ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Дьяков Виктор Елисеевич
Дорога в никуда (часть третья)

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
Оценка: 9.20*10  Ваша оценка:

   ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
  
   МЫ ВЕРНЕМСЯ
  
   Когда в начале декабря в Семипалатинске вспыхнуло восстание в частях второго степного корпуса, Анненков, ввиду того, что к тому времени регулярные силы Красной Армии уже взяли Павлодар, и находились не более чем в двух кавалерийских переходах от Семипалатинска... Атаман решил не отбивать Семипалатинск у восставших, а укрепиться на позициях в северном Семиречье, в районе Сергиополя. Он отдал приказ всем подчиненным ему частям отступать из Семипалатинской области туда.
  Иван, предчувствуя, что вслед за Семипалатинском падет и Усть-Каменогорск, а потом красные неминуемо поднимутся в горы и придут в Усть-Бухтарму... Он отпросился у самого Анненкова, когда ставка атамана временно располагалась в селе Георгиевка, неподалеку от золотых рудников Акжала и Боко. Атаман намеревался забрать с собой все добытое там золото, а рудники взорвать. Иван решил воспользоваться обстановкой и тем, что от Георгиевки до Усть-Бухтармы конному можно доехать за сутки. Атаман дал Ивану пять суток. С ним поехали еще двенадцать усть-бухтарминцев с той же целью - забрать свои семьи. Ивана прежде всего заботило, сможет ли ехать Полина, ведь она была на пятом месяце беременности. И еще одно нешуточное беспокойство не покидало его и всех ехавших с ним земляков - как Иртыш, успел ли встать на нем достаточно крепкий лед. Хоть с середины ноября и стояли морозы, ночами даже сильные, но обычно в начале декабря по льду в районе станицы можно было перейти только человеку, да и то не везде - лошадь же наверняка провалится. Так оно случилось и на этот раз, лёд, особенно у берегов, был еще довольно тонок. Потому лошадей пришлось оставить под присмотром пастуха, сторожившего на правом берегу табун станичного атамана, зимовавший здесь. Отлично зная свою реку, и где обычно лед намерзает быстрей, казаки уже налегке, осторожно, гуськом след в след перешли Иртыш по местами еще поскрипывающему льду. Выехав в середине дня из Георгиевки, они уже к концу следующего были в Усть-Бухтарме.
  Эта встреча стала одновременно и долгожданной и невеселой - никто не сомневался, что предстоит новая разлука и кто знает насколько. Ивана удивило, что из близких желание немедленно с ним ехать выразила только Полина. Мать с отцом отказались, тесть с тещей тоже. Более того, Домна Терентьевна, глядя на округлившийся живот дочери, выразила сомнение в правильности ее решения:
  - Выдержишь ли дорогу-то, доченька... верхом, да на холоду?
  - Выдержу,- ни минуты не колебалась Полина.
  Недавний разговор с Бахметьевым оказал свое влияние и на Тихона Никитича, но совсем не такое на которое рассчитывал Павел Петрович. Сам он никуда ехать и не помышлял, но отъезду беременной дочери не препятствовал.
  - Ты уж побереги ее Ваня... Внука бы или внучку увидеть, да, боюсь, не приведется,- по одутловатым щекам резко постаревшего за последние месяцы станичного атамана катились слезы.
  Иван ни словом не обмолвился о том, что он видел в станице под Петропавловском, и что именно подвигло его забрать с собой в "отступ" беременную жену. Он понимал, что и другим его родственникам оставаться в станице небезопасно. Тесть - станичный атаман, богатей, батраков эксплуатирует, отец с матерью - родители двух анненковских офицеров, один из которых командует полком, а второй руководил расстрелом ленинских посланцев-коммунаров. Но, в то же время он осознавал, что старики вряд ли выдержат столь тяжкий путь. Тем более семьи придется везти на санях, а это замедлит скорость движения. Верхом? Ну, ту же Домну Терентьевну верхом было представить сложно, ей и пешком-то по еще некрепкому иртышскому льду идти более чем опасно. Потому Иван с тщательно скрываемым облегчением воспринял отказ родителей, и его и Полины, ехать с ними.
  Прощание не могло не быть тягостным, в глазах родных стояли слезы, предчувствие, что видятся в последний раз, охватило всех. Ивану было легче, он уже успел отвыкнуть от дома. Полина переживала это болезненно, обнимала мать, отца, свекровь, свекра. Они ее заклинали быть осторожной, давали советы, как легче перенести дорогу, токсикоз... Тихон Никитич, вдруг стал просить прощения:
  - Прости меня дочка... не смог я сделать так, чтобы ты хоть ребенка родила в спокое. Прости, время такое, что и родиться на свет тяжело...
  Сначала Полина собиралась взять с собой много вещей, особенно из одежды, но потом отказалась от этой затеи - верхом все это никак не увезешь. Но деньги, деньги она взяла все, что у них были, и все что дал Тихон Никитич. Атаман предвидя, что здесь ему его сбережения уже вряд ли понадобятся, отдал дочери все золото и серебро, и самые ценные ассигнации, в первую очередь николаевские.
  Кроме Ивана взяли с собой жен еще несколько казаков, остальные нагрузились лишь теплыми вещами, да провизией. Их родители узнав, что старики Фокины и Решетниковы не поехали, прикинули, что уж если эти не едут, то им-то тем более не след особо боятся пришествия красных. Многих также отпугнула зимняя дорога, летом на "отступ" решилось бы куда больше народу...
  
