше никаких съемок! -- приказал, отряхиваясь, Чухвастов. -- С меня хватит! Я думал, что вот этот комок мне голову размозжит!
   Капитан пнул ногой только что рухнувший рядом большой комок глины, спрессованный и высушенный многими десятилетиями, бывший минутой назад частью монолитной стены.
   -- Свекольников! Аппарат цел? -- поинтересовался, выплевывая землю изо рта, Сбитнев.
   -- Цел! Первый кадр получился очень хороший! -- успокоил солдат.
   -- Чем же он так хорош? -- удивился я.
   -- А вы командиру роты рожки над головой поставили, а он -- вам! И оба широко улыбаетесь, -- ответил Свекольников.
   -- Вот замполит, зараза! Одни гадости от него! Рога командиру запланировал! А я думал, чего это он обниматься лезет! Скотина! -- криво улыбнулся Вовка.
   -- Око за око! У нас с тобой мысли одинаково коварные, -- засмеялся я.
  
   * * *
  
   Следующим утром, пробуждение пришло с первыми лучами солнца. Сбитнев растолкал меня и сердито произнес:
   -- Никифор! Собирайся в путь-дорогу! Как ты меня утомил со своими документами! То характеристики на тебя пиши, то представления, то аттестацию. Теперь фотографироваться вызывают! Фотомодель ты наша!
   -- Куда? На КП батальона? -- зевнул я широко.
   -- Ага! Специально для тебя корреспондент в "зеленку" приедет, башкой рисковать! Делать ему больше нечего!
   -- Командир полка приказал взять тебе две "коробочки" (БМП), и отправиться в штаб дивизии. Там тебя ждут к обеду. Нужна фотография на документы в общевойсковом кителе, в форме старшего лейтенанта. Смотри на карту: тут мы сидим, вот сухое русло реки, вот штаб дивизии, здесь штабная застава второго батальона. Проедешь мимо нее, выберешься на грунтовку, доедешь до автопарка саперов. Там оставишь технику и солдат. Бежишь в политотдел, позируешь и обратно к нам. Не опаздывай! Тебя ждут к двенадцати ноль-ноль! Севастьянов лично распорядился. Так и быть, дам две машины и в придачу Зибоева с пулеметом.
   -- За пулемет -- отдельное спасибо! -- ответил я, громко зевая и потягиваясь в спальнике. -- Эх, кто бы меня в машину прямо в мешке отнес! Поднял в такую рань! В пять утра! А что еще раньше нельзя было разбудить и сообщить об этом!
   -- Можно было, полчаса назад, как только меня оповестили и повоспитывали. Командир полка минут десять нотацию читал на мое робкое возражение о множестве других задач. На одно слово -- десять матов! Придумали, гады! Две БМП забрать! Третью часть роты!
   -- Ни треть, а четверть роты! Ты думаешь, я горю желанием по "зеленке" кататься, и вдоль кишлаков на броне дефилировать двумя прекрасными мишенями? -- вздохнул я, мысленно содрогаясь от предстоящих острых ощущений.
   -- Вот-вот! Начальство только и дефилирует на этой войне. Особенно чертовы политические руководители. Наверное, думают, что тут курорт! Взять и приехать к двенадцати ноль-ноль. Козлы! -- продолжал браниться ротный. -- Ну, поспешай, Ник, собирайся. Позавтракаете в пути. Гони по руслу на всех парах! Если "духи" бахнут из гранатомета, может, промажут и не попадут в быстро движущуюся цель. Счастливо доехать и вернуться! Стреляй во все, что шевелится, не раздумывая!
  
   * * *
  
   Две машины, одна за другой, покатили по вражеской земле. На башне первой сидел я и Гурбон Якубов. Второй машиной командовал Муталибов. Там же лежал Зибоев в обнимку с ПК и перекатывался с боку на бок в такт движению БМП по ухабам. Две частички Родины, два островка во враждебном окружении. Так нам тогда казалось.
   В небе пролетели параллельно нашему курсу четыре вертолета, летчики видимо, вглядывались в нас, как в потенциальные мишени. Я приветливо помахал им рукой. А им хоть маши, хоть не маши, если что-нибудь взбредет в голову, то и бабахнут по тебе. Не в первый раз. Потом скажут -- промахнулись, видели рядом "духов" или приняли за противника.
   Песок и пыль, поднимаемые гусеницами машин, создавали длинный шлейф позади нашей колонны. Треск моторов был слышен на многие километры вокруг. Обнаружить нас было легче легкого.
   Механик последний машины вдруг резко сократил дистанцию и в непроглядной пыли, потеряв дорогу, съехал чуть в сторону с твердой накатанной колеи.
   -- Стоп, машина! Вовка, сдавай назад, зацепим тросом и вытянем Рахмонова, -- распорядился я.
   Другая машина начала объезжать застрявшую и тоже увязла левой гусеницей в зыбучем песке
   -- Черт! Бл...! Вы что, совсем охренели! Это называется лучшие водители роты! Обе машины посадили! Зибоев прыгай с брони и замаскируйся с пулеметом в камнях. Пушки влево на кишлак! Операторы, наблюдать! -- заорал я солдатам.
   Бойцы сняли бревна, привязанные сзади на машинах, и принялись собирать камни, ветки, подкладывая их под гусеницы. Затем в ход пошли лопаты. Работы -- непочатый край! Машины накренились в разные стороны и плотно сели на брюхо.
   Солнце взошло в зенит и принялось нещадно припекать. Это не самая большая беда, которая может приключиться. Лишь бы из безоткатного орудия или гранатомета не бахнули из-за дувалов. Расстояние до них всего метров двести. Вдруг из зарослей появилась группа вооруженных аборигенов и направилась к нам, размахивая руками и что-то гортанно выкрикивая.
   -- Зибоев, чего они орут? -- насторожился я.
   -- Не слышно, сейчас подойдут поближе и разберусь, -- пообещал пулеметчик, взяв на мушку афганцев.
   -- Не вздумай! Пока не скажу, огонь не открывать. Сначала ведем переговоры, потом, может быть, стреляем. Кто знает, сколько их там в кустах. Будем надеяться: эти люди не из банды Карима, -- вздохнул я и вытер выступивший пот со лба.
   -- Товарищ старший лейтенант, они говорят, что отряд самообороны, ополченцы, -- крикнул Зибоев, после переговоров с "бородачами".
   Подошедшие к нам афганцы были вооружены кто чем. Двое с "калашниковыми", один с карабином и самый старый с древним "мультуком" (это старинное и длинноствольное ружье). Трое замерли в стороне, держа оружие вниз стволами и всем видом показывая, что намерения у них самые мирные и дружественные. Четвертый приблизился к нам.
   -- Салам, командир! -- поздоровался старик, подойдя ко мне и протягивая руки для приветствия.
   -- Салам, аксакал! -- ответил я и пожал сморщенные, шершавые коричневые руки.
   "А, ведь, тебе лет сорок пять! Но вид -- как будто ровесник века," -- подумал я, вглядываясь в незваного гостя. Мужичок с понимающим видом посмотрел на машины, присел возле траков и что-то быстро заговорил.
   -- Просит нас не стрелять по кишлаку и отвернуть пушки. Там -- мирные люди. Только друзья! -- перевел пулеметчик.
   -- Пушки не развернем, но стрелять без причины не будем, -- успокоил я парламентера.
   -- Мужик предлагает проводить к нашему посту, за помощью, -- продолжил переводить Зибоев. -- Пост близко, за деревьями, метрах в трехстах. Может, сходим, товарищ старший лейтенант?
   -- Мирзо, скажи ему, что он и еще один останется тут, а двое пойдут со мной проводниками! -- распорядился я.
   -- Они согласны, -- сообщил переводчик.
   -- Это хорошо. Зибоев, идешь за мной, и если засада, вали всех из пулемета! Лебедков, прикрываешь пулеметчика, а я пойду с этими бандитскими мордами. В плен не сдаваться! Себе -- последняя граната.
   Рожи у наших добровольных помощников, действительно, были недобрыми, хотя афганцы улыбались изо всех сил. Но и улыбки их выглядели натянутыми. Бородатые лица, грязные халаты, ноги в галошах. Ремни и нагрудники увешаны гранатами, снаряженными мопазинами, в которых было полно патронов, за поясами -- ножи. "Надежные" проводники, нечего сказать.
   Я снял автомат с предохранителя, дослал патрон в патронник и повесил его на плечо, направив ствол в спину ближайшего аборигена.
   -- Буру! -- сказал я афганцам, что означало вперед, и махнул рукой.
   Мужчины пошли вперед, оглядываясь время от времени и что-то говоря друг другу. Я достал потихоньку из лифчика гранату, сунул палец в кольцо и разжал усы. Если что -- раз и привет! Будет общая могила с этими друзьями. Кто их знает, что у них на уме на самом деле.
   Мы шли плотной группой по тропе между деревьями и кустарниками, вдоль высокого дувала. Потом залезли на стену, такую широкую, что можно по ней смело идти, не боясь упасть. На нашем пути из зарослей выглядывали женщины, дети, мужики со злыми лицами. Вот впереди на поляне показался высокий глинобитный дом.
   -- Шурави. Пост! -- сказал один из афганцев, показывая рукой на строение.
   На краю дороги стояла табличка: "Осторожно, мины!", рядом другая с надписью: "Стой, назад, стреляют!" и ниже еще что-то по афгански. Черт! Вот дела! А как же пройти? Мины! Да еще могут от поста очередью полоснуть. Вон пулеметный капонир, рядом танк в окопе, а чуть дальше за высоким бруствером БМП. И вся поляна затянута "паутиной" из проволочного малозаметного препятствия, и колючей проволоки.
   Проводник, на удивление, хорошо ориентировался в препятствиях и знал проход. Он кому-то, кого я еще не видел за стеной, заорал на ломаном русском:
   -- Шурави! Не стреляй! Друзья!
   Часовой крикнул:
   -- Проходи! и махнул рукой.
   Мы подошли к высоким массивным воротам, и афганец дернул за подвешенную связку склянок. Хороший звонок! Калитка отворилась, и высунулся заспанный солдат:
   -- Чего пришли? Кто такие? Чаво нада?
   -- Боец, проводи меня к старшему поста, я старший лейтенант из первого батальона! -- ответил я хмуро.
   -- Все, что ли, с первого? -- ехидно произнес солдатик.
   -- Не ухмыляйся, умник, это проводники. Веди к начальству, -- подтолкнул я в грудь юмориста.
   -- Кто тут ко мне пришел? -- недовольно спросил вышедший из бункера капитан.
   -- Ростовцев, замполит первой роты! -- представился я, здороваясь с хозяином заставы.
   -- А-а-а. Привет! -- протянул, зевая, офицер.
   Это был капитан Самсонов, заместитель командира второго батальона по политчасти.
   -- Ты мою должность прибыл принимать? -- грустно улыбнулся он.
   -- Да нет. Дорогу в дивизию ищем. Шучу. Техника у реки завязла в песке. Нужен танк или тягач: дернуть машины на дорогу. А должность вашу, не буду отрицать, предлагали, но я отказался.
   -- Жаль, что отказался, я бы в какое-нибудь спокойное место уже уехал. Сижу тут неделю, как отшельник. Комбат в Союз заменился, зам по тылу где-то прячется на складах, зампотеха, беднягу, по прокуратурам затаскали. То в Баграм, то в Кабул. Все из-за халатного отношения к хранению ядовитых жидкостей.
   -- Слышал о вашей беде. Сочувствую. Ну, так как, танком поможете?
   -- Нет. Не могу. Аккумуляторов нет. Их зампотех увез в полк, на зарядку, неделю назад. Там его с должности сняли. Теперь ни зампотеха, ни аккумуляторов. Ступай пешком в дивизию по этой грунтовой дороге. Там помогут. Пойдем покажу, куда и как выбраться.
   Мы вышли за ворота, и Самсонов удивленно уставился на сидящих вдоль стены афганцев.
   -- А что это за "духи"? Ты с ума сошел с "басмачами" бродишь по "зеленке"! -- воскликнул капитан.
   -- Они уверяли, что отряд самообороны. Дорогу показали и по всем вашим проходам в минных полях провели, -- ухмыльнулся я.
   Самсонов выругался матом, озадаченно почесал затылок и задумался.
  
   Штабная жизнь дивизии кипела и била ключом. Множество офицеров, переодетых в пятнистые маскхалаты, бегали с бумажками из кабинета в кабинет. Но особенно бурлил политотдел. Машинистки трещали, сидя за печатными машинками, словно пулеметчицы. Кто-то громко диктовал по телефону отчет, ругался из-за задержки новой стенной печати, требовал выпуска листовок с описанием чьего-то подвига. Кто-то возмущался несвоевременному выходу в свет дивизионной многотиражки. Из приоткрытой двери заместителя начпо Бойдукова раздавалась громкая брань по поводу отсутствия политдонесений из района боевых действий. Создавалось ощущение, что вся война и боевые действия шли не в "зеленке", а в штабах. От меня отмахивались, как от назойливой надоедливой мухи. Варианты ответов: "Отстань, не до тебя!", "Ничего не знаю, не в моей компетенции!"
   Я присел на стул в уголке и решил дожидаться начальника политотдела. Наверное, он все знает, по его приказу выдернули меня из района боевых действий. Вызвали словно на пожар.
   В приемную заскочил второй заместитель начальника политотдела (а может, первый заместитель, кто их разберет) -- Жонкин.
   -- Лейтенант! Ты чего тут расселся? Тебя инструктор Семенов с ног сбился разыскивать! Сказано прибыть в двенадцать часов, а сейчас уже час дня! Ростовцев, непорядок!
   -- У меня БМП завязли напротив поста командира второго батальона, я пешком сюда добрался, -- смущенно оправдывался я в ответ на гневную тираду подполковника.
   -- Ну, ладно! Молодец, что прибыл! -- перестал возмущаться Жонкин. -- Беги в клуб быстрее! А где твой повседневный китель?
   Глупее вопроса я не ожидал и, естественно, растерялся.
   -- Китель?А зачем?
   -- Как зачем? Фотография нужна в повседневной форме! Тебя что не предупредили?
   -- Нет. Но даже если и предупредили бы, то кто его в кишлак из моего шкафа, который в полку, привезет? Каким образом? -- усмехнулся я.
   -- А, ну да... Мы об этом не подумали. Да, вид у тебя неподобающий. Не побрит, не помыт, в масхалате. Черт! Ладно, беги к капитану Семенову, приводи себя в порядок, и вдвоем что-нибудь там придумайте. Времени на все, в том числе и на проявку, и печать, -- полтора часа! -- нахмурившись, произнес Жонкин и отправился по своим делам.
   Инструктор -- "балалаечник" от моего вида просто потерял дар речи. Вообще-то, Балалаечник -- это кличка. А все потому, что является инструктором политотдела по культурно-массовой работе и заведует средствами пропаганды дивизии, в том числе и музыкальными инструментами. Капитан глубоко вздохнул, покрыл всех матом, не забыв и о непосредственном начальстве.
   -- Бл...!
   -- А что я? В чем моя вина? -- поинтересовался я, мысленно готовясь вступить в диалог на матерках.
   -- Уф-ф-ф! -- выдохнул капитан и скомандовал, постепенно успокаиваясь: -- Раздевайся! Сейчас принесу бритвенный станок, вызову парикмахера и, конечно, разыщу тебе китель. Взвалили на меня чужие проблемы. Я как всегда крайний! Какой размер формы?
   -- Сорок восьмой. Третий рост, -- ответил я, раздеваясь.
   -- Хоть пятый. Ты мне еще размер обуви и головного убора назови! Фото ведь делаем по пояс. Мне бы китель лейтенантский найти! Вокруг одни майоры, подполковники и полковники!
   Семенов, продолжая громко ругаться, убежал. Вскоре пришел сержант -- киномеханик и вручил мне станок с тупым лезвием и кусок мыла.
   -- Солдат, ты лезвие дал, словно палач заключенному перед казнью. Когда человек бреется в последний раз перед экзекуцией. Я сейчас плакать начну навзрыд от боли. Другого чего-нибудь, более острого у тебя нет?
   -- Есть, но лезвие совсем новое, для себя. Затупите, чем я после бриться буду? А про то, что нужно хорошее лезвие принести, мне никто не сказал.
   -- У-у, -- завыл я, продолжая соскребать неподдающуюся щетину, в некоторых местах удаляя ее вместе с кожей и формируя волевой подбородок багрового цвета, как бы обветренный в боях старым фронтовиком-окопником. Лицо заметно преобразилось. Щеки пылали огнем, шрам на подбородке кровоточил. Этот же солдатик достал машинку для стрижки, накинул мне на плечи простынку и взялся ровнять всклоченные вихри.
   Возвратившийся Семенов, взглянув на меня удовлетворенно, кивнул головой и начал устанавливать фотоаппарат на штатив.
   -- Виктор! Ты посмотри, что сделалось с моей физиономией после кошмарного бритья! Она красная, как перезрелый помидор! -- возмутился я.
   -- Ничего страшного! Фотография черно-белая. Румянец сойдет за южный загар. Меня больше волнует, куда это медик запропастился с кителем.
   Вскоре вошел скромный лейтенант-двухгодичник с кителем, висящим на вешалке плечиках.
   -- О-о-о! Я буду медиком? -- ухмыльнулся я.
   -- Черт! Не подумал. Сейчас привинтим другие эмблемы в петлицы и добавим звездочек. -- Семенов грубо надорвал петлицы, скрутил "змею в стакане" и заменил на "сижу в кустах и жду героя". Затем шилом проткнул погоны и привинтил еще по звездочке.
   -- Товарищ капитан! Вы что делаете? Я пиджак всего один раз одевал, в штаб округа, а вы его дырявите и рвете? -- взвыл лейтенант.
   -- Не писай кипятком, медицина! Не пиджак, а китель! Это ты у нас "пиджак"! Звание тебе через год присвоят, и звездочка пригодится. Не скручивай. А пехотная эмблема или медицинская, какая тебе разница?
   -- Но я только на два года в армию попал, мне его придется на склад по увольнению сдавать!
   -- Сдашь. Был бы китель, а на эмблему и не посмотрят. Сейчас вкрутим покрепче, иголочками петлицы пришпилим. Готово. Хорош! Ох, как хорош! -- Закончив подготовку формы, Семенов принялся суетиться, бегая от штатива ко мне. -- Очень даже неплохо! Садись на стул, руки на колени. Выпрями спину, да расслабься, не лом же проглотил! Не хмурься. Теперь убери эту дурацкую улыбку! И не делай страшную рожу! Уф-ф-ф. Устал я с тобой, Ростовцев.
   -- Это я устал от маскарада. Лучше бы у дувала лежал и мух от себя отгонял, жуя виноград, чем терпеть вот это издевательство надо мной.
   -- А где виноград? -- встрепенулся Балалаечник. -- Привез?
   -- Нет. Я пешком до штаба добрался, через кишлаки. Машины застряли у поста.
   -- Ну, ладно, будь другом, ящичек набери для меня. Я после рейда заскочу к вам в полк, тебе фото на память завезу! -- пообещал капитан.
   -- А мне виноград будет за эксплуатацию кителя? -- оживился медик.
   -- Тебе? -- задумчиво произнес я. -- Тебе сколько угодно. Сейчас быстро переобуваешься в кроссовки, получаешь автомат, набираешь патронов, гранат и айда со мной. А там в "зеленке" жри сколько угодно, пока не лопнешь! -- засмеялся я, хлопая по плечу лейтенанта.
   Откуда ни возьмись, в аппаратную ворвался взмокший Артюхин.
   -- То-о-о-в-а-арищ капитан! Здравия желаю! Вы откуда? Наверное, в "зеленку" вместе поедем? -- ухмыльнулся я.
   -- Иди к черту! -- огрызнулся замполит батальона. -- Я за тобой. Бегом к начальнику политотдела, скорее!
   -- Так к черту или к начальнику политотдела? -- спросил я, рассмеявшись. -- Или он это и есть черт?
   -- Хватит юмор разводить и шуточки шутить! Дело серьезное! За мной! -- Григорий сильно потянул меня за руку.
   -- Стой! Стой! -- взмолился я. -- Дай переодеться! Чего я буду туда-сюда пугалом по полку ходить? Китель не по росту с длиннющими рукавами и вместо брюк -- массетка! Целый день сегодня бегом и бегом!
   -- Ладно, быстрее! Севастьянов больше часа нас ждет! Еле-еле тебя нашел! -- пожаловался Артюхин.
   -- Повезло, что нашел. Через пять минут я бы взял ноги в руки и убежал отсюда к батальону. Интересно, зачем меня вызывает высокое руководство?
   -- Скоро все узнаешь! -- загадочно произнес Григорий.
   Я быстро переоделся, и мы поспешили в политотдел.
  
   Начальник политотдела сидел за длинным столом, уставленным телефонами и сувенирами. На стенах кабинета висели графики, таблицы, лозунги и плакаты. Настоящий центр политграмотности и эпицентр перестройки.
   -- А-а-а! Ростовцев! Заходи, дорогой, заходи! -- встретил меня полковник протяжным восклицанием. Аркадий Михайлович вскочил, поздоровался, пожав руку, и усадил нас с Артюхиным на стулья. Сам он начал энергично ходить по кабинету из угла в угол, быстро при этом разговаривая. Вскоре шеф стал носиться по кабинету, словно сгусток энергии, только не понятно какой: отрицательной или положительной! -- Товарищ старший лейтенант! У командования о вас за год сложилось хорошее мнение, вы это, наверное, заметили.
   -- Так точно, товарищ полковник! -- ответил я, смущаясь. (То, что они знают о моем существовании, я понял всего месяц назад).
   -- У нас возникла сложная ситуация. Сменщик капитана Артюхина куда-то пропал. Точнее, Артюхин полгода назад занимал должность секретаря комитета комсомола полка, а кадровая машина не поворотлива. Нам прислали молодого лейтенанта. Мы решили вас, Никифор Никифорович, выдвинуть на вышестоящую должность. Было три варианта с разными батальонами. Но возникла блестящая идея -- убить двух зайцев разом. Мы назначаем вас, Ростовцев, заместителем командира родного батальона, а Григорий Николаевич благополучно и своевременно, без дальнейших проволочек, едет домой. В результате -- все довольны. Я и командир дивизии уверены, что вы справитесь!
   -- Ох! -- охнул я. -- Прямо огорошили меня этой новостью. Даже не знаю, что и сказать. Справлюсь ли... Вчера с лейтенантами-взводными я из одного котелка ел, вместе с ними шутил, анекдоты травил, а завтра командовать... Как-то мне не по себе.
   -- Все будет хорошо. Вы, товарищ старший лейтенант, знаете этот батальон, его проблемы, быт. Досконально изучили людей. Батальон "рейдовый", сложный, я бы даже сказал, тяжелый. Тут не только политические вопросы решать надо, но и постоянно участвовать в боевых действиях. Нужны молодость и здоровье, молодецкая удаль! Значит, так и порешим! Принимайте дела, и в процессе службы будем вас учить, поправлять. Так что перестраивайтесь! Вся страна перестраивается! -- Начпо пожал нам обоим руки, похлопывая по спинам, довел до дверей кабинета и еще раз попрощался.
   -- Черт! Черт! Черт! -- завопил я за порогом политотдела.
   -- Что ты так возмущаешься? -- удивился Артюхин.
   -- Что-что... Как я буду с Подорожником каждый день общаться? Он меня на дух не переносит, целый год третировал как последнего человека. Издевался каждый день. Я, было, обрадовался, что в новом батальоне начну службу с новыми подчиненными, с теми, кого не знаю, с кем не пил! Тяжело это: вчера -- друзья, а сегодня --подчиненные.
   -- Учись. Хочешь дальше расти, нужно учиться быть жестким, даже жестоким, -- вздохнул Гриша и, пожав мне руку, отправился восвояси.
   Он ушел куда-то по своим делам, а я, захватив на КПП дремавших бойцов, поспешил к саперам за тягачом.
  
   Саперы машину не дали. Вся исправная техника крушила развалины. Удалось достать артиллерийский тягач из батареи "Ураганов". Радость переполняла мое сердце, что не нужно будет вызывать помощь из "зеленки", не придется падать в глазах комбата и ротного. Застрять на двух машинах! К моему удивлению, машины в помощи не нуждались.
   Увиденная на дороге картина озадачила. Сидевшие в песке БМП, теперь стояли в твердой накатанной колее.
   -- Кречетов! Как вы выбрались? -- изумился я.
   -- Сами откопались. Набежали "дикари" с лопатами, человек пятнадцать, притащили бревна, сучья, раз-два -- и готово. Не захотели, что б мы им "кузькину мать" устроили. Побоялись, что на чей-нибудь случайный выстрел ответим шквалом огня. Пушки, направленные на кишлак, -- самый лучший аргумент, -- объяснил механик.
   -- Ребята, нам повезло, хорошая банда попалась, душевная, -- рассмеялся я.
   Пришлось извиняться перед капитаном-артиллеристом за доставленные хлопоты. Водитель тягача получил пачку "Охотничьих" и, удовлетворенный отсутствием работы, уехал в Баграм. В обратный путь тронулись и мы.
  
   Подорвав сотню домов, сровняв с землей развалины и дувалы между виноградниками, полки вернулись на базы. Хватит. Хорошего понемногу. Отвели душу за гибель наших ребят. Авиация еще два последующих дня обрабатывала эту территорию бомбами повышенной мощности, глушила "духов" в подземельях, обрушивали кяризы.
   Афганская госбезопасность вскоре получила информацию о более шестидесяти захороненных мятежников в результате нашей работы.
   Да и сам Керим чуть позже погиб. Без базы, без банды, без складов ему стало очень тяжко воевать. С двумя телохранителями на лошадях "курбаши" куда-то ехал. На его беду, всадников заметили вертолетчики. Пара "крокодилов" зашла на штурмовку и накрыла их залпом из неуправляемых ракет. Вот такой бесславный конец грозы и хозяина Баграмской "зеленки". Ну да, свято место пусто не бывает. На место убитого главаря пришел другой, не менее кровожадный и жестокий.
   Усилия армии оказались тщетны. То, что мы разрушили, афганцы через месяц восстановили. Это ведь не дворцы и не современные многоэтажные здания. Конструкция простейшая: глина, песок, кизяк, солома и вода. Размешал и лепи, лепи, лепи. А виноградники и кустарники весной следующего года вновь будут стоять зеленой стеной, как будто их и не ломали, и не рубили. Джунгли! Создать в этих местах безопасную зону -- сизифов труд! Бессмысленный и чрезвычайно опасный.
  
