ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Тиранин Александр Михайлович
Батёк

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
Оценка: 9.25*14  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    в Афгане спецназовец-разведчик, в России сельский батюшка, такая вот судьба

   Александр Тиранин
  
  
  
  
  БАТЁК
  
   - Отец Владимир, чтой-то у тебя петух всё на холостом ходу ездит? Ты б ему хоть пару курочек раздобыл...
   Вспомнились мне эти слова Миши Шаркова, односельчанина отца Владимира, когда я приступил к ликвидации нашего подвального курятника.
   Года за полтора до того прижало с деньгами и, чтобы как-то выкрутиться, поселил я под своей квартирой, пользуясь тем, что в подвал тот можно попасть только из нашей квартиры, полтора десятка несушек. В центре Питера кур держать хлопотно, в первую очередь из-за естественных процессов. Чтобы не было запаха, подстилку, а это полный мешок опилок, приходилось менять ежедневно, точнее, ежеутренне, перед работой. Плюс кормление, питьё. А нужно не только корм приготовить, но и все кормушки и поилки перемыть, иначе болезней и падежа не избежать. Уход время пожирал с великим аппетитом. Но куры были взяты хорошие, породистые и в день от пятнадцати пернатых дам, получали мы 11-12 яиц. Что на семью из трёх человек более чем достаточно. Лишние продавали и на вырученное покупали корм тем же пернатым дамам.
   Со временем материальное положение наше выправилось, хлопоты по содержанию пересилили приносимый доход, и мы решили расстаться с нашими кормилицами.
   Одну забили, мясо оказалось жёстким и невкусным. Десятерых купил знакомый, а оставшиеся четыре, зависли. Тащиться с ними через половину города на Кондратьевский рынок хлопотно. И, к тому же, без уверенности продать: время предзимнее и куры в эту пору товар совсем не ходовой.
   Вот тут, на удачу мою, и вспомнил я о петухе отца Владимира, который 'на холостом ходу ездит'.
  
   К моему облегчению, к удовлетворению хозяина и к несказанной радости петуха, - огненного леггорна с чёрным хвостом и алой бородой - переселились куры на двор отца Владимира. Сначала с кудахтаньем шарахнулись по углам хлева, - несушки, вообще, птицы пугливые, нервные и заполошные, - но постепенно осмотрелись и стали осваиваться. И петух, видимо, чтобы ускорить процесс их адаптации, задорно поблескивая глазом, перед каждой молодцевато погарцевал, опуская крыло до земли и бия ножкой о тую землю; и каждую же потоптал, иных не по одному разу. А мы, отец Владимир и я, увидев, что семейная жизнь в курином обществе налаживается, пошли готовиться к бане.
   Занимал отец Владимир часть дома с землёй и надворными постройками.
   Жильё его состояло из двух помещений, а если принимать в расчёт и сенцы, размером с тамбур железнодорожного вагона, тогда из трёх. Дверь из сеней вела в шестиметровую комнатку, которая одновременно была прихожей, кухней и столовой. В левой, от входа, стене - окно, а в правой - проход в другую, ещё меньшую комнатку, с одним окном, узкой кроватью вдоль правой стены, тумбочкой у изножья кровати и аналоем у изголовья возле окна, - больше в ней ничего не помещалось. Роль платяного шкафа исполнял угол у входа, отгороженный цветастой занавеской.
   Дом ещё довоенной постройки, углы истлели, особенно на нижних венцах, и одно бревно всё норовило выскользнуть из стены во двор; а чтобы намерение его не осуществилось, было оно со стороны двора подпёрто наклонно вбитыми кольями.
   Отапливалось жильё круглой печкой с топкой и духовкой над ней; в духовке, отделённой от топки железным листом, отец Владимир готовил себе пищу. Топка выходила в кухню-прихожую, а тыльная часть печки, - во вторую комнатку. Но старые стены тепло хранить уже не могли, и обои вдоль трёх наружных стен, сантиметров на тридцать-сорок от пола, местами до полуметра, а возле окна - до подоконника, были покрыты тёмными зеленоватыми пятнами, - следами зимнего инея. И в морозные ночи спать отцу Владимиру приходилось в полушубке и в ватных штанах.
   Земли прилегало две сотки и размещались на ней два же строения: одно для естественных надобностей, а другое - маленький, но тёплый хлев, теперь курятник. Оставшегося места хватало на два куста: крыжовника и смородины; небольшенькую грядку для укропа и петрушки и на дорожки от калитки до сеней и от сеней до надворных построек.
   Смежная часть дома - размером намного больше и земли к ней примыкало соток пятнадцать, - принадлежала вечно недовольной и на всех и вся сердитой старой женщине Надежде Ильиничне, которая, по слухам, во время войны сотрудничала с немцами и, - то уже не по слухам, но по очевидности, так как происходило на глазах всего села, - жила с одним из них, как с мужем. За что, после изгнания оккупантов, ей от властей были учинены какие-то неприятности, но что именно, я не знаю.
   А та часть, где квартировал отец Владимир, принадлежит её племяннице. Племянница, у которой с тётушкой отношения совсем не ласковые, постоянно живёт в Петербурге и свои сельские владения, отстоящие от Питера на полторы сотни вёрст, навещает раз в год, летом: налоги да прочие расходы оплатить и, если погода радовала, пожить недельку-полторы на свежем воздухе. Чаще приезжал её сын. По привязанностям человек лесной, домашняя жизнь его не интересовала; переночевав в спальном мешке на кухонном полу, брал палатку, спальник да прочее необходимое снаряжение, и отправлялся в лес, где жил неделями, а иной раз по месяцу и даже дольше.
   Денег или иной платы они с отца Владимира не брали, а жить и всем имуществом пользоваться, пустили 'за присмотр'.
   Петуха отцу Владимиру подарили две сестрички-близняшки, шестилетние Юля и Оля, прошлым летом жившие на селе у бабушки. Весной выпросили себе в воспитание маленького цыплёночка. А осенью, куда ж его девать?.. Второй в хозяйстве не нужен. На мясо... При одном лишь упоминании об этом, сестрёнки ударились в рёв с такими обильными слезами, что не только разговор, но и намерение лишить петуха жизни, у взрослых тотчас отпало. И отдали его отцу Владимиру, на почин хозяйства.
   Баня же, куда мы собирались, была у соседа, уже упоминаемого мною Миши Шаркова, через дом, на берегу речки.
   - Батюшка, после баньки вином повеселим сердце? - Предложил я.
   - Можно, - согласился отец Владимир.
   - Или покрепче чего?
   - Можно бы и покрепче, давненько я крепкого не вкушал. Да рискованно у нас покупать, 'палёную' часто продают.
   За сим разошлись: отец Владимир баньку доводить до кондиции, а я в магазин. По предостережению отца Владимира водку брать не стал, купил бутылку 'Русского бальзама', рассудив, что из-за малой востребованности этого напитка в сельской местности, вряд ли поставщики и его 'бодяжат' - больше хлопот, чем сбыта.
  
   От души напарившись, (трижды брались за веники и трижды бултыхались в стылую воду речки) и, напоследок, омывшись до скрипа кожи, оделись, накинули на плечи ватники и присели отдохнуть на скамеечку, привалившись спинами к стене бани. Отец Владимир обратил взор вверх и в сторону от меня, и лицо его осветилось умильной улыбкой: в том направлении багровело в лучах заходящего октябрьского солнца оцинкованное железо церковного купола.
   - Новым куполом любуешься, батюшка?
   - Да, - подтвердил он и перекрестился. - Господь милостив, в этом году кровлю закончили полностью: - Помолчал немножко и продолжил. - До революции село наше было большим и богатым: более трёхсот дворов, две церкви - наша, Казанская, и Никольская. Но при советах захирело, а при Хрущеве и вовсе неперспективным было признано. Но, Божией милостью, совсем не иссякло; невзирая на хрущевские выверты, устояло, не все жители его покинули.
   Про себя я отметил слова отца Владимира: 'наше село' - он не был местным уроженцем и прибыл сюда чуть больше двух лет назад, в начале позапрошлого лета, когда назначили его настоятелем прихода.
   - А начинали мы с одних только стен, всё остальное в разруху пришло: и кровля, и пол, и двери, и рамы, и всё, за что ни возьмись, на что взор ни обрати; даже печи на кирпичи были растащены. В центре храма мусор разгребли, прогнившие доски в полу жердями заменили, - не на что было досок купить, - аналой поставили и за молитву принялись: каждый день молебен и акафист. В вёдро-то хорошо на свежем воздухе, а в непогоду - я под зонтиком, а братья и сестры под полиэтиленом молились. Первую литургию, на Престольный наш праздник, на антиминсе служили, престол ещё некуда было ставить, над алтарём кровли вовсе не было. Но милостию Божией и заступничеством Матушки Богородицы, со временем, кровлю накрыли, двери навесили, полы новые настлали. Рамы в окна вставили. Пока только в алтаре, правда; в прочей части храма досками ещё зашиты. Но, если будет на то воля Божья, будут у нас и рамы, и печи.
   - Если идёт народ в храм и молится, разве ж Господь откажет, - захотелось мне поутешить отца Владимира.
   - Да, конечно. Просите, и дастся вам; ищите, и обрящите; толцыте и отверзется. Без просьб, без молитвы, без поиска Града Небесного - Господь ничего не даст. Ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят. А под лежачий камень, как известно, вода не течёт.
   Поначалу не особо шли, но сейчас к храму тянутся. Исповедников и причастников помногу уже бывает, - на литургию не только наши, но из окрестных деревень приходят. А в Великие праздники, если пора не страдная, даже тесновато в храме становится. Крещение, отпевание, - обычное дело. Венчаются, правда, немногие, больше пожилые да совсем молодые. Молодые, редко правда, но и такое случается, - ради моды, иная пара перекреститься толком не умеет. А в возрасте кто, все осознанно под венец идут. Но я и тех, кто модничает, стараюсь не отговаривать, предупреждаю только о великой ответственности - венчание это не только красивый ритуал в храме, но, прежде всего, великое Таинство совершаемое на Небесах: оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью, так что они уже не двое, но одна плоть. А что Бог сочетал, того человек да не разлучит.
   Господь-Сердцеведец один знает, кто праведник, пред Его очами, а кто грешник и Сам направляет души людские на Стези Свои. Не мне, многогрешному и убогому, за Него решать.
   Ну, пойдём, а то засидимся, от речки натянет, и не заметим, как простынем.
  