  Иртыш перешли так же, как и два дня назад, когда шли в станицу. Уже на левом берегу в атаманском табуне выбрали себе лошадей для женщин, а некоторые заменили и своих строевых, поранившихся и заболевших - Тихон Никитич дал такое разрешение, куда ему было беречь собственность, которую вот-вот красные отберут. "Пострела" Полины еще с лета на пароме переправили в табун и сейчас он с радостным ржанием встретил хозяйку. Но, когда Иван его заседлал и помог жене сесть, жеребец запрядал ушами и задергал удила, ибо уже давно не ходил под седлом, и от того, что всадница, будучи беременной, да еще в зимней одежде, оказалась непривычно тяжелой. Другие женщины, хоть и не беременные, но в отличие от Полины устойчивых навыков верховой езды не имели, да и лошадей им мужья подводили первых попавшихся - выбирать было некогда. Сначала ехали очень медленно, с частыми остановками. К счастью по пути не встретились ни бандиты, ни партизаны. Но при переходе "Чертовой долины" на этот раз не повезло - попали в буран. Чтобы не быть погребенными под снегом, пришлось остановиться у сопки, с противоположной от ветра стороны и почти сутки пережидать разыгравшуюся стихию. Обратный путь занял вдвое больше времени, тем не менее, уложились вовремя, догнали Армию на исходе пятых суток уже в Сергиополе.
  Что сразу бросилось в глаза Ивану, заметно увеличившийся, и без того бывший большим обоз с беженцами. Кроме семей казаков к нему присоединись семьи бежавших из Семипалатинска купцов, чиновников и членов семей офицеров 2-го степного корпуса. Отдельные из "новых" беженцев, особенно купцы, путешествовали с относительным комфортом, на рессорных бричках, крытых повозках, некоторые везли свои пожитки аж на нескольких подводах. У Ивана сразу возникла мысль, что неплохо бы устроить Полину в одну из таких комфортабельных повозок, и чтобы там за ней могла, случись чего, присмотреть какая-нибудь женщина. Но хлопотать по этому поводу ему не пришлось. Едва они оказались в расположении армейского обоза, Полину окликнула девушка в дорогой собольей шубке и такой же шапочке. Это была Лиза Хардина. Подруги радостно со слезами долго обнимались, и тут же Полину пригласили в просторную, крытую теплой кошмой, похожей на киргизскую кибитку... целоваться там уже с лизиными родителями, отвечать на расспросы об матери и отце, выслушивать осуждение за их отказ идти в "отступ". Уж они бы их всех тут приняли и обогрели, но раз так случилось, то уж дорогую Полюшку они от себя ни за что не отпустят. Потом подруги уединились и стали чуть не взахлеб шептаться, как в старые добрые гимназические годы... А Иван, с облегчением вздохнув, поспешил сначала в свой полк, а оттуда в штаб, докладывать атаману о прибытии...
  Анненков пребывал не в лучшем расположении духа. Обстановка складывалась более чем скверная. С севера, теснимые красными, части корпуса генерала Бегича отступали вслед за основными силами. Этот "барьер" был очень ненадежен, войска Бегича могли просто обратиться в паническое бегство и, слившись с основными частями Армии, внести дезорганизацию в ее ряды. Потому атаман принял решение отступить еще дальше на юг и организовать оборону, используя складки местности на фронте в сотню верст, упираясь одним флангом в озеро Балхаш, а другим в соленые озера Алаколь и Сасыколь. Бегичу же предписывалось, как можно дольше сдерживать красных под Сергиополем. Об этом он и сообщил Ивану, сразу поставив задачу и его полку: находиться в арьергарде, прикрывать отход Армии и обоза. При упоминании обоза лицо атамана исказила недобрая гримаса, не оставлявшая сомнений - он с удовольствием бы от него избавился.
  Иван вновь поспешил в обоз и застал жену там же, где оставил, в уютной, хорошо протопленной кибитке Хардиных, по-прежнему оживленно беседующую с Лизой. Она рассказывала подруге, что ощущает и чувствует при беременности. Увидев Ивана, Лиза тактично оставила их вдвоем.
  - Поля, послезавтра вся Армия выступает на юг к Урджару. Я с полком остаюсь в арьергарде, вас прикрывать,- шепотом, чтобы раньше времени не распространять слух об отступлении сообщил Иван.
  - Как... так быстро... без всякого боя?... Но это же означает, что красные теперь точно придут в Усть-Бухтарму. Господи, что же будет с папой, с мамой?...- сразу сообразила, чем грозит очередное отступление Полина.
  - Бог даст, все образуется. Тихон Никитич, он ведь ни в чем не замешан, его и спрашивать не за что. А атаман он не назначенный, а выборный,- пытался утешить ее Иван.
  - Найдут за что, и твоих тоже. Неужто, нельзя их остановить!? У Анненкова же целая армия!- негодовала Полина.
  - Нельзя Полюшка... Я это под Петропавловском понял. У Колчака таких армий несколько было, и то они их остановить не смогли. Их намного больше чем нас, и организация у них лучше,- со вздохом покачал головой Иван.
  - А у Анненкова разве плохая организация. Я тут посмотрела, послушала... все на него надеются, боготворят, его приказы - закон,- возражала Полина.
  - Это только здесь, у атамана, он человек жестокий, волевой. А так, в большинстве других белых частей почти сплошь безвольное командование и отсутствие дисциплины...
  
  С утра 15-го декабря, по небольшому морозцу Армия, артиллерийский парк, а за ними огромный, разбухший обоз двинулись на юг. Иван с полком оставался в Сергиополе, ждать главные части корпуса Бегича, авангард которых уже начал занимать места дислокации уходивших анненковцев. Корпус Бегича тоже имел большой обоз с беженцами, только в отличие от Семиреченской Армии здесь боевые части и обоз шли вперемешку, так что со стороны казалось, что там гражданских лиц и детей больше, чем солдат и офицеров. Они отступали почти не "огрызаясь", не пытались контратаковать противника, позволяя отсекать от себя "куски", при этом остальные спешили уйти прочь, даже слыша крики о помощи расстреливаемых и насилуемых. Особенную жестокость проявляли, конечно, красные партизаны из крестьян-новоселов, активно помогавшим регулярным частям добивать белых.
  Согласно приказа, Иван должен был дождаться прихода штаба Бегича и отходить вслед за Армией. Но он при виде этого воинства понял, что если все сделает, как предписывал приказ, то красные, скорее всего, тотчас же выбьют части Бегича и из Сергиополя, и те по инерции побегут дальше. Чтобы дать время отступавшим, а фактически безостановочно бегущим частям хоть немного прийти в себя, он решил атаковать, передовые подразделения преследующих красных.
  Опыт, приобретенный под Петропавловском помог. И здесь успех атаки предопределил элемент полной неожиданности для красных. Они уже успели привыкнуть к беспорядочному пассивному бегству противника, а тут, вдруг, откуда ни возьмись, их атаковала свежие, боеспособные белые, не измученные, на сытых конях. Атака в конном строю одной сотней в лоб, скоротечная рубка и авангардная сотня красного полка обращена в бегство. Другие две сотни атакуют с флангов основные силы красных. И тут сказалось преимущество относительно свежих коней белых над уставшими от марша красноармейскими. Не выдержав натиска, красные начинают отступать. Преследовали их недолго, больше для вида. Иван отдал приказ подобрать своих убитых и раненых и возвращаться в Сергиополь. Потери для такого боя оказались невелики, двое казаков убиты, один павлодарец, второй из станицы Шульбинской из под Семипалатинска, и шестеро раненых. Красные понесли куда большие потери. По дороге назад казаки насчитали только зарубленных и застреленных шестнадцать красноармейцев, да еще добили девятерых раненых, которые не смогли уползти и спрятаться. Убитых казаков похоронили вечером того же дня на местном кладбище, а наутро, отдохнув, выступили вслед за своими.
  