   Глава 4. Большая трагедия и маленькие драмы
  
   -- Ростовцев? Мой заместитель?!! Какому идиоту пришла в голову подобная бредовая мысль? Это что, продолжение эксперимента по проверке прочности моих нервов и терпимости? -- заорал Подорожник на весь полковой плац, когда Артюхин сообщил комбату решение командования.
   Его усищи, топорщившиеся в разные стороны, гневно дрожали, и лоб покрылся испариной. Я скромно потупил глаза к асфальту и ответил, хитро улыбаясь:
   -- Могу подсказать и фамилии и должности этих идиотов.
   -- Василий Иванович! Все решалось на высоком уровне. Я тут не при чем. Хотя мое мнение: хуже других он не будет, -- вступился за меня Артюхин. -- Людей знает, с обстановкой знаком, боевого опыта немеренно. А руководить людьми научится.
   -- Юра, и ты туда же, заступаешься за него? -- возмутился Подорожник.
   Артюхин молча развел руками, скорчил скорбную гримасу и произнес сакраментальное:
   -- Замена в опасности, а где она? Один не доехал из Союза, двое увильнули от моей должности в штабе армии. Сколько еще можно ждать?
   -- А я и не навязываюсь. Не нравлюсь -- напишите рапорт комдиву. Меня и первая рота вполне устраивает. Между прочим, Севостьянов другие, более спокойные батальоны предлагал, -- подал я голос, окончательно обидевшись на реакцию комбата.
   Подорожник гневно сузил глаза и прошипел:
   -- Опять батальоном разбрасываешься? Мы тебя сделали за год человеком! Почти Героем!
   -- Я не разбрасываюсь, но реакция ваша не нравится. Конечно, лучше меня люди есть. Мелещенко, к примеру, спит и видит, как бы начальником стать.
   -- Но-но! Только не надо ерничать. Сами с усами, разберемся! Без сопливых! -- рявкнул Подорожник, постепенно сменив гнев на милость.
   Чувствовалось, что внутренне он с каждой минутой смирялся с таким поворотом и готовился сделать шаг к примирению. Я же захотел ужалить в отместку будущего шефа и сыронизировал:
   -- С усами, да еще с какими! Зависть всей афганской армии...
   -- Вот что верно, то верно. Но это уже не усы, а так пародия! Были когда- то... -- не понял шутки комбат и искренне загрустил: -- Никифор, ты помнишь, какие у меня они были прошлым летом и осенью? -- Я подумал и кивнул. -- Так вот эту мою красоту и гордость, каждый ус по семнадцать сантиметров, при вступлении в должность комбата заставили обрезать!
   -- А вы их что измеряли линейкой? -- улыбнулся я ехидно.
   -- Тьфу ты! -- сплюнул комбат презрительно. -- Я ему о серьезном деле, о своей беде и печали! А он шуточки шутит! Да, измерял! Представь себе! Хотел до двадцати вырастить. Сорвали мой эксперимент. Афганцы-то как уважительно всегда разговаривали, восхищались! И что? Начпо твой любимый, Севостьянов, на заседании аттестационной комиссии заявляет: "Подорожник -- хороший начальник штаба и неплохо исполняет обязанности комбата. Но доверить батальон офицеру с такими шутовскими усами мы не можем!" Шутовскими! Это же надо было так сказать! Я ваше политплемя после этого окончательно перестал уважать. Подводя итоги собеседования, командир дивизии нахмурился и промолвил, что собственных возражений у него против моих усов нет, но мнения Севостьянова не учесть не может. Дали мне времени два дня на обдумывание. Выпил я два стакана водки и сказал "стюардессе": "Режь!" Половины усов как и не бывало. Остались жалкие обрезки былой гордости! Пожертвовал ради должности! Подорожник тяжело вздохнул и, расстроившись, закурил.
   Мы с Артюхиным переглянулись, но промолчали. Василий Иванович, нервно притоптывая носком туфли по асфальту, выкурил сигарету и произнес, примиряясь с неизбежным:
   -- Так тому и быть! Ладно, Ростовцев, тебя я знаю как облупленного, со всех сторон. А кого еще пришлют -- неизвестно. Одно условие: сбрей вот эту гадкую растительность под носом. Не даны природой усы и не пытайся вырастить. Борода у тебя бывает неплохая, подходящая. Но эти волосенки -- просто гадость, пародия! Удали и приступай к обязанностям. Принимай дела и должность!
  
   Что ж, действительно, раз мои попытки что-то приличное взрастить над верхней губой не удались, значит, я без малейшего сожаления могу сбрить свои усы. Вопрос далеко не принципиальный. Принципиально другое: как вести себя с друзьями-приятелями?
  
   Разглядывая себя в зеркале, я намылил помазок, провел им по щекам, подбородку и начал мужественно снимать растительность с лица.
   В душевую, напевая украинскую песню, вошел погрузневший в последние месяцы Мелещенко. Жирок несколькими складками свисал по бокам и перекатывался на стороны, а животик слегка оттопыривался, будто на пятом месяце беременности.
   -- О! Никифор! Избавляешься от мужской гордости? -- ухмыльнулся он, намекая на предстоящую потерю усов.
   -- Чего не сделаешь ради должности замкомбата! Выполняю главное условие для продвижения по служебной лестнице.
   -- Хм! Я бы не только усы сбрил, но и что-нибудь кому-нибудь лизнуть, -- вздохнул Микола.
   -- Лизни мне, и я уступлю должность замполита нашего батальона, -- хохотнул я.
   -- Как! Что я слышу? Ты уже замполит батальона? -- вытаращил глаза Мелещенко и шумно выдохнул воздух.
   -- Расслабься, я тебя еще не имею. Пока... Но впредь веди себя хорошо, -- и я похлопал успокаивающе его по широкой спине, довольный произведенным эффектом. -- Приседать и гнуть спину при моем появлении не обязательно.
   Новость сразила Николая наповал.
   -- Ну почему такая несправедливость? Ты самый отъявленный оппортунист и антисоветчик, который мне встречался в Советской Армии! Тебе чужды идеалы социализма, постоянно насмехаешься над руководителями партии, над государственным устройством!
   -- Почему не доложил, не донес, раз так возмущен? -- удивился я. -- Если тебя это так задевает и раздражает то, что удерживало от этого? И, в конце концов, если ты хотел ускорить свой должностной рост, то не надо жрать водку и самогон каждый день!
   -- Не знаю, почему не сообщил, куда следует? Определенно надо было настучать особистам. Тогда никому не взбрело бы в голову лепить из тебя Героя Советского Союза! Но я думаю, ты себе шею еще свернешь, -- произнес Николай и ушел, громко хлопнув входной дверью. Ну вот, мнение одного из сослуживцев стало известно. Жаль, что произошел такой нехороший разговор. Вместе с Коляном с первого дня войну хлебаю. Парень он малограмотный, туповатый, но не подлый и компанейский.
  
   Реакция Сбитнева была вовсе удивительна. Володя ругался минут пять. Крыл матом начальников, вплоть до Министра Обороны.
   -- Забрали Мандресова, Грымов сбежал в горы на пост, замполита на повышение выдвигают, Бодунова в Союзе могут в тюрягу упечь! С кем в рейд идти?
   -- Володя, не гони волну. Приказа о назначении еще нет, и на мое место кто-то придет. Мандресову вот-вот будет замена. Да и я пока никуда не ушел. Вдруг начальство в последний момент передумает.
   -- А раз приказа нет, то заступаешь сегодня со мной в наряд по полку, помощником дежурного.
   -- Спасибо за доброту, -- с напускным смирением я.
   -- Пожалуйста. Не подавись, -- буркнул Володя и вышел из канцелярии.
  
   -- Никифор, ты, наверное, в последний раз "помдежем" заступаешь перед повышением. Поэтому напоследок я над тобой поиздеваюсь, -- произнес Володя попивая "Нарзан". Он сидел за пультом дежурного и нахально скалил позолоченные зубы.
   -- Вова, вряд ли у тебя это получится, могу и послать подальше, -- ответил я, глотая прохладный "Боржом".
   В дежурку ворвался начальник штаба полка и с порога дико заорал:
   -- Сбитнев! Тебя из Генерального штаба разыскивают! Сними трубку и ответь!
   Ошуев стоял в дверном проеме и пытался вникнуть в смысл разговора с Москвой.
   -- Здравствуйте, дядя Вася! -- поздоровался в трубку смущенный Сбитнев. -- У меня все в порядке. Не болит. Нет. Нет. Нет! Не беспокойтесь. Да как-то неудобно просить. Хорошо. Тете Кате привет. Маме скажите, чтоб не переживала. Да. Да. Ну, конечно, берегу себя. Никуда я не лезу, на боевые не хожу, берегу зубы и голову. До свидания!
   Начальник штаба, осознав, что это обычный частный разговор, по личным вопросам, молча вышел и закрыл за собой дверь.
   -- Ну, ты, Вован, даешь! Переполошил штаб полка! Генштаб на проводе! Складывается такое впечатление, что из столицы советуются со старшим лейтенантом Сбитневым по тактике и стратегии ведения войны в Афгане, -- произнес я иронично.
   -- Хм... Могли бы, и посоветоваться, я плохого не подскажу. Объясню, как войну окончить и домой убраться целехонькими! -- ответил очень серьезно Володя.
   -- Тебя за этакие речи маршалы сразу разжалуют в рядовые и со службы попрут. Ты только подумай, сколько народа вокруг воюющей армии кормится! Сколько на нашей крови, на солдатском поту карьер выстроено, высоких должностей получено, званий, орденов. Не покидая кабинеты и не выезжая за пределы Кабула, штабные куют свое светлое будущее. Министр Обороны, начальник Генштаба, Главком стали Героями Советского Союза, а помимо них еще десяток генералов. А сколько украдено материальных ценностей? Многие себе и детям будущее обеспечили. Армия в мирное время (по мнению гражданских "шпаков") -- это балласт общества. Но вот организовали маленькую войну, напомнили о себе, доказали свою необходимость -- и, пожалуйста, расходы на вооруженные силы возрастают на порядок. Штатная численность увеличивается, генеральские и маршальские звания штампуются, заводы гудят от напряжения, загруженные заказами на вооружение, технику и боеприпасы. А гибель одного солдата или даже нескольких тысяч -- малозначительный эпизод. В нашей стране руководители всегда говорят: бабы новых солдат еще нарожают. Главное -- политическая или идеологическая целесообразность! И она заключается в расширении лагеря социализма любыми путями и по всему миру.
   -- Никифор! А ты действительно, как любит балакать Мелещенко, диссидент и оппортунист, -- улыбнулся ротный.
   -- Нет, я просто здраво мыслю. Боюсь, что страна надорвется и лопнет. Не выдержим гонки вооружений, не осилим поддержку мирового национально-освободительного движения в Азии, Африке и Латинской Америке. Мы считаем своим долгом каждого, кто вчера слез с пальмы, а на завтра объявил о построении социализма, поддерживать изо всех сил. Однажды наша военная мощь может рухнуть.
   -- Если силы и мощь страны иссякнут, главное -- успеть отсюда выбраться. Не то "духи" захватят Саланг или взорвут мост у Хайратона -- и абздец! Придется остаток жизни или овец пасти в горах, или каналы рыть, или восстанавливать виноградники. Тебе особенно! Я приму ислам и непременно расскажу афганцам, сколько Ростовцев сжег сараев и хибарок сломал! -- рассмеялся Сбитнев.
   -- Не успеешь! Они тебе обрезание начнут делать с "конца", а закончат в районе горла. Как-никак командир рейдовой роты! Каратель! -- улыбнулся я, а затем через пару минут молчания осторожно спросил: -- Ты с кем болтал-то по телефону?
   -- С мужем родной сестры моей мамы. Дядя Вася, адмирал. Служит в Генштабе, в одном из Главных Управлений. Он еще зимой, после моего ранения, вместе с матерью прилетел в госпиталь и предлагал помочь остаться в Ташкенте. Я отказался. Неудобно было перед вами, балбесами. Вы тут будете потеть в горах, жизнью рисковать, а я вроде бы друзей предаю. Бросаю на произвол судьбы свою роту. Отказался. Дядька ругался, материл очень сильно. "Мало одной дырки, -- говорит, -- в башке, еще хочешь? Мать не переживет твоей смерти, одна останется на белом свете!" Я же улыбался и отшучивался. Шашлыка не наелся из баранины, не все горы покорил, орденов мало получил. Снова сейчас спрашивал: не передумал ли? Нужна помощь или нет? Хотел сказать: нужна! Оставьте замполита в роте, не дайте ему стать моим начальником! Но пожалел тебя, олуха.
   -- Ах, ты, гад! Спишь и видишь, как бы меня извести, замучить! -- возмутился я.
   -- Конечно! Кому охота, чтобы бывший подчиненный командовал. Но мы тебя всегда на место поставим. Найдем способ напомнить, под чьим руководством вырос, кто был первый наставник.
   -- Не первый, а второй. Первый -- капитан Кавун!
   -- Неважно! А пока служим, как и прежде идем в рейд вместе. Я тобой покомандую напоследок!
  
   Утром как гром среди ясного неба -- объявили начало вывода войск! Неужели долгожданный конец войне? Командир полка распорядился о проведении совещания через час и умчался в штаб армии. Убежал к "уазику" на предельной скорости, которую позволяет развить тело массой сто сорок килограммов. По возвращению сообщил офицерам:
   -- Товарищи! Через два месяца начинается частичный вывод подразделений из Демократической Республики Афганистан!
   Далее подполковник Филатов продолжил свою речь, перейдя с возвышенного слога к "человеческой речи": 
   -- Нас, долбое...в, он не касается.
   "Ох-ох!" -- прошли по рядам вздохи горечи и сожаления.
   -- Полку выпадает почетная миссия принять Правительственную комиссию, которая прибудет для контроля над этим торжественным, историческим событием. И если какой-нибудь чудак на букву "эм", на порученном участке работы по встрече комиссии что-либо загубит, то пожалеет, что на свет родился. Откуда вылез -- туда и засуну обратно!
   Из зала послышался тихий голос, и в воздухе повисла вопрошающая фраза: "Интересно куда и как?" Филатов напряженно всматривался в зал.
   -- Кто посмел п...еть?! А?! Помощник начальника штаба, это ты? -- сурово спросил Иван Грозный у худощавого капитана Ковалева.
   -- Никак нет, -- ответил Ковалев, бледнея и сьеживаясь.
   -- Значит, не ты? Но мне показалось, твой умный голосочек раздался из зала. В документах -- неразбериха! Штатно-должностная книга полка словно филькина грамота: ничего не поймешь! А он тут вякает!
   -- Товарищ подполковник, ШДК заполнена согласно правилам и требованиям. В ней полное соответствие.
   -- Ах, соответствие?!! -- рассвирепел Филатов. -- Да у вас до сих пор покойный Буреев начальником ГСМ числится! А он месяц назад застрелился, и нового прислали давно! И зам по тылу в полку все еще Ломако! Подполковник Махмутов, штаб не считает вас руководителем тыла! Командир полка ехидно посмотрел на недавно прибывшего зама по тылу и развел руками: -- Вот так-то! И зампотех в полку не Победоносцев! -- Командир ткнул пальцем в унылого, длинноносого майора, прибывшего неделю назад. -- Я сегодня утром листал "штатку", ужасался и покрывался холодным потом! Опять кого-нибудь не по тому адресу хоронить отправите! Канцелярские крысы!
   Иван Васильевич в конце тирады уже не говорил, а рычал, вспоминая служебное несоответствие за прошлогоднее происшествие с похоронами не того солдата. Он тогда оказался без вины виноватым.
   -- В строевой части все проходит согласно приказам, -- робко попытался возразить капитан.
   -- Бегом! Неси полковую книгу приказов, штатную и свою служебную карточку не забудь. Будем сравнивать, и если я прав, сразу накажу! -- рявкнул командир и с силой бросил рабочую тетрадь на стол. -- А пока Ковалев бегает, зам по тылу, ставь задачи!
   Маленький, щуплый подполковник-татарин вышел на край сцены и, нервно теребя кепку-"афганку", начал путано формулировать свои мысли. Он от волнения слегка заикался, говорил гнусаво через нос. Татарский мягкий акцент от этого еще больше усиливался.
   -- В полку мною спланирован большой объем работы! Вот перечень того, что необходимо сделать в каждой казарме, в общежитиях, в столовой, на складах. Самое главное -- внешний вид полка! Приедут гражданские люди, и ухоженность, благоустройство для них главное! Я наметил следующее: покрасить казармы светло-розовой краской. Стены на солнце выгорели, и сейчас не поймешь, какого они цвета. Мусорные баки сделать черными! Обсерить бандюры! По всему периметру городка!
   -- Чего сделать? -- громко спросил Подорожник, не поняв незнакомую фразу.
   -- Обсерить бандюры! -- еще раз повторил зам по тылу.
   Народ в зале тихо засмеялся.
   -- Фарид Махмутович, поясни, я ни хрена не разобрал последнее выражение. Что за х...ню ты несешь? Я вроде не дурак, но не понял смысла. Какое-то новое ругательство ты ввел в русский язык! -- в свойственной ему манере грубо хохотнул Филатов.
   -- Обсерить бандюры-то? Как? Что непонятного? Ну, бетоные камни вдоль дорожек сделать серыми. Покрасить цементным раствором, -- смущаясь и краснея, пояснил Махмутов.
   -- А-а-а-а... Обсерить... Ага, бондюры-бордюры... Теперь понял. Хорошо хоть не пересерить! А то пехотинцы, понимаешь ли, дружище, большие мастера все вокруг пересерить! Поясню для бестолковых: покрыть серой краской бордюры. А не то, что вы подумали! Продолжай дальше, -- махнул рукой командир, вытирая брызнувшие слезы. Его большое тело сотрясалось от беззвучного хохота, лицо покраснело.
   Сидящие в зале давились от смеха. Зам по тылу продолжил:
   -- Показывать будем казарму артдивизиона, танкистов и первой роты. Офицерское общежитие подготовим одно. Наверное, первого батальона. Сегодня я обошел эти помещения. У артиллеристов в целом хорошо, танкистам нужно будет немного поработать. А в казарме первой роты -- кошмар! Захожу в роту: там грязь! Захожу в тумбочку: там бардак и крыса! Мухам по столбам везде сидят.
   -- Кто сидят? -- удивился командир. -- Мухам как?
   -- Мухам летают, по столбам садятся! -- растерянно произнес Фарид Махмутович.
   -- А-а-а... Летают... Сбитнев! Почему мухам у тебя летают и по столбам сидят? В тумбочку войти мешают... -- из последних сил сдерживая смех, произнес "кэп".
   -- Не знаю, -- чистосердечно ответил Володя и пошутил: -- Постараемся переловить, крылья оборвать и истребить.
   Весь зал заливался диким хохотом. Махмутов что-то пытался говорить, но его никто не слушал. С этой минуты кличка "Мухам по столбам" закрепилась за ним навсегда.
   Сбитнев толкнул меня в бок и прошипел:
   -- Если мы по казарме будем бегать и мух бить, времени на службу не останется.
   -- Володя, нужно внести изменения в штатную структуру роты. Вместо одного снайпера ввести должность забойщика мух, москитов и комаров, -- согласился я, весело смеясь.
   Тем временем в клуб вернулся Ковалев с книгами приказов и штатно-должностной. Командир полка взял их, развернул на столе и принялся показывать Ошуеву и Золотареву на несоответствия.
   -- Капитан, иди сюда! -- рявкнул Филатов, оборвав смех офицеров. Тыкая пальцем в страницы, он произнес: -- Смотри вот, вот и вот. Долболоб! Порублю "конец" на пятаки!
   Далее последовали самые грубые и сочные варажения. По окончанию тирады командир метнул "штатку" в голову осторожно пятившегося к краю сцены капитана. Тот словно игрушка "ванька-встанька" мгновенно согнулся пополам, а затем вновь выпрямился, как ни в чем не бывало. Разгильдяй сумел увернуться от запущенного в него убойного снаряда. Огромная книга полетела в зал, словно птица, размахивая обложкой, будто большими крыльями. Она звучно плюхнулась среди сидящих впереди танкистов, не долетев до нас всего полметра.
   Я почесал затылок и тихо произнес, наклонясь к Сбитневу:
   -- Больше я на совещания не ходок. В следующий раз тут туфли или сапоги метать начнут. Уж лучше я воспитательную работу с бойцами буду проводить в ленкомнате. Там спокойнее.
   -- Все прекратить п...деть! -- рявкнул "кэп", что-то записывая в карточку Ковалева. -- Я вам что, клоун? Капитана -- под домашний арест, на трое суток! Шагом марш!
   Проштрафовавшийся подобрал штатную книгу и, втянув голову в плечи, понуро сгорбившись, удалился.
   Полк покинул свои казармы и двинулся в горы, а на наше место прибыли строители наводить чистоту для очередной показухи. Что ж, каждому свое: одним -- строить, другим -- все ломать.
  
   Четвертый день рота сидела в горах на указанных задачах, а паек был получен на трое суток. Грустно. Желудок рычал и гневался. Ну не нравился ему суточный пищевой рацион. Банка фруктового компота, банка фруктового супа с рисом и изюмом, банка с пятьюдесятью граммами паштета, банка с пятьюдесятью граммами сосисочного фарша и такая же баночка перченой говядины. К этому набору -- пачка галет и несколько сухарей. А еще чай, чай и чай. Его пили, пока была вода во фляжках. Вода, к сожалению, быстро кончилась. Убогие пайки за трое суток истреблены полностью, больше нечем поддерживать полуголодное существование. Как питаться на четвертые сутки? Рано утром, допив последнюю кружку чая, я сидел и рылся в вещмешке в поисках съестного.
   А чего исследовать его содержимое? И так знаю -- пусто. В нем нет ничего, кроме половины пачки галет, двух конфет и стограммовой баночки сока. Умереть, конечно, не умру, но обидно голодать в пяти километрах от развернутого полевого лагеря дивизии. Да и кишлак рядом внизу, где бродят куры, овцы, коровы. Но нельзя! Мародерство...
   Я лежу в СПСе, жарюсь на солнце и злюсь сам на себя. Пыль, пекло, мухи, грязь, голод. Ведь мог, как белый человек, уже пару недель служить на посту в одном из батальонов, охраняющих дорогу или "зеленку". Предлагали же! Нет, отказался -- и вот результат.
   Вертолеты пара за парой заходили на штурмовку. Они наносили удар за ударом по горному хребту справа от нас на расстоянии пяти-шести километров. Треск и грохот сверху дублировали разрывы авиабомб и снарядов на земле.
   -- Муталибов, что у нас с чаем? -- поинтересовался я у сержанта.
   -- Чая только два пакетика осталось. Эти придурки его выкурили, когда сигареты кончились, -- сердито ответил Гасан, одновременно отвешивая затрещину курильщику Царегородцеву.
   -- Царь! Сколько можно говорить вам, дуракам, что курение чая приведет к туберкулезу. Сдохнешь быстрее, чем от никотина, -- рассердился я.
   -- Много раз пытался бросить курить, но не получилось, -- грустно ответил солдат, разогревавший воду на костерке в трех банках из-под компота.
   -- Ну, что ж, мучайся дальше, бедолага-табачник, -- похлопал я по плечу солдата.
   Свернутой в несколько раз оберткой от салфетки я взялся за отогнутый край горячей баночки. Вытянув губы в трубочку, осторожно начал прихлебывать обжигающий рот и горло желтоватый напиток с легким запахом гари. Последние два кусочка сахара, последняя галета и последняя кружка чая. Далее остается только грусть, наблюдение за горящим кишлаком и бесцельное разглядывание неба.
   -- Гасан, ты чего такой неразговорчивый и хмурый? -- поинтересовался я у сержанта.
   -- Плохие известия получил с дороги из третьего батальона. Кунаки погибли. Узнал буквально перед выходом.
   -- Коздоев и Эльгамов? -- догадался я.
   -- Да. Я с ними подружился, когда они в батальонном разведвзводе служили и жили в нашей казарме. Хорошие ребята! Почти земляки. Коздоев меня звал к женщинам сходить. Но я без любви не могу. А у него это запросто. Пообещает большие деньги, и многие на все согласны. Первая была библиотекарша молодая, потом официантка "Унылая Лошадь".
   -- Ха-ха! Ну, ты сказал! "Унылая Лошадь"! Это Вера, что ли? Вы ей такую кличку дали? -- засмеялся я, догадавшись о ком разговор.
   -- Угу. А что, прозвище на все сто! У нее до тошноты тоскливый и унылый вид. Не ей за услуги деньги платить, а она должна -- за развлечение. За то, что с ней сумели переспать. Башир пообещал две тысячи афгани, но потом прилепил ей между ног двадцатку! В тот момент у нее физиономия была еще унылее обычного.
   -- И что Верка? Возмущалась?
   -- А ничего. Пожалуйся и в двадцать четыре часа в Союз вышлют. Встала, отряхнулась и ушла грустная... Эх, жалко погибших джигитов...
   Я не стал расстраивать сержанта рассказом, как встретили смерть его земляки. Эти мерзавцы были бедой батальона, они доводили Подорожника до белого каления. И когда командир разведроты Ардзинба по указанию Ошуева попросил отдать ему обоих "суперменов", то Чапай их с радостью сплавил. Позднее избавилась от них и разведка, негодяев перевели во второй батальон. Затем они оказались в третьем батальоне. Там и погибли.
   Эльгамову кто-то из бойцов выдернул чеку из гранаты, лежавшей в кармашке разгрузки. Солдата от взрыва разорвало пополам. Официальная версия: попадание из РГП. А Каздоев схлопотал пулю в затылок. Якобы "духовской" снайпер. (Эта версия предназначалась для командования, а также родным.)
   -- Гасан, хорошо, что их убрали из батальона. Ты такой приличный парень, эти варнаки сбили бы тебя с толку. Как чеченцы из казармы исчезли, ты изменился в лучшую сторону. Стал самим собой, без придури.
   Сержант тяжело вздохнул и отвернулся. Ничего не ответив, он продолжал грустить.
  
   Полк возвращался в Кабул в хорошем настроении. Немного поголодали, но зато все живы и здоровы. В моей роте полоса удачи несколько затянулась. Обычно такой период сменяется чем-то ужасным. Не дай бог!
   На душе тревожно... Пора менять место службы...
  
   В казарме меня дожидался нервно курящий сигарету Артюхин.
   -- Ну, где ты болтаешься? Я тебя устал ждать! Забудь о роте и принимай дела батальона!
   -- Как забыть? Будет приказ, возьмусь за батальон, а пока занят своими бойцами, -- огрызнулся я в ответ.
   -- Приказ есть! Ты второй день как назначен. Поздравляю! А я второй день как исключен из списков части. Завтра улетаю. В основном все бумажки написаны, планы за сентябрь сам сделаешь. Чего тебя учить, постоянно исполняешь чужие обязанности. Торжественно вручаю стопку тетрадей и бумаг. Изучай. Утром доложим Золотареву и бери бразды правления в свои руки. Вчера заменщика на твою первую роту нашли на пересылке. Вечером привезут. Так-то вот! Дерзай...
  