   За стол уселись под смолистый аромат самовара, - вскипячён он был еловыми шишками. Выпили, а наливал я и учитывая давнее 'не вкушение' батюшкой крепких напитков, по полстакана бальзама. Заели остывшей варёной картошкой с солёными ельцами. И перешли к чаю. Попробовали в разных соотношениях и выявили: если в чёрный чай добавлять, то вкуснее одна часть бальзама на две части чая, а если с зелёным смешивать - то можно поровну. Спешить нам некуда, остановились на чёрном. И по`том нас скоро прошибло, что после бани только во здравие может пойти, и заботы насущные в сторонку отошли, и разговор легко потёк.
   - ...А село наше, я так думаю, уцелело заступничеством Царицы Небесной. Бабушки здешние рассказывают: и после революции на Казанскую на работу никогда не ходили, в церковь шли. Как они говорят: 'Матушку Казанскую обязательно почитать надо. Матушка Казанская ой, грозная! ой, грозная!'. А незадолго до войны, в конце тридцатых, насело на них начальство: Казанская, не Казанская, а выходите на работу. Не пойдёте работать - церковь совсем закроем.
   Пошли. После такой угрозы особо не воспротивишься. День, как они говорили, с утра был солнечный, тихий. И вдруг, по времени возле обеда, туча чёрная нашла. Молния, гром. Страшная буря поднялась. С половины домов в селе крыши посрывало, посевы градом побило, в лесу деревья с корнем выворачивало. А коровы, от дождя и града, с выпаса в лес прятаться побежали. Почти всё колхозное стадо деревьями насмерть побило. А в соседних деревнях, в пяти-шести километрах, и дождинки в тот день не упало. С той поры, на Казанскую в колхоз на работу никогда не ходили, даже в войну. И начальство на то, нравилось им это или не нравилось, но как на должное смотрело. И церковь Казанская не закрывалась, даже разговора о том не заходило, до хрущёвских времён, пока село неперспективным не объявили. Другую церковь, Никольскую, та, старики говорят, деревянная была, её, когда МТС организовывали, на брёвна для эмтээсовского гаража разобрали.
   Отхлебнули мы по доброму глотку чая. Закусили пирожком с капустой.
   - И вот ведь как-то промыслительно совпало, - отец Владимир и удивлённо, и восхищённо качнул головой, - буря в моей жизни тоже была. И тоже в середине лета, может быть даже на Казанскую. Жалко, числа не записал: Уверовал я в юности, незадолго до армии, в тот день, когда чудом от верной гибели спасся.
   На рыбалку мы вчетвером, своей компанией ездили. В жизни особо не дружили, а вот рыбачить любили вместе: согласно и уловисто у нас получалось. Но в тот раз, один в город мотоцикл покупать уехал, - очередь подошла, другой - к матери отправился, по хозяйству помогать. И поехали мы втроём с Сергеем Злобиным, и с Васильичем, сродником его, который накануне погостить к ним приехал.
   Добрались до одного из наших мест. Сродник Сергеев удочки закинул, мы поблеснили. Не особо поймали, но к вечеру на хорошую уху хватило. Васильич ушицы по быстрому похлебал, удочки в руки - и чуть не бегом на берег. А меня, неизвестно с чего, весёлость да игривость одолели. Ну, прямо как молоденький телёночек на весеннем лугу зарезвился. На берёзках, как на парашюте спускался: заберусь на тонкую берёзку повыше, пока держит; а как начинает гнуться, схвачусь за ствол поближе к вершине и вниз плавно опущусь. Потом с пня на пень стал перепрыгивать да по зыбким валежинам на одной ноге скакать. А наигрался этими забавами и к берегу пошёл. На коряге Васильич сидит. Сидит, не шелохнётся и, на фоне воды, чёрный, как статуй чугунный; и на поплавок, не отрываясь, смотрит. И бес тут мне подсуропил, пошутить захотелось. Подкрался потихонечку сзади и ладошкой ему по макушке: шлёп!
   И обмер. Из-под ладошки моей кровь брызнула, волосы с его головы точно ветром подхватило и за секунду Васильич напрочь, считай, облысел. Осталось немного волос возле ушей да на затылке. Как увидел, что натворил, ноги подо мной, с перепугу, подломились. И я, где стоял, там на пятую точку и плюхнулся.
   А Васильич оглянулся на меня, шапку свою, вязаную, с земли поднял, облысевшую и окровавленную макушку ею отёр, и говорит:
   - Вот спасибо тебе, добрая душа. А то б они, окаянные, всю кровь из меня высосали.
   Глянул я на свою ладонь, а там лепёшка кровавая из давленых комаров налипла. И смех, и грех! Ну откуда ж мне было знать, что Васильич лысый: он до той поры шапку при мне не снимал, а я в сумерках комаров от волос отличить не сумел. Натянул он свою шапку поглубже, и брови, и уши под неё упрятал, опять взглядом к поплавку приклеился. И обо мне забыл.
   А я сел в надувную лодку, на середину реки выгреб. Вёсла на дно лодки уложил, удочки с двух бортов закинул, поглядываю на них, но не слишком внимательно. Уж очень меня занимает Васильич: как так можно отключиться и огроменную стаю комаров на своей лысине не почувствовать? И удивительно мне, и над собой смешно - комаров за волосы принял, - и ничто другое в голову не идёт.
   Вдруг толкнуло меня что-то изнутри, и на какое-то мгновение страх не мерянный охватил. Оглядываюсь, - теплоход на всех скоростях на меня несётся, и нос его, белый, с голубой лентой над клюзом, - врезалось это в память, как сейчас вижу, - надо мной нависает. Секунда-другая - и протаранит эта махина мою лодчонку. Грести нечем: вёсла со дна доставать и в уключины вставлять уже некогда. Сиганул я за борт. И как меня под винты не затянуло? По всему раскладу должно было затянуть. А вот, не затянуло. Прошёл теплоход, - так и не заметили меня с него, - смотрю, лодку ударом далеко отбросило и течением ещё дальше несёт. Не догнать.
   Поплыл... Да какое поплыл - побарахтался я к берегу. На воде держусь, вроде неплохо, но в одежде и в сапогах - не намного лучше топора выходило. И не снять с себя ничего: сапоги плотно сидят, рукава энцефалитки, от комаров по запястьям бечёвкой стянуты, а под энцефалиткой тёплая рубашка и толстый свитер. Чувствую - всё. Силы мои иссякли, ко дну потянуло. Последнее, что видел - Васильич, в шапке своей, на брови и уши натянутой, в воду прыгнул и ко мне на помощь поплыл. И ясно понимаю: хоть и недалеко до берега осталось, но не доплыть мне, и Васильичу не успеть. Смерть пришла.
   И вдруг, - погода до той поры тихая стояла, даже на деревьях листья едва шелестели, - ветер налетел. Вихрем волну, от теплохода ещё шедшую, подзыбило, подняло и волной той нас, меня и Васильича, на берег быстренько так вынесло.
   Очнулся я когда от страха, всё происшедшее со мной, в памяти, как на ленте, прокрутилось. И поверил. На сто пятьдесят процентов поверил, что есть Бог и это Он меня спас. А ветер пошумел ещё минут десять, веток наломал, сухостоину в лесу да трухлявую дуплистую ёлку на берегу завалил и стих.
   Не хотел об этом дома говорить, чтобы мать не волновать. Но ей же первой и рассказал. Верующая она была... Упокой, Господи, её душу в селениях праведных... Да почему ж была, сейчас, пред Господом пребывая, ещё больше верует... Выслушала меня мама, перекрестилась:
   - Слава Тебе, Господи!
   И опять за свои дела принялась. А вечером пришли к нам материны двоюродные сёстры тётя Дарья и тётя Степанида и отец их, дед Александр.
   Мой родной дед, Николай, в Великую Отечественную погиб, пал при штурме Берлина. Отец рано умер, мне едва десять лет минуло. И я не только у мамы, но у всей родни на попечении и воспитании находился. А старшим по нашей родне был дед Александр, родной брат деда Николая; его уважали и слушались.
   Позвала меня мама и им, что со мной приключилось, рассказать велела. Рассказал. Выслушали, и дед Александр говорит:
   - Ты, Владимир, теперь не наш, не мирской. Теперь ты Богов. Он тебя для Себя сберёг. Так что собирайся в церковь, к отцу Никите на помощь. А то у отца Никиты везде бабы: и полы мыть, и подсвечники протирать, и на клиросе петь, и псалмы да молитвы на службе читать - сплошь старухи. Я б и сам пошёл, да толку с меня не выйдет: слеповат крепко. На солнце, на ярком свету в очках ещё могу читать, а при слабом свете - и очки не помогают. А церковную службу негоже одними бабами, без помощи мужского сословия, править.
   - Да как же я смогу? - Опешил я от такого предложения.
   - Обыкновенно, как и все другие до тебя смогли. Сначала при алтаре служкой побудешь, а там, по Божьей милости, и в псаломщика поставят.
   - И не хочу я...
   - Тут не твоя воля, парень. Мы, по родне, когда мать рассказала, что с тобой приключилось, так поняли: не для гулянок тебя Господь на земле оставил. Будешь в церкви прислуживать, будешь молитвенник за нас грешных. И с отцом Никитой уже переговорили. Ждёт он тебя в субботу к исповеди.
   Видно такая наша судьба родовая. Я вот таким образом в алтаре оказался: А прадеда моего, Димитрия, отца деда Николая и деда Александра, в попы купили.
   - Это как?
   - Да стояло бедненькое селеньице, не то село, не то деревенька: была в ней церковка, но заколоченная, не было у них священника, - вот и суди, как знаешь: село то, или деревня. А прадед Димитрий в соседнем селе дьяконил.
   Затеяли настоятель да староста церковь перестраивать. А те, сельские ли, деревенские ли, посудили, порядили меж собой и к настоятелю с предложением: мы вам столько-то подвод нарядим лес возить, а вы своего Митрия-дьякона попом сделайте и нам отдайте. Ну, поторговались ещё, выговорил настоятель за прадеда моего прибавку: сажень тёса. На том порешили и по рукам ударили.
   На Крещение, когда лес был перевезён и кубическая сажень тёса поставлена, возвели прадеда моего в священнический сан и в ту село-деревню, теперь уже в село, благословили.
   А церковь холодная, как говорится, цыганским солнцем гретая. И жилья пока никакого, по углам стоял: то у одних, то у других - как пастух летом. Лишь по весне ему пол-избы 'от опчества' временно выделили, а за лето новый дом срубили.
   - И с жильём как у тебя, - заметил я.
   - Да, схоже. Только семью перевезти ещё не могу. Пока лишь лето гостят, да зимой, когда не очень морозно, навещают. И я нет-нет, на денёк-другой вырываюсь. Слава Богу, не особо далеко, часто видимся. Но всё-таки, не вместе...
   На этих словах, разговор наш как-то сам собой пресёкся и на несколько секунд наступила тишина. Как говорят о таких случаях: тихий ангел пролетел.
  