  Купец Хардин ехал в "отступ" на шести повозках. Управляли им его доверенные люди, приказчики, служившие у него, имелась и прочая прислуга, жене и дочке даже прислуживала их горничная. Много чего вез с собой Ипполит Кузмич, чего там только не было, и запас продуктов, и всевозможные обиходные вещи, одежда и белье, в том числе наряды жены и дочери. Две повозки нагрузили всевозможным мануфактурным товаром, которым купец собирался торговать там, где будет суждено остановиться надолго, в Семиречье, так в Семиречье, ну а если придется уходить в Китай, то и в Китае.
  Уже более двух лет не видевшие друг друга подруги первые дни буквально не могли наговориться. Лиза, казалось, готова была этим заниматься сутки напролет. Даже некоторое беспокойство за судьбу остававшегося в Семипалатинске интендантского капитана из второго степного корпуса, с которым у нее в последние полгода были определенные отношения, не могли сильно испортить ее настроения. Но Полина, будучи раньше едва ли не такой же болтушкой и хохотушкой... Сейчас, в процессе, вроде бы непринужденного разговора под скрип колес повозки, она могла вдруг впасть в непонятную для окружающих задумчивость, отключиться от всего: она думала об Иване, возможно где-то за этой метелью ведущего бой... отце, матери, свекре и свекрови оставшихся в станице, в которую уже, может быть, пришли большевики. Ее беспокойство несколько ослабло на третий день пути - полк Ивана догнал армию, и он вскоре наведался в обоз, длинной змеей вытянувшийся по грязному снегу, тонким ковром покрывавшим почтово-земский тракт Семипалатинск-Верный.
  Основные силы и штаб Семиреченской Армии расположились в станице Урджарской. Сюда же вскоре пришло известие, что с запада через всю киргизскую степь от Кокчетава и Атбасара, через Каракаралинск на Сергиополь отступает также отрезанная от основных сил Колчака Оренбургская Армия атамана Дутова. Они безостановочным маршем преодолели около пятисот верст голой, безжизненной закаспийской степи. Была надежда, что под командованием самого войскового атамана Оренбургского казачьего войска придут более боеспособные войска, чем у того же Бегича и силы Семиреченской Армии существенно возрастут за счет оренбургских казаков. Хоть и неважно относился Анненков к Дутову, считая его одним из основных виновников поражения белых на Восточном фронте, но это известие его, несомненно, ободрило, и он решил помочь Бегичу удержать Сергиополь до подхода туда оренбуржцев. Ряд полков тут же развернулись и под командованием самого атамана вновь направились в Сергиополь, в том числе и полк Ивана. Вернулись анненковцы очень ко времени, ибо Семипалатинская группа красных в составе трех пехотных и двух кавалерийских полков, среди которых особой боеспособностью отличались кавалерийский полк имени Степана Разина, составленный из красных оренбургских казаков и пехотный интернациональный полк, где основной костяк составляли латыши... Так вот, красные наверняка бы опрокинула части Бегича, но совместными усилиями их наступление было отбито.
  Незадолго до нового 1920 года Оренбургская армия подошла к Сергиополю с запада. Увы, надежды Анненкова на усиление его армии не оправдались. Дутовцы пребывали еще в более худшем состоянии, чем корпус Бегича, и с ними пришел просто ужасающих размеров обоз с беженцами. Вскоре обнаружилось и еще ряд неприятных "открытий". С Дутовым в обозе прибыли семьи не только чинов Оренбургской армии, но и тех оренбуржцев, что с лета восемнадцатого года служили у Анненкова, вступив добровольцами в его отряд на верхнеуральском фронте. Эти семьи сразу же стали проситься, чтобы их перевели из оренбугского обоза в обоз Семиреченской армии, поближе к своим родным. Отказать испытанным боевым товарищам из своего Оренбургского казачьего полка атаман, конечно, не мог. Таким образом, обоз самой Семиреченской армии довольно существенно увеличился. Но самым ужасным оказалось то, что в Оренбургской армии свирепствовал, кося людей как косой, тиф...
  
   2
  
  Атаманы встретились в Урджаре. Анненков, уже успевший убедиться в катастрофическом состоянии дутовского воинства, издевательски предложил оренбургскому атаману возглавить объединенные силы Оренбургской и Семиреченской армий:
  - У тебя опыт, штаб, в котором заседают несколько генералов, а у меня во всей армии один генерал, я сам, и штаба как такового вообще нет...
  Дутов от такой "чести" сразу отказался:
  - Я измучен до крайности, моя армия не обеспечена ни продовольствием, ни боеприпасами. Ты же молод, полон сил, у тебя авторитет, командуй ты, а у меня болят старые раны...
  При упоминании о ранах Анненков оставил свой ернический тон и заговорил откровенно зло:
  - У тебя всего три раны, а у меня восемь, одна получена совсем недавно...
  Присутствующие при разговоре офицеры тут же разнесли слух, что брат-атаман недавно в боях под Сергиополем получил еще одно ранение, картечью в бок, но как и ранее не подал вида.
  Тем временем, преследующие Дутова от Каракаралинска два, ослабленных тем же тифом, красных полка из, так называемой, казалинской группы, были встречены аннековцами и отброшены. Но сомневаться не приходилось, получив подкрепления и передохнув, они вернутся и уже с двух сторон, с севера силами Семипалатинской группы, и с запада Казалинской, возьмут Сергиополь в "клещи". В таких условиях вести успешную оборону было сложно. Ко всему тут еще обозначилась опасность с юга. Красные в Туркестане после разблокирования железной дороге Оренбург-Ташкент получили крупные подкрепления, перебросили их в Верный и начали наступление на южный участок семиреченского фронта, который удерживали казаки-семиреки. Анненков метался между северным и южном фронтами и не мог не ощущать, как эти все усиливающие давление тиски вот-вот раздавят его Армию, внутренние силы которой начал подтачивать занесенный дутовцами тиф. Из тринадцати тысяч приведенных Дутовым бойцов, годными к бою оказалось не более четырех-пяти тысяч штыков и сабель. Остальные лежали либо раненые, либо больные. Сам Дутов самоустранился и "залечивал раны"...
  