   * * *
  
   Я крепко и сладко спал. Снилось что-то цветное и красивое. Да и какие могут быть сновидения у человека, только что назначенного нежданно-негаданно на вышестоящую должность!
   Кто-то резко схватил меня за руку и словно выдернул из снов в реальность.
   -- А? Что? Где? Уф!.. -- забормотал я спросонья, протирая глаза.
   На будильнике стрелки показывали шесть утра. По комнате энергично и нервно расхаживал Артюхин, громко матерясь.
   -- Гриша! В чем дело? Мне сегодня не надо на подъем бежать! Очередь зампотеха! Просмотр такого хорошего сна сорвал! Пляж, девки, солнце, шампанское!
   -- Тебе сейчас будет не до шуток! Вставай быстрее! Сержанта Алаева застрелили, -- буркнул Артюхин.
   -- Алаева? Минометчика?
   Холодный пот прошиб меня насквозь. Черт побери! Побыл замполитом батальона одну ночь. Сегодня могут уже снять. Проспал должность...
   Артюхин продолжил рассказ:
   -- Он был дежурным по минометной батарее. В рейд не ходил, казарму охранял. Утром пришел со сторожевого поста у казармы сдавать оружие Рахманкулов. Во время разряжания произошел неосторожный выстрел. Пуля попала сержанту в шею и вышла из левого уха. Наповал.
   Я мгновенно натянул форму, и мы побежали к минометчикам.
  
   По казарме ходил, пиная табуретки и громко ругаясь, полковник Рузских, заместитель командира дивизии. Рузских являлся старшим группы офицеров дивизии по подготовке городка к показу, поэтому он нервничал. ЧП в полку, и он вроде бы частично виноват в этом происшествии. А какая его причастность и вина? Никакой!..
   Следом за полковником туда-сюда, ходил командир полка в огромных солнцезащитных очках-блюдцах. Последними явились замполит Золотарев и полковой "контрик", подполковник Зверев. Оба были растеряны и сильно помяты. После ночной попойки лица у них распухли, а вокруг распространялся крепкий запах перегара.
   Особист полка -- колоритная фигура! Спирт пил стаканами, а из закусок отдавал предпочтение хорошей русской водке.
   Однажды зам по тылу Ломако скрутил гепатит. Когда его на носилках несли в санитарный "уазик", он, поманив пальцем Муссолини, простонал:
   -- Женя, под моей кроватью стоит канистра со спиртом. Береги ее как зеницу ока!
   На что замполит-два ответил:
   -- Выздоравливай, Виктор, не беспокойся! Сохраним!
   Оба политических руководителя (Муссолиев и Золотарев), командир полка, Зверев, а также их заезжие друзья-приятели три недели радовались жизни. Счастье закончилось с последней каплей алкоголя. Когда Ломако вернулся из инфекционного госпиталя и заглянул в горлышко канистры, то с ужасом обнаружил, что спирта нет.
   -- Женя, а где спирт?
   Муссолини разгладил усы и, хитро ухмыляясь, ответил:
   -- Васильич, ты канистру не закрыл. Наверное, забыл в горячке болезни. Она возьми и высохни. Я вчера приподнял ее, а там спирт на донышке плещется. Усох, зараза! Лучше бы выпили, чем так бездарно добро пропало!
   ...Большую часть того спирта поглотил контрразведчик.
  
   Мы с Артюхиным не стали приближаться к командованию, а встали у входа, разглядывая мрачную картину.
   Сержант лежал ногами к оружейной комнате, а головой упирался в тумбочку дневального. Вокруг затылка образовалось широкое кровавое пятно. Над телом склонился начмед Дормидович, и после недолгих манипуляций он грустно вздохнул, констатируя:
   -- Мгновенная смерть!
   -- Где этот стрелок? Какого он призыва? -- спросил Артюхин у командира батареи.
   -- Рахманкулов? Молодой солдат... -- ответил Степушкин. -- Только прибыл с пополнением.
   -- Над ним издевались? Неуставняк? Что тебе известно, Виктор, из всей этой истории? -- посмотрел я с тоской на Степушкина. -- Отчего он стрельнул?
   -- Да вроде бы не били. Врачи бойца осматривали, на Рахманкулове побоев нет. Черт! Не дожил Алаев месяц до дембеля!
   -- Куда девали недоумка -- снайпера? -- переспросил Артюхин.
   -- В особый отдел забрали. Его допрос ведет Растяжкин, -- уныло ответил капитан.
   Медики уложили тело сержанта на носилки и унесли в медпункт. К нам подошел злой и угрюмый Подорожник, и все замолчали. Он хмуро посмотрел на лужу крови, огляделся вокруг и сказал:
   -- Степушкин! Кровь убрать, оружейку проверить и запереть! Офицерам и старшине батареи написать рапорта о происшедшем. Доложить кому что известно. Ответственному по казарме во время происшествия, лейтенанту Прошкину, прибыть ко мне в кабинет.
  
   В штабе Прошкин пояснил:
   -- До подъема ночь прошла спокойно. Солдаты после дороги устали, и отдыхали. Никаких инцидентов не было. В полшестого утра лейтенант отправился в штаб к дежурному по полку и на ЦБУ (помимо ответственного по батарее, он был дежурным по артиллерии). В это время и случилось несчастье.
   Подорожника, меня, Артюхина и Степушкина вызвали к Филатову.
   В кабинете за длинным столом сидела "инквизиция": Рузских, "кэп" "особисты", оба замполита полка. Закрывая большой стол, лежала развернутая карта Кабула и план полка. Рузских хмурился и был явно удручен случившимся.
   -- Через две недели прибывает комиссия и подобное происшествие нам ни к чему. Для гражданских министров узнать о расстреле будет шоком. Необходимо обставить события, как можно, приличнее. Ваши варианты? -- спросил Рузских.
   Мы переминались с ноги на ногу, и чувствовали себя отвратительно.
   -- Может быть, обстрел позиции? -- подал я несмело голос.
   -- Ростовцев, какой на хрен обстрел, если в голове пуля от АК-74? -- возмутился Филатов. -- От казармы до кишлаков больше полутора километров. Не долетела бы.
   -- За парком до сих пор стоит полковая колонна. Технику вечером заправляли топливом. В принципе, если бы его убили там, то можно было бы рассчитать необходимую траекторию выстрела, -- неуверенно продолжил я.
   -- Так-так. Давайте развивайте свою мысль. Думайте, начальники! -- поторопил нас полковник.
   -- А если сержант пошел проверять дополнительный пост у техники? -- выдвинул свою версию Артюхин.
   -- Он дежурный по батарее, вот и направился осмотреть технику и охрану, -- робко высказался Степушкин.
   -- Хорошо. Уже почти хорошо! -- воскликнул замкомдива. -- Где колонна? Сколько до Даруламана?
   -- Оттуда метров четыреста до ближайших афганских строений. Теоретически, могли из развалин пальнуть... Могли от заграждений из колючей проволоки, -- поддержал версию Подорожник.
   -- Как на схеме это выглядит? -- еще больше заинтересовался Рузских, и "полководцы", тесня друг друга, склонились над планом.
   После замеров, подсчетов начальство принялось оживленно обсуждать предполагаемый официальный сценарий для проведения следствия. Замполит полка-один Золотарев махнул рукой, чтоб мы скрылись с глаз. Когда он появился перед нами через полчаса, последние детали были уже уточнены.
   -- Товарищи офицеры! Понятно, что мы выбираем в качестве официальной -- версию с обстрелом. Но за само происшествие спрошу с вас на полную катушку! Теперь решаем, что делать с солдатом. В полку он не жилец. Его азербайджанцы, земляки Алаева, уничтожат. Сегодня Рахманкулов ночует в санчасти, а завтра этого недотепу отправляем в дивизию. В медсанбате подлечит мозги. Подготовить документы, исключить из списков части, экипировать. Вывезти как можно быстрее. И главное -- меньше болтать!
  
   Артюхин не стал затягивать с убытием. Он быстро собрал вещи и на следующий день уехал домой в Россию. История с неосторожным убийством Алаева завершилась отправкой тела на Родину и орденом -- посмертно. Повез тело в "Черном тюльпане" наш старшина роты Халитов. Другие офицеры сопровождать "груз-200" в горный азербайджанский аул не решились. Из такой командировки живым и здоровым славянину вернуться проблематично. Изобьют или убьют многочисленные родственники. Армян отвозят прапорщики армяне, грузин -- грузины. Если убьют чеченца, придется Ошуеву опять ехать. Коздоева и Эльгамова он отвез лично, другие офицеры отказались.
  
   * * *
  
   Комбат представил меня батальону в новой должности и велел переселяться в его комнату. Я неохотно перебрался на опустевшую койку Артюхина. Что ж, жизнь идет своей чередой. Происшествия, трагедии, праздничные мероприятия. Вот опять запланированная пьянка. А куда денешься -- традиция, ритуал... Чапай два дня молчал, ухмылялся, а потом спросил: собираюсь ли я вливаться в коллектив управления батальона?
   После полковой вечерней проверки собрались комбаты и офицеры управления батальонов. Сели за столом в нашей комнате. Чествование проводили скрытно, соблюдая маскировку и конспирацию. Как всегда в период развернувшейся кампании борьбы за трезвый образ жизни. После четвертой рюмки слово взял Ахматов:
   -- Василий Иванович! Ну, тебе и заместитель достался! Алкаш и дебошир!
   -- Рома, ты чего это, обалдел? -- удивился Подорожник. -- Кто? Ростовцев? Пьяница? Он, конечно, отъявленный разгильдяй, но трезвенник. Это ты напраслину возводишь на парня.
   -- Самый что ни наесть пьянчуга! А когда напивается, то орденами разбрасывается. Бухарик!
   Подорожник удивленно уставился на меня, а я с укором посмотрел на Романа.
   -- Извини, замполит, но ящика коньяка я так и не дождался, -- усмехнулся танкист. -- Дольше правду от своего друга Василия скрывать не могу! Совесть не позволяет! Месяц назад напился Никифор в моей комнате, да так, что не помнил, как ушел и куда орден Красной Звезды бросил!
   -- Почему не помнил! -- возмутился я. -- Все отлично помню. Как Роман Романыч, ты меня к себе тащил, потому что у танкистов спиртное кончилось. Отчетливо припоминаю стриптиз на столе, девку голую в твоей кровати. Помню, не забыл.
   -- Молодец! -- хлопнул меня по плечу Скрябнев. -- Уделал "бронелобого". Правильно, нечего стучать на собутыльников.
   -- А он и сам бывший "бронелобый", танковое училище закончил, -- смутился Ахматов. -- Порядочные люди за стриптиз, между прочим, деньги платят, а мы пехоте бесплатно показали. Эх, хороша была Элька. Огонь-баба!
   -- Была? А шо так! Куда девалась? -- участливо спросил Подорожник.
   -- Обиделась. Чертова шалава! Застал с начальником штаба, побил маленько, для профилактики. А она теперь из койки Светлоокова не вылазит. Гадина, наглая и бессовестная. -- Романыч плеснул коньяка в стакан и с досадой залпом выпил. Офицеры сочувственно и ободряюще улыбались. -- А, вообще, Никифор молодец! -- продолжил Ахматов, поставив стакан. -- Наконец-то у тебя, Василий Иванович, будет заместитель не только в полку, но и на боевых. Этот и в горы пойдет, и в "зеленку". А то уже четвертого получаешь политрука за год. Одни теоретики. Резво ты, старлей, начал! Так дослужишься до начальника Политуправления какого-нибудь военного округа. Дай-то, бог! Выпьем за это!
   -- Жизнь покажет! -- нахмурился Подорожник и опустошил рюмку.
   -- А что со Светлооковым происходит, Рома? Что у него за проблемы? -- поинтересовался Скрябнев.
   -- Гнусная житейская история. Драма как в кино. Сейчас расскажу. Мне за Эльку на него обидеться нужно, а я его даже жалею. Понимаю: должен же кто-то утешить мужика. Одно обидно: почему утешает моя женщина? Что других баб в полку не мог найти, потащил эту к себе?
   -- Так что за история? -- живо заинтересовался Подорожник.
   -- Грустно и смешно. Генка копил деньги, покупал жене подарки, почти ничего не пропивал. Пару недель назад он особенно заскучал и отпросился в Кабул. Решил домой позвонить. Международная связь, сами знаете, ужасно дорогая, но Геша не поскупился. Разменял Светлооков сто чеков на афгани, приехал на городскую телефонную станцию, каким-то образом объяснился с телефонистом. Звонил, звонил и дозвонился, наконец, в Благовещенск. Снимает трубку какой-то мужик. Спрашивает: "Что нужно?" Гена удивился, оторопел и говорит: "Позовите Елену!" А тот: "Ты кто?" -- "Это ее муж!" -- ответил Светлооков. Мужчина на том конце провода засопел и злобно рявкнул в ответ: "Пошел на..., козел! Ее мужик в Афгане! Сейчас я ее муж!" И бросил трубку. Генка опешил. Приехал в полк ни жив, ни мертв. Пришел в комнату, а там Элька одна сидела в тот момент, я на совещании был. Геша поведал о беде. Выпили, покурили, выпили еще. Она расчувствовалась, пожалела и приголубила. Гады и сволочи. Меня-то за что обидели? Прихожу: лежат в кровати голые, пьяные, грустные и курят. Стол бутылками и окурками завален. Даже не смутились, наглецы! Налили мне стакан коньяка. Я выпил, собрал ее шмотки и вышвырнул за дверь. Дал ей сочную оплеуху и пинка под зад. А Генке приказал выметаться в комнату зампотеха. Теперь не разговариваем.
   -- Поучительная история, -- задумчиво вздохнул Подорожник. -- Но бывают промашки и хуже. Даже со старыми "зубрами", вроде меня! Говорю всегда "сами с усами", а опростоволосился, словно "зеленый" лейтенант! Рома, помнишь, приезжал в полк ансамбль "Крымские девчата"?
   -- А как же! -- ухмыльнулся Ахматов.
   -- Улыбаешься? Вот и я недавно улыбался. Хорошие девчатки, ядреные, сочные. Я после банкета Люську-солистку на руках нес к себе. Спьяну запнулся, уронил ее на лестнице. Ох, и пухленькая дивчина! Как она колыхалось со ступеньки на ступеньку! Пампушечка! А в постели хороша! Прислала мне позже из Ялты открытку: "Васенька, никогда не забуду наши жаркие ночи, эти счастливые мгновения. Навеки твоя!" Я, старый дурак, имею привычку читать книги, пользуясь закладками. Эту крамольную открытку, прочитав "Милый друг" Мопассана, случайно оставил на последней странице.
   -- И что? -- засмеялся в предвкушении хохмы Скрябнев.
   -- А то! Мина замедленного действия! Уезжал домой Папа-Айзенберг, я его попросил пачку книг к тещеньке в Ташкент завести. Жена у меня тоже книголюб. Прочла книжку и ознакомилась с любовным посланием. А я-то думаю, что-то письма получаю уж больно холодные, почти официальные. Приехал, начал к жене моститься, а она и говорит, чтоб я вначале присланный роман прочел. Протягивает книжку, открываю -- и сердце замерло. Эта злополучная "улика" на первой странице лежит. Пропал отпуск...
   Никто, конечно, смеяться не стал. Присутствующие сочувственно хмыкали или понимающе кивали.
   Теперь мне стало понятно, почему Подорожник вернулся из отпуска грустный и ходил словно "пыльным мешком" ушибленный. Не было прежнего командирского задора, рвения и пыла. Сохранилась только злость. Крепко видимо жена в отпуске нервы потрепала.
   Спиртное, что закупили, выпили, но некоторым показалось этого мало. Роман пригласил меня и Василия Ивановича к себе в гости. Я не хотел идти, но комбаты настояли на своем:
   -- Никифор, ты знаешь, редко выпадает случай пить с будущим Героем! С нашим нынешним полковым Героем никто не пьет, в силу его нелюдимого характера. Детям и внукам, впоследствии, дома буду рассказывать про тебя.
   Пошли с нами! -- улыбнулся Ахматов и, взяв меня под локоть, увлек за собой. -- Не обижай отказом! И не дуйся на то, что я про потерянный орден рассказал.
   В комнате Романа комбаты после каждой рюмки затягивались очередной сигаретой, и меня слегка замутило.
   -- Товарищи майоры! Я выйду, подышу! -- сказал я и вышел из модуля.
  
   На лавочке за углом домика сидел Светлооков и что-то грустно насвистывал. Он уставился на меня и спросил:
   -- Ростовцев! У тебя сто чеков есть с собой?
   -- Ну, есть! А что? -- осторожно поинтересовался я.
   -- Дай! Взаймы на неделю! -- попросил Гена.
   Вспомнив о приключившейся беде Светлоокова, я не смог ему отказать и протянул деньги.
   -- Ой, спасибо! Выпить жутко хочется, а мы со Скворцовым получку уже прикончили! Быстро заходи к нам в комнату. Я мигом!
   В помещении сидели командир роты Женька Скворцов и Элька. Оба дымили "Столичными" и молча слушали магнитофон.
   -- Никифор, тебе чего? -- спросил Женька.
   -- Гена взял у меня денег, направил сюда, а сам побежал к работягам за водкой.
   -- А-а-а! Тогда заходи, очень рады!
   Светлооков вернулся спустя пять минут и сразу без лишних слов разлил водку по стопкам. Залпом выпил содержимое своего стакана, достал пачку сигарет, закурил и задумался.
   -- Гена, да не грусти ты. Прекрати себя изводить, -- похлопал его по плечу капитан Скворцов. -- Совсем себя измучил. Вот посмотри на меня. Я ведь ни капли не печалюсь, хотя знаю наверняка, что жена мне с соседом изменяет.
   -- С каким соседом? -- оживилась Элеонора.
   -- Да с майором, начмедом полка! Будь он не ладен!
   -- И ты так спокоен? -- удивился я. -- Непостижимо!
   -- А что беспокоиться? Она в надежных руках. Тем более я сам виноват. Мы с начмедом соседи по лестничной площадке семьями раньше дружили. Отправили Семена (соседа) в Афган на два года, а жена у него раскрасавица и знойная женщина. Мимо равнодушно пройти тяжело. Просто невозможно не обратить внимания. Короче говоря, через полгода после отъезда дружка однажды под бутылочку и музычку мы с Валентиной согрешили. Потом еще раз и еще много раз. Полтора года я пахал на два фронта, в двух постелях. Но все хорошее когда-нибудь заканчивается. Вернулся начмед, а гарнизон маленький, правду не скроешь, про всех знают. Ехидные бабы любят влезть не в свое дело. Какой-то гадюке приспичило раскрыть глаза мужу на измену жены. У него дома произошло небольшое сражение, побили посуду, цветочные горшки. Валька шикарный синяк под глаз получила.
   -- Тебе, негодяю, майор морду набил? Признавайся, сволочь! -- со злостью в голосе спросил Светлооков.
   -- Нет, Гена. События развивались совсем по-другому сценарию. Я уже получил предписание убыть в Афган. Ну, думаю, пронесло, уеду без скандала. Мне и самому перед Семеном неудобно. Не знаю, как в глаза смотреть, друзьями же были. Собрала жена вещи в чемодан, плачет, провожая в дорогу, криком кричит. Я ей: "Дура, не хорони раньше времени!". Тут звонок в дверь. Открываю. На пороге стоит начмед с бутылкой водки. У меня в груди похолодело. Приглашаю войти, а жену выставляю из квартиры, к соседке. Она единственная, наверное, в городке про нас с Валькой ничего не знала. Сели мы с Семеном за стол, я закуску приготовил. Нарезал сало, колбаски, огурчики соленые, помидорчики, капустка. Грибочки всевозможные: грузди, маслята, рыжики....
   -- Ух, отменный закусон! -- проглотил я слюну, представив все эти яства.
   -- Пьем, жуем, молчим, -- продолжил рассказ Скворцов. -- Выпили его бутылку, я достал свою из морозилки. Разливаю по стопкам, и тут сосед говорит: "Женя! Как ты уже понял, я знаю про тебя и Валентину! Нашлись доброжелатели, просветили. Ну, спасибо, удружил, сердешный... Ты эти годы услаждал мою жену, холил ее, лелеял, пока я в Афгане служил. Ну ладно, забудем... Слышал, Женя, ты теперь воевать едешь?" Я киваю головой, а самого в жар и в пот бросает. Понимаю, к чему он клонит! А сосед продолжает: " Ну, теперь, Женя, не обессудь. Моя очередь кобелировать. Служи спокойно, не переживай. Пригляжу за твоей супругой, будет в целости и сохранности". И так уверенно, гад, говорит. Улыбается недобро.
   -- Жека, не расстраивайся, на понт тебя брал медик, -- попробовал я успокоить капитана.
   -- Если бы.... С каждым месяцем письма реже и реже приходят. И те немногие как дежурные отписки. Последняя весточка -- почти месяц назад... А раньше пару раз в неделю получал депеши. Мужик он видный и выгодный. Спирт, лекарства... Начмед, такая же, как и я сволочь...
   Светлооков внимательно выслушал байку, но не повеселел. Наоборот, еще сильнее пригорюнился, нахмурился и ушел в себя.
  
   Бедняга Генка Светлооков! Нельзя воевать с таким настроением! Пропали сто чеков. Зарекался же я не давать в долг перед рейдом. Гибнут все мои должники! Не везет им...
  
   Глава 5. Расстрелянный стройбат
  
   Тревога! Пропала колонна автомобилей строительной бригады. Стройбат отправился на девятнадцати КАМАЗах за щебнем и исчез. Похоже, заблудились и уехали к "духам". В карьере они не появились. Обратно в Кабул не возвращались. Затерялись в окрестностях Пагмана. Вскоре афганцы сообщили, что видны горящие машины в центре поля, вдали от трассы. Причем совсем в другой стороне от установленного маршрута.
   Батальон быстро пополнили боеприпасами, продуктами и без лишних строевых смотров отправили на вертолетную площадку. Вертолеты сменяли друг друга, унося каждые пять минут в горы очередной взвод. Людей разбили на группы по десять человек. Всевозможные списки и донесения офицеры составляли на ходу, а штабные забирали бумажки прямо на площадке.
   Что случилось, никто толком не знает. Остались в живых строители или давно погибли? Примерное количество "духов" не известно, точный район высадки для нас не ясен. Начальство, конечно, основной информацией владеет, но почему-то до нас она не доходит. Одни недомолвки. Не хотят верить в масштабы этой трагедии.
   К лежащим на бетонке солдатам подъехал "уазик" и из него выбрался важный начальник. Это был начальник политуправления армии. Я поспешил к нему и представился, доложил обстановку. Генерал махнул рукой и отправил меня обратно, начальство желало прямого общения с бойцами. Ну что ж, беседуйте. Следом за главным политруком армии из машины выбрался еще один не менее важный пассажир, которого не обхватишь и в четыре руки. Он был в отутюженном камуфляже без знаков различия и звезд на погонах, но вид имел начальственный. Ходил этот товарищ степенно, переваливаясь с боку на бок, заложив пухлые руки за спину. Неизвестный остановился возле первой роты, и Сбитнев вскочил для доклада. Солидный поздоровался, похлопал Вовку по плечу и отправился догонять генерала. Я громко расхохотался и ткнул Вовку в бок.
   -- Не догадываешься, кому ты представлялся?
   -- Ну? Кому? Полковнику или генералу. А что?
   -- Да нет, ничего. Это прапорщик Вася или Петя. Холуй-ординарец армейского ЧВСа (Члена Военного Совета). Рыло видишь, какое солидное, наел за годы совместной службы! Генерал его с собой в Афган привез, с ним и уедет дальше. Тоже ветеран войны будет, как и мы с тобой.
   -- А ты откуда его знаешь? -- с сомнением спросил Володя.
   -- На сборах видел, он генералу портфель носил и его распоряжения выполнял. Вот умора! Командир боевой роты перед денщиком прогнулся!
   -- Гад ты! Мог бы предупредить!
   -- Не успел. Ты так шустро рванулся к нему, даже резина на ботинках задымилась! -- рассмеялся я.
   -- Ну и рыло прапор наел! А солидный, ну прямо маршал! Породистый!
   -- За то и держат, за представительность, -- усмехнулся я.
  
   Батальон разместился по высотам, с которых можно было разглядеть убогие кишлаки, притулившиеся на крутых склонах. Виноградников было мало, но много ореховых деревьев и шелковицы. Витамины! В бинокль хорошо видны дома, дворы, домашний скот. Людей нет. Скрылись. Раз аборигены сбежали, значит, это они сотворили побоище, чувствуют за собой грехи. Первая установка командования: искать кого-нибудь из спасшихся солдат.
   Артиллерия с площадки у шоссе обстреляла дальние горные хребты, авиация бомбила и наносила ракетные удары. Дымы от бесчисленных пожарищ в зарослях густого кустарника стелились по горным вершинам и столбами поднимались в небо. Ночь напролет артиллерия выбрасывала смертоносный груз через наши головы по невидимому противнику. Кто знает, попадают они в кого-нибудь или нет? Стрельба приятно радует, потому что понимаешь: ты не один, не брошен на произвол судьбы в "духовском" районе.
   Утром десантники вошли в кишлаки со стороны долины, а наши разведчики спустились со стороны гор. Что-то взорвали, что-то подожгли. Изредка происходили скоротечные перестрелки. Авиация теперь летала уже где-то в стороне, и слышны были только доносящиеся издали глухие взрывы бомб.
  
   Время текло медленно и монотонно. Мир вокруг словно замер. На ясном голубом небе ни облачка. Сентябрь в Центральной Азии -- это не сентябрь на Урале. Солнечные лучи опаляли камни, колючки, одежду и, конечно, наши тела. Марево раскаленного воздуха обволакивало укрытия, и не было никакого желания вылезать наружу -- прочесывать кишлаки. Брезентовые накидки, натянутые над СПСами, оберегали от прямых солнечных лучей, но не спасали от духоты и зноя.
   Новости поступали с каждым часом все ужаснее. Обнаруженные машины были сожжены "духами". Офицеры и солдаты найдены, но живых нет. Убиты, замучены, изуродованы. Многих из них сожгли в стоге сена. Некоторых бросили в огонь живыми. У строителей был один на всех пистолет, и у какого-то водителя под сиденьем лежали две гранаты. Постепенно выяснялись подробности этой жуткой трагедии.
   Колонна сбилась с пути, какие-то афганцы указали дорогу, но не к карьеру, а в мятежный кишлак. Местные жители, работавшие в поле, увидели легкую добычу и обрадовались. "Духи" схватились за автоматы, гранатометы и принялись расстреливать головной КАМАЗ. Он моментально загорелся. Замыкающие колонну машины попытались развернуться, сдать назад. Но из гранатомета подбили самую последнюю из них. После этого водители бросились врассыпную. Словно загнанную дичь на охоте, их расстреливали в упор. Раненых добивали прикладами, лопатами, мотыгами и прочими орудиями "мирного труда". Многих оскальпировали, кастрировали, некоторым спороли животы... Лейтенант был скошен очередью, так как расстрелял всю обойму из пистолета. Прапорщик бросил одну гранату, а вторую не успел -- застрелили. Машины подожгли, даже грабить не стали.
   После этого побоища местные жители быстро покинули кишлаки и ушли, кто в горы, кто в Кабул. Второпях и скотину не увели с собой. Голодные, привязанные к деревьям и столбам ишаки, брошенные в спешке хозяевами, оглашали своим ревом окрестности.
   Батальоны на следующий день спустились с гор в аул. Через него шел маршрут к поджидавшей в долине технике. Жизнь после нашего посещения кишлака замерла окончательно. Коровы, лошади, ослы лежали всюду, тут и там, расстрелянные из автоматов. Это десантники выместили на них накопившуюся злость и ярость. После того как мы покинули поселение, крыши домов и сараев во дворах дымились и горели.
   Черт! Эти жилища и не подожжешь толком. Одна глина и камни. Глиняный пол, глиняные стены, глиняные ступени. Горят только циновки на полу, да плетенные из виноградной лозы и веток кровати. Убогость и нищета вокруг. Парадокс! По нашей марксистской идеологии тут живут как раз те люди, ради которых затевался пожар мировой революции. Это их интересы Советская Армия прибыла защищать, выполняя интернациональный долг. И все же мы для них оккупанты, чужеземцы и неверные. Собрать бы этих Брежневых, Сусловых, Громыко, Андроповых, Устиновых и т.д., даже тех, кто уже умерли, привезти в такой кишлак и ткнуть мордой в этот бессмысленный кошмар. Спросить: зачем? почему? Какой социализм они собрались тут строить? Раскройте глаза! Напрягите старческие мозги!
  