   Посмотрел я на тельник отца Владимира, с голубыми полосами, посмотрел на свой - с синими, поднял глаза выше и взгляды наши встретились. И без слов поняли мы друг друга, как понимают люди служившие, и, подтверждая то понимание, улыбнулись друг другу, чокнулись нашими чайно-бальзамными чашками, и допили до дна. И разговор на военную тему переключился: Нестроения в армии и на флоте. Чечня, Афган.
   - Батюшка, а ты кто по военной специальности? - Полюбопытствовал я.
   - Да так, ничего особенного... в одной небольшенькой ротке перекантовался...
   Небольшенькая... Резерв с неполным составом?
   Посмотрел я снова на отца Владимира, на его не громоздкий, но мощный торс, на сильные руки. А до того и ловкость его, и реакцию, и выносливость редкую видеть доводилось.
   Однако ж бывают и полносоставные, но бойцов в них меньше, чем в обычной, мотострелковой. Хм...
   - А ничего особенного - это не про твою 'небольшенькую' сложено: в зубах кинжал, а кой-где ветка?..
   - ...ползёт глубинная разведка, - завершил отец Владимир. - Угадал. Там. Глубинная разведка и диверсии на территории вероятного противника.
   - Расскажи, - попросил я.
   - Ху-у-у... - Медленно и почти беззвучно выдохнул он. Прикрылся от взгляда моего, просящего, опущенными веками, помолчал. - Не принято у нас об этом много говорить... - Ещё секундочку помолчал, быстро кинул пальцы о стол, по очереди, от мизинца до указательного. - Но тебе, писателю, наверно надо что-то знать... - Ещё стукнул, но уже всеми, четырьмя, разом: решение принял. - Ладно, будь по-твоему. Учились находить и уничтожать командные пункты и ракетные установки, захватывать штабы, штабных офицеров, документацию; разрушать узлы связи, ретрансляционные вышки, дамбы, плотины и другие жизненно важные объекты. Полная автономика во вражьем тылу. Номинально, на глубину до двух тысяч километров от линии фронта, фактически, - куда приказ дадут: Европа, Куба, Ангола, Мозамбик, Вьетнам, - где только наши братишки не побывали.
   - Серьёзное дело...
   - Да, готовили серьёзно. Общая подготовка в составе роты, а конкретика по группам . За каждой группой был закреплён определённый участок, зона ответственности, на территории вероятного противника, по нему и работали.
   - А точнее, на каких именно территориях, не можешь сказать?
   - Основные объекты, по которым натаскивали: штабы, узлы связи, 'Першинги', 'Хоки', 'Найк-Геркулесы'(1) и тому подобное. А дальше сам думай.
   Вначале, месяца четыре, командиром роты у нас был капитан Савич-Демянюк. Службой особенно не допекал, самое необходимое требовал, чтобы со стороны начальства претензий к нему не было, и всё. На штабную работу его забирали, перевода ждал со дня на день, и больше времени в штабе проводил, чем в строю. Когда перевёлся, это уже апрель был, назначили к нам ротным другого капитана, Садикова. До нас он в Афганистане воевал. Две контузии, ранение, два ордена - Звезды и Знамени(2), медали...
   Вот тут мы и узнали, сколько стоит фунт лиха. Даже и не фунт, пожалуй, а целый пуд.
   Взялся он за нас - круче некуда. День проходил, примерно, по такому распорядку: С утра пеший переход; начал с десяти километров, а через две недели довёл до двадцати, каждую неделю по пять километров добавлял. После перехода, сразу же, без отдыха, оборудование огневых точек из подручных материалов или рытьё окопа. Скоротечный огневой контакт с "противником" и метров двести-триста, а то и все пятьсот, по-пластунски. Луг - так через луг, пашня - так по пашне, болото - так в болото, камни и рытвины - значит, между камней и рытвин. И с ходу, точнее с пуза, в бой. После боя привал с сухпаем, короткий отдых - тут все, кроме охранения, вырубались и засыпали мгновенно. После подъёма, 'чтобы сон вытряхнуть', (его выражение), метров двадцать-тридцать 'зайчиком'(4). И марш-бросок километров на десять. То 'бежим-лежим'(5), то 'конный по пешему'(6), а то, иной раз, все десять вёрст без остановки отмахаем. Опять бой, на этот раз - с внезапно встретившимся противником: у командира нет времени на принятие решения, действуем самостоятельно, по заранее отработанным схемам. Затем преследование и уничтожение отступающего противника или отрыв от его превосходящих сил. То бегом, то ползком. Во рту горечь, в глазах круги разноцветные плавают, и кроме них не видно ничего - глаза по`том залиты. А сердце от селезёнки до гортани прыгает. Кажется, на следующем прыжке в горле застрянет или разорвётся. Хана подходит, ещё шаг и коней кинешь. Ноги уже не держат, сами подгибаются, и где стоишь, там и падаешь. А тут команда:
   - В одну шеренгу становись!
   Какое там становись?! На четвереньках в строй вползаем и там уже, с четверенек, на две опоры выпрямиться пытаемся. А Садиков уже следующую команду орёт:
   - По порядку номеров расчитайсь!
   И кто после этой команды в строй вползал, те во вторую шеренгу становились. А кто по окончании расчёта, - те в третью. Расклад у него был такой: первая шеренга - живые, вторая - раненые, третья - трупы.
   Опоздавших в строй - наказывал. А наказание у него одно на все случаи: дополнительные тренировки в личное время. И называлось: для "раненых" - лечение, для "трупов" - реанимация. И добился своего. Через какое-то время во вторую шеренгу мало кто попадал, а о третьей и вовсе забыли.
   Уважать мы его уважали. За боевой опыт и за то, что обучал он, нередко, по принципу: делай как я. Но вот любить... До ненависти к нему, порой, доходили. Такой вот странный симбиоз, уважения и ненависти, получался.
   На соревнованиях по физподготовке наша рота заняла все первые места и почти половину призовых взяла. Кубок нам вручили. Тут и надежда появилась: прогнулся командир нашими хребтами, отличился в глазах начальства, показал, как он усердно службу рвёт, теперь, по всему раскладу, отдых дать должен.
   А он на следующее утро построил нас и говорит:
   - Слушайте меня, мокрые курицы! - Другого обращения к нам у него не было. - Мне, в этот кубок, помочиться и выкинуть куда подальше. Больше он ни на что не нужен. И вы, о его существовании, через несколько дней забудете. Это я вам гарантирую. На вашу любовь или нелюбовь ко мне, плевать с самой высокой телевышки, какая только есть на белом свете: я не девушка, чтобы вы меня любили. Точно также мне категорически наплевать: будете вы мне признательны или не будете, за то, чему я вас учу. Я не актёр и аплодисменты мне не нужны. Я ваш командир и моя задача научить вас воевать. И не просто стрелять, но воевать с умом, так, чтобы все поставленные перед вами боевые задачи были выполнены и, при этом, все вы вернулись домой. Чтобы ваши жёны, у кого они есть, не получали похоронки и не бились в истерике; и чтобы ваши матери не слепли от слёз на ваших могилах. А на ваши эмоции мне: - Высморкался, растёр берцем то, что из носа вылетело. - Примерно так.
   Мы только переглянулись да усмехнулись про себя: какая война? с такими издевательствами никто из нас ни до какой войны не доживёт!
   А Садиков своё гнёт:
   - Вот, в этом разрезе и будем продолжать боевую учёбу. С физподготовкой вы немножко подтянулись. Но этого недостаточно, будем и дальше добирать. Между другими упражнениями. Или в личное время. А следующий этап... Если кто-то вам скажет, что убить живое существо также просто, как козявку из ноздри вытащить - он или дурак или трепло. (Садистов и извращенцев я в расчёт не беру, их среди вас, слава Богу, нет). Не исключено, что вы будете участвовать в реальных боевых действиях, и убивать вам придётся не тараканов и не лягушек, а людей. Причем, убивать не задумываясь, немедленно, как только враг, реально действующий против вас или потенциальный, попадёт в поле зрения и в зону досягаемости оружия. Иначе он сам убьёт вас или наведёт тех, кто постарается вас ликвидировать. А человека убить, ещё раз повторяю, это не комара прихлопнуть. Усвоили? Тогда ставлю задачу: всем в поиск и каждой группе привести живую собаку. Время выполнения задачи - до обеда. Задача ясна? Смирно! Вольно! Разойдись!
   Привели мы собак. В тот день по одной на группу, позже по нескольку, а в итоге, чуть ни на каждого разведчика вышло по собаке.
   После обеда построились для тренировок. Манекен, в форму "вероятного противника" одетый, на землю уложили. Садиков выбрал из приведённых самую крупную собаку, здоровенного кобеля, и голыми руками убил его. Тут же, у собаки ещё конвульсии не улеглись, перерезал ей горло, кровь в каску слил; брюхо вспорол, внутренности выпустил. Манекену надрез на "животе" сделал, и собачьи внутренности туда затолкал. Труп собачий на куски разрезал и под обмундирование манекена рассовал. Из каски кровью его полил, неторопясь, чтобы кровь не на землю стекала, а лучше впиталась. И нам дал команду: "Кругом!". Растолкал по карманам манекена, за пазуху и во все возможные места, документы, оружие, и всё то, что только может быть у противника. Опять команда: "Кругом! " По двое вызывал из строя на обыск 'вражеского трупа'. Невеликое то было удовольствие, некоторых даже стошнило.
   А через несколько дней опять обыск "трупа". Но теперь уже смердящего, с разлагающимся собачьим мясом и шевелящимися в нём червями. Это испытание, без рвоты, уже никто не выдержал. Но постепенно, по мере тренировок, привыкли мы и к этой мерзости.
   На остальных собаках учились снимать часовых. Если удавку отрабатывали, или удар ножом в область шеи, тогда собаку в манекене повыше закрепляли, чтобы собачья шея на месте шеи манекена находилась; а если удар в почки, печень или селезёнку, тогда так, чтобы собачьи печень, почки или селезёнка на соответствующих местах были.
   Потом за кошек принялись: тут уже не удары отрабатывали, а психологический барьер, внутреннее сопротивление против убийства, преодолевали.
   Скоро в округе, в радиусе, наверное, пятидесяти километров ни одной бесхозной собаки, ни одной бездомной кошки не осталось.
   А как нелегко убить живое существо! Тем более, ни в чём перед тобой неповинное. По ночам: Тогда, конечно, ни за что бы не признался, а сейчас уже время прошло: По ночам, случалось, под одеялом плакал: Молился, прощения у Господа за загубленных собачек и кошечек вымаливал. Ведь многие из животов, особенно кошечки, ой какие красивые да ласковые были. Помогало, легче на душе становилось. Да только не часты и не долги те минуты покаяния были: за день так выматывались, что голова ещё подушки не коснулась, и ноги на кровать затащить не успел, а уже храпишь во все завёртки и задвижки.
   Офицеры - и командование, и сослуживцы - на действия Садикова смотрели как на чудачества: контуженый, мол, что с него брать. А мы его, после собачек и кошечек, иначе как Садистом и не звали. За глаза, разумеется.
   ...Ночевали и в лесу, и в открытом поле. По несколько дней на 'подножном' корме жили. Ели и траву, и живность всякую, и рыбу, - всё, что в лесу поймать или из воды вытащить исхитрялись. Приучились есть и лягушек, и улиток, и змей, и муравьёв, и кузнечиков, и гусениц. Можно сказать, ели всё, что растёт и шевелится и яда в себе не содержит. Со временем не только съедобность этих продуктов приняли, но, когда привыкли, и вкус в них почувствовали. Жареные на костре гусеницы и личинки очень даже вкусными и питательными оказались. А к кошачьему мясу и к собачатине, он нас ещё раньше приобщил.
   Сутками неподвижно лежали под дождём, днями под палящим солнцем, а по ночам от холода тряслись. Крови своей не жалея, тьмущи комаров кормили - тут и выдержку при встрече с противником отрабатывали: кто первым начнёт движение, тот первым и умрёт; и слух тренировали: в темноте по звукам определяли состав группы противника, её вооружение и снаряжение. Учились на ощупь определять предметы в вещмешках и тюках. Вслепую, в темноте или с завязанными, глазами передвигаться - шагом, бегом, ползком; заряжать и разряжать оружие, метать гранаты, действовать ножом, штыком, прикладом.
   Стреляли из любого положения: стоя, лёжа, с колена, в прыжке, в перекате, даже вниз головой повиснув. И на звук в темноте или с завязанными глазами. Из калаша, из СВД, пистолета, пулемёта, огнемёта, гранатомёта. Даже из арбалета. Не думал до того, что это такое серьёзное оружие. Хороший боевой арбалет на дистанции до 100 метров бьёт кучнее и точнее многих систем пистолетов и автоматов. И поражающая способность не маленькая: убойная дальность до 150 метров. Легких ранений от арбалета не бывает: человек либо гибнет, либо, из-за неизвлекаемых наконечников, получает тяжелое ранение. Наши бронежилеты, со стальными или керамическими пластинами, ему, конечно, не взять. Но кевларовые прошивает: в отличие от пули наконечник очень острый и стрела не рвёт, а раздвигает волокна кевлара.
   Качание маятника, македонская стрельба, - правда, только основы; кто хотел - самостоятельно дорабатывал. А вот рукопашный и штыковой бой - это как зарядка, каждый день.
   :А он нас опять в поиск по окрестностям. Собачки и кошечки перевелись, так, на этот раз, приказал коровьи лепёшки собирать и обязательно свежие. Наляпал коровяка по всему полю - препятствия и мины обозначил - и нас на штурм, через поле по-пластунски. Так учились препятствия да мины обходить. В первый день все в коровьем навозе перемазались. Вечером все в столовую, а мы форму стирать. Доедали потом холодные остатки. А у него и на это ответ готов:
   - Еда бойцу даётся не для удовольствия, а для восполнения затраченной энергии и поддержания сил. Кто не понял - выйти из строя.
   Ага, жди, все так и побежали! Дураков ищи в другой роте.
   И во второй день не лучше. И в третий. Разозлились, что называется, до белого каления. Шипели по углам:
   - Вот бы в настоящий бой! На много и не надо, только в заварушке две свинцовые пломбы Садисту поставить. Одну в позвоночник, другую в затылок. И, после этого, можно войну прекращать.
   Но потом всё меньше и меньше перепачканных в коровяке оставалось, уже со всеми вместе ужинали.
   И как-то заходим мы в столовую, а там штурмовая рота ужинала. И кто-то из них поддеть нас решил:
   - Фу, опять хлевом запахло!
   И другой заржал:
   - Скотобоза пожаловала.
   И остальные подхихикнули.
   Мы в их сторону - ни ухом, ни бровью. Приучил Садиков к выдержке. А ночью, перед рассветом, поднялись, скрытно выдвинулись к казарме штурмовой роты. Нейтрализовали дневального. И всю роту, прямо в койках, быстро и без шума обездвижили. Отвели душу. Уж если не за все издевательства Садиста отыгрались, то пар подвыпустили.
   На развод штурмовики ещё кое-как выползли, а по подъёму встать и на физзарядку выйти ни один из них не смог. На разводе подошёл к ним комбат, набычился:
   - Рота, равняйсь! Рота, смирно! За успехи в боевой и физической подготовке награждаю всех ценными подарками. Старшина роты!
   - Я!
   - Выдать каждому женские панталоны. И обязательно с кружевами. А дежурному по роте и дневальному - ещё и лифчики розовые, когда с гауптвахты вернутся. - И опять к личному составу роты. - Надеюсь, вы понимаете: если бы это был реальный противник, все вы поехали бы домой в "консервах". - Потом в нашу сторону повернулся. - Садиков! А Вы своих полоумных отморозков уймите, иначе они мне весь личный состав батальона из строя выведут.
   - Так точно!
   - Что: так точно?
   - Выведут. Потому что полоумные и отморозки. И лучше их не трогать.
   - Какой поп, такой и приход, - махнул рукой в его сторону комбат, на командира штурмовой роты недовольно зыркнул:
   - Развёл тут... Не штурмовая рота, а пансион для кисейных барышень...
   И к штабу пошёл.
   На построении роты Садиков прошёл вдоль строя, и даже какое-то подобие улыбки на лице проявилось.
   - Щенки! - Мы и плечи расправили, и животы подтянули: это уже кое-что, это уже не мокрые курицы. Да только рано расслабились. - Щенки это не вы, вы как были, так и есть - мокрые курицы. Рано о себе возомнили.
   И опять в поиск, на этот раз за пластиковыми банками и бутылками. И что он на этот раз придумал...
   Тренировки по разминированию. А сапёрам приказал рядом с минами те банки да пластиковые стаканы, из бутылок нарезанные, замаскировать и под них взрыватели положить, с минными их согласовав. Как ошибся кто на разминировании, так стакан или банку взрывателем наверх выбивает. А они не пустые, в них тот же коровяк, пожиже разведённый. И брызги не только на одежду, а куда попадут, туда и попадут.
   От злости пару раз отбуцкали мы сапёров, а потом и сами поняли: они-то причём? Им Садист приказывает, а мы грамотно разминировать не можем. Аккуратнее надо работать. Иначе, как в поговорке: одна нога здесь, другая там. Впрочем, сапёры эту поговорку очень не любят. Да оно и понятно...
   Потом новая тема: захват пленного, обращение с ним и получение от него необходимой информации.
   Захват пленных отрабатывали тщательно. Сначала на манекенах, потом друг на друге. А позже Садиков добился разрешения в одну из ночей захватить часовых в соседней воинской части. Захватили всех, кого наметили. Точнее, кого разрешили.
   Этот захват, в немалой степени, предотвратил новую стычку со штурмовой ротой. Не сомневались мы: в долгу перед нами они остаться не захотят и, рано или поздно, нагрянут. Поэтому охрану вели по полной схеме: с дневальными, секретами и так далее. Контрразведку и разведку вели. Своими силами и даже агентурную: из взвода материального обеспечения ходили к ним бойцы, к знакомым в гости, а заодно и для нас информацию добывали. И потому точно знали мы: готовятся штурмовики к реваншу и ждут удобного часа. Да только час тот им сложно было улучить, - не часто мы в казарме ночевали, а уходили и возвращались, почти всегда, скрытно.
   А после того, как у соседей часовых сняли, - все в части нас зауважали. Кроме Садикова, правда. Тот только за промахи отчитал, да рекомендацию выдал:
   - Может быть, когда-нибудь и до щенячьего уровня дотянитесь. Но для это надо мозгами шевелить и тело тренировать. А вы ленивы и нелюбопытны: стоит строй распустить, сразу по койкам да по шхерам расползаетесь.
   И штурмовикам стало понятно: если выберут они момент, когда не вся рота будет в казарме, возьмут оставшихся числом, то не велика будет им честь, а если опять обложатся, то хоть роту расформировывай - позор пойдёт из поколение в поколение, пока рота существует. А что бы побитыми не оставаться... Да и нам постоянный напряг не нужен был... Провели соревнования по боевой подготовке и рукопашному бою. В чём-то и они победили, но общекомандную победу взяли мы. А в итоге, как говорится, победила дружба. Не только на словах. После соревнований мы с ними конкретно скорешились, среди них настоящих мужиков не мало было.
   ...Обращению с пленными Садиков много времени не уделял. Инструкция, в его изложении, состояла всего из одного пункта:
   - Если нет категорического приказа доставить пленного в расположение своих войск, то он, после допроса, подлежит ликвидации. А в отчёте укажете: умер от огорчения, - сильно переживал из-за своей глупости, что воевал против нас.
   А вот получение от него информации:
   - Пленный - важнейший источник получения сведений о противнике, особенно офицер. Поэтому каждый разведчик должен в совершенстве владеть всеми методами допроса.
   И овладевали. Все типы допросов отрабатывали. Особенно форсированный в полевых условиях.
   - Это как? - Попросил я уточнения. - Как Ходжа Насреддин Гусейна Гуслию допрашивал? При помощи ремённой петли и палки?
   - Нет, не совсем. Форсированный допрос - это не пытки в прямом понимании. Физическое воздействие не отрицается, но оно является лишь одной из составляющих наряду с психическим, фармакологическим, физиологическим и иными методами. Подавляется воля, замутняется сознание, в том плане, что у него приглушается критическое отношение к тому, что он говорит, понижается внутренний запрет на выдачу информации: это сказать можно, вреда не будет, а вот это говорить, ни в коем случае, нельзя. Нет, окончательно не уничтожается, волю и разум из человека истребить полностью невозможно, если он сам не сдастся. Садиков говорил, что западные 'советники' на таких допросах "раскалывались" до самого седалища. Не знаю, правда, не уточнял он: другие ему рассказывали или самому приходилось допрашивать. Народ, говорил он, там подобран физически крепкий, но самоотверженность, готовность, ради идеи и боевых товарищей, переносить боль и страдания у них не очень высокая.
   И это нашел, как против нас обернуть:
   - А что бы противник не воспользовался вашим неумением переносить боль и страдания - устраним этот пробел, проведём по теме необходимые тренировки.
   Так ведь не просто пообещал! И болевые, и удушающие приёмы терпели, чуть не до потери сознания, и ток электрический.
   Не знаю, что бы Садиков ещё над нами учудил, да, как мы тогда сказали: 'чтобы от Садикова спасти, в Афган нас отправили' - приехали в конце ноября два полковника из Москвы, набирать добровольцев в Афганистан. Наша рота в полном составе записалсь. Предварительно всех предупредили: строго по желанию, если кто откажется, неприятных последствий не будет. А мы только посмеялись:
   - В Афгане больше шансов выжить. Оттуда большинство возвращается. А здесь Садист всех до погибели доведёт.
   Садиков как узнал, построил нас в казарме. Лицом чёрный, а из глаз не искры, а угли раскалённые сыпятся. И как заорёт:
   - Идиоты! Кто вас туда гонит?! Что вы там забыли, кретины безмозглые?!
   И в таком духе - минут десять. Накричался и:
   - Идите, придурки пальцем деланные, в штаб и забирайте рапорта, пока не поздно!
   Но никто из нас в сторону штаба даже не шелохнулся. Настрой был такой - в Афган, Родину защищать.
   А перед отправкой, на последнее построение роты вышел, каким мы его ни разу не видели. Всегда в отношениях с нами резкий, жёсткий. А тут... Начал он говорить, и у нас от удивления чуть челюсти на плац не попадали.
   - Бойцы! Видит Бог, и Он моим словам свидетель, я не хочу, что бы вы туда ехали. Но вижу - едете. С самого начала, как только присмотрелся к вам, понял: не удержать мне вас, ни одного отговорить не удастся. Потому и учил, как вам жизни ваши сохранить. Что успел вам дать, чему успел научить, тому научил. А за то, что не научил, не успел или не сумел научить всему, что необходимо разведчику на войне, простите.
   Тут вся нелюбовь наша к нему испарилась, даже носами зашмыгали. А Садиков продолжает:
   - В напутствие даю вам несколько советов, даже не советов, а заповедей, которые кровью товарищей и бойцов моих написаны и жизнями их оплачены. Первая: ваша задача не в том, чтобы умереть за свою Родину, но в том, чтобы помочь врагу умереть за его страну. Вторая: никогда, ни при каких обстоятельствах не гоняйтесь за бакшишо`м. Если что само пришло в руки, то пришло, а искать специально, мародёрствовать - упаси вас Бог. На моих глазах все, кто гнался за бакшишо`м, догнали смерть. Третья: ни среди своих, ни где бы то ни было, - не крысятничать. Четвёртая: без нужды, а тем более ради лихости или по прихоти, не убивать - вы не палачи, вы солдаты. А Он, - Садиков указал пальцем на небо, - за палачество строго спрашивает. Проверено и перепроверено не один раз: страшной смертью или 'съехавшей крышей' расплачивались 'рэмбовики'(9) за напрасную кровь. Пятая: Верить друг другу, надеяться друг на друга и выручать друг друга - до последнего патрона, до последнего вздоха. Шестая: В какую бы переделку ни попали, как бы тяжело вам ни было, всегда помните: вы не голь перекатная, вы наследники славы Советской и Российской, за вами в истории и с вами в одном строю и те, кто Гитлеру хребёт сломал, и солдаты Бородина, и чудо-богатыри Суворова, и воины Куликова поля. Никогда не падайте духом и всегда держите хвост пистолетом.
   И крайнее: то, что сейчас говорю, - не мораль вам читаю, а подсказываю, как выжить и вернуться домой. Чего я, сыны, очень хочу и вам желаю.
   Тут мы, после 'сынов', уже стыдиться не стали, прямо в строю носы да глаза вытирать принялись...
   Ткнул своей чашкой в мою. Выпили.
   - Вот такая моя военная специальность...
   - А в Афгане как?
   - Афган... - Отец Владимир помолчал, покачал головой и медленно проговорил. - Афган в Афганистане остался... Зачем его сюда тащить... Давай лучше ещё по глоточку.
   Выпили и по глоточку, и по второму. И, грешен, не утерпел я, не решился упустить такой шанс.
   - Ты уж прости, батюшка, мою настырность... спрашиваю не столько любопытства ради, сколько пользы для... О детях-разведчиках, к примеру, я ведь не по личным впечатлениям писал...
   - Ну, да... Конечно...
   Приняли ещё по глоточку, вышло до дна.
   - Что с тобой поделаешь... В Афгане сначала в Баграм попали, но там не долго пробыли, с месяц, а потом нас за Гардез перебросили. В состав отдельного батальона, раскидали по другим ротам. В общевойсковых операциях участвовали мало, в основном, работали по своей специфике: обнаружение и уничтожение складов и баз, перехват караванов с оружием, засады и тому подобное.
   Всякое случалось... Поначалу очень тяжело было... Нет, не физически, - Садиков нам настоящую подготовку дал и мы в Афгане не раз его благодарными словами вспоминали. А вот, как бы это выразиться... Психически, душевно...
   Уходит разведгруппа на задание и на задании её никто не должен видеть. Это закон спецназа. Но предупреждения по кишлакам, что в такой-то час и таким-то маршрутом пройдёт разведгруппа, и встречаться с ней нельзя, не разошлёшь. А жизнь идёт, в горах и чабаны коз да овец пасут, и за дровами люди ходят и мало ли зачем ещё. И нет-нет, да натыкаются. Первый раз... Вся разведгруппа, кроме командира, наши, садиковские, были. Вышел на нас старичок-афганец. Увидел, закланялся, заулыбался:
   - Командор, друг, шурави! Шурави, друг!
   Командир группы, старший сержант, 'дед', последние полгода дослуживал, говорит: ликвидировать надо. А у меня аж под сердцем захолодело: старенький, смотрит ласково, "шурави" и "друг", говорит. И на вид такой покорный, до жалости. Я к сержанту:
   - Отпусти дедушку.
   Посмотрел он на меня, посмотрел на других, те молчат, но видно: тоже мою сторону держат. Усмехнулся и команду даёт:
   - Продолжить движение!
   Повёл нас, неторопясь, в сторону ущелья и старику рукой махнул:
   - Иди домой, отец.
   Засеменил старик к кишлаку, а как скрылся из виду, командир группу остановил:
   - Стой! За мной, бегом марш!
   В зелёнку, и по зелёнке в обратную сторону. Зашли мы к кишлаку с другой стороны, залегли, в бинокли наблюдение ведём. Прошло несколько минут, как старик домой вернулся, и из кишлака духи, человек двадцать с автоматами и гранатомётами бегом к ущелью, в ту сторону, куда мы, якобы, пошли. Посмотрел на меня командир группы:
   - Объяснять надо? Или так понятно?
   - Так понятно, - отвечаю.
   - А раз понятно, выучите все наизусть железный закон разведки: кто группу видел - тот не жилец. Это не приказ, но это железный закон: отпустишь его, погибнешь сам и погубишь группу. Не мало разведчиков погибло из-за такой вот жалости. И ещё запомните: пока я ваш командир, всё, что представляет реальную угрозу жизни и боеспособности моих подчиненных, будет уничтожаться. Всё и все, невзирая ни на пол, ни на возраст. Может быть, потом у меня крыша съедет, но это потом; а сейчас моя задача: выполнить боевое задание, сберечь вас и выжить самому. И я буду выполнять её всеми доступными средствами. Потому что ещё один закон на войне неотвратимо действует: твоя жизнь, и жизнь твоих товарищей окупается смертью врага.
   - Нелёгкое дело, - я налил ещё по одной. Но пить не стали, мотнул отец Владимир головой: потом, попозже выпьем.
   - Конечно нелёгкое. Человека, вообще, непросто убить. А если перед тобой не озлобленный душман с руками по плечи в крови, а 'мирный' да ещё с доброжелательной улыбкой... совсем горько и тошно... Но... У войны свои правила. Приняли мы и эти законы.
   Правда, такие факты ни меж собой, ни с кем бы то ни было, не только не обсуждали, даже не вспоминали о них вслух. Уговора не было, был какой-то интуитивный запрет: если молчим, то сделано это ради спасения своих жизней; если рассказывать начнёшь - то, получится, для уничтожения 'чужака', возможно и не собиравшегося нас выдавать, или, что ещё хуже, - из лихости.
   ...По рации сообщили о кишлаке и духах в нём. Вертушки к нам выслали. За горушкой, чтобы из кишлака не было видно, 'пчёлки' и 'крокодил' подсели, ребят из ДШБ быстренько выбросили, и дальше полетели, чтобы выкидушку не зарисовать.
   Одна группа ДШБ тех духов, когда они обратно возвращались, на подходе к кишлаку в расщелине перехватила. Другую мы на кишлак скрытно вывели. А как попали возвращавшиеся духи в засаду, и первая группа принялась по ним работать, мы прочёску кишлака начали. Стреляли во всё, что шевелится или шуршит: из-за дувала, из жилья или сарая, откуда угодно можно очередь в упор или гранату под ноги получить. А если войти куда надо, входим втроём - сначала граната, потом автоматная очередь и только потом сам идёшь; а четвёртым - напарник, спину прикрывает: хочешь выжить, - сначала кидай гранату и стреляй, и только потом смотри и думай. А в домах... Были и духи, которые к ущелью почему-то не пошли, а в основном, женщины, старики, дети...
   Горькое дело война... Мирных людей на войне гибнет куда больше, чем солдат.
   Ну давай, раз налили.
   Выпили чуть тёплый напиток.
   - А ранило меня...
   Столкнулась группа из нашего батальона с духами - наших десять человек, а тех не менее полусотни. Духи редко такими большими группами передвигались, обычно до десяти, максимум пятнадцать-двадцать человек.
   Связались мы по рации с нашими, начали с ними сближение: они в нашу сторону отходят, мы к ним на выручку идём. Но между нами и ребятами ещё одна группа духов оказалась, человек двадцать-двадцать пять. Нас они не видели, пошли на выстрелы и перекрестно, в два огня, так прижали ребят!.. Головы тем не поднять. Хорошо ещё у духов гранатомётов не было. А наши по рации передают: одного ранили, другого, третьего... Убитый появился. Настигли мы духов, которые между нами и ребятами были. Встали в рост, и бегом. Стреляем на ходу, чтобы духи видели - всерьёз мы на них пошли; и наши поняли - поддержка рядом. При такой атаке азарт непонятный охватывает: о себе не думаешь, и страх куда-то пропадает, хотя пули, как комары вокруг тебя вьются, только свист стоит... Когда мы духов, кого покрошили, кого разогнали, до своих добежали, и стал я перепрыгивать через осыпь камней, за которой наши ребята оборону держали, тут, в прыжке, и поймал пулю в подколенный сгиб.
   Когда вывезли нас на вертушках, осмотрел врач рану и говорит:
   - Ну, воин, ты, похоже, Богу близким родственником доводишься. По всему, должен был ты, от этого выстрела, без коленной чашечки остаться. А пуля видишь, как мудрено прошла: между костей и под коленной чашечкой вышла. Дня через три сможешь на ногу легонько приступать, а к концу месяца побежишь.
   С такой раной в госпитале валяться не хотелось, остался в расположении. В нашей группе, если не считать моего ранения, потерь не было, а в той, которые на духов наткнулись, два 'двадцать первых' оказалось и шестеро 'трехсотых'. На другой день, ближе к вечеру, когда отлежался немного, думаю: ребята погибли, а я без дела валяюсь. Негоже так. Сковылял на кухню, взял масла растительного, святой водой освятил его, лампадку из гильзы соорудил, возжёг и стал в палатке об упокоении новопреставленных и других павших сослуживцах литию читать по мирскому чину.
   Подходили ребята. Кто полюбопытствует и отойдёт, кто в сторонке станет, а кто и рядом останется, крестится вместе со мной. Подошёл и старший сержант, 'дед', о котором я уже говорил, спрашивает:
   - Что ты тут ворожишь?
   - Не ворожу, а молюсь. О упокоении наших воинов в земле Афганской на поле брани убиенных, от ран и болезней скончавшихся и ино живот свой за Отечество положивших.
   - Мудрено как-то говоришь. Вроде и по-русски, но уж больно мудрено. А, по сути, правильно: надо за наших братишек молиться - вечная им память.
   После срочной он школу прапорщиков закончил и обратно в Афган вернулся. Погиб уже перед самым концом войны, прикрывал погрузку раненных в вертушку. Закончили погрузку, побежал и он к вертушке, а по пути, - услышал что-то, или по наитию - обернулся: за его спиной, в нескольких шагах, дух за камнем из гранатомёта в вертолёт прицелися. Прыгнул на гранатомёт, на себя выстрел принял. Царствие ему небесное: - Перекрестился. - А когда закончил я литию, спрашивает:
   - Ты что, на гражданке попом работал?
   - Нет, - отвечаю, - псаломщиком был.
   - Помощником попа, значит.
   - Нет, не помощником. Помощник, это дьякон. А псаломщик ещё ниже.
   - Это там ты был ниже. А тут будешь выше, - попом тебя сделаем. Только по-тихому, чтоб не рисовался перед замполитом и особистами.
   И некоторые другие его поддержали:
   - Во, точно, за попа у нас будешь.
   Слова их: 'попом меня сделать', всерьёз не принял, но вижу, протеста нет и посмелее стал. На следующий день, в палатке, по-тихому, прочитал молитвы и окропил святой водой группу, которая уходила на боевые. Рейд прошёл удачно, боевое задание выполнили и вернулись без потерь. Когда вернулись, прочитал благодарственные молитвы.
   И перед следующим рейдом тоже. Но уже не в палатке. На отшибе, за караулкой и авторемонтным парком, была заброшенная мечеть. Офицеры туда редко заглядывали, а солдаты частенько в ней прятали кое-что из своих вещей. Святой водой окропил изнутри стены мечети, Символ веры прочитал. Втихаря, чтобы мусульман не обидеть. В нашей роте их не было, но в отряде были ребята с Кавказа и из Средней Азии. Туда и 'перебазировался' на молитву. Выяснилось, что в уходящей группе есть русский, но не крещёный, крестил его по мирскому чину 'страха ради смертного'. Опять рейд удачно прошел, и вернулись без потерь. После этого снайпер, тоже 'дед', как и старший сержант, двух своих земляков, которые в нашем же батальоне, но в другой роте служили, креститься привёл.
   Сказал ему: любой крещёный имеет право в такой ситуации крестить, в том числе и ты, - так он в ответ:
   - Нет уж, ты у нас теперь, вроде как, за попа, ты давай и крести, нечего дырявым шлангом прикидываться и на других свою работу перекладывать.
   - Да за какого я попа? Что вы выдумали?!
   - Не тренди. Мы, с братанами посоветовались и решили: молитвы ты знаешь? Знаешь. В церкви работал? Работал.
   - Да не работал я! Я псаломщиком был, после работы в церковь ходил, вроде как на общественных началах.
   - Вот и у нас на общественных началах за попа будешь.
   - Нельзя так.
   - Это там нельзя, а тут можно. Будешь теперь у нас батёк. И заткнись, пока 'баклушек'(21) не накостыляли.
   И накостыляли бы, не впустую обещали, знаю я их. А 'Батёк' с того дня так и закрепилось за мной - и прозвище, и общественная нагрузка.
   - Ну что с вами делать... - так я сказал.
   - Что делать... Чему тебя в церкви учили, то и делай.
   - И получился у тебя православный спецназ, - улыбнулся я.
   - Нет, что ты, - мотнул головой отец Владимир. - Всякие были. Были и супротивники, были и насмешники, были и равнодушные. Были и не знаю какие. Подходит один из таких, и говорит:
   - И хотел бы я, Батёк, в Бога поверить, да не могу. Потому что Он не всемогущий.
   - А как ты определил?
   - А вот скажи: может ли Бог сотворить такой камень, который Он не сможет поднять?
   Отвечаю ему: да не камнями земными Всемогущество Божие исчисляется. Вот и сатана камнями же искушал Господа, когда Он постился в пустыне: предлагал из камней хлебы сотворить. Но Господь с гневом отверг такое предложение: не хлебом единым жив человек, но всяким словом исходящим из уст Божьих. Так и здесь - не в камне всемогущество Божие.
   Но остался он при своём мнении, а я, по скудоумию своему, не смог ему толковее разъяснить.
   Были и курьёзные ситуации. Спрашивает у меня Ваня Мешков, к слову сказать, здешний житель, из этого села:
   - А поп в церкви в штанах ходит?
   - Нет, в трусах, - отвечаю. - До церкви доходит и сразу за оградой снимает штаны.
   - Ну что ты обижаешься? Я же серьёзно спрашиваю. Видел что они в длинных рясах, а надеты штаны под рясами или нет, не знаю.
   - Прости, не понял тебя. Конечно в штанах.
   - Так ведь жарко. Особенно летом.
   - Легкие, тренировочные надевают.
   - Вот теперь понятно. И чего было обижаться?
   Да не на что было обижаться, просто я, дурень, не понял.
   Таких, кто по-настоящему хотел бы к церковному приобщиться, было немного, человека три-четыре, а может быть и больше, да я не разглядел. Для большинства же в этом был элемент этакого полезного развлечения или обнадёживающего ритуала. Для иных - молитвы и кропление водой, что-то вроде суеверного обряда и заклинаний. Но и иное понимал - у всех их, как бы они ни относились к вере, в мыслях, была внутренняя нужда в заступничестве и покровительстве Свыше. И нет у меня сомнений: каждый солдат и офицер, верил он в Бога или нет, в самые трудные минуты, когда вслух, когда только в душе - не раз вспоминал Всевышнего.
   А через неделю пуще того разыгрались: нет, говорят, не настоящий ты поп. Надо тебе халат чёрный, как в церкви носят, и крест большой на пузо.
   - На подрясник благословение нужно.
   - Мы тебе сошьём, мы тебя и благословим.
   Ну что с ними делать! Уговорил только, чтоб не совсем как настоящий был, а только похожий. Перешили комбинезон танкистский, навроде халата, но застёгивался до шеи и пуговицы не по центру, а на левой стороне. И, слава Богу, про крест 'на пузе' не вспомнили, а то лишнее искушение было бы...
   - Батюшка, а где ж ты в Афгане святую воду брал?
   - Перед отправкой в Афганистан зашёл в церковь, фляжку набрал. На год и два месяца, что в Афгане был, хватило. Даже осталось немного.
   - Как же ты сумел одну фляжку на целый год растянуть?
   - Так её много-то запасать не надо. Берёшь обыкновенную чистую воду, сколько нужно освятить, тоненькой струйкой вливаешь святую, трижды рисуешь ею на поверхности освящаемой воды крест и, при этом, трижды произносишь: 'Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас'. И всё. Сколько нужно святой воды, столько у тебя и будет. И елей можно также освящать.
   - Спаси Господи, буду знать. А начальство ваше как на это смотрело? Всё-таки, Советская власть и атеизм - близнецы-братья.
   - Начальство... Начальство на многое, что у нас в быту происходило, сквозь пальцы смотрело и особенно не донимало. Случалось, выпивали, чарс курили. И они знали об этом. Даже точнее будет сказать, - большая часть этих 'случаев' случались с их, пусть не с согласия, но с ведома. Скорее всего и обо мне знали, спецназ не рядовая часть и контроль был достаточно плотным; в отряде два особиста, а они сложа руки никогда не сидели. Но раз я намеренно не рисовался, втихаря всё делал, - святую воду и халат тот, под подрясник сшитый, хранил и молитвы читал в бывшей мечети, - наверно и они делали вид, что не знают. Прочитаю молитвы о даровании успеха в деле начинаемом и 90-й псалом, святой водой окроплю, и увереннее уходят ребята на боевые. Значит, и начальству легче. Но это только к бытовухе относилось. А когда касалось 'войны'(23), тут не только послаблений не было, но требовали с нас столько, что армейским частям и в тяжёлом сне не снилось. Их интересовало сколько караванов с оружием перехвачено, сколько баз и схронов обнаружено и ликвидировано, сколько 'духов' уничтожено. Ну и так далее. Начальству нужен был результат. А на результат работать мы умели.
   Наверное, поэтому в бытовуху к нам, особенно, не лезли и на месте дислокации службой не обременяли: мы осуществляли только внутренние караулы. Не потому, что другим себя не доверяли, но у нас существовала своя система охраны и караулов, которую мы не могли раскрыть другим. А по периметру располагался ДШБ. Ходили они и на сопровождение колонн, и на прочёски, но основная их задача была - нас охранять, наш отдельный батальон.
   ...Где-то с этой поры, с ранения, стал я уже во всём батальоне вести учёт павшим: у кого три дня, у кого девять, а у кого сороковины; и в те дни читал молитвы об упокоении. Чаще всего литию по мирскому чину.
   Из нашей, садиковской, роты, за всё время Афгана, не было ни одного 'двухсотого'. Семь тяжелораненных. Четверо из них в одном бою получили ранения. 'Зелёные'(24) подставили на прочёске: дрогнули, одни залегли, другие разбежались. Вояки они так себе. И тех, кто 'чесал', через эту дыру, духи взяли в кольцо. А нашу группу бросили на прорыв кольца снаружи. Много народу тогда полегло. Царствие им небесное. И наши четверо под пули попали. Но, слава Богу, без инвалидностей обошлись, подняли врачи ребят.
   И одиннадцать лёгких, включая моё. И за это, все мы, убывая из Афгана, сказали спасибо и Садикову, и тем, кто нас, молодых и необстрелянных, когда мы в Афган только прибыли, принял на свои плечи.
  