  Иван, зная, что Новый год он с полком будет встречать на позициях, отпросился проведать жену. По дороге, на тракте, они вдвоем с ординарцем догнали изрядно забитую всевозможным скарбом кибитку, съехавшую с дороги и застрявшую в снегу на обочине. Обессилевшая лошаденка не могла ее вытащить. Рядом стоял возница и две женщины в шубах и платках. Иван подъехал, и видя, что женщины явно не мужички, учтиво спросил:
  - Сударыни, вам нужна помощь?
  - Да, пожалуйста, господин есаул, у нас лошадь совсем плохая, помогите пожалуйста вытащить нашу повозку. Вы первый кто остановился, а так все мимо едут, даже не смотрят, а у меня у самой сын офицер,- со слезами в глазах дрожащим голосом говорила одна из них, пожилая, фактически старуха.
  Обе женщины выглядели настолько измученными, что наверняка сейчас смотрелись гораздо старше своих лет, старшей можно было дать лет шестьдесят. Вместе с возницей и ординарцем Иван помог таки лошаденке вытянуть нелегкую кибитку с обочины на дорогу. Все это время вторая женщина, та, что помоложе, внимательно из под своей пуховой шали смотрела на Ивана. После того, как он сообщил, что они могут ехать дальше, она вдруг обратилась к нему?
  - Вы меня не узнаете, есаул?
  - Иван внимательно пригляделся к женщине - на вид лет тридцать, худощавое, нездорового цвета лицо, сухая кожа... и похоже, что сравнительно недавно она остриглась в качестве профилактики от тифа, и потому волосы еще не отросли, по этой причине она, видимо, на людях никогда не снимала шали. Шуба-барнаулка, скорее всего, когда-то сшитая на заказ по фигуре, сейчас была ей явно велика. Что-то отдаленно знакомое, из-за непреодолимой толщи произошедшего за последние несколько лет, искоркой вспыхнуло в сознании Ивана и тут же погасло. Нет, он решительно не мог припомнить эту женщину.
  - Ну, вспомните же, Оренбург... я Катя, тогда носила фамилию Рябоконева. Неужели не помните?!- женщина спрашивала почти с отчаянием и обидой.
  И только услышав имя, он вспомнил. Имя Кати Рябоконевой тогда не сходило с уст едва ли не всех юнкеров Оренбургского училища. На балах, чтобы танцевать с ней, тогда писаной красавицей, юнкера записывались в очередь. Она училась в одной из трех женских гимназий Оренбурга и была дочерью войскового старшины, занимавшего не последнюю должность в штабе Оренбургского казачьего войска. Оренбургские барышни, особенно симпатичные, были очень привередливы. В основном дочери казачьих офицеров, они отлично разбирались, что из себя представляет то или иное казачье войско, и если сами путались, то их родители вполне могли объяснить, что их ожидает, если выйти замуж за юнкера, который после выпуска уедет, например служить к себе в Забайкалье, или на Дальней Восток. По этой причине особым "спросом" на балах, устраиваемых в юнкерском училище, пользовались либо местные оренбуржцы, либо заведомо "богатые" кубанцы и уральцы. Сибирцы, котировались весьма средне, а с учетом того, что Иван и танцор был так себе, на балах он в основном, что называется, "простаивал". И тем не менее, королева тех балов Катя Рябоконева почему-то его запомнила, а вот он ее... Что с ней стало, ведь она ровесница его Полине и ей всего-то 22 года, а выглядит... Нет, Иван ни за что не узнал бы в этой убогой беженке ту роскошную барышню, из-за которой соперничало столько юнкеров с его курса, считали за честь станцевать хотя бы один танец с ней...
  - Что?... Катя... вы!? Извините, как же, как же, конечно... Но столько лет прошло. У меня на лица вообще память слабая, извините... А вы, надо думать, с обозом атамана Дутова прибыли?... Постойте, вы же замужем за Костей Епифанцевым. Вы, наверное, сейчас к нему и едите,- догадался Иван
  - Да-да, к нему, вы его давно видели... он здоров... он!?...- это подскочила уже вторая женщина, по всему мать Кости.
  - Да как вам сказать, ведь мы в разных полках служим... Но вроде с ним все в порядке, он у нашего атамана в оренбургском полку, сотней командует... Видите ли, я с ним наверное уже месяца два как не виделся,- признался Иван, чувствуя некую неловкость от того, что не может сообщить жене и матери своего сокурсника ничего существенного о нем, и поспешил перевести разговор в более деловое русло, стал расспрашивать о том, как они добирались от Оренбурга...
  Как и следовало ожидать, обе женщины преодолели с отступающей армией Дутова тяжелейший путь через голую пронизываемую зимними ветрами киргизскую степь. В дороге от тифа скончались отец и мать Кати. Иван взялся проводить женщин до обоза Семиреченской армии, откуда они уже вполне могли дать знать на позиции, где дислоцировался оренбургский полк, своему сыну и мужу...
  
  Хардины с пониманием отнеслись к три недели не видевшим друг друга супругам. Они сделали все, чтобы те могли уединиться... Хардины путешествовали не просто с комфортом, например, с туалетом внутри, а с невиданными удобствами, из которых "вершиной", конечно же являлось то, что одна из кибиток была оборудована так, что в ней можно принимать ванны. По этой причине в друзья к ним набивалось много всякого беженского народа, но в свою "походную баню" Хардины кроме, конечно, Полины и своих приказчиков никого не пускали. Естественно, вымылся там и Иван... вместе с Полиной. После совместной ванны, смыв с себя "пуд" походной грязи, Иван, посвежевший, в чистом белье, прихлебывая душистый чай, рассказывал Полине, как встретил жену и мать своего однокашника. Рассказал, о том, что они пережили в дороге и как неважно выглядят... Полина со своей стороны выразила бытовавшее среди беженцев общее мнение:
   - И как же их атаман довел свою армию до такого жалкого состояния? Все просто возмущены. Привел тифозных, совершенно никуда не годных людей, и это называется генерал...
   Иван в ответ несогласно покачал головой:
   - Нельзя так строго судить Поля. Я хоть лично не знаком с Дутовым, но еще в училище много о нем слышал. Он ведь буквально за год до моего поступления ушел оттуда. Все юнкера, кто у него учились, в один голос отзывались о нем, как о прекрасном преподаватели и редкой души человеке. Просто не каждый хороший человек и даже отличный педагог способен руководить, когда вокруг такой хаос, командовать той же армией. Дутов, видимо, не может, а Анненков, про которого вряд ли можно сказать, что он душевный человек, зато он может отлично командовать в любой, даже самой тяжелой обстановке, как говорится, каждому свое...
  