   * * *
  
   Это был мой последний рейд, во время которого я совмещал две должности. Сменщик не прибыл, и я воевал с родной ротой. Офицеры ухмылялись, но были смущены резким изменением моего статуса. Я и сам чувствовал неловкость.
   Командование задачу несколько изменило, и полк перебросили в Пагман, в прошлом живописный дачный район Кабула. Когда-то, еще не очень давно, до череды революций, переворотов и мятежей, это был цветущий край. Здесь размещались загородные дома-виллы, принадлежавшие иностранцам и местной знати. Сейчас остались от этого великолепия только остовы плохо сохранившихся зданий. Разруха, одним словом.
   Мы вошли в один из дворцов. На отциклеванных паркетных полах рассыпана солома, а на ней разложены помидоры. Большая белая ванна до половины наполнена грецкими орехами. Бак газового титана старательно расстрелян автоматными очередями вдоль и поперек. Высокий зеркальный потолок холла зияет многочисленными выбоинами, а те стекла, что не осыпались, разбиты. Кто-то очень целеустремленно разрушал все вокруг. Оконные рамы вырваны, двери сломаны. В центре большой комнаты, на паркете, потухший очаг и казан на подпорах. Холл выгорел, в кухне нагажено. Вот она -- деградация. Закончилась эволюция от обезьяны к цивилизованному человеку! Развитие пошло вспять, обратно к неандертальцу. Нашествие варваров из глубины мрачных веков.
   Но стены этого дома были пока еще целы. А другие виллы взорвали или сожгли. Что-то уничтожили мы, что-то -- "духи". Сады в запустении, фонтаны загажены. Гнетущая картина. Домой, скорей домой!
  
   Я стоял у казармы и переругивался с Лонгиновым. Он в прошлом году был избран партийным "вождем" батальона. Теперь из-за неоформленной партийной документации его не отпускали домой. Бронежилет пытался эту писанину свалить на меня.
   -- Товарищ старший лейтенант! Старший лейтенант Калиновский прибыл на должность заместителя командира первой роты по политчасти! -- громко доложил подошедший к нам круглолицый, голубоглазый офицер.
   -- Вот, видите, Семен Николаевич! Не могу я доделывать за вас документацию. Сами разбирайтесь с Цехмиструком. Мне и за Артюхина бумажки переписывать и "хвосты" заносить, и за собой подбирать.
   Я взял за локоть старшего лейтенанта и отвел в сторону, продолжая ехидно улыбаться Лонгинову.
   -- Коллега, а как по имени отчеству? -- поинтересовался я.
   -- Александр Васильевич, -- ответил мой сменщик. -- Я выпускник Минского училища позапрошлого года.
   -- Меня зовут Никифор Никифорович! Выходит, выпускались одновременно. Рад твоему прибытию. Такая сложилась ситуация, что я и тут и там, а в итоге нигде не успеваю.
   Я подвел старшего лейтенанта к Сбитневу.
   -- Владимир Сергеевич, вот получите моего наследника и сменщика. Любите и жалуйте.
   Сбитнев удивленно посмотрел на меня. Впервые за всю службу я назвал его по имени отчеству. Он едва выдавил из себя:
   -- Спасибо, Никифор... м-м-м... Никифорович! Надеюсь, сменщик окажется не хуже предшественника. Возможно, даже лучше.
   -- Конечно. Будем надеяться, что через год он встанет на мое нынешнее место. Сменит на батальоне, -- усмехнулся я в ответ.
   В канцелярии я сложил большущей стопкой журналы, тетради, амбарные книги, блокноты, дневники, планы. Хлопнув ими по столу и выбив пыль из "макулатуры", я сказал:
   -- Вот, мое наследство! Написаны планы за август, сентябрьские составишь сам. Знакомься, осваивайся, обживайся. Дерзай, Александр!
   Я пожал новенькому руку и, загрустив, вышел из казармы. Закончилась большая полная тягот, но и счастливая часть моей жизни. Были ведь и удачи. Можно сказать, что фортуна улыбалась мне до этого момента. Что же будет дальше?
  
   Полк поразила эпидемия. До выхода в "зеленку" осталась неделя, а треть батальона скосила инфекция. Санчасть переполнилась. Санитарная машина каждый день увозила в госпиталь очередную партию пациентов. Их место занимали новые больные.
   В батальоне заболели большинство офицеров и прапорщиков. Комбат лечился водкой и ежедневными физическими упражнениями на "стюардессе", поэтому не заразился. Я долго боролся, но "вирус" сразил и меня. Поднялась температура, начался кашель.
   Помещением для карантина по распоряжению командования стала стоящая на бугре, рядом с горами, казарма. Вышло так, что я болел, не отходя от рабочего места. Общий кабинет заместителей комбата находился тут же, напротив канцелярии роты. Когда Золотарев звонил по телефону, отдавая распоряжения, приходилось вставать с койки, бросать игру в карты и писать бумажки.
   Окончательно уяснив, что выход на боевые действия под угрозой срыва, в наш мини-лазарет примчались Филатов и Золотарев вместе со штабной свитой. Командир полка хлопал дверями, топал ногами, разбросал по коридору ротную документацию, крыл больных отборным матом. Затем он сел на табурет у входа и спросил у Подорожника:
   -- Василий Иванович! Что будем делать, дорогой ты мой? Это катастрофа!
   Командир вытирал большим платком пот со лба и лысины и шумно сопел. Подорожник сердито накручивал усы и нервно подергивал правой ногой. Что он мог ответить? Эпидемия -- это словно стихия, как снежная лавина. Обрушится, не остановишь, пока не долетит до самой земли. Так и тут. Когда все заразившиеся переболеют, тогда и встанут в строй
   -- Рейд нужно отложить на два дня. С кем идти? Ни ротных, ни заместителей! Солдат по половине комплекта. Войти в "зеленку" сумеем, а как потом оттуда выбираться? Надо докладывать командованию.
   -- Черт! Слушайте мой приказ, обалдуи! Жрать таблетки! Пить микстуры, ставить уколы, выполнять назначенные процедуры, но чтобы через четыре дня чихающие были на ногах! Кто не подымится на пятый день, станет моим личным врагом, -- прорычал Иван Грозный.
   Командир отшвырнул табурет и с грациозностью африканского слона, сметая на своем пути мебель, умчался прочь. Золотарев невнятно промямлил что-то о сознательности, долге, чести, затем переваливаясь с боку на бок, удалился. Штабные еще некоторое время позубоскалили, подшучивая над нами, и тоже ушли. Мы остались один на один со своей непонятной болезнью.
  
   Чтение книг надоело, карты опротивели, анекдоты и байки закончились. Отлежанные спина и бока болели.
   Однажды после обеда пришел в лазарет Виктор Бугрим, наш прапорщик. Он вернулся из длительной командировки в Ташкент, со слета комсомольских "вожаков" ТуркВО. Я этого своего ближайшего подчиненного давно ждал, чтобы нагрузить работой.
   -- Привет доходягам! -- поздоровался Витек.
   -- Эй, прапорщик, не забывайся! -- подал голос майор Вересков.
   Бугрим заметил дремлющего рядом с зампотехом начальника штаба, приложил руку к груди и, смущаясь, извинился:
   -- Виноват, товарищи майоры! Это не к вам. Это вот ко всем лейтенантам, старшим лейтенантам и прапорщикам относится.
   -- И замполитов с нами лежащих касается? -- съехидничал Вадик Хмурцев.
   Бугрим нагло посмотрел на меня и Мелещенко и кивнул.
   -- И Ростовцев -- доходяга? -- продолжал уточнять Вадик.
   Бугрим хмыкнул и ответил:
   -- Герои тоже бывают доходягами. Героями становятся, ими не рождаются. Может быть, он постепенно станет настоящим мужчиной. Вдруг и Героя дадут.
   -- А у тебя, Витюша, похоже, будущего больше нет. И исключительно по глупости и из-за длинного языка, -- улыбнулся связист.
   -- Вадик, ты чего болтаешь? О чем ты? -- удивился прапорщик.
   -- Виктор, ты сейчас издевался над своим главным и ближайшим начальником, -- пояснил Вадим. -- Ростовцев назначен замполитом батальона! Люби и жалуй! Ха-ха!
   -- Ха-ха-ха, -- рассмеялись лежащие рядом офицеры и прапорщики.
   Виктор растерянно озирался вокруг и непонимающе переспросил:
   -- Никифор, замполит батальона? Издеваетесь? Ладно, хватит разыгрывать! Он уходит в другой полк! Я точно знаю.
   -- Нет, Витюша, не Никифор, а теперь Никифор Никифорович! Или товарищ старший лейтенант!- продолжал насмехаться над Бугримом Хмурцев.
   -- Не может быть... -- горестно вздохнул Виктор и сел на свободную койку.
   Я завернул майку, почесал волосатую грудь и сказал:
   -- Ну что, подчиненный, пошли в кабинет, поговорим! Серьезно побеседуем!
   Бугрим пошел за мной под градом насмешек, обреченно шаркая подошвами ботинок.
   -- Садитесь, товарищ прапорщик, не стесняйтесь, -- радушно предложил я.
   -- Спасибо, товарищ старший лейтенант, за приглашение, -- поблагодарил смущенный Виктор.
   -- Как будем дальше жить, Витек? -- поинтересовался я, выкладывая из сейфа на стол комсомольскую документацию. Это был не сейф, одно название. Металлический ящик, доставшийся мне по наследству от предшественников. Только и годился что для тетрадок.
   -- Как прикажете, так и будем жить, -- вздохнул Бугрим. -- Не хотите -- расстанемся.
   Виктор был растерян и не знал, как себя вести. В мою бытность замполитом роты мы частенько ругались. Он имел неосторожность пару раз "стукнуть" начальству на меня. Часто подкалывал и ехидно подшучивал надо мной. Работа Виктора в батальоне заключалась в основном в организации застолий начальству. Подай-принеси. Конечно, в рейды с батальоном он ходил, как положено. Но если Артюхин сачковал от войны, оставаясь в полку, то и Бугрима держал возле себя в гарнизоне. Прапорщик деградировал на глазах. Его использовали в качестве посыльного по магазинам и для подвоза девочек с торговой базы, причем пользовались его услугами оба замполита полка и даже партком. Мне такой помощник был не нужен.
   -- Виктор, главное условие совместной службы -- прекращай "шестерить" в штабе.
   -- А шо, я напрашиваюсь? Вызывают, посылают, приказывают. Артюхин мастер в этих делах -- достать, привезти, поднести, в койку подложить.
   -- Я лизать зад Золотареву не собираюсь и тебе не позволю. Хочешь нормально служить, оставайся. Нет -- найду замену. Золотарев себе подыщет других "шестерок". У нас вон какой огромный батальон: пятьсот пятьдесят рыльников.
   -- Товарищ старший лейтенант! Заберите меня и не отдавайте политбоссам. Я, конечно, хочу остаться.
   -- Ладно, Виктор, вольно. При народе обращайся официально, по званию или по имени отчеству. А между собой будем поддерживать по-прежнему товарищеские отношения.
   -- Уф-ф-ф, -- облегченно вздохнул Бугрим, осознав, что "гроза" миновала.
   -- Бери свои бумажки и иди куда-нибудь, где нет инфекции, заполняй, исправляй, сочиняй, -- распорядился я.
   Виктор, обрадовавшись, схватил тетради, попрощался и убежал.
   -- Ну, что трахнул Бугрима? -- засмеялся начальник штаба.
   -- Поиздевался немного. Ему полезно. Вон, какую он ряшку наел в Ташкенте. Теперь будет в горах и "зеленке" худеть. Быстро приведу его в чувство.
   Сбитнев хитро улыбнулся и прошептал, обращаясь только ко мне:
   -- За перехваченную из-под твоего носа парикмахершу Витюше мстить не будешь? Простишь? Или теперь ее уступит тебе?
   -- Володя, пошел к черту. Кто о чем, а ты сразу все на баб переводишь. Между прочим, и тебе прощаю прошлые издевательства и гадости, -- улыбнулся я. -- Сегодня я словно Христос, добрый и всепрощающий.
   -- Это спорный вопрос, кто над кем больше издевался! Значит, мы с тобой на "вы" переходим? Думаю, скоро о нашей дружбе некоторые, высоко воспарившие, забудут.
   -- Дурак ты, Вовка, и уши холодные.
   -- Может, и дурак. В ответ оскорблять начальство не буду, промолчу, -- сердито сказал Сбитнев и отвернулся к стене.
  
   Лекарства ли, отдых ли помогли или время действия инфекции закончилось, но к установленному командиром сроку, офицеры и прапорщики выздоровели. Большинство солдат тоже поправились. Кое-кто продолжал чихать, но все встали на ноги и отправились в подразделения готовиться к опасному рейду.
  
   В полк пришла трагическая весть. Погиб подполковник Жонкин. Заместителя начальника политотдела застрелила во время проведения стрельб какая-то машинистка. Нелепая и глупая смерть здорового, доброго, жизнерадостного человека.
   Жонкин должен был проверить выполнение вольнонаемными женщинами упражнения по стрельбе из пистолета. У одной из стреляющих случилась осечка. Она спросила старшего на огневом рубеже штабного майора: "Почему пистолет не стреляет?" Тот велел перезарядить ей оружие. Но и второй патрон сделал осечку. Девушка крикнула: "У меня не получается! Не стреляет!"
   Зам начпо подошел к ней и попытался успокоить: "Пробуйте еще раз!" Она вновь перезарядила с его помощью пистолет, нажала на спусковой крючок -- осечка! Повернулась к подполковнику и говорит: "Вот видите, не стреляет!" И при этом вновь нажала на спуск. Бах! Выстрел в живот!
   Жонкин скончался через несколько часов в медсанбате. Хороший был мужик. Душевный.
  
   * * *
  
   Мы познакомились с ним ровно год назад. На тот момент я был совсем "зеленым" лейтенантом. Роте во время очередной операции крупно повезло. Солдаты каждый день находили реактивные снаряды, мины, оружие. Извилистое ущелье открывало нам свои тайники с удивительной легкостью. Очевидно, несколько караванов прибыли совсем недавно, так плохо боеприпасы были спрятаны. Скорее всего через какое-то время эта масса смертоносного металла обрушилась бы на города и военные гарнизоны.
   Мы осторожно подошли к развалинам домов. На окраине селения у огромного валуна лежали тела двух расстрелянных афганцев. Тут же валялся мертвый ишак. Один из убитых, видимо, сумел отбежать метров на пятнадцать, но не успел спрятаться в кустарнике. Возле окровавленного трупа мятежника валялся спичечный коробок. На этикетке была изображена карикатура: Горбачев колет большим шприцем в голову афганцу вакцину с надписью "коммунизм". Этого нарисованного афганца за руки держит Бабрак Кармаль -- лидер НДПА (Народно-Демократической Партии Афганистана).
   Я поднял спички и протянул командиру:
   -- Иван, взгляни, вот это оперативность пропаганды! У нас пока и портретов Горбачева на стендах нет, а тут уже на коробках рисунки и карикатуры на него.
   Капитан Кавун прикурил трофейной спичкой и выбросил коробку.
   -- Ну ее к черту, а то, не дай бог, особисты заметят, объявят антисоветчиком, припаяют вражескую пропаганду!
   -- Да прекрати, ерунда все это! Из-за такой мелочи?
   -- Мелочь? Может быть! Но сейчас после скандала в восемьдесят первом полку контрразведчики взвинчены и напуганы.
   -- А что за происшествие? -- спросил я удивленно. -- Ничего не слышал.
   -- Ты еще много чего не слышал. Командир разведвзвода пьяный вдрызг поздним вечером шел через плац и наткнулся на замкомандира полка. Майор начал воспитывать лейтенанта, назвал его алкашом. Тот в ответ достал из кармана пистолет и выстрелил в грудь начальнику. Лейтенанта скрутили, отвели на гауптвахту, а чуть позже повезли в комендатуру. По дороге лейтенант накинулся на солдат-конвоиров, отбросил их от заднего борта и выпрыгнул из кузова. Проезжали они неподалеку от американского посольства, и, по слухам, "летеха" рванул туда, чтобы укрыться и попросить убежища (не знаю, правда, это или нет, за что купил, за то и продал). Догнали беглеца, сбили с ног, связали и повезли дальше. Посадили в камеру. Скандал!
   -- И что было впоследствии? -- спросил я, заинтересовавшись этим рассказом.
   -- А ничего! Меньше болтай, больше молчи и думай, живее будешь!
  
   Солдаты быстро собрали три больших штабеля из ящиков с патронами и гранатами, выложили в ряд мины, выстрелы к гранатомету, принесли два ДШК и несколько запасных стволов к ним.
   Четыре вертолета вывезли трофеи и двух пленных афганцев. Вскоре прилетел еще один борт, сел и тут же взлетел. Из вертушки выскочил кто-то с мешком и автоматом и быстро побежал к развалинам. Вертолет исчез за хребтом, а прибывший пассажир начал испуганно озираться вокруг. Взвода на ночь укрепились на холмах, гость нас не увидел в лучах заходящего солнца и растерялся.
   Кавун послушал радиостанцию и, усмехнувшись, сказал мне:
   -- Это по твою голову проверяющий, по связи передали -- замначальника политотдела Жонкин. Иди встречай!
   Захватив с собой двух солдат, я спустился к хибаркам и проводил начальника к СПСам. Иван доложил проверяющему о результатах операции, об обстановке и пригласил его на ужин, успев тихо шепнуть мне:
   -- Шагай к бойцам, изображай политработу. Проводи беседы с ними, пусть начальник радуется.
   Я расположился за камнями с тремя солдатами, рассказал последние новости, о которых прочел в газетах, пошутил немного и вернулся. Слышно было, как подполковник спросил, где я, и как ротный ответил, что на занятиях.
   Жонкин улыбался, попивая чай вприкуску с сахаром, расспрашивал о роте, о трофеях. Он был тоже, как и я, новичок. В дивизию прибыл накануне рейда. Нашим гостеприимством и радушием он остался доволен. Кавун подарил подполковнику новый трофейный спальник, чем окончательно расположил его к себе.
   Утром начальника вызвали на КП дивизии. Для этого предстояло пройти по ущелью несколько километров и подняться на горную вершину. Зам начпо попрощался с каждым солдатом и офицером, крепко пожал руку Ивану.
   -- Товарищ капитан, кто будет сопровождать меня? -- спросил у командира Жонкин.
   -- А замполит и проводит. Пойдет вместе с первым взводом, -- ответил, улыбаясь, ротный.
   Всю дорогу по извилистому пересохшему руслу реки, прыгая с камня на камень, подполковник инструктировал и наставлял меня. Но делал он это добродушно, с пониманием.
   С хребта спустился взвод разведчиков во главе с лейтенантом Кузьминским. Заместитель начпо поздоровался с офицером, и пошол наверх. На вопросы Острогина: "Что, показали пленные, которых мы поймали? Сказали где склады?" -- Витя Кузьминский, ухмыльнувшись, ответил, что почти ничего. Один замерз, а другой пошел пописать и сорвался в пропасть.
   -- Как замерз? -- удивился я. -- Жарко ведь?
   -- А на камнях спать холодно, -- пошутил Виктор. -- Ха-ха-ха! А если честно, то они не хотели разговаривать. Пришлось первому воткнуть струну в печень. Заговорил, но не с нами, а с Аллахом. Следов допроса от струны не остается, но очень больно. Крови нет, дырочка малюсенькая, но терпеть просто невыносимо. Слабый оказался, не выдержал. Второму -- провод от аккумулятора присоединили к "головке", и крутанули ручку телефонного аппарата. Заговорил, но неразборчиво. Вырвался и побежал помочиться. Оступился и долго-долго летел, размахивая клешнями. Не повезло бедняге. Люди не птицы, летать не дано.
   -- Витя, а без пыток нельзя? Разве можно издеваться над пленными? -- удивился я.
   -- Чудак, кто же сам, добровольно расскажет. Да ты еще трупы наших замученных бойцов не видел. Увидишь -- перестанешь удивляться, -- сердито ответил разведчик и полез вверх, догонять взвод.
  
   -- Черт, как в Азии все противно и непонятно! -- вздохнул Серж, лежа за валуном и глядя в небо.
   Мы решили подождать, прикрывая группу, пока разведка доберется до вершины. Чтоб начальство видело нашу неустанную заботу.
   -- Эх, жизнь-судьба! И зачем я здесь? Взял из Германии добровольно поехал в Афган. Только потому, что перед ребятами неудобно. Я с немцами пиво пью, а многие мои друзья воюют. Вот и выбрал этот солнцепек. А тут стрельба, убийства, пытки. А еще пыль, мошки, мухи, скорпионы. Черт бы их побрал, насекомых!
   -- Серж, мне кажется, ты случайный человек в армии! -- усмехнулся я. -- Не твое это дело -- военная служба.
   -- Угадал. Если в Афгане карьера не сдвинется с мертвой точки, уйду из армии. К черту! Война, Никифор, -- единственный шанс служебного роста при отсутствии блата и протекции.
   -- Я тоже приехал, чтоб никто не попрекал, будто я в тылу отсиживался. На войне служба "в гору не пойдет", уйду на гражданку. Связей у меня нет, да и не службист я.
   -- Никифор, не переживай, все будет у нас хорошо. Вон, посмотри, Жонкин как будто и не гнусный мужик, а стал заместителем начальника политотдела. Случаются еще исключения из правил.
  
   Теперь это исключение из правил -- Жонкин нелепо погиб...
  
   * * *
  
   Вместо рейда в "зеленку" около Мирбачакота я оказался на совещании политработников в дивизии. Впервые батальон воюет, а я сижу в штабе и протираю штаны на стуле. Вначале было выступление инструктора спецпропаганды, затем Балалаечник учил учету и списанию телевизоров и радиоприемников. Далее прибыл Севастьянов и накинулся на нас с упреками. Досталось трем майорам и капитану. Затем начальник политотдела стал задавать каверзные вопросы о происшествиях, преступлениях, неуставных взаимоотношениях, о потерях.
   Один из майоров в конце доклада на вопрос Севостьянова о перестройке сообщил: в дивизионе перестроилось десять офицеров, что составляет пятьдесят процентов.
   -- А у вас сколько перестроилось, товарищ майор? -- ласково обратился Аркадий Михайлович к сидящему впереди крупному майору-танкисту.
   -- Из восемнадцати офицеров -- двенадцать! -- бодро доложил тот.
   -- Хорошо, хорошо... -- нахмурился полковник и ткнул пальцем в меня. -- Что скажете, товарищ старший лейтенант? Перестроились?
   Я растерялся от неожиданности: глупость-то какая! ЦК КПСС объявил о перестройке, и за полгода мы должны проделать то, не зная что. Даже высокое руководство не может объяснить, что конкретно мы должны сделать. Перестройка и все.
   -- В первом батальоне работа по перестройке стиля руководства началась. Но перестроившихся нет, и я не готов пока что перестроиться. Мы из боевых на боевые. Нам не до этого. Как раньше пили, так, конечно, уже никто не пьянствует, но если кто-то из товарищей погиб или награду, звание обмыть надо -- случается. Я сам орден и звание согласно воинской традиции обмывал. Неуставные взаимоотношения встречаются реже, но не искоренены. Есть проблемы в межнациональных вопросах. Проблемы с оформлением наградных, штабы пачками их обратно возвращают...
   Я не успел закончить свой рассказ о том, что накипело, как полковник подскочил ко мне. Вместо ожидаемого с холодком в груди разноса "шеф" обнял меня и воскликнул:
   -- Люблю я этого парня! За искренность, смелость! Ну не в бровь, а в глаз сказал! Некогда перестраиваться! Я и сам, честно скажу, еще не до конца перестроил стиль работы, а вы уже трещите о процентах! Халтурщики! Стыдно, товарищи политработники! Берите пример с молодежи! Они -- наше будущее, наша смена! -- Сказав это, полковник Севастьянов троекратно облобызал меня и, похлопав по спине, уселся, широко улыбаясь в центре зала.
   Сзади кто-то негромко произнес:
   -- Конечно, хорошо ему говорить об отсутствии перестройки! Только назначили на батальон, к Герою представили... Все как с гуся вода. А тут полгода до замены и пять лет в должности замполита батальона.
   Я растерянно сидел и молчал. Не такой реакции ожидал я от руководства. Думал, что будет скандал. Я живо представлял себе, как разгневанный полковник возмущенно кричит, брызгает слюной, топает ногами в ответ на мое выступление. Но такого результата...
  
   С хорошим настроением я ехал в полк после двухдневных сборов. Наш БТР, на котором политработники возвращались в Кабул, догнал на въезде в город полковую колонну. Хорошо, что рейд не затянулся.
   В полку меня ждало трагическое известие. Погиб Витька Свекольников.
   -- Вовка! О чем ты говоришь? Как так разбился и упал в кяриз! Ты что с ума сошел? Как Витька оказался в колодце? -- орал я на Сбитнева, схватив его за х/б и тряся из стороны в сторону.
   -- Никифор, отстань! Я виноват! Не уберегли! Глупо получилось, у самого в голове не укладывается, -- растерянно оправдывался Сбитнев.
   -- Товарищ старший лейтенант! Докладывайте по порядку и внятно! -- нахмурился комбат. -- Он еще вчера узнал о гибели солдата, но управление батальона находилось далеко от первой роты, и понять, что случилось на самом деле, ему было трудно.
   -- Товарищ подполковник! Солдаты увидели прячущегося "духа", бросили гранату в кяриз. Смотрим: автомат валяется, и ноги из бокового хода торчат. Решили достать оружие. Кинули "дымовуху" на всякий случай, чтоб отогнать от тела, если появится рядом кто-то из "бородатых". Свекольников самый худенький, вызвался достать ствол. Стал спускаться по парашютным стропам, сорвался и упал. Разбился. Вытащили, а он уже мертв.
   -- Подробный рапорт мне на стол через час, товарищ старший лейтенант! -- рявкнул Подорожник и выставил Сбитнева из кабинета. -- Бестолочи!
   Володя хмуро посмотрел на меня и вышел за дверь.
   -- Василий Иванович! Год! Нет! Пятнадцать месяцев в роте никто не погибал. Даже дико. Раненые были, но убитых в роте при мне ни одного. Такой замечательный парень был Витька Свекольников! Что теперь делать? С Витькиных рассказов я знаю все о его семье! Маму его жалко. Как ей объяснить, что он служил не под Улан-Батором (так Витька говорил своим), а в Афгане?. Как написать, отчего он погиб возле Баграма и каким образом он тут оказался? Профессорская семья русских интеллигентов.
   -- А что рабоче-крестьянской семье похоронку получить легче? -- возмутился комбат. -- Матери-одиночке получить извещение о смерти единственного сыночка проще? Тут мальчишки из простых семей, в основном деревенские парни. Один-единственный сын профессора попал в Афган, погиб, а ты создаешь вселенскую катастрофу. Конец света наступил! Гибель любого солдата -- трагедия! Каждый день умирают хорошие парни: все они отличные ребята только оттого, что попали сюда. Подонки -- это те, кто струсил, "закосил" и спрятался за их спины.
   Комбат замолчал и задумался, глядя в окно. Дымящаяся, догорающая сигарета обожгла ему пальцы, он выругался, затушил ее в пепельнице и быстро выбежал из кабинета.
  