   - После демобилизации пошёл я на исповедь. Отец Никита, совсем уже немощный стал - и возраст, и болезни сказались, - не служил. Исповедовал молодой священник. И когда я испросил наложить на меня епитимью за убийства на войне, ответил: он не мой духовник и такие вопросы решать не вправе. И что подобие облачения носил, у него затруднение возникло: не вижу греха, говорит, нечего отпускать. Носил ты, даже не носил, а иногда надевал, не облачение, а мирскую одежду; молитвы, литию, крещение и иное что совершал, - только то, что благословлено совершать мирянам.
   - Но они-то меня за священника воспринимали.
   - Значит, была у них такая потребность. Ты их обманывал, выдавал себя за священника?
   - Упаси Господь! Нет, конечно.
   - Тогда не вижу я здесь твоего греха, - пожал плечами. - Ну ладно, чтоб не быть тебе в смущении по этому поводу, спрошу у благочинного, и через неделю подойди ко мне, ответ скажу.
   Так и поступил, как пообещал, через неделю ответ сказал: не откладывая, к благочинному на исповедь.
   Благочинный, протоиерей Виктор, настоятель Михаило-Архангельского собора, за убийства на войне епитимью наложил: в течение года во все будни покаянный канон читать, а в воскресный день - акафист иконе Божией Матери 'Умягчение злых сердец', да каждый будень по сорока земных поклонов класть, а в воскресный - поясных; а в молитву, за убиенных мною, - раз они иной веры и в церкви за них помолиться невозможно, - птиц кормить.
   Год, пока под епитимьёй находился, сторожем да дворником был при соборе. Каждую неделю к отцу Виктору на исповедь ходил. А к причастию он меня только на четвёртом месяце допустил: нет, говорит, не прочувствовал ты ещё совершённого, не кающийся христианин в тебе говорит, а спецназовец, у которого душман на мушке.
   И действительно, война не вдруг меня отпустила... Выйдешь на улицу попозже вечером или ночью, и беспокойство охватывает: один, без оружия. На каждый хлопок, на каждый резкий звук хочется отпрыгнуть за укрытие, уйти с предполагаемой линии огня, залечь и сориентироваться. А если появится какой-то силуэт, - так и воспринимаешь: не человек, а силуэт - сразу напрягаешься и просчитываешь возможное столкновение. Если же группа навстречу, не только мозг, но все чувства в одном направлении начинают работать: насколько они опасны при нападении, кого из них следует нейтрализовать первым, в какой последовательности остальных. Намечаешь пути отхода, если у них появится подкрепление, отмечаешь движения, жесты, положение рук: есть ли у них оружие и если есть, то какое и где; и как быстро смогут его применить...
   А мимо проходят обычные люди.
   А однажды: Через неделю, наверно, как домой вернулся, на рыбалку поехали. Разомлел я, задремал, вдруг чувствую - машину затрясло. Глаза открываю - по обочине едем, грузовик обгоняем. Я кулаком на Сергея Злобина, он за рулём сидел, замахнулся, да как заору:
   - Кардан, сучий потрох! Колею держи!(25)
   Он глаза на меня вытаращил:
   - Что с тобой, Вова?
   Что, что... Всё то же: война со мной.
   - Приснилось, - отвечаю.
   А сны, раз речь о них зашла... Воевал почти каждую ночь. И кошмар один и тот же преследовал: упал я в узкую расщелину между камнями, а сверху на эту расщелину плоский камень сполз. Придавить не придавил, но прижал. И духи идут в мою сторону. Всё ближе, ближе, ближе, вот-вот заметят. А мне от камня не освободиться, слишком тяжёлый и, из-за него, ни до автомата, ни до гранат, ни до ножа не дотянуться - полнейшая беспомощность. А духи, вот, уже рядом, поворачиваются ко мне, сейчас увидят... А мне жутко: больше всего - из-за беспомощности и безысходности. И на этом месте всегда просыпался...
  