  Вскоре после свидания с Полиной Ивану по возвращению в полк пришлось лично участвовать в серьезной сабельной сшибке. Первопричиной данного событии стала гибель разъезда состоящего из казаков усть-каменогорского полка, случившаяся где-то за несколько дней до того. Полковой разъезд обнаружил в степи конную разведку красных, численностью не менее взвода. Казаки стали неспешно рысью уходить, "заманивая" противника поближе к расположению основных сил полка. Урядник, старший разъезда, почему-то решил, что это обычный взвод красных кавалеристов, набранных из мобилизованных крестьян, которых они презрительно именовали "ездящей пехотой". Но на этот раз он непоправимо ошибся, то были "каширинцы", красные оренбургские казаки из знаменитого полка Степана Разина. Красные сразу пустили коней в намет и стали быстро настигать вовремя не перешедших с рыси на галоп белых. Догнали они их в степи и всех без остатка изрубили. Когда Иван увидел привезенные в расположение полка тела казаков из того разъезда, он по "качеству" сабельных ударов сразу определил, что у противостоящего им противника наряду с "ездящей пехотой" появились искусные и беспощадные рубаки, казаки, перешедшие на сторону большевиков. Эта "летучая красная разведка" еще два раза в течении недели так же без остатка "вырубала" разъезды белых, правда уже не из полка Ивана, после чего за ним стали "охотиться", но сначала безуспешно...
  На этот раз разъездом командовал немолодой вахмистр из станицы Уваровской, и он издали успел заметить "летучий взвод" и заблаговременно начать отход... Что заставило красных опять во весь опор начать преследование, хотя до "беляков" было и приличное расстояние, и они сразу стали уходить, что было мочи, нещадно нахлестывая коней? Может быть, их удачливость и неуловимость вскружила каширинцам голову, может понадеялись на своих отличных лошадей... Впрочем, они и на этот раз почти догнали белых, когда опытный вахмистр, срывающимся от быстрой скачки и естественного страха за жизнь голосом, приказал стрелять и начал стрелять сам... Стреляли не столько для того, чтобы попасть в преследователей, сколько для того чтобы их услышали свои. И они услышали. Иван понял из раздающейся издалека беспорядочной стрельбы, что там происходит боестолкновение и лично повел находящуюся под седлом дежурную полусотню на звук выстрелов... Если бы каширинцы не догнали разъезд, живы бы остались и те и эти, но они его догнали...
  Иван увидел уже конец драмы, двое красных гнали по полю припадавшего на одну ногу уже обезоруженного вахмистра, последнего оставшегося в живых из того разъезда. Они, видимо, намеревались как-то по-особому половчее его разрубить. Но тут красные заметили скачущих на них белых, потому вахмистру посчастливилось остаться в живых. Уйти, на уже измученных довольно долгой погоней лошадях, у красных не было никакой возможности, и они решили принять бой с вдвое превосходящими их числом белыми...
  Оренбургские казаки в отличие от сибирских не все встали за белых. У них имело место довольно сильное имущественное расслоение на казаков зажиточных и голытьбу, и естественно голытьба "клюнула" на большевистскую агитацию, обещавшая, что "кто был никем, тот станет всем". Но они тоже с малых лет учились скакать на коне и владеть шашкой. А то, что в том взводе были собраны, несомненно, лучшие из лучших в боевом ремесле стало ясно сразу, как только искры посыпались от звонкого лязгания, соприкосновения клинков. Особым искусством управления конем и владения шашкой отличался командир того отряда. В ходе бешеной рубки, длившейся безостановочно минут десять, он лично сумел зарубить двух белых казаков, в том числе одного усть-бухтарминца. К тому времени численное превосходство белых начало сказываться - почти половина коней каширинцев уже не имели в своих седлах всадников и разбегались кто куда, некоторые волоча за ноги застрявшие в стременах своих обездвиженных хозяев. Красный командир в черной папахе с красной лентой наискось, видя такое, решил попробовать уйти и нещадно пришпоривая взмыленного коня, поскакал проч. За ним устремился ординарец Ивана и на более свежей лошади быстро стал его нагонять... Каширинец остановился, неожиданно резко развернул коня и ловким движнием шашки отведя клинок преследовавшего, острием ткнул его прямо в горло. Встречное движение было настолько сильно, что клинок застрял в шейных позвонках и каширинец довольно долго извлекал его, уже из горла лежащего навзничь ординарца Ивана... Иван оказался ближе всех. Почему-то произошедшее его, всегда в бою невозмутимого, буквально взорвало. Этот красный в ходе скоротечного боя уже зарубил подряд трех его подчиненных. Конечно, надо было бы убить его либо из карабина, или догнать сразу нескольким казакам... Но Иван решил, что красный казак должен погибнуть так как он убивал сам, должен быть зарублен и зарублен им лично. Ничем не оправданный риск, но Иван в тот момент не владел собой. Похоже, понял это и каширинец, понял что его не будут стрелять, а будут рубить, и скорее всего решил продать жизнь подороже, и конечно обязательно убить этого офицера, который так горячо на него кинулся... Единственно, что не учел красный казак, что Иван учился в Оренбургском юнкерском училище и отлично знал все секретные сабельные приемы оренбургских казаков, в том числе и тот, который решил применить каширинец на этот раз. Он не стал встречать Ивана лоб в лоб, и состязаться с ним в сабельном фехтовании, он вроде бы стал убегать и в момент, когда противник его настигал, мгновенно покинул седло и скакал уже стоя ногой в одном стремени, и как бы присев, спрятавшись за конем. Это позволяло отгородиться от преследователя и заставить пролететь того мимо. Затем, едва оказавшись сзади, он тут же бы вновь вскочил в седло, и уже рубил ничем не защищенную спину противника. Противоядие здесь было одно - без жалости рубить коня, или, что вообще крайне рискованно, рубануть по почти невидимой руке, которой всадник, спрятавшийся за конем, держится за луку седла. Но последнее было сопряжено со слишком большим риском - то ли попадешь, то ли нет. Рубить коня оно, конечно, куда надежнее, но для казака рубить коня, даже того, что под врагом!... Иван не смог ударить шашкой коня, он ударил по луке седла и попал, напрочь отхватив сразу все побелевшие от предельного усилия пальцы каширинца на его левой руке. Тот с диким криком повалился, едва успев выпростать ногу из стремени, вскочил, выпученными глазами посмотрел на свою изуродованную ладонь, и отбросив шашку которую сжимал правой, стал спешно доставать маузер из деревянной коробки ... Но одной рукой это было делать неудобно, да и Иван не дал ему для этого достаточно времени, он тоже умело владел конем, успел развернуться и на полном скаку рассчитанным, с детства отработанным ударом наискось раскроил череп командиру "летучего отряда" из красного полка Степана Разина...
  
  Обозы, беженцы... ничто так не раздражало Анненкова. Он видел, что даже его верные атаманцы, у которых в обозе находились семьи, постоянно стремились в тыл, проведать жену, детей, стариков. Обоз сковывал армию, влиял на моральный дух. Люди расслаблялись, казак, проведший ночь в обозе с женой, возвращался в строй не совсем таким, каким был до того. В его сознании семья уже занимали основное место, отодвигая брата-атамана на второй план. И еще одна "головная боль" мучила атамана. Он смог обособить свои полки, чтобы они не мешались ни с дутовцами, ни с людьми Бегича. Это позволило избежать заражения его основных сил микробами разложения. Но одно подразделение разложилось полностью и из числа его "родных". Это был карательный "отряд особого назначения" подчинявшийся начальнику контрразведки есаулу Веселову. В условиях, когда уже нет нужды подавлять бунты плоховооруженных крестьян, сжигать деревни, казнить, пороть, насиловать... а приходилось отбивать атаки регулярных, хорошо вооруженных войск противника, ходить в контратаки, нести изнуряющую караульную службу, не спать ночами, мерзнуть, рисковать быть зарубленным в сабельных сшибках... Для этого опасного, тяжелого и нудного ратного труда каратели оказались совсем непригодны. После того, как они пару раз обратились в паническое бегство, оголив фланг кирасирского полка, которому были приданы, атаман приказал отвести этих "лихих" вояк в тыл, подумывая о суде над наиболее "отличившимися", с последующим назидательным расстрелом. Так он поступал всегда. Но обстановка вдруг подсказала совсем другое решение наболевших вопросов - возможность избавиться одновременно и от не желавших воевать на передовой карателей, и от отосточертевшего обоза, по рукам и ногам вязавшего Армию.
   3
  