   Глава 6. В "зеленке" танки грохотали, танкисты шли в последний бой...
  
   Полковая колонна застряла в узких улочках убогого кишлака, на перекрестке трех проулков. Знакомый поворот налево. Испытание судьбы в третий раз. А еще говорят, нельзя войти дважды в одну и ту же реку. Но я в третий раз стою возле этого порога в "зеленый ад". Задницей чувствую: будет жарковато. Головной танк опустил трал и медленно пополз вперед. И стразу взрывы! Один, другой, третий... Танк, шедший вторым, повернул пушку чуть влево и выстрелил. От точного попадания завалилась стена дувала. В ответ прилетела граната из РПГ. Второй выстрел из пушки -- и гранатометчик затих. Но, как говорится, еще не вечер, а лишь хмурое осеннее утро.
   В этот раз мы вышли из Кабула поздней ночью. Немного постояли возле полевого лагеря дивизии, и в темноте выдвинулись на исходную позицию. И теперь второй час не можем сдвинуться с места. Земля усеяна минами, фугасы через каждые десять метров. Я сидел на башне, примостившись на стволе пушки. Комбат, высунувшись из люка, кричал на командиров рот, злился и хмуро посматривал на меня, как будто я ему мешал. Чувствуя себя неудобно под его колючим взглядом, я спрыгнул вниз, подошел к Чухвастову и сказал:
   -- Вася, если Иваныч спросит, скажи, что я по ротам пошел.
   Тот кивнул головой, не отрываясь от составления донесений, а я отправился к своим. Вот она, моя бывшая рота. Сбитнев хмуро поздоровался и отвернулся. Черт, я ведь теперь для него начальство! Жаль, что стал здесь посторонним. Перекинувшись парой ничего не значащих фраз с Ветишиным, я вернулся обратно. В это время разведчики пошли вперед, пробивать брешь в "духовской" обороне. Через пять минут они скрылись в тумане, и там завязался бой.
   Комбат вызывал Пыжа, но его радиостанция почему-то молчала. В нашем тылу начали рваться мины. Танки вновь двинулись вперед. В голове мелькнула глупая и шальная мысль. Поддавшись ей, я трижды поплевал через плечо, поцеловал на счастье свой номерок и, пригнувшись, побежал по арыку под прикрытием брони. Справа высокий дувал, слева танк. Наверняка все должно получиться: доберусь до разведвзвода. Если на мину не наступлю. В танк вновь попали из гранатомета, а по мне ударили из кустов автоматчики. Ага! Промахнулись! Я плюхнулся мордой в жижу неглубокой канавы, а когда выполз из скользкой, липкой грязи, то сразу же расстрелял два магазина по кустарнику. Танк встал и тоже несколько раз выстрелил. Я вновь спрятался в арыке и перезарядил магазины. Нельзя в "зеленке" бегать лишь с двумя полными рожками патронов. Хватит только на пять минут боя. Осторожно высунувшись, я начал стрелять прицельно короткими очередями по вспышкам из виноградника. Танкисты бабахнули по зарослям еще несколько раз, а потом открылась крышка командирского люка, и из танка высунулся Светлооков.
   -- Никифор! Привет! Что в первом батальоне воевать больше некому, кроме замкомбата? Или ты заблудился? -- ехидно поинтересовался мой вчерашний собутыльник.
   -- Выходит, так! -- рассмеялся я его колкой шутке. -- А у танкистов обязательно начальник штаба впереди?
   -- Ну не впереди, а вторым иду, за взводным.
   -- И я не один, там разведвзвод в тумане. Ползу к ним.
   -- Может, подвезти? -- предложил Гена.
   -- Нет, спасибо, я пешком. Танкистом я был в прошлом. Хватит! Слишком много в тебя гранат летит!
   -- Как хочешь! -- ответил Гена и начал управлять огнем обеих машин и палить в кусты из короткоствольного автомата.
   Передний Т-62 мужественно принимал на себя удары. Ящики, покрышки, резина фальшбортов от прямых попаданий гранатометчиков отлетали в разные стороны. Ужас! Я взглянул на Светлоокова -- и в этот момент он странно дернулся, обмяк и бессильно повис на люке.
   -- Гена, Генка! -- крикнул я в отчаянье, но ответа не последовало.
   Я приподнялся над краем дороги и увидел пулевые отверстия в его груди. Чуть ниже шлемофона стекала тонкая струйка крови, по лицу на броню. Вскоре экипаж затянул тело внутрь машины, и танк начал медленно сдавать назад. Оставшись на дороге в одиночестве, я пополз на четвереньках к разведке. Лишь бы они были живы. А то попаду в лапы к "духам". Нет! Впереди кто-то стрелял из пулемета! В старой воронке от авиабомбы лежал Гостенков и молотил из ПК по развалинам. Молодец, землячок! Второй пулеметчик палил сквозь пролом, в заросшее сорняками поле. В кустарнике сидели бойцы, заряжавшие ленты и магазины.
   -- Эй, вы, разведка! Почему связь молчит? -- завопил я на них.
   -- Связист убит! Еще двое ранены! Вон они в траве, -- сказал Шлыков с горечью.
   В высокой полыни лежали окровавленные, перебинтованные тела. Двое стонали, третий молчал.
   -- Где Пыж? -- продолжал я расспрашивать сержанта.
   -- Пыж с Тарчуком и Вакулой немного дальше, там впереди, сбоку от танка. -- Сержант показал рукой место, где не видимые мне прятались остальные разведчики.
   -- Больше никого? -- спросил я.
   -- Это весь взвод. На броне еще пятеро, но они отстали. Танк им мешает. Он ползет почему-то назад. И чего он уезжает? -- удивился сержант.
   -- Танкист, начальник штаба ранен. Надеюсь, что только ранен, -- тяжело вздохнув, пояснил я.
   Черт бы побрал этих полководцев! Опять идем одной колонной. Техника растянута в цепочку, машины мешают друг другу, а "духи" отовсюду расстреливают батальон. Неужели нельзя развернуть броню в линию и смести к чертовой бабушке эти хибары? На одни и те же грабли который раз наступаем?! Меняются командармы и комдивы, сохраняется только бестолковая тактика. Каждые полгода пробиваемся к этим заставам у канала, раз за разом теряем людей и технику. Зачем тут эти посты? Какой к черту контроль над территорией? Блеф! Они и себя-то толком оборонять не в состоянии без помощи авиации и артиллерии. "Духи" ходят под самым боком, а наши и носа высунуть не могут: их там по двадцать-двадцать пять штыков. Сила? Смешно!
   Если хотим взять власть в свои руки, то танки и БМП -- в цепь и крушить все по пути. Сровнять с землей это осиное гнездо. Жечь, взрывать, вырубать, расчищать, подрывать, разрушать. А если нет, то незачем сюда было и приходить! Вывести ребят -- и делу конец. Мои размышления прервал, раздавшийся совсем рядом, -- противный визг и следом разрыв мины. Сейчас накроют!
   -- Эй, вы, прячьтесь! -- приказал я молодым солдатам. -- Обороняйтесь и охраняйте раненых! Остальные вперед, к Пыжу!
   Бойцы нехотя поползли вдоль канавы.
   -- Что делать с рацией? -- спросил связист.
   -- Дай, послушаю, -- ответил я, надевая наушники.
   Комбат в ярости рвал и метал. Взвод час как исчез из эфира. Молчал, будто полностью погиб.
   -- Я "Ударник-300", прием! -- отозвался я в микрофон своим позывным.
   -- "Ударник-300", не встревай! Чего тебе надо?
   -- Я нахожусь с "Габоем". -- Это был позывной Пыжа.
   -- Какого хрена? Как там очутился? Где вы находитесь?
   -- Ногами пришел! Так получилось!
   -- И что там происходит? Доложи обстановку. Почему они молчали? -- продолжал распаляться комбат.
   "Карандаш"-связист 021-й" и еще пара "200-х". -- Это означало, что солдат-связист убит, иеще пара солдат ранены. -- Дела плохи. Их старший впереди. Ползу к нему, -- доложил я.
   -- Пробирайся быстрее, и пусть он со мной поговорит. Я ему устрою игру в молчанку! -- рявкнул Василий Иванович.
   Я полз, извиваясь в густой траве и чихая от запаха пыльцы полыни, на звуки выстрелов, а за мной -- разведчики.
   Пыж нашелся быстро. Он отстреливался из неглубокой ямки от наседавших мятежников. Рядом лежал снайпер, улыбающийся рваными губами. Эти раны обезобразили лицо солдата еще год назад, но он по-прежнему был переполнен жаждой мести и страшен в своем воинственном бешенстве.
   -- Тарчук, много "духов" уложил? -- поинтересовался я.
   -- Четыре -- точно покойники, один, кажется, ранен, -- отозвался снайпер.
   -- Неплохо. Спецназ, даже если и бывший, все равно спецназ! -- усмехнулся я. -- Коля, ответь Подорожнику, он тебя готов убить. Связи не было около часа.
   -- ... твою мать! Не может быть! -- удивился взводный.
   -- Связиста убили, а остальные бойцы не отвечали. Ты почему к ним обратно не вернулся? -- спросил я взводного.
   -- Бросить танкистов? Им давно была бы крышка. Я устал толпы "духов" от них отгонять.
   -- Бери рацию и объясняйся, -- и я пополз мимо снайпера к узкому перекрестку.
   -- Гостенков, не отставай от замполита! -- приказал Пыж солдату и взялся за микрофон.
   Я присел на корточки, чтобы на полусогнутых ногах проскочить открытое пространство, и сразу попал под перекрестный огонь. Стреляли четверо "духов", выбежавших в этот момент из больших ворот. Они хотели подкрасться к нам с правой стороны, но мое появление спутало их планы. Очередь навскидку в центр группы. Один упал. Но и мой автомат перестал стрелять. Дьявол! Патронов в магазине оставалось штук пять. Я упал на спину и перекатился в другой арык. Там, где кончалась эта канава лежали "духи", и я был для них как на ладони. Пустой магазин отброшен в сторону, другой я тотчас достал из лифчика. Нет, не успеть перезарядить! В эту секунду у противоположной стены присел на колено выбежавший Гостенков и выстрелил по "бородатым".
   Бах-бах! И пулемет смолк. В пулеметной ленте оставалось лишь два-три патрона. Гостенков во весь свой огромный рост плашмя шлепнулся в глубокую лужу. "Духи" очередями из автоматов прижимали нас к холодной земле желая превратить ее в могильную. Третий бородач торопливо перезаряжал гранатомет.
   Тр-р-р-р-р. Длинной пулеметной очередью выскочивший из кустов Лямин, скосил гранатометчика и загнал остальных за ворота. Афганцы затащили трупы во двор и закрыли створки. Своих не оставили. Молодцы! Сволочи, но молодцы! За стеной раздался треск сучьев. Я швырнул "эфку" за этот дувал. Бу-бух!!! Вторую надо бы оставить себе напоследок, но в этой "мясорубке" меня найдет и "духовская" пуля. Бросок -- и другая граната гулко хлопнула, послышались истошные вопли. Не только мы несем потери. Это радует. Разведчики, словно затравленные охотниками волки, огрызались огнем во все стороны, будто "серые" хищники щелкали клыками. Мои патроны давно закончились, и боец через тропу бросил мне магазины. Расстреляв все, я возвратил их обратно пустыми.
   -- Товарищ старший лейтенант! Патроны в мешке кончились. Это последний магазин, -- предупредил Гостенков, швыряя очередной полный рожок.
   -- Спасибо за информацию, -- ответил я, досадуя.
   Пыж перебежал через дорогу и упал рядом со мной. За ним последовали остальные солдаты. У Вакулы в мешке был запечатанный "цинк" патронов, но другого калибра. Для АКМа. Шлыков вскрыл металлическую коробку и принялся набивать магазины. Жаль, но к моему автомату они не подходили. Бойцы выделили мне вместо патронов три гранаты. Разведчики повели беспокоящий огонь короткими очередями. За пятнадцать минут треть запаса улетела в сторону душманов.
   На наше счастье, танки вновь двинулись вперед, а за ними пошла броня разведчиков. Огнем из нескольких автоматических пушек большинство очагов сопротивления подавили. Видя, что перевес на нашей стороне, банда снялась с позиций. Головной танк, поддержанный пехотой, пошел вперед гораздо быстрее. Поползли сбоку и мы. Вот он, этот долгожданный поворот к заставе! Сто метров до цели. Башня танка на моих глазах приняла на себя еще один выстрел из гранатомета. В добавок ко всем бедам под траками взорвалась очередная мина. Спустя секунды рядом с гусеницей разорвалась еще мина, выпущенная из миномета. Затем я увидел происходящее как в замедленной съемке: осколок на излете воткнулся в голову механика, и поток крови залил его лицо. Солдат несколько секунд сидел неподвижно, а затем завалился назад. Машина заглохла. Второй танк объехал неподвижный Т-62 и, стреляя без остановок, двинулся к посту. Остальная колонна последовала за ним. Подбежавшие медики под огнем "духов" вытянули механика из танка и затащили к нам в арык. Сероиван грустно посмотрел сначала на меня, потом на Пыжа, немного помедлил и произнес:
   -- Готов! Отмучился. Когда вытаскивали, он еще хрипел, теперь не дышит.
   Шальной осколок влетел в приоткрытый люк и нашел свою цель. Очередная жертва войны.
   -- Почему люк-то был не закрыт? -- размышлял вслух медик.
   -- Да потому, что иначе механика от взрывов мин и фугасов под днищем расплющит о закрытую крышку люка. И так смерть, и иначе, получается, тоже погибель, -- вздохнув, пояснил Пыж.
   Разведчики побежали дальше, а с ними и я. Вот и долгожданный пост. Солдаты с заставы стреляли за канал, не жалея патронов, обеспечивая нам прорыв. Но "духи" не собирались окончательно уходить, не сделав какую-нибудь пакость на прощание. Они продолжали обстрел из миномета, "безоткатки", гранатометов. Но все, в конце концов, когда-нибудь заканчивается. Бой стих.
  
   Я положил автомат на борт БМП, снял нагрудник и принялся чистить маскхалат от засохшей грязи и налипших колючек. Разведчики заряжали магазины, набирая горстями патроны из "цинков" и наполняли опустевшие мешки россыпью. Им предстояло вновь идти вперед, к следующей заставе. Солдаты работали быстро, дело спорилось, но лица у них были хмурые и испуганные. Так бывает всегда, когда начинаются потери. А как иначе? Вчера вместе ели, вместе курили, шутили. А сегодня одного в морг, двоих в госпиталь. И кто будет следующий -- неизвестно!
   Пыж громко матерился, поторапливая бойцов.
   -- Начало движения запланировано через полчаса. Мартын и Молдован, Шлыков, идете первыми, затем я. Гостенков берешь радиостанцию, теперь ты основной связист, -- распорядился взводный. -- Тарчук, Лямин и Вакула в замыкании. -- Солдаты не прерывая работы, слушали и молча кивали головами.
   -- Замполит, с нами дальше пойдешь или как? -- спросил Пыж.
   -- А я тебе нужен? -- усмехнулся я.
   -- Лишний ствол никогда не помешает. Никифор Никифорыч, если можешь и хочешь, составь компанию! -- попросил Николай.
   -- Хорошо. Сейчас встречусь с комбатом, узнаю его мнение. Сдается, что он будет нами сегодня крайне недоволен, -- кивнул я в сторону Василия Ивановича, который с грозным видом надвигался на нас от командирской машины.
   Так и получилось. Встреча началась с громкого мата.
   -- Пыж! Какого х... ты так долго не выходил на связь? Почему станция молчала? Почему Ростовцев за тебя работал?
   -- Связиста убили, а я был далеко впереди. Лежал под шквальным огнем, -- пробормотал, слегка заикаясь, взводный.
   -- Я не спрашиваю, под "кем" ты лежал и сухие ли у тебя штаны! Все мы были под обстрелом, а не на пляже! Не надо выпячивать свое геройство. Меня интересует: почему не было связи?
   -- Солдаты растерялись. Рядом со станцией находились молодые ребята, только из учебки. Перепугались, балбесы, -- объяснил Николай.
   -- Я не спрашиваю "почему"! Я требую ответа, отчего не была организована устойчивая связь! -- рявкнул комбат. -- Я хочу знать, почему на меня орут по очереди Филатов, комдив, командарм, а я не знаю обстановку, не могу доложить! Почему?
   -- Товарищ майор, я это и пытаюсь вам объяснить! Была такая ужасная бойня! Пекло! У замполита спросите! -- оправдывался разведчик.
   -- Не у замполита, а у старшего лейтенанта Ростовцева! Иногда разрешаю обращаться по имени и отчеству! -- оборвал взводного Чапай. -- Пора научиться соблюдать дистанцию и субординацию.
   -- Виноват. Спросите у старшего лейтенанта Ростовцева!
   -- И спрошу! Ростовцев, за мной! -- прорычал Василий Иванович и потянул меня за руку в сторону заставы. Мы отошли к капониру с пулеметной установкой и присели на поваленное дерево.
   -- Объясни, какого хрена ты оказался с разведвзводом? -- понизив голос, спросил комбат, глядя на меня с нескрываемым интересом.
   Он достал сигарету, спички, но, сломав подрагивающими руками одну за другой три штуки подряд, бросил это бестолковое занятие. Иваныч вынул из кармана зажигалку и жадно прикурил. Он глубоко затянулся, закашлялся, а затем привалился спиной к стене, пытаясь расслабиться и успокоиться.
   -- Рассказывай! Почему ты шатался по кишлаку с Пыжом?
   -- Ну, так получилось! Постоял с управлением, побывал в первой роте, слышу: впереди стрельба. Я ведь и за разведвзвод теперь отвечаю. Связи с ним нет, вот и пробрался к разведчикам. Само собой получилось. Подошел к танку, танк поехал. Я, прикрываясь броней, пошел рядом. Танк стрелял, я стрелял. Танк полз, и я полз. Смотрю -- а вот уже и разведка. Связь восстановил и наладил управление, -- пересказал я вкратце события прошедшего боя.
   Комбат выпустил изо рта клубы дыма и прикрыл глаза. Казалось, он заснул. Сигарета тлела, столбик пепла увеличивался, Чапай молчал, будто задремал. Умолк и я.
   -- Ну, чего затих, продолжай! -- произнес он, не открывая глаз.
   -- А чего рассказывать... Стрельба, разрывы, обстрел со всех сторон. "Бородатых" -- толпы, как тараканов ночью в солдатской столовой. Не счесть! Ужас! Еле отбились! Светлоокова зацепило насмерть или живой? На моих глазах его ранили.
   -- Когда повезли в медсанбат еще дышал. А что будет дальше -- неизвестно, -- ответил Подорожник. Он стряхнул пепел в траву, затушил о стену окурок и задумчиво посмотрел в сторону афганского кишлака.
   -- Товарищ майор, мне с кем дальше идти? Разрешите с разведчиками? -- спросил я осторожно.
   Подорожник прервал свои размышления и удивленно посмотрел на меня.
   -- Ты это серьезно? Не шутишь? Никифор, тебя назначили на должность замкомбата, а ты хочешь быть замполитом разведвзвода!
   -- Ну почему же. В отдельных взводах надо работать? Вот я в них и работаю.
   -- Хорошо, тогда иди работой с "обозом"! Взвод обеспечения -- самая большая клоака батальона. Три прапорщика командуют, еще зам по тылу Головской, а толку никакого, -- хмуро произнес Подорожник.
   Я замолчал, а комбат продолжил отчитывать меня:
   -- Ты эти свои анархистские штучки брось! Чтобы я в последний раз видел тебя в драном маскхалате бегающего по кустам.
   -- Понятно. Переоденусь в новый.
   -- Опять двадцать пять! Издеваешься? Кстати, знаешь, что майора Степушкина ранило?
   -- Нет, не знаю. Как это получилось? Сильно зацепило?
   -- Левое бедро осколком располосовано. Я в люке сидел командирском, а он за башней с радиостанцией примостился. Докладывал в дивизию обстановку и вдруг как заорет! Метрах в пятнадцати мина взорвалась, ее осколок отлетел, и мышцы будто бритвой распорол. Ранило на машине только его одного. Тебе лично приказываю -- надеть бронежилет, хватит строить из себя бессмертного!
   -- Товарищ майор! Проанализируйте, кого и куда сегодня ранило? Двоих бойцов в голову, разведчика в шею, Степушкина в бедро. Какой толк от бронежилета? Только бегать мешает. Башку чем защитить?
   -- Каску одень! -- рявкнул Подорожник и демонстративно нахлобучил на себя обшитую масксетью каску. Как будто для примера.
   -- А Светлоокову в лоб попала пуля, -- продолжал я отговариваться.
   -- Приделай к ней забрало или стальной козырек. Что хочешь делай, но ходи в каске и броннике. Будь образцом для других! Прекрати пререкаться!
   -- А ноги? Степушкину ногу распороло.
   -- Можешь и на ноги, и на яйца защиту прицепить, но приказываю воевать как положено! Выполнять требования командования! С тебя теперь пример должны брать, воспитатель батальона! А пока что ты только непутевый образчик дурных привычек.
   Я молча сопел и кивал головой, но выполнять все эти дурацкие требования, конечно, не собирался. Хорошо, что в полусапожках пошел в рейд, не то за рваные кроссовки досталось бы еще больше.
   -- Так что, можно идти с Пыжом? -- продолжал я осторожно гнуть свою линию.
   -- Черт! Я ему про Фому, а он мне про Ерему! Ступай хоть с самим чертом! Ладно, дойдешь до следующей заставы и назад. Управление будет тут находиться. Должен же у меня быть хоть какой-то заместитель? Пусть и непутевый. Зам по технике в рембате застрял! Зам по тылу в батальоне обеспечения что-то достает! Зам по строевой в полку бумажки партийной документации заполняет! Заменщика, видите ли, ждет. Деятели! Одни деловые! А воевать кому? Мне?
   -- Я что, в штаб дивизии отпрашиваюсь уехать? -- огрызнулся я. -- Вперед иду, под пули!
   -- Вот я и говорю: бегом, туда и обратно! Хватит заниматься с пятью бойцами! Комиссар! В нашем батальоне пятьсот человек! Не забывай!
   -- Понял, товарищ майор! Буду работать со всеми. В следующий раз пойду со второй ротой.
   -- Вот-вот! Арамов только назначен, и Шкурдюк после болезни. Правильно, им и помогай. И перестань ты повторять "товарищ майор, товарищ майор"! Ты -- мой первый помощник! В неофициальной обстановке можно Василий Иванович. Да и вообще, я уже неделю как подполковник. Только еще не объявили полку об этом и погоны не вручили.
   -- Поздравляю, товарищ подполковник, -- улыбнулся я и пожал руку комбату.
   -- Тьфу-тьфу! Я о чем говорил только что? В неофициальной обстановке -- по имени-отчеству!
   -- Виноват. Товарищ майор. То есть подполковник. Тьфу, Василий Иванович, -- сплюнул я на землю от досады за свою неловкость в общении с комбатом. Еще месяц назад он меня "топтал" и постоянно "дрючил". А полгода назад буквально "изничтожал и по стенке размазывал". А теперь -- Василий Иванович! Чудно и непривычно.
   -- Ну вот, вдобавок плюнул на меня, -- усмехнулся Подорожник на мое непроизвольное "тьфу".
   -- Да, не на вас, а в сторону. Это я от неловкости ситуации. Не привык к сокращению дистанции между нами и изменению своего статуса.
   -- Вот-вот! Быстрей привыкай. Надоело мне за всех работать, -- нравоучительным тоном произнес комбат. Он встал и побрел на заставу, сильно сутулясь. Дед! Как есть старый дед!
  
   Сил у "духов" на дальнейшее сопротивление не хватило. Да и зачем драться до победы? Работала обычная их тактика: укусил -- убежал. "Укусить" на этот раз удалось многих! Трое убитых, четверо раненых. Но они и сами, пожалуй, с десяток "боевых штыков" лишились.
   До второй заставы мы прошли без проблем. Лишь у третьего поста из-за канала несколько раз выстрелил миномет и быстро замолчал, задавленный огнем наших орудий. Армейская и дивизионная артиллерия вновь яростно обрушилась своей мощью на кишлаки за большим каналом. Авиация несла смерть с воздуха несколькими волнами: вертолеты, штурмовики, бомбардировщики наших и дружественных нам афганских ВВС.
   Не хотел бы я оказаться на месте "бородатых", под бомбами!
  
   Я вернулся на командный пункт после второй "прогулки" с разведчиками и тихо лег в десант брони на свой матрас. Проспал я почти двенадцать часов. Вставать не хотелось. Я просто лежал, тупо уставившись в бронелист, и размышлял о превратностях жизни. Жутко болела голова, слегка тошнило. Сказывались звуковые удары по ушам и голове во время близких разрывов мин и выстрелов пушек.
   Комбат прервал мой затянувшийся отдых и вызвал к себе в "санитарку".
   -- Комиссар! Не желаешь отправиться во вторую роту? Они сейчас вместе с гранатометным взводом от шоссе заходят в "зеленку". Ты вчера намекал, что мечтаешь об этом. Скоро прибудет зампотех, вместе и отправляйтесь к Арамову.
   -- Всегда готов! Только таблеток возьму у Сероивана и поеду, -- ответил я Подорожнику.
   -- Что, с мозгами не в порядке? -- участливо спросил Иваныч.
   -- С мозгами все в порядке, но голову немного контузило. Болит. Чуть-чуть подташнивает.
   -- Это пройдет. Чему там болеть? Знаешь, есть такой анекдот. Пассажирский самолет разбивается вблизи аэродрома, земля вокруг дымится, горит. Спасатели примчались и из-под обломков достают только одного живого человека. Генерала, замполита! Он стряхивает с мундира пыль и пепел, а врачи спрашивают: "Пассажир, что у вас, какие ранения?" Он в ответ: "Никаких царапин нет, цел и невредим". -- "А голова не болит, товарищ генерал?" Генерал, постучав кулаком себе по лбу: "А чего ей болеть, там же только кость?!" Так и у тебя, комиссар! Голова поболит и пройдет, там ведь просто кость!
   -- Любите вы, Василий Иванович, над политработниками издеваться! -- обиделся я. -- К тому же я не генерал. Лобная кость у меня пока тонкая.
   -- Да нет, это не только тебя касается, а всех нас. Согласен. Моя лобовая броня толще твоей и намного. Я уже подполковник!
  