   Подумалось мне: быть может кошмар этот приходил к отцу Владимиру в воздаяние за тех 'мирных', которых им приходилось ликвидировать во время разведопераций? 'Мирные', наверное, тоже умирали с чувством беспомощности и безысходности.
   Однако ж, уточнять не станешь...
   - Но, видно за молитвы... И в храме отцами и братией о прощении грехов моих возносимые; и тех прихожан и знакомых, кого я просил молиться обо мне грешном, - сократил Господь мне это тяжкое бремя, быстрее, чем других воевавших в Афганистане, избавил от наваждения. Некоторые из них, я знаю, годами маялись, а иные, не выдержав, спивались или в психиатрические лечебницы попадали и даже руки на себя накладывали. Войну они не любили, - да какой же нормальный человек станет её любить, - старались забыть, очиститься. Но отвязаться не могли - возвращалась она и в память, и в сердце когда хотела, как хотела. И всегда без жалости.
   И ещё немаловажный момент: у меня, в отличие от них, не было неуверенности в завтрашнем дне. Неуверенность, обида, разочарование и даже гнев - были у тех, кто ожидал, нет, не почестей великих и даже не благодарности, а хотя бы признательности и уважения от правительства и от общества. Ожидал по праву, а получал, как плевок, как оплеуху, ставшую классикой чиновничью фразу: 'Я тебя в Афганистан не посылал'. У меня, конечно же, по сравнению с ними было лучшее положение: из Церкви я ушёл на службу и на войну, и после службы и войны в Церковь возвратился. И в Церкви от меня не только не отмахнулись и не отвернулись, но напротив, поддерживали и соборно молились о моём духовном здравии и о прощении моих грехов...
   Да... Война души человеческие много калечит. - Помотал головой. - Господи, прости нас грешных, научи нас человеколюбию и миротворению.
   Отец Владимир перекрестился и замолчал.
  