  Карательный отряд есаула Веселова насчитывал около сотни человек, среди которых было немало разжалованных за различные преступления офицеров, унтер-офицеров, вахмистров, урядников. Они в основном беспробудно пьянствовали, не слушали ни чьих приказов. Все ждали, что вот-вот крутой и скорый на расправу атаман отдаст приказ всех их во главе с Веселовым поставить к стенке. Но тот чего-то медлил. Более того, незадолго до Нового года он отдал распоряжение отряд из прифронтовой полосы отвести в тыл и будто бы невзначай каратели, не дойдя до места назначения, остановились неподалеку от расположения армейского обоза. Так же, вроде бы случайно, лагерь беженцев и та часть обоза, которая усиленно охранялась, где размещались возы с боеприпасами, продовольствием и фуражем... они оказались разделенными и находились в десяти верстах друг от друга. Таким образом, отряд Веселова оказался рядом с беженцами, охрану которых осуществлял бывший ВРИД начштаба штабс-капитан Сальников с полутора десятками легкораненых казаков...
  В степи зимой частенько случаются бураны. Бурной выдалась и новогодняя ночь. Неделю перед тем стояла оттепель, но где-то к вечеру 31-го декабря повалил снег и подул порывистый восточный ветер, закрутивший снежную круговерть. Полина с семьей Хардиных находилась в их походной юрте-кибитке. С приближением двенадцати часов ночи разлили шампанское. Пили за новый 1920-й год, за то чтобы он стал более счастливым, чем уходящий, ну и, конечно, за тех, кто с оружием в руках наперекор судьбе и всем невзгодам противостоят большевикам. Полина не пила, лишь когда пили за Ивана, она чуть пригубила. Врач из армейского госпиталя, у которого она консультировалась, категорически запретил ей всякое спиртное... В соседних повозках и палатках беженцы всяк по своему пытались отпраздновать Новый год. Начальник лагеря штабс-капитан Сальников, тоже встречал праздник со своими женой и дочерьми. Подчиненные ему караульные не захотели мерзнуть на улице, и, спрятавшись в возу с сеном, распивали припасенный самогон. Лагерь фактически никто не охранял. Да и как предвидеть, что для беженцев, находящихся в глубоком тылу Семиреченской Армии, где совсем недавно до основания выжжена красная зараза и никаких партизан просто быть не могло... Что смертельная опасность для них исходит на этот раз вовсе не от красных.
  
   Веселовцы пьянствовать начали еще с полудня. Новый год встретили стрельбой, дикими криками и залихватским свистом. Арапов сквозь толщу метели посматривал в сторону лагеря беженцев, располагавшийся всего в полутора верстах. И когда один из "соратников", перехватив его взгляд, вожделенно крикнул:
  - Эх, сейчас бы еще баб пощупать-помять!
  Арапов с готовностью поддержал:
  - Не плохо бы... А что братцы, не сходить ли нам в гости, чем вхолостую самогонку жрать. Может там найдутся такие, кому скучно Новый год одним встречать!?
  Кто-то попытался отговорить, кто-то отказался, но с полсотни охотников набралось. Каратели без оружия не ходили никогда, привычно захватили его и на этот раз. Есаул Веселов лежал мертвецки пьяный, но это ничего не меняло, даже если бы он был трезв, удержать бы никого не смог. Эти человекообразные существа в таких ситуациях повиновались только животным позывам своего организма. Да, они боялись атамана, но спиртное заглушило и этот страх, к тому же и шли-то вроде бы с мирными намерениями, разделить новогоднее празднество со скучающими без мужчин женщинами, коих в обозе пруд пруди.
  Пьяная орава беспрепятственно вошла в лагерь, стреляя в воздух, размахивая револьверами и бутылками с самогоном. Переполошив всех, они разбрелись по повозкам, палаткам, шатрам, юртам, бесцеремонно вторгаясь в компании, где большую часть составляли женщины. Их где принимали, где отвергали... Арапов искал конкретных людей - семейство купца Хардина. И цель бывший хорунжий преследовал вполне определенную - он знал наверняка, у купца есть деньги, большие деньги. Он уже давно сообразил что с "белым делом" кончено, а раз так, то с его "заслугами" оставаться в красной России равносильно самоубийству. Значит надо уходить за кордон. А там без денег делать нечего. К дочери Ипполита Кузмича у Васьки имелся и личный счет - ее он считал основной виновницей своего разжалования. Именно Лиза, когда расследовали убийство совершенное им на балу, и свидетели-офицеры из чувства солидарности стали его всячески выгораживать, а многие барышни просто испугались свидетельствовать против него... Так вот, именно Лиза дала исчерпывающие показания. Потому мстительный Арапов вынашивал план, как сразу "прихлопнуть" двух зайцев. Ему нужна была паника в лагере беженцев, под прикрытием которой он и намеревался сотворить свое черное дело. Для этого он добыл у провиантского вахмистра, с которым имел "дела", сбывал ему награбленное в карательных "экспедициях"... Так вот, он закупил много самогона и с его помощью "подготавливал" сотоварищей, сам лишь притворяясь пьяным. В нужный момент он подбил их идти в лагерь беженцев, где нетрезвые, привыкшие к насилиям каратели должны показать себя "во всей красе". Разыскать походную кибитку Хардиных было несложно, у них у одних из немногих сверху имелась небольшая труба от печки-буржуйки, из которой тянуло сбиваемым ветром на сторону дымком. Арапов постучал в дверцу. Когда ему открыли, довольно вежливо попросил разрешения войти...
  Здесь встречали праздник в семейном кругу, отец, мать, дочь и Полина, тоже фактически родная. Своих молодых приказчиков, выполнявших сейчас обязанности возниц, и горничную Ипполит Кузмич отпустил встречать Новый год, кого к друзьям, знакомым, кого к девицам, с которыми они успели познакомиться, либо в пути, либо знали еще по Семипалатинску. Все способствовало осуществлению замыслов Васьки, семья купца вся в сборе и без посторонних... почти. Это почти означало, что Арапов никак не ожидал увидеть тут же и Полину. Не показав и тени колебаний, Васька по прежнему вежливо обращался к хозяевам, припоминая уроки этикета, когда-то преподаваемые ему в кадетском корпусе:
  - Милостивый государь и милостивые государыни, не соблаговолите ли вы пригласить к своему столу и очагу бедного, замерзшего казака? А то я Бога молю, хоть кого-нибудь знакомого встретить. И вот, какое счастье, Ипполит Кузмич, Антонина Власьевна, Елизавета Ипполитовна, и даже вы здесь, Полина Тихоновна... честь имею. Соблаговолите, ради Христа... О, гляжу у вас даже шампанское имеется. Кажется, сто лет не пил шампанского, вкус позабыл, только помню, что-то неземное...
  Хардин был крайне смущен. Он, конечно, слышал пальбу и крики с улицы, но не обеспокоился, и успокоил женщин. Он подумал, что в лагерь прибыли фронтовики, отпущенные на Новый год в семьи, и теперь вот они, таким образом, сигнализируют о прибытии своим родственникам. Но, увидев Арапова и отлично зная, где в данный момент "служит" сей тип, купец понял, что за "фронтовики" пришли в лагерь. Тем не менее, он не решился отказать бывшему хорунжему, помня еще по осени 18-го года, когда тот был вхож в их дом, его буйный норов и несдержанность.
  - Ну что ж, прошу... присаживайтесь, откушайте с нами, выпейте, Василий Васильевич,- миротворческим тоном пригласил непрошенного гостя к столу Ипполит Кузмич.
  Несмотря на гудящую от березового пламени печь внутри кибитки было довольно прохладно, так как ветер задувал во все щели и за столом женщины сидели в накинутых на плечи шубках. До того довольно оживленная беседа с появлением Арапова прервалась, и воцарилось напряженное молчание. Тем не менее, бывший хорунжий вроде бы проявлял самые мирные намерения. Он расстегнул свой полушубок, снял папаху, предварительно стряхнув с нее налипший снег, перекрестился на образ, взял поданный хозяином бокал с шампанским:
  - С Новым годом, и за здоровье присутствующих дам!
  При этом тосте, Лиза состроила презрительную мину на лице. Провозглашать здравие дам, когда год назад, публично, как собаку застрелил ни в чем не повинную девушку...
  