   Три миномета били очередями по населенному пункту, расчищая дорогу пехоте. Хорошая штука этот "Василек"! Кассету из мин выплевывает за несколько секунд, знай себе, их меняй -- перезаряжай. (Главное -- по своим не лупануть.) Разрывы кучно взметались вблизи дороги, скашивая и вырубая виноградники. Земля и зелень поднимались в воздух, а там перемешивались и осыпались, стелясь ровным серым ковром.
   "Духи" предпочли уклоняться от открытого боя. Возможно, что по разработанному плану они собрались в один мощный кулак и оказывали сопротивление лишь в первый день.
   Рота вошла в "зеленку" двумя колоннами, выставила посты. Мимо нас, проревев моторами бронемашин, ушли к далекой заставе разведрота и танкисты. За ними поехали грузовики с продуктами, боеприпасами, а также молодыми солдатами. Эти юнцы отправились менять увольняемых в запас "дембелей". Бедным парням предстояло просидеть два года безвылазно в "зеленом аду", в окружении врагов. Если, конечно, не ранят или не подхватят какую-нибудь гнусную инфекцию. Госпиталь -- единственное разнообразие в армейской жизни. А так, впереди два года "строгого режима". Бедолаги...
  
   * * *
  
   Меня разбудил громкий крик осла и солдатский смех.
   -- Товарищ старший лейтенант, все нормально, не беспокойтесь, -- стал успокаивать меня сержант.
   -- Абдуллаев! Чего несчастный осел орет? Как будто вы его кастрируете! -- ругался я на солдата.
   Сегодня, наконец, перестала болеть голова. Это хорошо! Измученное тело понемногу воскресало к жизни. Я думал, что еще раннее утро, а оказалось, что время приближалось к полудню, но почему-то никто меня разбудить не удосужился.
   -- Абдуллаев, почему не подняли к завтраку? -- продолжил я распекать сержанта.
   -- Не разбудили, потому что взводный не велел. Сказал, что вы устали после боя и голова болит. А ишак этот дурацкий сам не знает, чего орет. Нецивилизованный. Дикая скотина. Фотоаппарата никогда, наверное, не видел. Мы на нем фотографируемся, а он верещит, сволочь безмозглая.
   -- Не дергайте животное за хвост, он и успокоится. Хлеб есть? -- спросил я.
   -- Есть.
   -- Неси буханку или сухарей. Он как миленький у нас позировать начнет. И майора Верескова позовите.
   Освободив хвост, ишак замолчал, а спустя пять минут окончательно успокоился. Животное принялось пережевывать кусок черствого ржаного хлеба и хрустеть заплесневевшими сухарями.
   -- Никифор, чего звал? -- спросил подошедший Владимир Васильевич.
   -- Предлагаю сделать фото на память о Востоке. Экзотика! Верхом на осле! -- предложил я.
   -- С удовольствием! А то снимки только на фоне развалин. Мои доченьки просили прислать фотографию с верблюдом. Но и осел подойдет. Достаточно, в принципе, и его.
   Животное мучили до тех пор, пока пленка не закончилась. Вечером его подарили, вернее обменяли у "царандого" на консервы. На кой черт он нам сдался? Кормить проглота прожорливого и крикливого надо...
  
   Зампотех впал в сильную меланхолию. Играл на гитаре, негромко пел и что-то записывал в тетрадочку, при этом шевеля губами. Много думал, тяжело вздыхал, разговаривал сам с собой...
   -- Владимир Васильевич, что вы там пишите? Записки с фронта? Афганская проза?
   -- Ты будешь смеяться, Никифор, но я сочиняю стихи и на мой взгляд, неплохие романсы.
   -- Что-что?
   -- Романсы. Да и сонеты порой получаются неплохо.
   Проклятье! Этого только батальону не хватало! Пропала наша техника! Если зампотех сочиняет сонеты, романсами увлекается, то беда! Я заметил: коль технарь непьющий, трезвенник, значит, машины не любит и заниматься ими не будет. Тем более поэт. Пьяница, этот да! Такой обычно стакан спирта "залудит" -- и в двигатель. Ему в железках покопаться -- хлебом не корми -- в радость. Руки по локоть в масле, сам в мазуте, а машины исправны, обслужены, отремонтированы. Полный порядок! Пусть всегда пьян, но работает. А лирик -- это не зампотех, это мука комбату. Любителя выпить с технарями-прапорщиками, старого зампотеха Ильичева, Подорожник еще не раз вспомнит добрым словом. Эх! Лирик-меланхолик. Глядишь, и за баллады возьмется... Не убили бы рассеянного!
  
   Глава 7. Имитация вывода войск
  
   Ранним утром комбат вернулся из женского модуля. Включил греться электрический чайник, побрился, подстриг у зеркала торчащие усы, сделал зарядку. Эти действия сопровождались украинскими народными песнями в его исполнении. Ох, достал, любитель самодеятельности! Шесть утра, и так хочется выспаться после рейда, а он о "калине", "вишне", "дивчине". Утомил он меня своим песнопением, половой гигант...
   -- Комиссар, вставай! Чай готов! Утро восхитительное, воздух упоительный! Жизнь чудесна! Зарядку сделай, что ли! Я с утречка пробежку совершил после ночных физических упражнений. Подъем -- и марш на кросс! Радуйся окружающему миру!
   -- Товарищ подполковник! Спать хочу, сил нет! -- взмолился я, прося пощады.
   -- Ну, хорошо, просто вставай и пей чай. Составишь мне компанию, лентяй! -- сжалился комбат.
   Делать нечего, придется подниматься, определенно не отвяжется, черт усатый. Прощай сладкий сон.
   -- Никифор, в принципе, я даже рад, что тебя назначили моим заместителем, -- внезапно и без повода произнес Подорожник, разгрызая карамельку и прихлебывая чай из стакана. -- Среди моих предыдущих "уебищных", убогих замполитов ты самый боевой. Одни "сачки" попадались, в рейд не выгонишь! Подумать только! Четвертого замполита за год получаю. Меняют вашего брата очень часто. Ты надолго?
   -- Надеюсь, до замены. Если не снимут с должности. Убить -- не убьют, не дождетесь! Мне девяносто семь лет жизни предназначено, -- вздохнул я.
   -- Ого! Однако срок ты себе отхватил. А почему не сто?
   -- Все задают этот вопрос. Даже я переспрашивал. Гадалка сказала, что в круглую цифру веры мало. Девяносто семь лет -- срок более убедительный. В самый раз.
   -- Ну, что ж, молодец, живи. Ты меня в "зеленке" удивил. Зачем-то полез в самое пекло. Не геройствуй! Все делать по моему разрешению! Не хочу менять тебя на пятого зама! Решил я сегодня собственноручно написать наградной, представить тебя за Баграмку к ордену Красной Звезды. Молодец! Растешь в моих глазах!
   -- Может, не надо? Разговоры пойдут нехорошие. Героя из меня делают, один орден уже есть, теперь второй хотите дать? -- усмехнулся я.
   -- Плевать на мнения штабных! Пусть вначале влезут с разведкой в кишлак, побегают под шрапнелью, а потом шепчутся за спиной. Пройди по ротам, поторопи с наградными на сержантов, солдат. Да и командиры пусть себя не обделяют. Железа не жалеть! Ну, давай, одевайся и шагай управлять батальоном. Я пока посплю. Не забудь разбудить к совещанию! А то на Наташке умаялся, могу проспать.
  
   Офицеры полка сидели в клубе, травили анекдоты и ожидали нашего Героя. В помещение энергичной походкой ворвался подполковник Ошуев. Он недавно вернулся с окружной комсомольской конференции из Ташкента и был заметно посвежевшим. Там Султан Рустамович пребывал в роли "свадебного генерала", почетным делегатом. Мужик неплохо, видимо, развеялся. Погулял, отдохнул, получил погоны подполковника лично из рук главкома ставки Южного направления. Теперь он с новыми силами и страстью взялся за полк. Все аж взвыли. Мы так надеялись, что он не вернется из Союза, пойдет на повышение. Эх, не вышло. Жаль...
   -- Товарищи офицеры, -- махнул рукой начальник штаба, давая разрешение сесть. -- Полку предстоит серьезное, чрезвычайно ответственное политическое задание. Партия и Правительство выражают уверенность в успешном выполнении операции по частичному выводу войск из Афганистана. Задача: встать на блоки вдоль Баграмской зеленой зоны, провести огневую обработку окрестностей дороги, а затем выдвинуться на Саланг. Можно погибнуть, но операция по выводу полков не должна сорваться. Проверим подготовку первого батальона. Раскрыть карты с нанесенной кодировкой. Лейтенант Ветишин, ко мне! Покажите, что у вас нанесено на карту!
   Кодировка была готова с вечера. Район боевых действий, без уточнения конкретики, Чухвастов сразу перенес на карту комбата. Ночью командирам рот писаря обстановку перерисовали на карты. Утром взводные в ленкомнате под диктовку рисовали, подписывали, чертили.
   Сережка прибежал на совещание прямо из женского модуля. Проспал. Наверное, вчера ночь напролет кутил и развлекался. Кудрявые волосы торчали во все стороны, будто он в стогу ночевал. Лицо заспанное, опухшее, одежда помятая, сам растерянный.
   Сергей уныло подошел к столу начальника штаба, развернул на столе карту и сделал пару шагов в сторону. Ошуев удивленно уставился на карту, затем посмотрел на взводного. Вновь взглянул на карту и на лейтенанта и злобно зашевелил усами.
   -- Ветишин! Что это? Где кодировка? Почему нет ничего? Не нанесено ни черточки, ни штриха! Вы ее открывали или нет?
   -- Нет, не успел, некогда было, -- растерянно ответил Сергей замогильным голосом.
   Офицеры давились от смеха, глядя на лейтенанта.
   -- Ветишин! Из-за таких, как ты Подорожник потом говорит, что мы окончили "Ордженикидзевскую школу сержантов". Я прав, Василий Иванович? -- обратился Герой к комбату.
   -- Так точно! -- громко ответил комбат. -- Истинно так! Школа младшего комсостава.
   Начальник штаба застонал, поскрипел зубами, испепелил злобным взглядом комбата, влепил Сережке строгий выговор и продолжил постановку задач.
  
   В этот же день в полк приехала проверка из дивизии проконтролировать, что мы сделали к прибытию высокой правительственной комиссии.
   Баринов (он же Барин) и его заместители перемещались из казармы в казарму, из модуля в модуль, от объекта к объекту. Вначале посетили казармы. Общий вывод: бардак и беспорядок. Полковник был абсолютно всем недоволен. Здания покрашены плохо, дорожки не подметены, порядка нет.
   Наш батальон готовил две казармы первой и второй рот. Подорожник и я встречали начальство у входа. Подорожник подал команду: "Смирно!" и доложил. Комдив, махнув рукой, ответил: "Вольно!" и двинулся по проходу. Свита семенила за ним. Замыкающими шли я, Сбитнев и старшина. Вдруг Барин наткнулся на дыру в линолеуме и простонал:
   -- О, Боже! Какой ужас! Что это?
   -- Дирка, маленький дирка, -- пискнул, выглядывая из-за спины комбата, старшина Халитов.
   -- Старшина, бегом ко мне! -- рявкнул Баринов. -- Почему в полу дыра? Почему линолеум не поменяли?
   Прапорщик принялся испуганно озираться по сторонам, а затем пролепетал:
   -- Как так, поменять? У меня нэт линолеум!
   -- А что у вас есть? -- разозлился полковник. -- Мозги у вас есть? Совесть есть? Чувство долга?
   -- У меня все это есть! -- всхлипнул прапорщик. -- Нэт, только краска, обоев, линолеум, фанера и гвоздь. И в полку нэт ничего!
   -- Для каких целей вам гвоздь? Привязать веревку и повеситься? -- вскипел командир дивизии.
   -- Нэт, я в смысле много гвозди. Прибивать стены.
   -- А что, они у вас в роте падают? Зачем их прибивать?
   Халитов окончательно растерялся, пожал плечами и замолчал.
   Комдив огляделся по сторонам, сковырнул с балки подтек краски, взялся за уголок отклеившихся обоев и оторвал их. Оглядел нас презрительно и произнес:
   -- Деревенщина! В какой же зачуханной деревне вы все росли? Кто вас воспитывал? Э-эх!
   Я отвел в сторонку старшину и укоризненно произнес:
   -- Резван! С тобой как в анекдоте: "Кацо! Пачэму у рюссских такой трудный язык? Нэ пойму! Вилька, тарелька -- пишутся бэз мягкого знака, а сол, и фасол с мягким? -- Э-э, Гиви! Это нэльзя понять! Это надо запомнить!"
   -- Э, зачем обижаешь? Если по-азербайджански скажу, он поймет? А вы мой язык знаешь? Не знаешь, так не смейся!
   -- Все, больше не шучу, извини и не обижайся, -- похлопал я по плечу возмущенного прапорщика, а сам отправился догонять начальство для получения следующей порции спесивого неудовольствия.
  
   В конце дня Барин собрал офицеров и прапорщиков в полковом клубе и начался разнос.
   -- И это лучший полк дивизии? Здесь какое- то сборище диверсантов и саботажников. Худшее положение дел трудно себе представить! Я обошел казармы, столовые, территорию. Везде беспорядок и запустение. Даже мусорные баки не покрашены! Мусоросборники выкрасить в черный цвет! Канализационные люки покрыть ярко-красной краской и нанести по спирали семь белых кругов диаметром пять сантиметров! Траву подрезать, колючки выдрать! Казармы перекрасить, обои заменить, линолеум перестелить! К каждому объекту приставить старшим майора или подполковника из штаба дивизии! Вызвать сюда тыловых бездельников! Ответственным назначаю заместителя командира дивизии полковника Рузких! На устранение недостатков даю три дня! -- прокричал на одном дыхании командир дивизии.
  
   Трое суток дневной и ночной работы завершились новым осмотром. Барин и в этот раз остался недоволен, но ни времени, ни материалов больше не было. Утром прибытие комиссии. Эх, не дали душе развернуться! Баринов ходил по полку, вздыхал и морщился. Да, это не Таманская дивизия! Нет!
  
   Вечером под открытым небом, в летнем клубе части, давал сольный концерт Кавзонский. Народный артист республики был частым гостем в войсках. За год приехал в третий раз. Его первый концерт мне очень понравился, но в этот раз артист откровенно халтурил. Или большие дозы спиртного мешали гастролям или уже петь надоело. Пыль, песок, полк за полком, банкет за банкетом. Одно и то же. Певец в финале выступления вручил батальону именную гитару, за которой я послал Бугрима. Витек был сильно смущен, пожал руки певцу и, вернувшись на лавочку, попытался всучить мне инструмент.
   -- Витька, этот инструмент не мне, а солдатам. Мы ее первой роте подарим или взводу АГС. Марабу любит песни петь под гитару, Сидорук мастер играть.
   Марабу -- это прилепившаяся к Мандресову три месяца назад кличка. Сашка любил ходить вдоль строя солдат, заложив руки за спину и читать нравоучения. При этом он сильно сутулился. Этот черноволосый, черноглазый российский грек был ужасно похож на птицу марабу из мультфильма "Про бегемота, который боялся прививок". Прозвище это дал ему Бугрим. Кличка прижилась, так как била в "десяточку". Командир отдельного взвода АГС --Марабу! Смешно...
   Артист уехал, увозя полный автобус "колониальных товаров" из полкового магазина и прочих подарков от командования. А пехота по вечерам в курилке еще долго пела песни под подаренную гитару.
  
   Более шестидесяти важных персон из Правительства, ЦК КПСС, различных ведомств собрались в Кабуле для торжественного начала вывода войск.
   Вывод был, в принципе, мифическим и символическим. В Советский Союз уходили три зенитно-ракетных полка, которые и ранее не воевали. Они никогда не двигались, а стояли в гарнизонах, так как у мятежников авиация отсутствовала и сбивать было некого. Кроме того, были собраны еще три полка из строительных частей, да увольняемых в запас солдат из различных подразделений, а также комиссованные по болезни. Для их перемещения была выделена списываемая техника из всех частей армии. "Потешные полки". Шум и треск для прессы, для советского народа и правительств западных стран. Мир с удовольствием наблюдал за этим военным балаганом. Ура! Ура! Ура! Войска уходят!.. Куда уходят? Кто? Сто тысяч ограниченного контингента?
   Для выхода зенитчиков и трех "полнокровных" мотострелковых полков вдоль всей трассы выставлялись блоки и заставы. От Кабула и до Хайратона, от Шинданта и до Герата. Самая трудная задача -- пересечение Баграмской "зеленки" и перевал Саланг. Ахмад Шах сделал заявление, что не даст выйти Советской Армии. "Оккупанты" найдут свою смерть в Афганистане!
   Это, конечно, серьезное и опасное заявление. Условия на Саланте тяжелые! Из Панжшера к перевалу выдвинулись десятки отрядов боевиков. В зеленой зоне сконцентрировалось множество боевых групп. Политики раструбили на весь мир об операции, а нам теперь хоть костьми ложись! "Духи" даже между собой войну прекратили. Междоусобица велась между партиями, племенами, кишлаками и отдельными бандами постоянно, пока не пришла Советская Армия, афганцы люто воевали между собой. Теперь дружно бьются с нами. Зачем мы сюда явились? У них ведь всегда был повод пострелять друг в друга.
  
   Полку предстояла задача -- встать от равнины до входа в высокогорный тоннель. Пехоту приказали поднять на высоты, вершины, необходимо занять хребты, а бронемашины, танки, САУ расставить вдоль дороги.
   Я отпросился у комбата идти с разведвзводом. Людей у Пыжа было мало, а район обороны довольно большой. Николай с пехотой отправился в горы, а я с двумя БМП и "Васильком" должен был оборонять километр трассы. Сегодня мы закрепляемся, а завтра здесь пойдут уходящие. Если получится, как задумало командование, то операция пройдет успешно и быстро. А если нет?
  
   Полковая колонна медленно поднималась по горному серпантину к перевалу Саланг. Двухполосное, узкое, петляющее шоссе блестело в лучах заходящего солнца. Впереди шли танки, затем разведка, мотострелковый батальон, артиллеристы. Пехота медленно занимала высоты вдоль трассы, а артиллерия выбиралась к тоннелю, чтобы оттуда обеспечивать выход на задачи и закрепление в районе. Проход колонны назначен на завтра.
   Первая рота десятью машинами растянулась вдоль своей зоны ответственности. Предстояло оборонять участок длиною полтора километра и прилегающие к нему горные вершины.
   Сбитнев сидел на башне и переговаривался с комбатом, командирами машин и группой технического замыкания. Рядом лежал солдат с переносной радиостанцией. По ней командир роты поддерживал связь с взводами, выдвигающимися в горы, и командованием полка. Полковой группой в этот раз руководил начальник штаба подполковник Ошуев. Почему-то с новым званием характер у Султана Рустамовича испортился еще больше. Он становился отчего-то все злее и раздражительнее. Дело, наверное, было в том, что после академии он не получил полк, а витавшие в воздухе слухи о новом назначении никак не могли материализоваться. Вот и сейчас БТР Ошуева застрял где-то внизу, у подножья перевала, а сам он, по связи, раздраженно ругал командиров подразделений за мелкие недочеты.
   Володя нервно курил и злился. На командиров взводов -- за то, что очень уж медленно поднимались они в горы. На техника Федаровича -- за то, что две БМПшки так и не вышли из автопарка в рейд. На Ошуева -- за хамское обращение и высокомерие. На комбата -- за мелкие придирки, закончившиеся вчера ссорой. На бывшего замполита роты Ростовцева -- за то, что покинул роту и вырос в замполиты батальона. И даже на собственную голову -- за то, что разламывалась с похмелья. Наконец, ко всем напастям заболела израненная в боях челюсть. Ныла она ночь напролет. Наверное, погода испортится: вот-вот начнутся осенние дожди.
   Солнце клонилось к закату и ослепляло яркими лучами, мешая наблюдать. Откуда-то, громко сигналя, мчалась колонна пустых "наливников". Впереди шел БТР, затем машина с зенитной установкой в кузове и десятка два топливозаправщиков. Проскочив Джабаль, они собирались до захода солнца миновать тоннель и оказаться сегодня же на другой стороне хребта. Завтра через перевал пойдут выводимые полки. Вот машины и спешили...
   Бронемашины маневрировали по краю дороги, выбирая места для создания огневых точек, танк с тралом утюжил обочину, обезвреживая фугасы. Все это создавало помехи для быстрого продвижения опаздывающей тыловой колонны. Лучше бы они заночевали у комендатуры...
   Внезапно раздалось несколько хлопков, которые гулко отозвались эхом в горах, словно раскатами грома. Передний КАМАЗ с цистерной в прицепе подпрыгнул, как на ухабе, и врезался в уступ скальной стены. Языки пламени охватили промасленные емкости, и раздался громкий взрыв. По лобовому стеклу второй машины полоснула длинная автоматная очередь, которая вспорола топливные баки в кузове и прицепе. Машина, вильнув, перегородила дорогу и замерла.
   События происходили, будто в фильме про войну, который смотришь на большом экране кинотеатра. Только смерть была не киношной, а настоящей.
   Володя сбросил секундное оцепенение и вышел из замешательства. Прижав ларингофоны к горлу, Сбитнев закричал:
   -- "Бронелобые"! Всем огонь, огонь! Пушки вверх! Шквал огня по высотам! Подавить гранатометчиков!
   Шедшие минуту назад в горы тремя цепочками пехотинцы залегли и начали обстреливать вершину хребта, нависшую прямо над дорогой.
   Володя вывел машину из-под стены и открыл огонь по каменным россыпям больших нагроможденных друг на друга валунов. Мятежники продолжали расстреливать бензовозы, несмотря на потери в своих рядах. В небе появились две пары "Ми-24", которые осыпали "нурсами" весь хребет. Разрывы взметнулись на вершине, но "духи" не уходили. Они продолжали свое "черное дело". Загорелся еще КАМАЗ, затем еще один, еще и еще... В небе задымилась вертушка и, оставляя черный дымовой шлейф, камнем устремилась вниз. "Крокодил" упал далеко от дороги за горами, один из вертолетчиков сумел выброситься с парашютом. Над местом падения вертолета встала в карусель новая четверка вертолетов. Бой закручивался в тугую сложную спираль. Он становился все масштабнее и шире. В эфире стояла "какофония" команд начальников генштаба, штаба армии, дивизии. Отдавались приказы, взаимоисключающие друг друга, слышалась ругань или просто громкий отборный мат.
   Артиллерия десятками стволов обрабатывала квадрат за квадратом, штурмовики с высоты вспахивали склоны, минометы плевались минами. Вокруг дым, гарь, копоть и гул разрывов. Эхо десятикратно усиливало каждый взрыв по ущелью.
   Бой то затихал, то разгорался с новой силой. Бензовозы спрессовались в плотную цепочку и мешали продвижению помощи. Первая рота выпустила вверх последние снаряды из автоматических пушек. Душманы выстрелом из РПГ попали в машину третьего взвода. Никого не зацепило. Граната прошла через десантное отделение, не задев осколками экипаж. Повезло!
   Володя выпрыгнул из башни и подбежал к подбитой бронемашине. Из люка наводчика высунулся Калиновский и выкрикнул, что снаряды закончились, а надо заряжать пушку и пулемет. Люди целы, не ранены. Володя и замполит роты, спрятавшись у фальшборта, закурили.
   -- Ох, Сашка! У меня душа оборвалась! -- выдохнул сигаретный дым, Володя. -- Я думал, неужели только пришел новый замполит и в первом же бою его накрыло! Повезло тебе, в рубашке родился!
   -- Я и сам перепугался. Как кувалдой бухнуло по броне. Вокруг еще три мины упали перед этим попаданием. Яйца вмиг покрылись холодным потом, -- улыбнулся Калиновский.
   -- Откуда знаешь, что холодным? Ощупал?
   И оба рассмеялись, сбрасывая нервное напряжение.
   -- Володя, сердце колотится, того и гляди, выскочит из груди! И часто такая бойня случается? -- поинтересовался замполит роты.
   -- Случается. Не сказал бы, что часто, но бывает, -- произнес задумчиво ротный, выпуская колечками сигаретный дым.
   -- Эх, говорила мэнэ мати: не ходи, сынку, на войну! Не послухал! А дома молодая жинка ждет, грустит, у окошка сидит, на дорогу глядит. Весточку от мужа ждет. Дурак я дурак.
   -- И я такой же балбес. Жена и дочка в Ташкенте, а я вместо того, чтобы в училище ротой командовать после первого ранения, под пулями ползаю, -- сердито сплюнул Володя и резко бросил потухший окурок.
   В это время мимо проехали, коптя двигателями, командирский БТР с сопровождающим танком и затормозили метрах в тридцати. Из люка высунулся озлобленный Ошуев и громко прокричал:
   -- Сбитнев! Бегом ко мне! -- и скрылся в чреве бронетранспортера.
   Володя выругался витиевато, не обращаясь, в принципе, ни к кому:
   -- Да пошли вы все на... п...!
   Сашка грустно рассмеялся:
   -- Хорошо, что джигит тебя не слышит. Сейчас он нам задаст перца. Пять машин на нашем участке горит. Без вины мы виноватые. У нас потерь нет, о проходе колонны не предупредили, а оттрахают роту!
   -- Ну ладно, я побежал на экзекуцию! -- махнул рукой Володя и поспешил легкой трусцой к начальству. Полы незастегнутого бушлата развевались от встречного ветра. Володя засунул руки в карманы и запахнул бушлат, чтобы не продувало. Он сделал десять шагов -- и вдруг, сильно дернувшись, упал навзничь, ударившись затылком об асфальт. Калиновский и механик-водитель подбежали к командиру и, подхватив его под руки, оттащили обратно к броне.
   Возле глаза зияло небольшое отверстие. Струйка крови стекла на лицо и залила открытые глаза, рот. Пуля вышла через затылок ниже мозжечка. Лужица крови осталась на асфальте, и красная струйка тянулась к машине, куда отнесли Володю.
   Замполит роты подложил шапку под голову командира и растерянно огляделся вокруг.
   -- Доктора! Врача скорей! -- заорал он солдатам и посмотрел на свою окровавленную руку. Это была не его кровь, а Сбитнева.
   Из-за пыхтящего БТРа выскочил Дормидович с медицинской сумкой на боку и быстро пересек простреливаемый участок. Начмед пощупал пульс, приложил ухо к груди, потрогал артерию на горле и тяжело вздохнул.
   -- Ну, что? -- испуганно спросил Калиновский.
   -- А ничего, старлей. Ничего! Мгновенная смерть! Не видишь, что ли? Ты видел живых людей с таким развороченным затылком?
   -- Я вообще никогда не видел людей с дыркой в голове! -- с горечью ответил Александр. -- Как же так? Как глупо получилось! Бой вроде уже закончился!
   -- А, что бывает умная смерть? Смерть всегда глупая! -- сердито сказал майор Дормидович.
   -- Что случилось? Что со Сбитневым? Куда его ранило? -- закричал, высунувшись по пояс из люка, Ошуев. В тот же миг он охнул и, завалившись на правый бок, упал на броню. Его быстро затянули вовнутрь. Начмед бросился обратно. Машина развернулась и подъехала к БМП. Из нее выпрыгнули на асфальт комбат-танкист и еще пара офицеров. Через боковой люк быстро затащили тело Сбитнева, и бронетранспортер помчался к Джабалю.
   -- Куда начальника штаба зацепило? -- спросил Калиновский у комбата Ахматова.
   -- Пуля попала в грудь рядом с сердцем. Султан Русланович в сознании. Надеюсь, выживет, -- вздохнул танкист и вытер запекшуюся кровь на х/б. -- Это его кровь, не моя, -- ответил Роман Романович на вопросительный взгляд Калиновского.
   -- А на моих руках -- Вовкина! -- произнес дрожащим голосом Калиновский.
   Ахматов махнул рукой и остановил проезжающий мимо танк.
   -- Пехота! Слушать всем меня! Принимаю командование маневренной группой на себя! Перезарядить оружие! Пополнить боеукладки пушек! Продолжать вести беспокоящий огонь! Может, случайной пулей да завалим этого долбаного снайпера! -- распорядился Роман и медленно поехал на танке дальше вверх к перевалу. Но командовал он полчаса, потому что снайпер попал в него чуть выше печени. Примчавшийся с заставы БТР местного полка подобрал его, а также убитых и раненых водителей и поспешил вниз к вертолетной площадке, пока было светло.
   Колонну возглавил Скворцов. Вскоре он подъехал к стреляющей бронемашине и, выпрыгнув из башни танка, приказал Калиновскому:
   -- Замполит, убери БМП на двадцать метров вперед. Я сейчас начну танком сталкивать горящие машины в пропасть. Боюсь, что бензобаки и цистерны могут взорваться. Вас может зацепить!
   -- Есть, товарищ майор! -- ответил Александр. Его машина, продвинулась вперед и спряталась за выступом скалы.
   Танк столкнул один за другим "наливняки" и прицепы с бочками в пропасть. Часть цистерн взорвалась на дороге от воспламенившихся паров топлива. Некоторые емкости взорвались в ущелье. Через пятнадцать минут дорога была свободна, и уцелевшая половина колонны помчалась дальше, навстречу своей неизвестной судьбе.
  