   Военная служба закаляет, делает из мальчиков мужчин, это я и из своего опыта могу вывести, и по рассказам других служивших. А война, как выразился отец Владимир, души человеческие калечит. Впрочем, не только от него я это слышал. Наверное поэтому так охотно вспоминаются годы службы. И так не любят говорить о войне воевавшие, даже многие годы спустя. Война всех ранит. И даже у тех, у кого заживают раны, - рубцы и шрамы остаются, видимо, до последнего их дня.
   - Прости, батюшка, разбередил тебе душу.
   - Нет, всё в порядке. Выговориться, выплеснуть накопившееся, время от времени, только на пользу, - отец Владимир положил свою ладонь на мою и тихонько придавил к столу: жестом подтвердил сказанное. - А прочувствовал я... - поднял на меня глаза, улыбнулся, - и не догадаешься с чьей помощью...
   - Не догадаюсь, - согласился я.
   - Садиков помог, - отец Владимир опять улыбнулся и руками развёл: вот как бывает. - Слова его всплыли, и не в памяти даже, а в сердце: 'Кто вас туда гонит?! Что вы там забыли?'
   Месяца через три как в Афган прибыли, большинству из нас стало понятно, что нам совсем непонятно: что это за война, и что мы на ней делаем. Декаданс какой-то, - война ради войны. И выявилась одна наиглавнейшая задача: выжить. А чтобы выжить самому, надо убить врага. Не убьёшь врага, - враг убьёт и тебя, и твоего товарища. Это закон войны. Но на ту войну меня никто не гнал, не по приказу я убивать поехал, а добровольно.
   - Батюшка, а, положа руку на сердце: смог бы ты отказаться и не поехать?
   - Нет, - твёрдо и уверенно ответил отец Владимир. - Не смог бы. Вся рота, все мои товарищи уезжали. Как же я останусь?
   - Ну, так...
   Предложил я оправдание. Но отец Владимир его не принял.
   - Всё равно: не посылали, я сам сделал выбор.
   И я не стал больше его искушать.
   - А после того, как Садиковские слова и добровольчество своё вспомнил, что-то в моём сознании стало поворачиваться: в 'духе' уже не только врага и цель подлежавшую уничтожению стал видеть, но живого человека, у которого есть мать и отец, возможно жена и дети; и боль он чувствовал точно так же как я, и радоваться, и жить хотел, наверно, не меньше моего. И душа у него, как и у меня - от Бога. Нет, облегчения это осознание не принесло, скорее наоборот: печаль о загубленной жизни стала тяготить. Но через исповедь, через покаяние отпадала эта тягость. Сначала мелкими крупицами, а потом всё заметнее, словно отмывалась душа от осквернения.
   И ещё, что мне душевных сил и уверенности придавало: не прошлым жить, но стремиться в будущее - это примеры из святоотеческих житий. Апостол Петр, отрекшийся от Христа, апостол Павел, поначалу бывший жестоким гонителем христиан; Мария Магдалина, Мария Египетская. Все они, на какое-то время, оказались в плену, - кто человеческой слабости, кто заблуждений, кто греха. Но в искреннем стремлении к Богу и через покаяние очистились от скверны. И мне, своим примером, путь очищения указывали:
   По окончании епитимьи отец благочинный благословил в храме прислуживать. Два года алтарником был, два года псаломщиком да год без месяца - диаконом... Дивны дела Твои, Господи! - Отец Владимир улыбнулся, осенил себя крестным знамением. - Диаконил я, и зашёл к нам в храм бывший мой соратник по Афганистану, Ваня Мешков, тот который спрашивал носит поп штаны или нет; увидел меня, вызвал после службы из алтаря. Только успели поздороваться и обняться, он толком о себе не рассказал, и у меня почти ни о чём не спросил, хотя с Афгана раза два, не больше, виделись. Подзывает своих, с кем пришёл, и говорит:
   - Вот Господь нам и батюшку, в тот же день, послал. - А у самого рот от уха до уха, и уши от радости на макушку залезли. И мне поясняет. - Были мы сегодня у Правящего архиерея. Целая депутация от нашей общины к владыке на поклон пришла: священника на приход просили. А владыка отвечает: некого пока ставить, нет свободных священников. Если найдёте достойного человека, то приходите, рассмотрим вопрос о возведении в сан. Так что хватит тебе барствовать да на городских булках отъедаться.
   - Вроде, не особо барствую...
   - Это батюшка из соседнего с нашим села любит так говорить: дьяконство барство, а поповство холопство. Так что, пора из бар в холопы. Поедем к нам на село, церковь восстанавливать. Настоятелем у нас будешь.
   - Какой же из меня священник? И тем более - настоятель?
   - Забыл, что тебе в Афгане обещали, если от церковной службы отлынивать будешь? Сейчас напомню. И 'баклушку' выдам, вот только облачение снимешь, да из храма выйдем.
   Глаза у него смеются, но чувствую: разговор ведёт серьёзный.
  