  Арапов не сомневался, что изображать благовоспитанность ему придется не долго, ибо, вот-вот должен произойти какой-нибудь инцидент, который неминуемо перейдет в столкновение с обязательным применением оружия и кончится кровью и насилиями. Он хорошо знал нравы своих "сослуживцев" по карательному отряду, как легко и быстро, особенно будучи пьяными, они стервенеют, рубят и стреляют без разбора - он и сам был одним из них. Наверняка они станут нагло навязываться в уже сложившиеся компании, приставать к женщинам и сцепятся с такими же пьяными легкоранеными казаками, отпущенными из госпиталя к семьям. Так же вполне вероятно, что кто-то из казачек, чьи мужья сейчас держат фронт, бросят заслуженный упрек "опричникам", пьянствующим в тылу, и тогда...
  Васька ждал, когда в лагере начнется заваруха, и на фоне стрельбы и всеобщего шума на крики семьи Хардиных никто уже не обратит внимания, а может и не услышат. Он приставит наган к голове купца и заставит отдать все ценности и деньги, а потом, если шум в лагере будет продолжаться достаточно долго, свяжет отца и мать и на их глазах изнасилует дочь. Дальше по обстоятельствам, либо отдать все семейство своим сотоварищам, к тому времени уже ставшими в лагере хозяевами, а самому найти коня и скрыться... Если же опричникам не повезет и они не смогут овладеть лагерем, он просто перестреляет все семейство и опять же скроется... Но нежданное присутствие Полины, заставило Арапова на ходу менять заранее продуманный план...
  Васька всегда завидовал Ивану. Тот и в корпусе был в отличие от него на хорошем счету, и благополучно окончил его, и в юнкерское поступил, потому и офицером он стал раньше его, и в чинах опережал... и женился на первой невесте в станице. А сейчас их вообще не сравнить, Васька разжалованный рядовой казак, презренный "опричник", а Иван есаул, комполка, на хорошем счету у Анненкова. И еще, Арапов уже давно, по-своему, по-хулигански, или как это говорили в Бухтарминском крае, по варначески жаждал обладать Полиной. Но еще никогда ему и близко не выпадало такой возможности. Об этом ему только и оставалось, что мечтать. И вот, наконец, такая возможность представилась.
  Полина, увидев Ваську, не испугалась, лишь посетовала про себя, что их такое относительно уютное празднество нарушено. Но Васька вел себя вполне учтиво, и она перестала о нем думать. Ее мысли блуждали далеко, за этой многоверстной стеной сплошного бурана, в степи под Сергиополем с Иваном, в милой Усть-Бухтарме, с родителями. А Васька, жадно проглатывая поставленную перед ним еду, умудрялся одновременно энергично двигать челюстями и незаметно исподлобья не отводить от нее глаз. С уже сильно заметной беременностью, еще более округлившей ее, в накинутой на плечи короткой беличьей шубке, она ему казалась желанной как никогда прежде. Он успевший познать за свою недолгую жизнь очень многих женщин, самых разных национальностей и сословий, часто их просто насиловавший... он уже давно исподволь думал о ней, он хотел ее всегда и сильнее кого бы то ни было. И вот сейчас, это наконец могло свершиться, он осуществит свою самую вожделенную мечту, он не просто овладеет ею, он возьмет ее силой, и не только... он нанесет смертельное, несмываемое оскорбление ненавистному Ивану. Эта мысль вытеснила из головы все прежние расчеты, хотя о золоте купца Хардина Васька, конечно, не забыл...
  