   В горах в это же время разыгралась другая трагедия.
   Саперы проверили щупами грунт в старых "духовских" СПСах, и вторая рота в одном из них установила миномет. После первого же выстрела в земле сдетонировала глубоко закопанная старая мина-"сюрприз". Минометчику Макатону вырвало обе ноги выше коленей, вместе с мужским хозяйством. Молодому же солдату из второй роты, подававшему мины в укрытие, оторвало левую ногу...
  
   * * *
  
   Разведчики неторопливо выкладывали стену из булыжников. Броня стояла на обочине трассы, задрав вверх пушки, направленные на склон хребта. Внизу, далеко в глубине ущелья, протекала речушка. Через нее по камням переправлялся Пыж с разведвзводом. Всего восемь штыков. Судя по маршруту им предстояло топать часа три до горной вершины. Где-то вдали раздавались приглушенные взрывы, в небе висели четыре "крокодила" и плевались "нурсами". Непонятно было: то ли бой ведут, то ли просто горы обрабатывают.
   На моей бронемашине только экипаж из двух бойцов, а на другой -- два солдата и сержант Шлыков. Сержанту дали передышку. После рейда он уже дембель, поэтому в горы не потянули, оставили командовать огневой точкой. Я тоже взялся за камни, помогая солдатам строить СПС. Чем выше возведем стену, тем надежнее будет защита от пуль и гранат. Если "духи" полезут именно в этом месте, мы, конечно, посопротивляемся, но долго не продержимся. До ближайшего поста около полутора километров, а другой пост еще дальше. За изгибами дороги, за нависшими каменными выступами ничего не видно и не слышно. Захотят нам помочь соседи -- не пробьются. Разведка тоже закрепится далеко от нас. Ни мы им не помощники, ни они нам. Каждый за себя. Все будут выживать самостоятельно.
   В шлемофоне стояли сплошные шумы. Радиостанция была на дежурном приеме, никто нас не вызывал, не ругал. Забыли -- и ладно. Чего лезть с расспросами к начальству, еще попадешь под горячую руку.
   Стены, толщиной в два камня, подрастали на глазах -- в высоту и длину. За таким бруствером можно стоять в полный рост. Только голову не высовывай!
   Шум за горами утих, лишь иногда тишину нарушали вертолеты и самолеты, они заходили на штурмовку и долбили ракетами горные вершины. Вечерело. Еще час, и наступит полная темнота. В горном ущелье темнеет мгновенно.
   С ужасным треском, из-за утеса показалась бронемашина технического замыкания. Вересков, приветствуя, помахал мне рукой.
   -- Никифор, как у тебя дела? Спокойно? -- спросил зампотех, спрыгнув на землю.
   -- Да, все хорошо! Тишина! Пыж на подходе к задаче, вон его взвод цепочкой растянулся по заснеженному плато. Мы тут от жары изнываем, а Коле сегодня в снегу ночевать предстоит. Парадоксы местного климата! -- усмехнулся я.
   -- Знаешь, что Сбитнева убили? -- спросил Вересков.
   -- Кого? Сбитнева? Как так, убили? -- воскликнул я.
   -- Вот так! "Духовский" снайпер, прямо в лицо. Ошуева ранили. Вертолет с экипажем сгорел и пять водителей из бензовозов. -- Затем Вересков пересказал происшедший бой в подробностях, какие знал.
   -- Эх, Вовка! Вовка! Твою мать! Говорил тебе дядя: езжай домой! Навоевался, хватит! Нет, решил дальше судьбу испытать, со смертью играть, -- горько вдохнул я.
   -- Никифор, давай за Володю по пятьдесят грамм. Помянем. У меня есть во фляжке немного спирта, -- предложил Василий.
   -- Давайте, хороший был парень, Володька, настоящий русский офицер! У меня, товарищ майор, есть баночка огурчиков и тушенка, сейчас организую.
   Я никак не мог перейти на "ты" с замами комбата. Все же они майоры, а я вчера был "зеленым" лейтенантом.
   -- Никифор, прекрати ко мне так обращаться. Я даже не первый зам. Ты, если судить по неофициальному ранжиру, выше меня и к комбату ближе.
   -- Я привыкаю, но с трудом, -- ответил я, подставляя кружку под струю спирта.
   По телу пробежала нервная дрожь. Я окончательно осознал, что погиб мой близкий друг, настоящий боевой товарищ. Еще вчера вместе балагурили, вместе воевали, выпивали... А сегодня погиб... Дома жена молодая, дочке три года. Единственный сын у матери. Ужасная трагедия.
   Мы выпили, хрустнули маринованными огурцами. Не пробрало. Майор взболтнул фляжку, определяя, сколько осталось, и решил добавить.
   -- Думал, комбату оставить, но этим ему только мараться, губы смочить, -- и зампотех разлил остатки спирта по кружкам.
   Стоя выпили за погибших, молча закусили. Вересков закурил, а я задумчиво глядел в свинцовое небо. Еще пять-десять мину -- и наступит ночь. Василий поднялся с камня и сказал, что поедет дальше. Его пост будет в ста метрах выше, за поворотом.
   Бронемашина скрылась за выступом горы, и вскоре наступила тишина. На глазах выступили слезы, горло сжало тисками безотчетного ужаса. Холодный ночной ветер принес сырость, от которой содрогалось все тело. Спирт не успокоил меня, а лишь немного смягчил горе.
   Меня охватила тоска. Эх, Вовка, Вовка! Бедная твоя головушка! Всех жалко: и тебя, и Шипилова, и Быковского, и Турецкого! Всех, с кем приехал, дружил и служил. И солдат погибших жаль. Знакомых и незнакомых. И себя жалко, бедолагу. Гадание гаданием, а вдруг "ворожея" ошиблась? Хочется верить, что старая ведьма не обманула и проживу обещанные девяносто семь лет. Но уж больно зыбко это все. Сидит себе "дух" в горах, целится в тебя из винтовки или гранатомета и не ведает, что тебе на роду написано почти век жить. Бахнет и оборвет линию жизни, предначертанную свыше. Верить предсказанию -- это, конечно, самообман. Просто хочется надеяться, что смерть обойдет меня, не заденет острой косой.
  
   * * *
  
   Ночью мы ждали налета. Никто не сомкнул глаз. Солдаты снарядили патронами пустые магазины, запалами -- гранаты, вскрыли ножами пару "цинков" с запасными патронами, чтобы не мучаться под огнем противника.
   Я лежал головой к люку с автоматом в руках. Каждые пятнадцать минут окликал экипаж, чтобы не спали и вызывал на связь вторую машину.
   В этой темноте вглядывайся не вглядывайся ни черта не видно. Силуэт соседнего БМП появлялся только в короткие минуты освещения ущелья специальными снарядами. Склоны гор озарялись холодным, мрачным светом, а затем на пятнадцать-двадцать минут вновь мрак.
   На рассвете силы все же оставили меня. Тревожный сон сомкнул глаза. После бессонной ночи солдаты отдыхали по очереди, один наблюдает и на связи, другой спит.
   Колонна выводимых войск почему-то не шла и не шла. Командование ежечасно напоминало о бдительности, объявляло часовую готовность, потом отменяло ее, вновь объявляло и опять отменяло. Наконец, пришло распоряжение -- "отбой". Прохождение колонн через Саланг откладывалось. Командарм дал время проявить себя авиации и артиллерии. Летчики квадрат за квадратом "засевали" почву свинцом, сталью, огнем. Урожая от этого "посева" не соберешь, наоборот, желательно, чтобы некому было дышать после такой "посевной". "Ураганы" изрыгнули несколько залпов ракет, снаряженных "лепестками". Усеянные ими горные хребты станут совершенно непроходимыми. Добро пожаловать на прогулку, будущие безногие "бородатые" ампутанты! Работы для организации "Врачи без границ" из полевого госпиталя в Паджшере прибавится.
   Красивая и занятная мина -- "лепесток"! Для пустыни -- серая, для "зеленки" -- зеленого цвета. Посмотришь на нее и не подумаешь, что это взрывоопасная вещь. А наступишь -- и нет стопы. В прошлом году один молодой солдатик из десантной бригады вблизи выносного поста обнаружил эти мины. Не знал, что это за дрянь. Собрал полведра и понес в блиндаж. Издали кричит приятелям: "Мужики, я чего-то нашел чудного! Поглядите!" Метров пятнадцать не дошел, споткнулся, тряхнул грузом -- и ба-бах! Сдетонировали "лепестки". Ни ведра, ни бойца. Так-то вот.
  
   Я решил пройтись ко второй машине, размять ноги взбодриться. Нагрудник на плечи, автомат в руки и вперед. Как всегда, словно юный натуралист-путешественник, глазел на горные пейзажи и прочие красоты дикой природы. Шел, шел и обнаружил на обочине противотанковую мину. Не наша. Вроде бы китайская. Провода не видны, поэтому непонятно -- управляемая она или нет. Я побежал обратно, растолкал спящего наводчика, забрал у него шлемофон и доложил комбату о находке.
   Подорожник вызвал саперов, сообщил командованию. Вместо раненого Ошуева руководить полком прибыл сам Филатов. Было известно, что Иван Грозный после рейда уходил на новую должность -- начальником штаба соседней дивизии. Жаль. Вроде бы и грубиян, хам, матюжник, но свой, проверенный, надежный. Привыкли к нему, сроднились.
   -- Факел-300, что там у тебя, б..., за находка? -- рявкнул в наушники Иван Васильевич.
   -- Подарок от "духов". На обочине лежит, нужны "кроты" убрать "гостинец", -- ответил я командиру.
   -- Хорошо, "коробочка" подойдет через полчаса. Поставь указку и сам не лезь!
   -- Есть поставить указку! -- отрапортовал я и подумал: что больше мне делать нечего, как самостоятельно разминировать! Прошли пионерские времена сбора металлолома, когда я таскал железяки. Пусть работают, кому положено. И хотя в прошлом я заканчивал учебку радиоминеров, был оператором, сержантом, но это не мое призвание.
   Через полчаса подъехал БТР, облепленный саперами во главе с начинжем. Майор Скива спрыгнул на землю и, подходя ко мне с хитрой усмешкой, спросил:
   -- Ну, шо? Где лежит подарок? Гостинчик не украли еще?
   -- Нет, вон там, в ста метрах. Я ветку рядом воткнул, снимайте. Взрывателя нет, но кто знает, что под ней может быть?
   Саперы "кошкой" (приспособление типа маленьких грабель на длинной веревке) зацепили мину и осторожно потянули в сторону от асфальта. Железный блин звякнул несколько раз, ударяясь о камни, и не взорвался. Лейтенант-сапер подошел, осмотрел мину и то место, где она лежала.
   -- Товарищ майор, -- обратился он к Скиве, -- проводов нет, вокруг тоже чисто. Ложная тревога!
   -- Это хорошо! В нашем деле самое главное -- бдительность! Лучше перебздеть, чем недобздеть! Солдаты, щупами пошарьте вдоль обочины, чем черт не шутит! Береженого бог бережет! -- приветливо улыбаясь и хлопая меня по плечу, сказал майор. -- А ты сам-то, Никифор, побоялся саперные навыки применить?
   -- К черту! Если уж начальники инженерной службы дивизии подрываются, то я могу и подавно кувыркнуться! -- ответил я.
   -- Эх, старлей, ты не путай две вещи: опыт и самоуверенность. Начинж дивизии когда-то был опытный! Но дослужился до высокой должности и навыки потерял. Он только прибыл из Союза, где мины учебные. А где ты тут учебную мину найдешь? Только боевые! Вот и погиб по причине забывчивости.
  
   ...Неделю назад в штабе дивизии проводили сборы внештатных саперов. Вызвали из отдельных подразделений (рембата, разведбата, батальона связи) назначенных командованием бойцов для обучения минно-взрывному делу.
   Полковник собрал всех в круг возле учебного места и начал показывать, как ставится мина на неизвлекаемость. Привык в мирное время работать на макетах и забылся. Нужно, говорит, вставить запал и взвести по часовой стрелке. Показал правильные действия, как положено. А вот так, в обратную сторону, делать нельзя ни в коем случае! Взорвется! И саперный начальник правильно показал, как делать не нужно.
   Начинжа так нашпиговало металлом, что буквально разорвало на части. Еще девять человек погибли, и семерых тяжело ранило. Нелепость и трагическая случайность, а людей не вернешь...
  
   * * *
  
   В четыре часа утра комбат вышел на связь.
   -- Как обстановка?
   -- Спокойная, -- ответил я, зевая и борясь со сном.
   -- Тормоши бойцов. Не спать. "Праздник начался!" Как понял, прием? -- спросил Подорожник.
   -- Понял вас, понял! "Праздник начался"! -- отозвался я.
   Итак, свершилось. Первые выводимые машины и люди спустя несколько часов марша пересекут перевал и устремятся домой.
   Вдали, постепенно приближаясь, грозно нарастал шум моторов. Несколько сотен автомобилей, тягачей, бронемашин, зенитных самоходных установок, пусковых машин "КУБ" и "ОСА", коптя воздух, ползли домой. Надрывно ревели моторы, штурмуя горный серпантин. Впереди шел БТР из комендантской роты, затем танк и БРДМ с развернутым знаменем. Проехала бронемашина с руководством по проведению колонны и броня управления нашей дивизии. И пошли, пошли родимые полки...
   Домой, скорее домой, на Родину! На каждой дверце у машин висят бронежилеты, водители и старшие машин в касках, лица нахмурены и сосредоточены. Некоторые, более невозмутимые, приветливо машут на прощанье. Через час колонна скрылась за поворотом, и только несколько отставших неисправных машин медленно догоняли ушедших.
   Счастливого пути!
  
   Батальон расположился возле Джабаль-Уссараджа, чтобы заправить технику и пополнить боеприпасы, почистить оружие.
   Я уселся в санитарной машине на складном стуле за маленьким столиком писать политдонесение в полк об итогах боевых действий, об отличившихся, о трофеях и потерях. Разложив бумажки-рапорта из подразделений, я сразу обратил внимание на крохотный листок, исписанный каракулями, с грубыми орфографическими ошибками. Ага, это из гранатометного взвода принесли. Писал явно сержант или солдат. Вероятно Гурбон Якубов нацарапал эти вирши вместо Мандресова. Написано в поэтическом стиле. Описания природы только не хватает. А так, одна лирика. Мандресов, уходя из роты, упросил комбата перевести к нему этого сержанта. Теперь будущий узбекский народный поэт пишет донесения на русско-узбекском диалекте.
   Дверца машины широко распахнулась, и в проеме появилось испуганное лицо Бугрима.
   -- Никифор! Постникова подстрелили! Только что.
   Я отбросил писанину и выскочил из кунга. Пробежав триста метров до расположения первой роты за считанные секунды, мы увидели растерянных офицеров. Острогин, Калиновский, Ветишин и Бодунов что-то горячо обсуждали, стоя над перевязанным сержантом.
   -- Откуда была стрельба, мужики? -- спросил я, переводя дыхание.
   Офицеры растерянно посмотрели на меня и отвели глаза.
   -- А хрен его знает! -- смутился замполит роты.
   -- Какое-то странное ранение. Может, пуля на излете попала в ногу? -- пробормотал Бодунов.
   -- А куда в ногу? -- переспросил я.
   -- Выше колена. Сильно разворотило мышцы, и кость задета, -- вздохнул Бодунов.
   -- Так что ж это за излет? Может, "духи" из кишлака пульнули? Снайпер?
   -- Не знаю, -- устало ответил Саша.
   -- Бодунов, это твой замкомвзвода. Отвечай, где он был, когда начался обстрел? Покажи мне это место! -- рявкнул я.
   Меня подвели к окровавленным камням. Вокруг стояла техника, справа гора, слева БМП.
   -- Что, горы выстрелили?
   Прапорщик отвел взгляд.
   -- Нет.
   -- Кто был рядом с ним? -- разозлился я еще сильнее.
   -- Муталибов и Хаджиев, -- ответил Ветишин.
   -- Ко мне их, пусть объяснят, что произошло.
   Бугрим сходил к технике и привел обоих сержантов.
   -- Как все случилось, Гасан? -- обратился я к сержанту.
   -- А сами не поняли. Издалека кто-то выстрелил, и Постников упал, -- ответил Муталибов.
   -- Чем вы тут занимались?
   -- Оружие чистили, разговаривали, костер жгли.
   -- А не из своего ли автомата он выстрелил? -- У меня начало зреть смутное подозрение.
   -- Нет! Не было никакого самострела! -- обиженно промямлил Муталибов.
   По приказу комбата я взял машину и помчался в полковую санчасть, объясняться с дознавателем. В санчасти врач-лейтенант смущенно хмыкнул и сказал, что сержанта отвезли в медсанбат, но дело передано в прокуратуру. На теле пороховой ожог. Похоже, самострел.
   Вот черт! Час от часу не легче. Сейчас повесят преступление на полк. Самострел, уклонение от службы, членовредительство, дезертирство. Статьи Уголовного кодекса на выбор.
   И точно. В кунге меня уже дожидался майор Растяжкин. Особист батальона был очень приличный парень. На глаза нам не лез, мозги не компостировал. Может, тихонько информацию и собирал на нас всех, но не тыкал осведомленностью, права не качал.
   -- Никифор, рассказывай, что произошло? Характеризуй сержанта, ты ведь его хорошо знал.
   Только я хотел раскрыть рот для благоприятной характеристики, как тут в машину сунул нос Бугрим и жестами позвал меня выйти.
   -- Никифорыч, тут такая неприятная история получилась с Постниковым. Это Хаджиев в него из пулемета стрельнул. Муталибов сейчас признался, и Хамзат объяснительную уже написал. Чистил оружие и не проверил на разряжение. Он отсоединил магазин, но не сделал контрольный спуск. А при чистке нажал на курок и, пожалуйста -- закон подлости -- точно в цель. Хорошо, не убил.
   -- Что ж хорошего? Инвалид на всю жизнь. Хорошо будет, если ногу спасут. Какая-то напасть на ноги в батальоне в последнее время! -- вздохнул я.
   Бугрим, рассеяно закурил папироску, отвернулся и замолчал.
   Выслушав мой рассказ, Растяжкин собрал в полевую сумку свои бумажки, сочувственно похлопал меня по плечу и вышел. Это уже не его тема.
  
   Комбат отправился к командиру полка. Решили так: зачем нам к огромным потерям добавлять и преступление по неосторожности. Обстрел из кишлака -- и делу конец. Жаль балбеса Хаджиева: пропадет парень в тюрьме. Дело замяли. Золотарев вместе со мной съездил в медсанбат. Сержант написал объяснительную о ранении снайпером из развалин, дал расписку, что к своим друзьям претензий не имеет. На всякий случай. Замполит полка сумел внести изменения в медкарту и в историю болезни. Фразы о пороховом ожоге в ней больше не фигурировали.
   Врач мне попытался доказать, что сержант явно наркоман. Не может терпеть боли, требует дозу за дозой промидола, нервничает. На эти разговоры я ответил капитану, что хотел бы посмотреть на него, если бы ему разворотило ляжку и кость! Как тогда сам будет стонать и орать?!
  
   * * *
  
   Жалко сержанта. Постников еще целый год мог командовать гранатометно-пулеметным взводом. Теперь надо подбирать и готовить нового заместителя командира взвода. Сержант Постников был крепким, мощным парнем, который не боялся ни "националов", ни старослужащих. Самый меткий пулеметчик роты.
   В батальон он больше не вернулся. Через три месяца старшина собрал его вещи, мы оформили документы, и сержант прямо из госпиталя на костылях убыл в Союз.
   Похромал дальше по жизни...
  
   После подведения итогов за месяц майор Боченкин отозвал нас с комбатом в сторону, и то ли насмешливо, то ли виновато произнес:
   -- Василий Иванович! Ты оформлял наградной на орден Красной Звезды Ростовцеву? Твоя подпись?
   -- Ну, моя! Оформлял. За Баграмскую "зеленку", он с разведвзводом впереди техники шел, дорогу пробивал. В окружении больше часа сидел, отстреливался от "духов". И что из этого? Я его и за операцию по выводу войск опять оформлю к ордену...
   -- Из штаба дивизии представление к награде вернули. Начальник штаба велел определиться, что мы хотим! На что посылаем? На Героя? На орден?
   -- И на то, и на другое! -- улыбнулся Подорожник.
   -- Такой вариант не проходит. Полковник в трубку рычал, что мы охерели, нового Брежнева из него лепим. Хотим с головы до пят "железом" обвесить. Хватит и "Золотой Звезды" -- ответил майор.
   -- Если штабные такие умные, пусть с автоматом пешком пройдут хоть к одному посту, расположенному вдоль Баграмского канала. Я посмотрю, что они себе будут после этого требовать! Козлы вонючие! -- рявкнул Василий Иванович.
   -- Ну, козлы и козлы, что делать! Все в их власти! Тебе тоже, Иваныч, второй орден зарезали! "Кэп" послал наградной на медаль "За службу Родине" III степени, возвратили. Резолюция такого содержания: "Слишком часто награждаем! Второй наградной оформить перед заменой!"
   -- Бл...ство! Я их всех на... видал, что б у них у всех... отсох! -- гневно прорычал Чапай.
   Я смущенно почесал затылок. Что скажешь? Оформлять вторую подряд награду не скромно. Все верно. Но за Иваныча обидно. В штабе округа большинство офицеров управления с орденами. У кого один, у кого два. А комбат боевого рейдового батальона с трудом получил один.
   Боченкин похлопал моего шефа по плечу и успокоил:
   -- После следующего рейда опять пошлем. Тут еще одна проблема. Сбитневу "Красная Звезда" по ранению пришла, мы ее семье отправили. А посмертно к Герою представить не разрешили, только на "Знамя". Политика! Вывод войск, а командир роты погиб. Значит, были тяжелые бои. Официально объявлено, что войска вышли без потерь! Ошуеву по ранению оформили на "Красное Знамя", и тоже возврат. Кто-то наверху резолюцию написал: "Слишком много высоких наград, достаточно ордена Красной Звезды! Вот такое отношение! Да, и заберите остальную пачку представлений на подчиненных. Прошло только три наградных. Неверно оформлены! Теперь велено писать о взятых пленных и о трофеях, а тут сплошь убитые мятежники! Никаких уничтоженных врагов быть не должно. Перестройка не отражена, ускорение. Требуют указывать, что человек перестроился. Обязательно! Пришли, Василий Иваныч, своего Чухвастова, я ему новые веяния времени и требования изложу!
  
   -- Черт побери! Мудаки штабные! Их требования меняются каждый квартал, -- сказал обиженный комбат, когда строевик удалился восвояси.
   -- Это точно, -- согласился я. -- А потом у пехоты на х/б одни дырки от осколков. Половина офицеров домой без наград уехали.
   -- Стоп! Комиссар, что ты меня убеждаешь? Я же не против. Представляй, пиши! Но Бодунов и Берендей пьют?
   -- Употребляют.
   -- Афоня дебоширит?
   -- Всего один раз.
   -- Степушкин и Радионов по своим стреляли из "Васильков"?
   -- С кем не бывает... По мне свои уже раз пять долбили.
   -- А меня что не чихвостят за эти ваши проказы? Я понимаю твое желание быть добреньким к друзьям. Но это скоро пройдет, когда начнут тебя иметь за целый батальон, за всех пятьсот пятьдесят человек. Посмотрю через месяц на твою дальнейшую доброту и жалость.
  