   Помолчал отец Владимир, улыбнулся.
   - А ведь и прадеда моего, иерея Димитрия, в селе, куда купили... старики... того... поучили малость. Он незадолго до смерти внуку своему, дяде Игнатию, родному брату тёти Дарьи и тёти Степаниды, про то рассказывал. Жилья-то ему сразу не построили. А матушку-попадью свою с малым дитём-грудничком, - куда ж её в зиму по чужим углам мыкаться повезёшь, - оставил на время у родителей. А молодой ещё прадед был, кровь играет, плоть своего требует. Зиму да Великий пост кое-как перетерпел, а по весне не мог уже с плотью справляться. А матушка далеко, а вдовушки весёлые, игривые да податливые тут, рядом. Ну и согрешил. И, видно, не один раз. Зазвали его старики под каким-то предлогом в ригу, разостлали там тулуп на полу, на тулуп прадеда уложили, рубаху задрали да розгами немножко, так, для виду только, постегали. А, отстегавши, в ножки поклонились:
   - Ты уж прости нас, отец Митрий, за дерзость нашу. Но не на баловство ты сюда зван, а Богу на служение и нашим душам во спасение. Так что не серчай. И нас прости, - наша вина в твоём грехе есть, надо было нам понять и возраст твой и организьм молодой. Знать не зря говорят: 'Согрешают попы за наши грехи, и Бог их грехами нас карает'. Но это дело мы упустили, мы и поправим.
   Выделили ему пол-избы с посудой, столом да кроватью и подводу за матушкой снарядили. А за лето дом новый поставили.
   А с моим случаем... Порешили положиться на волю Божию: отслужили молебен и в ближайший приёмный день к правящему архиерею отправились.
   Благословил владыка, а через неделю рукоположил.
   Так меня в третий раз на церковное служение выбрали. Первый раз, когда от родни алтарником направили. В другой раз братишки на войне в 'батьки`' затребовали. А третий, вот, сюда, в настоятели. Так что получаюсь я - трижды выборный.
   Дивны дела Твои, Господи, и велика милость Твоя к нам, грешным!
   Отец Владимир медленно перекрестился, смиренно и ласково улыбнулся, и быстро как-то отрешился от застолья и разговора нашего, лицо его просветлело, и видно было: душой и мыслями своими ушёл он в некую, недоступную мне, высоту.
  