   Глава 8. Первые поминки
  
   Подорожник был несколько растерян, удручен и озабочен. Он хмурился и нервничал, что Иванычу было совершенно не свойственно.
   -- Никифор, сегодня проводим после вечерней проверки поминки по Сбитневу. Пройди в роты и собери деньги на мероприятие. Отправь "комсомольца" с Берендеем на закупку спиртного и закуски. Начало в двадцать два часа в коридоре женского модуля!
   -- А командование не помешает? -- засомневался я. -- Цехмиструк вместе с Золотаревым прибегут и траурное мероприятие сорвут.
   -- С Филатовым сам, лично, договорюсь, приглашу его, тогда другие "шавки" помешать не посмеют! К черту антиалкогольную компанию. По-человечески проститься должны с лучшим командиром роты! В ротах с бойцами оставить молодых лейтенантов и "зеленых" прапоров. Им еще рано выпивать, пусть работают! -- распорядился Подорожник и, сильно сутулясь, зашагал в сторону штаба полка.
   Я пошел в казарму первой роты. Дежурный по роте сержант Лебедков бросился докладывать. Но я отмахнулся (не надо!).
   -- Где офицеры? -- спросил я у сержанта.
   -- В ленинской комнате. Что-то обсуждают!
   В ленкомнате, к моему удивлению, совещание проводил старший лейтенант Грымов. Хм! Чудно! Он ведь после отпуска как залез на заставу в горах, так три месяца в полку не появлялся. Не желал работать под командованием Сбитнева. Грымов сморщился, словно от сильной зубной боли, при моем повлении и скомандовал: "Товарищи офицеры!", -- я махнул рукой и коротко рассказал об организации поминального вечера.
   -- Калиновский, выйди со мной на минуточку! -- распорядился я в заключение.
   -- Слушаю вас, товарищ старший лейтенант! -- произнес Александр, затворив за собой дверь.
   -- Откуда взялся Грымов?
   -- Приехал вчера, вступил в командование ротой! -- ответил Калиновский.
   -- Почему он командует, а не Острогин?
   -- Потому что Эдуард заместитель командира роты.
   -- Этот заместитель сбежал из роты и, включая отпуск, пять месяцев ею абсолютно не интересовался. Ну, да ладно, сегодня комбат решит, кто будет командиром.
  
   -- Комиссар, какие у тебя предложения будут по образовавшейся вакансии в первой роте? -- спросил, затягиваясь сигаретой, Подорожник.
   -- Если назначение на усмотрение командования батальона, то Острогин или Мандресов, -- ответил я, не рздумывая.
   -- Конечно. Своих тянешь! -- усмехнулся майор Вересков.
   -- А что, Серж давно готов быть ротным. Мандресов неплохо руководит отдельным взводом АГС, -- парировал я реплику зампотеха.
   -- Нет, Острогин не годится, -- возразил комбат. -- Не хватает ему серьезности. У меня два варианта: Грымов и Мандресов.
   -- Но мне Артюхин говорил, что Грымов вас лично просил отправить его на заставу. Что он устал и боится. А как рота освободилась, то он первый кандидат? -- возмутился я.
   -- В тебе говорят уязвленное самолюбие и желание отомстить за его подлые поступки. Хорошо, я подумаю и вечером сообщу свое решение. Все свободны!
   Комбат начал листать блокнот и тетрадь с записями, что-то подчеркивать. Ага! Взялся за архив, вспоминает, что у кого за душой. Ну, что ж, пусть Чапай думает, решает. На то он и Чапай.
  
   Золотарев вызвал политаппарат для инструктажа. Обычный набор для нотаций: наглядная агитация, документация, журналы политзанятий, конспекты, наградные документы. И в заключение совещания распорядился:
   -- Сегодня на построении проверить у личного состава документы. Что у солдат только в них не хранится! И молитвы, и иконки, и даже листовки "духовские"! Некоторые несознательные нательные кресты носят! Начальник политотдела в восемьдесят первом полку на строевом смотре с одного комсомольца крестик снял, а у другого в комсомольском билете "Спаси и сохрани". Бабушка, говорит, дала, чтобы Бог уберег! Ему, обалдую, мама крест повесила, а выговор получили все политработники.
   -- Любопытно, солдат, с которого крестик сняли живой? Не погиб? -- спросил задумчиво майор Оладушкин. -- Маманин оберег сняли, теперь пропадет боец...
   -- Стыдно, товарищ майор, а еще замполит артиллерийского дивизиона! -- возмутился Золотарев. -- Может, вы, и в Бога верите?
   -- Крещен. Не верую, но часто размышляю о душе. Перед Афганом крестился, -- сказал тихо Оладушкин. -- А тут на войне поневоле задумаешься об этом.
   -- Ну, вы даете, товарищ майор! Будем считать, я этого не слышал! Товарищи офицеры, свободны! -- скомандовал замполит.
   Ко мне подскочил Цехмиструк. Он недавно получил звание подполковника, одновременно с обоими замполитами полка, и очень этим гордился.
   -- Никифор! С тебя причитается! Взгляни, какую статью я про тебя в журнале написал!
   Я взял в руки новый номер журнала "Советский воин" и прочитал заголовок "Комиссары наших дней". Фото не мое -- пропагандиста, автор заметки секретарь парткома. Обо мне написано только то, что я водил людей два раза в атаку, про рукопашную схватку с мятежниками. Многое переврали, даже имя.
   -- Эх, товарищ полковник, вы забыли, как меня зовут? Я -- Никифор, а не Александр.
   Цехмиструк, выпучив глаза, схватил журнал, взглянул в него и укоризненно произнес пропагандисту:
   -- Саша, ты что же, задумался и про себя писал? Действительно, на фотографии нет Ростовцева и имя не то... -- обратился он к Чанову. "Партийный вождь" почесал лысину и вновь укоризненно покачал головой.
   -- Вы на меня статью взвалили, я еще и виноват! Сами разбирайтесь, товарищ подполковник! -- махнул рукой раздраженный пропагандист и убежал прочь.
   Оладушкин улыбнулся и шепнул мне на ухо:
   -- Капитан себя на твоем месте представил. О том, как он красиво встал во весь рост и бросился в атаку на врага! Ура-а-а! Не выходя из кабинета, конечно!
   -- Молодец, шустрый мужик! Стал досрочно капитаном, не появляясь на боевых действиях! -- улыбнулся я в ответ.
   -- Чего шепчетесь? Задачи получили? Вперед! -- гаркнул танкист майор Коваленко. -- Я прямо сейчас пойду и осмотрю своих "бронелобых" на позициях! Там у ротного такая замечательная самогонка выгнана! Не желаете присоединиться?
   -- Спасибо, у нас сегодня поминки по Сбитневу, -- отказался я, нахмурившись.
   -- А у меня желудок побаливает, -- объяснил свой отказ Оладушкин.
   -- Василь Васильич! Этим лекарством его только и лечить! Ядреный первач! Зря отнекиваешься! -- подбодрил товарища замполит-танкист.
   -- Нет, Витя! Я лучше морс попью, отвар брусничный, шалфеем рот пополощу, -- сказал Оладушкин и пошел "медитировать".
  
   Я отвел своих подчиненных в сторону и отдал последние распоряжения на сегодня. Мелещенко насупился, ему явно не нравилось, что я им руковожу. Шкурдюк дружелюбно улыбался, он был доволен и, судя по всему, даже рад. Галиновскому на первых порах, наверное, было безразлично, кто у руля. Бугрим, стоя, дремал, очевидно, не проснулся после бурной ночи с парикмахершей. Черт! Раньше проще было, когда отвечал только за себя!
  
   * * *
  
   -- Рахмонов! Это что у тебя такое? -- спросил я, заглядывая в люк механика. На сиденье лежала миниатюрная книжица, размером десять на десять сантиметров в кожаном футляре, с замком-молнией.
   Механик смутился:
   -- Это ничего, так пустяк! Это сувенир!
   Я расстегнул застежку и увидел витиеватую вязь арабского алфавита. Коран!
   -- Э-э-э! Вражеская пропаганда! "Духовская" агитация! Конфискую! И четки эти костяные тоже заберу.
   -- Но я же мусульманин, я изучаю, -- сделал механик робкую попытку вернуть книгу.
   -- Ты, кажется, в КПСС собрался вступать, заявление написал! Вот и выбирай -- партия или медресе! Забираю книжку и молчу о происках идеологического противника, -- ухмыльнулся я и зашагал из парка, довольный своей находкой.
   Коран! В кожаном футляре! Красивый сувенир!
   В нескольких машинах, кроме этого, обнаружилась пачка цветных иллюстрированных журналов Исламской партии Афганистана, листовки, воззвания. Таких журналов и у меня была целая стопка. Я их сжег весной, когда Артюхин обнаружил ворох этой литературы у меня на столе. Он тогда сказал: "Если не хочешь, чтобы тобой занялся особый отдел, уничтожь! Настучат контрразведчикам "шептуны", потом будут заставлять писать объяснительные, устанешь оправдываться. Им же нужна отчетность о проделанной работе. Галочку в бумажках поставят, а у тебя судьба сломана".
   Журналы я порвал и в урне спалил, на служебных бланках ИПА (Исламская партия Афганистана) письма домой полгода писал. Посылал как сувениры: красивая бумага с эмблемой в виде скрещенных сабель. Детям когда-нибудь покажу. С цензурой большие проблемы. Даже фотографии на границе отбирают, особенно если с сожженной техникой, с развалинами домов, с оружием. Войны ведь никакой нет.
  
   В коридоре решили не садиться. Вечером становится прохладно, а ветер надует песок и пыль в салаты. Четыре стола пересекали большую комнату, в которой жили три женщины. От окна и до двери стояли тарелки, бутылки, стаканы. Входя в помещение, сразу натыкаешься на угол крайнего стола. Три десятка офицеров и прапорщиков, разбавленные несколькими женщинами, теснились плечом к плечу.
   Комбат поднялся и взял стаканчик, наполненный до краев.
   -- За Володю! Пусть ему земля будет пухом! До дна!
   Мы встали, молча выпили, сели. Каждый из нас задумчиво жевал, закусывал, думал о погибшем товарище, о своей судьбе, о войне. Я пребывал в раздумьях, переживал, что в последнюю встречу слегка поссорился с ним. Вовка как бы ревновал к моему быстрому служебному росту. Раздражался. Черт, по-дурацки все вышло. Мужики дружно обвиняли Ошуева в смерти Сбитнева. Какого черта под обстрелом вызвал к себе! Еще и сам пулю схлопотал в грудь...
   Второй тост -- за успешный вывод, чтоб повезло ребятам на Родине, а третий -- за всех погибших. После третьего тоста Подорожник объявил о своем решении назначить командиром роты Мандресова. Большинство собравшихся одобрительно загудели, поддерживая это назначение. Выпили за Мандресова.
   -- Вместо Александра, если, конечно, утвердят его на роте, на взвод АГС буду предлагать лейтенанта Ветишина.
   Одобрительные возгласы были прерваны недовольным высказыванием Мандресова:
   -- А кто останется в первой роте? Только один взводный?
   -- В полк прибыли молодые лейтенанты, завтра укомплектуем образовавшиеся вакансии в ротах, -- успокоил его комбат.
   Выпили за выдвижение Ветишина.
   Грымов отставил свою рюмку, молча встал и, не прощаясь, тихонечко вышел из комнаты. На его лице отразилась целая палитра чувств: гнев, ярость, злость и обида.
   Я усмехнулся про себя и, случайно встретившись взглядом с Ветишиным, подмигнул ему. Сережка понимающе мигнул в ответ. Обошли должностью Эдуарда, вот он и бесится. Поделом ему.
   Последние тосты заглушила громкая музыка, изливаемая магнитофоном. Внимание народа переключилось на женщин. Вспомнили и о них: начались танцы-обнимансы.
   Комбат подозвал меня к себе:
   -- Комиссар, не будешь ли так любезен не появляться в нашей совместной коморке часа два-три? Я хочу немного размяться! Договорились?
   Я кивнул головой в знак согласия, а Чапай увлек за собой Наталью. После ранения в ногу начальника штаба в наших "апартаментах" проживали мы вдвоем. Кроме меня, помешать комбату развлекаться больше некому.
   Едва он растворился за дверью в ночной темноте, как рядом на подоконник присел угрюмый Арамов.
   -- Никифор Никифорович, есть разговор! Ты зачем отобрал у Рахмонова Коран?
   -- Конфисковал согласно приказу Золотарева! Подрывная литература.
   -- Какая подрывная? Он ведь мусульманин!
   -- А книга на арабском языке. Рахмонов, может, арабский знает, а я нет! Пусть приобретет на русском, чтобы знал содержание. Потом пусть читает на здоровье. А вдруг под видом религиозной книги там антисоветская пропаганда?
   -- Ну, Ник, брось дурить! Знаешь же, что это не так! Не отдашь солдату книгу?
   -- Нет, не отдам! Мне она самому понравилась. Трофей!
   -- Подари лучше мне, я буду читать! Это священная книга. Она не может быть сувениром. Пожалуйста!
   -- Баха! Я тебе ее подарить не могу, сам говоришь: книга -- священная! Но могу обменять. Сейчас только придумаю на что.
   Я на минутку задумался. Думать мешал шум. Пьянка постепенно выходила из-под контроля. Мужики начали цепляться друг к другу, тискать девчат в углах, горланить песни. И тут в комнату вихрем ворвался командир полка и покрыл всех трехэтажным матом. Филатов со злостью пнул ближайшую табуретку и выдал еще одну витиеватую фразу из семи непечатных слов. Мастер! Самое благозвучное из всего сказанного было:
   -- Вон отсюда! Прекратить балаган! Это поминки или что?!!
   Кто сидел у раскрытых окон, как я, выпрыгнули в окно. Кто был близко к дверям, прошмыгнул в них. Троим или четверым, что были ближе к "кэпу" и не увернулись, достались звонкие затрещины. Магнитофон замолчал, получив командирского пинка.
  
   Пробираясь сквозь колючки и репейники, я громко выругался и выразил эмоции вслух:
   -- Черт! Иван Грозный! Сорвал отдых!
   Следом за мной на дорогу из зарослей выбрался Арамов. Мы принялись отчищать от репьев брюки и неожиданно оба громко рассмеялись.
   -- Да! "Кэп" в гневе страшнее раненого вепря, -- сказал Баха.
   -- И, правда, сами виноваты, пустили мероприятие на самотек. Не выдержали нервы у "бати". Нужно было закругляться еще минут двадцать назад, -- вздохнул я. -- А я уже было, положил глаз на новенькую, Ленкой, кажется, зовут, по прозвищу Ногтегрызка (ноги очень худые, а руки еще тоньше). Придется идти в свой модуль спать.
   -- Но какой стиль! Какой слог! Силен "бугор", силен, ничего не скажешь! Классика жанра! Итак, Никифор, вернемся к нашему разговору: твои условия обмена, на что махнемся?
   Я опять задумался. Арамов в мае женился на поварихе-хохлушке, землячке комбата. Она была старше Бахи лет на пять. Мужики отговаривали парня, только Подорожник одобрял: "Хорошая женщина, гарная дивчина, справная. Остепенишься. Правильно, лучше хохлушек жен не бывает". После свадьбы "молодым" выделили отдельную комнату в штабном модуле, в семейном углу. Там жила еще семья помощника начальника штаба.
   -- Меняю на самовар. Электрический чайник у нас сгорел, покупать неохота. Махнусь на твой семейный самовар! -- придумал я вариант обмена.
   -- Он не мой, а жены. Давай на что-нибудь другое.
   -- А у тебя больше ничего нет, чего я не имею. Может, на трофейную саблю?
   -- Фигу! Саблю, коня и жену -- не дам никому!
   -- И я, Коран и кинжал -- не дам никому.
   Баха, обиженный отказом, махнул рукой и побрел домой. К жене. Я же, словно неприкаянный, пришел к дверям своей комнаты. Услышав сладострастные стоны и счастливые всхлипы, я понял, что пока тут лишний. Если курил бы, то сейчас самое время закурить. А так, сидел на ступеньках и глазел в небо, трезвея. Некоторое время философствовал про себя о мимолетности человеческой жизни и всего человечества в многомиллиардной истории Вселенной.
   Через час мне надоело ждать окончания "кобелирования" Подорожника, слушать стук кровати. Я отправился обратно, откуда пришел, в поисках развлечений. На лавочке, прислонившись к стене, сидела, дышала и наслаждалась ночной прохладой Татьяна -- начальница столовой.
   -- Танюша, я составлю тебе компанию, не возражаешь?
   -- Садись, если найдешь свободное место, -- ответила толстушка.
   Действительно, места было мало даже для меня, худощавого. Берендею не хватило бы места и на одну ягодицу. Я плюхнулся ей под бок, на скамью, и откинулся к стене модуля, обхватив при этом левой рукой часть талии Татьяны.
   -- Эй, но-но! Только без рук. Так сегодня устала в этой дурацкой столовой, что ноги до комнаты не дотащить.
   -- Если бы ты была наполовину меньше, я бы донес тебя до койки, чтоб не утруждала ноги. А так, извини, боюсь, не справлюсь.
   -- Юморист! Чего бродишь по полку? Не спится?
   -- Ага. Комната занята комбатом, не попасть -- да и гормоны кипят.
   -- Если негде спать, могу сдать на ночь койку. У нас одна в комнате свободная, а с гормонами ничем не смогу помочь.
   -- Ну и ладно. Где это ложе, куда я смогу бросить усталые кости?
   -- Ну, пошли, костлявый герой!
  
   В пустой комнате стояли три кровати, но в помещении почему-то никого не было.
   -- Продавщица Рита у Губина в гостях, придет утром, поэтому можешь отдыхать спокойно. Блаженствуй, только без глупостей!
   -- Это хорошо, что соседки нет, мы с ней враги, -- обрадованно сказал я и принялся раздеваться в темноте. Бросив х/б на стул и сняв туфли, я протопал босыми ногами к хозяйке "квартиры".
   -- Эй, эй, ловелас! Не было такого уговора! Шагай на место! Не было дозволения о приставаниях. Ложись к себе, а не то нечаянно зашибу! -- Татьяна при этих словах вытянула вперед огромный кулачище.
   Вот как интересно распорядилась природа! Красивое миловидное лицо при богатырских размерах тела. Не в моем вкусе, но в темноте, в общем-то, я мог решиться и настроиться. Но такой кулачище отбивает всякое желание.
   Я рухнул на кровать, думая, и что немного полежу, соберусь с мыслями и повторю попытку. Но, размякнув на перине, мгновенно отключился, словно рухнул в пропасть. Устал.
  
   С первыми лучами солнца кто-то тряхнул меня за плечо со словами:
   -- Эй, героическая личность! Вставай! Выбирайся отсюда, как хочешь! Только не через мое окно. И чтоб никто не видел, а то пойдут глупые, ненужные разговоры.
   -- Черт! Как нехорошо получилось! Заснул и бездарно провел ночь!
   -- И хорошо, что не было второй попытки штурмовать меня. Точно бы началась у нас с тобой драка. Мне еще в Союзе мужики надоели, липнут, гады, как мухи. А я этого не люблю! Убить всех готова. Проходу от вас нет.
   -- За одиночеством нужно было отправляться к амазонкам, а тут здоровый мужской коллектив. Не будет тебе ни сна ни покоя, -- сказал я, смущенно одеваясь, и быстро, не прощаясь, вышел за дверь.
  
   * * *
  
   Дежурным по полку я заступал впервые. Помощником дежурного, начальником караула был, а дежурным -- никогда. Начало -- развод караулов и наряда -- прошло нормально. Хорошо, что нет Ошуева, большого любителя снять состав наряда с дежурства. Не успел принять оружкомнату и документацию у прежнего дежурного, Оладушкина, как уже случилось происшествие. Пришедший сдавать пистолет дежурный по автопарку прострелил задницу (точнее сказать, бедро) "помдежу". А дело было так.
   -- Коля, ты пистолет разрядил? -- спросил Оладушкин Колоколова.
   -- Ага. Кажется. Сейчас проверю, -- ответил лейтенант и, не вынимая обойму, перезарядил пистолет. После этого отвел ствол в сторону и нажал на курок. Выстрел пришелся в стоящего у стены капитана. Раненый Рычагов взвизгнул и подскочил вверх метра на полтора, затем со стоном рухнул на пол, приземлившись на зад. Капитан взвыл, вновь подпрыгнул и упал в объятья Колоколова.
   -- Скотина! Изверг! Тебе мало коллекции "духовских" ушей, взялся за отстрел наших жоп! -- рычал он на Колоколова.
   -- Прости, брат! -- вскрикнул Николай. -- Гадом буду, не хотел. Прости! -- С этими словами он уронил ПМ на пол, и тот выстрелил еще раз, к счастью, не задев больше никого.
   На выстрелы сбежались штабные. Пороховая гарь заполнила узкий коридор, а кровь, хлеставшая из раны продолжала заливать пол.
   -- Заткни дырку рукой и в санчасть! -- скомандовал начарт.
   -- Заткнул, все равно течет, -- ответил Рычагов, прижимая платком дыру в штанах. -- Не хочется умирать в жопу раненным!
   -- На руки и бегом в медпункт, не то со смехуечками от потери крови помрет. От идиотского ранения! -- взвизгнул Оладушкин,
   Шесть офицеров бегом поволокли подстреленного в санчасть, спасать от потери крови.
  
   Командир раздавал виновнику происшествия затрещины. Вновь орал, что не доживет с такими мудаками до замены и что доведут его до инфаркта.
   Один плюс в этой истории для Рычагова все же был. Получил позднее орден по ранению...
  
   Я лежал на кровати и читал газету при свете ночной лампы. В своем углу в полумраке кряхтел, ворочался и пыхтел комбат. Он что-то бормотал себе под нос и несколько раз раздраженно хмыкнул.
   -- Василий Иванович! Свет мешает? Выключить? Будете спать? -- спросил я, чувствуя некоторую неловкость.
   -- Да нет, нормально. Читай, просвещайся. Я тут молодость вспоминаю, подвожу некоторые жизненные итоги. Не отвлекай.
   Ну, что ж, не мешать так не мешать. Я и сам не особо настроен говорить. Искоса взглянув на Подорожника, я вдруг заметил, что он загибает пальцы, производя какие-то подсчеты. Дочитав газету, я встал, подошел к электрочайнику, налил себе кружку кипятка и насыпал заварки. Иваныч в это время громко выругался, чертыхнулся и начал что-то быстро писать на листе бумаги. Это продолжалось минут пятнадцать, пока я жевал бутерброд, прихлебывая его чайком.
   -- Комиссар! Налей и мне кружечку. Выпью, подумаю, может, кого еще забыл.
   -- А что вы вспоминаете?
   -- Молодость. Понимаешь, решил вспомнить, сколько в моей жизни было женщин и как их звали. Получается, то ли пятьдесят две, то ли пятьдесят четыре. Два эпизода какие-то смутные, и не могу понять, реальность они или нет. Четырех дивчин не могу вспомнить по именам, а половину лиц вообще не припоминаю. Только смутные очертания.
   -- Сами себе ничего не прибавили в количестве?
   -- Да нет. Вроде объективно. Точно, почти как в аптеке. Почти...
   -- И что, в памяти удерживаете всю полусотню?
   -- А чего? Имена ведь русские, наши. Правда, была одна чешка, одна узбечка и одна казашка. Но их я как раз помню отчетливо. Экзотика! Сбился в количестве Наташ и Людмил. Много их было: очень имена распространенные.
   -- И зачем это вам нужно?
   -- Э-э-э, молодо-зелено! Это моя коллекция! Я ее начал собирать еще в училище. Мне как-то прапорщик-инструктор на стажировке рассказал о своем хобби. Он шел к сотне любовных побед. Не хватало мужику два-три "скальпа". Я вначале подивился чудачеству, а потом принялся и сам на корочку головного мозга откладывать любовные истории. Но я разнообразил это увлечение. Хочу, чтоб не было мною не обласкано и пропущено ни одного имени. Собран венок из имен! А как звучат! Анжелика, Алевтина, Беата, Вероника, Валентина, Галина, Динара, Елизавета, Елена, Жанна, Зинаида, Ирина, Клавдия, Лариса, Марина, Надежда, Наталья, Ольга, Полина, Рита, Светлана, Серафима, Татьяна, Фирюза...
   -- Василий Иванович! Вы строго по алфавиту их распределяете или еще и по годам знакомств?
   -- Понимаешь, Никифорыч, по именам интереснее. И самая главная моя сверхзадача, как по Станиславскому, -- ни одного года вхолостую, только с пользой! Пока что получается.
   -- Гм... Рита -- это вроде Маргарита. Неувязочка.
   -- Да, ты прав. На букву "эр" пока пробел. Не было ни Розы, ни Роксаны какой-нибудь. Время есть -- полжизни впереди. Коллекция постепенно совершенствуется, пополняется.
   -- А на какие буквы еще имеются пробелы?
   -- На "У". Мечтаю познакомиться с Ульяной. Такое в наше время редкое имя! На буквы "Х", "Ц", "Ч", "Ш", "Щ". С последней частью алфавита определенные проблемы. Испробовал я только Элеонору и Эльвиру, Юлию, Яну. А вот на эти проклятые шипящие согласные -- загвоздка. Пробел. Где теперь найти Цирцею, Харлампию, Хиврю? Бр-р-р. Какое ужасное имечко! С такой и в постель не ляжешь. Разве что только где-нибудь за стогом. Есть балбесы, которые тупо бьют числом, а я под интерес. С каждым новым именем оживаю. Очередная Наташа или Ира, продублированные, мне уже не интересны и не заводят. Нет пробуждения чувств.
   -- А эта Наташка-"стюардесса" какая в ряду?
   -- Шестая Наталья. Но тут, как говорится, не до выбора, а чтоб не усох и не вышел из строя прибор. За инструментом необходимо следить и ухаживать! И у меня к тебе сейчас большая просьба. Ты, я смотрю, газетку дочитал?
   -- Да. А что?
   -- Сходи, пожалуйста, в батальон, осмотри казармы, проверь наряд после отбоя. Часика два погуляй. Думал, сегодня спокойно поспать, но что-то кровь от этих воспоминаний забурлила, закипела. Интерес поднялся. Будь так любезен -- освободи помещение.
   Я недовольно вздохнул, но принялся одеваться.
   -- Не обижайся, но тебе, Никифор Никофорыч, сейчас надо рыть носом землю! Ты в двадцать пять лет достиг того, к чему я пришел после тридцати! Работай! А я уже давно отдыхать должен. Знаешь, какое у меня "золотое правило"? Пахать как папа Карло первый год службы, создать себе имя и репутацию. После этого имя будет долго на тебя работать. Я вот сейчас лишь процентов на тридцать напрягаюсь, а претензий ко мне никаких. Механизм отлажен, крутится-вертится, коллектив сплочен и выдрессирован. Теперь настала пора трудиться моим заместителям, сохранять тщательно созданную структуру.
   -- Заместителям... Громко сказано. Замкомбата бронежилет к дверям прибил, забаррикадировался и выходит из комнаты только поесть и облегчиться. Начальника штаба после госпиталя и отпуска до Нового года не увидим. Зам по тылу себе новую должность обхаживает, а зампотех не расстается с гитарой и творит сонеты.
   -- Вот тебе и флаг в руки! Зарабатывай авторитет на новой должности. Ты, конечно, имя уже немного себе сделал, но в основном, как "боевик", а не как воспитатель и замкомбата. Иди, трудись! И не стесняйся. Если вдруг понадобится освободить комнату, намекни -- сразу уступлю поле битвы, пойду проверять наряд и караул.
   -- Спасибо за заботу! -- Я вздохнул и вышел из комнаты, застегивая куртку на ходу.
  
   * * * отрывок. Вся книга опубликована и продается в издательстве "Центрполиграф" ...................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................

Оценка: 7.94*168  Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2017