   2003/2004 г.,
   в Рождественский пост.
  
  
   ___________________________________
  
   1. "Першинг-2" (США) - оперативно-тактическая ракетная система класса "земля-земля" средней дальности. Боевое оснащение - ядерная боеголовка с изменяемым тротиловым эквивалентом: 0,3; 2; 10; 80 кт. Для поражения высокозащищенных точечных объектов был разработан проникающий в глубь земли на 50-70 м ядерный заряд. Подлётное время из Западной Европы до центра Европейской части СССР, составляло 8-10 минут, что делало их опасным оружием первого удара.
   "Хок" (Improved Hawk) - зенитно-ракетный комплекс, являлся основным ЗРК ПВО НАТО. Может поражать сверхзвуковые воздушные цели на дальностях от 1 до 40 км и высотах 0,03 - 18 км. "Найк-Геркулес" (Nike-Hercules) - стационарный ЗРК, применялся для для ПСО (противосамолётная оборона), а также для ПРО от некоторых тактических баллистических ракет класса "земля- земля", имеющих скорость полета до 1000 м/с. Батареи размещаются, как правило, совместно с батареями ЗРК "Хок", вокруг обороняемого объекта.
   4. Прыжки на корточках.
   5. Чтобы избежать внезапной встречи с противником разведгруппа, периодически или при появлении подозрительных звуков, останавливается и вслушивается в окружающую обстановку, в том числе, при необходимости, и лежа, прижавшись ухом к земле.
   6. Перемежая бег с быстрым шагом.
   9. 'Рэмбовик' - воюющий с излишней жестокостью и неоправданными убийствами.
   21. 'Баклушка' - подзатыльник.
   23. Боевые действия.
   24. Правительственные войска Афганистана, (из-за цвета головного убора).
   25. Кардан - водитель. Держать колею - ехать след в след; дополнительный шанс не подорваться на мине.
  

Оценка: 9.25*14  Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2018