  Штабс-капитан Сальников, выпив несколько рюмок плохого самогона, почему-то решил, что со своей малочисленной инвалидной командой сумеет утихомирить все более наглевших незваных гостей. Поводом же послужило откровенное приставание одного из "опричников" к его старшей дочери. Сальников сначала кинулся на хама с кулаками, затем, выскочив из палатки, стал звать своих караульных. Его тут же свалили и начали избивать. Несколько караульных и присоединившихся к ним "лазаретных" отпускников все же поспешили штабс-капитану на помощь. Началась драка, перешедшая в стрельбу. Сразу застрелили двух "опричников" и одного "лазаретного". Каратели, уже давно томившиеся от вынужденного "простоя", моментально озверели. А убивать и насиловать, им по большому счету было все равно кого, для них уже давно ничего не значили такие понятия как честь, семья... Главное, получить хотя бы сиюминутные животные удовольствия, причинять страдания другим - это им нравилось более всего. Они уже настолько привыкли, что не могли без этого обходиться, как пьяница без спиртного, а кокаинист без кокаина...
  Сальникова сразу убивать не стали. Поступили как обычно, когда наводили "порядок" в новосельских деревнях. На глазах отца прямо на снегу изнасиловали жену и обеих дочерей не пожалев и двенадцатилетнюю младшую. Тем временем вакханалия насилии охватила уже весь лагерь, оказавшийся в руках извергов, которых атаман держал на службе, потому как мало кто из нормальных людей согласился бы на такого рода "работу", которую он хоть и не одобрял, но считал необходимой - наводить животный страх на непокорное население, подрывая жестокостью его волю к сопротивлению.
  Арапов, как только понял, что в лагере началось то, что он с таким нетерпением ждал, прекратил играть в галантность и со словами: "Ну, вот и кончен бал",- выхватил наган и ударом рукоятки в лоб оглушил купца. Когда Антонина Власьевна закричала и бросилась к упавшему мужу, он хладнокровно сначала трижды выстрелил в нее, а потом столько же в онемевшую от ужаса Лизу. Васька собирался насиловать Полину, насиловать долго и изощренно потому... потому ни Лиза, ни жена купца ему были уже не нужны. Сам же Ипполит Кузмич был еще нужен, он должен был быть приведен в чувство потом, после Полины, чтобы сообщить под страхом смерти, где лежат его золото и деньги, если ему не удастся найти их самому. Но сначала Полина и только она...
  Полина стояла в углу кибитки, чуть наклонив голову, застыв в оцепенении с едва не выскакивающими из орбит глазами.
  - Ну, что Полина Тихоновна?... Пожалуйте. Теперь, надеюсь, нам уже никто не помешает,- хищно скалил зубы Арапов.- Прошу раздеваться... Или вам помочь?
  Дверь кибитки кто-то рванул с такой силой, что отлетел внутренний засов, в проеме из вьюжной ночи появился рослый опричник в распахнутом тулупе, с шальными глазами... Но увидев Арапова и окровавленные распростертые тела остановился в нерешительности.
  - Пошел отсюда... это все мое!!- жутким фальцетом заорал Васька. Иди других ищи, здесь баб полно... все наши будут!
  Но "опричник" застыл в дверях, таращился и не уходил.
  - А ты это... Арап... ты, что же их тут всех раскассировал?... А эту чего ж оставил? Не вишь она ж брюхатая... а на морду да... на морду ничего, и буфера подходящие...
  Полине от последних слов, сопровождаемых протягиванием длинной руки к ее груди, сразу вышла из состояния ступора, она отбросила руку и кинулась прочь, мимо пьяно качнувшегося в сторону "опричника".
  - Стой сука!- рванулся следом Васька, отбрасывая мешающего ему пьяного.
  Откуда взялись силы у Полины, которая до того, мучимая токсикозом, даже ходила с определенными трудностями? Но сейчас она легко и быстро бежала сквозь пургу и снег, инстинктивно бежала туда, где была сооружена временная конюшня с коновязью... А вокруг шел настоящий погром и разграбление победителями вражеского лагеря. Пытавшихся сопротивляться, тут же рубили и стреляли, стоял стон плачь пронзительные детские крики, мольбы о помощи. Женщин выволакивали из палаток, юрт, кибиток, валили на снег, срывали одежду... а кто-то под шумок набивал заблаговременно приготовленные переметные сумы и мешки ворованным.
  Полина без платка, одев на бегу шубку в рукава, добежала до коновязи. Ей сразу, почуяв хозяйку, ржанием отозвался "Пострел". На нем не могло быть седла, но уздечка, которой он и был привязан, имелась. Дрожащими руками Полина отвязала своего коня. Чтобы сесть на него в ее нынешнем положении, да еще без седла пришлось вспомнить давно забытые цирковой трюк, которому она еще до замужества довольно долго пыталась научить "Пострела". Тогда она почти добилась своего, жеребец хоть и не всякий раз, но, подгибал ноги и ложился по ее команде. Но даже тогда, в период регулярных тренировок, конь выполнял команду не чаще чем через раз, а теперь, когда с тех благословенных дней минуло столько времени...
  - "Пострел"... ложись!!- не своим голосом закричала Полина.
  Жеребец вздрогнул всем телом, заволновался, и, видимо, отчаянный пронзительный голос хозяйки непонятным образом заставил его вспомнить забытую науку - он послушно подогнул передние ноги...
  Арапов, не зная расположения лагеря и тем более намерений Полины, потерял ее из виду, что было не мудрено в этой мешанине, состоящей из темени, снега, ветра, мечущихся людей, пламени запаленной кем-то юрты. Он и сам заметался, не зная куда кидаться... Но когда Полина отдавала приказ "Пострелу", он услышал, распознал ее голос и побежал на него. Когда подбежал к коновязи, Полину уже верхом на неоседланном жеребце, подняв воротник шубки скакала прочь из лагеря. Арапов схватил первую попавшуюся лошадь, оторвал от коновязи, вскочил на нее и поскакал следом...
  
  В штабе Семиреченской Армии размножали на гектографе новогодний приказ атамана:
  "В первые день нового 1920 года, поздравляю все войска Отдельной Семиреченской Армии, желаю счастья и успехов в ратных делах. Твёрдо верю и надеюсь, что наступающий Новый год будет для нас более счастливым, чем конец старого года. Успех красных на нашем Восточном фронте еще не означает полной победы большевизма. Пусть каждый помнит, что мы боремся за восстановления Права, Закона, что в этом деле с нами Бог!"
  Где-то к полудню, когда, наконец, утихла пурга, пришло неожиданное и ужасное известие. В степи казачий разъезд нашел полузамерзшего мальчишку на коне, сына хорунжего Атаманского полка, который сумел ускакать из лагеря беженцев, когда его громили озверевшие "опричники". В лагерь сразу послали полусотня из резерва... а потом госпитальную бригаду. Атаман вызвал Степана Решетникова, чья сотня неделю назад сменилась на фронте и теперь в качестве отдыха несла службу по охране штаба, складов и тыловых служб.
  - У твоего брата среди беженцев была жена?- спросил атаман, лицом не выдавая никаких чувств.
  - Да, брат-атаман. Тама она, находится вместе с знакомым ей семейством купца из Семипалатинска. Дозволь, съездить туда, узнать, что с ней опосля этой ночи.
  - Нет... лучше отправь нарочного к брату в полк. Вот я подписал приказ, что он назначается командиром конной группы. Пусть берет одну сотню со своего полка и срочно выступает на перехват этих мерзавцев. Пленных может не брать. Я думаю, он лучше всех сумеет их наказать,- атаман подал бумагу.
  
   4
  
  Иван, превозмогая дурные предчувствия, как на крыльях летел во главе сотни к месту расположения лагеря беженцев. На сборы и преодоления расстояния почти в сотню верст ушло не более пяти-шести часов. По дороге к его сотне присоединялись офицеры и казаки других частей, у которых в лагере были близкие. Когда подъезжали, отряд насчитывал уже более двух сотен человек и сзади нагоняли еще. Только инерция железной анненковской дисциплины удержало большую часть личного состава боевых частей от того, чтобы не сняться с позиций и поспешить узнать о судьбе родных, и если потребуется отомстить. Еще не протрезвевших "опричников" на месте их дислокации обнаружили не более половины. Есаул Веселов ничего вразумительного сообщить не мог, лишь растерянно лупал глазами и повторял:
  - Братцы...! Христа ради... я не при чем... я весь день пьяный... спал я!...
  Остальные, схваченные здесь же "опричники" заплетающимися языками оправдывались, божились, что в лагерь не ходили. Тут же из лагеря беженцев с обнаженной шашкой во весь опор прискакал подхорунжий, успевший доскакать туда и обратно. В лагере он нашел зарубленными свою мать и невесту. Он, ни говоря, ни слова, наотмашь снес голову Веселову, затем врезался в кучу прочих "опричников". Те врассыпную кинулись в степь, их нагоняли, рубили...
  - Всех они там, всех... баб, детей, стариков... христопродавцы! Руби их ребята!- кричал озверевший от горя подхорунжий.
  Иван не стал взывать к порядку, его трясло от напряжения, он не знал, что его самого ждало. Он молил Бога... В лагере все кинулись искать своих, но тут уже поработали санитары, отделив раненых от убитых. Иван разыскал знакомую ему кибитку Хардиных - но там никого не обнаружил, только следы крови на полу. Потом побежал в большую палатку, куда складывали трупы. Там увидел Ипполита Кузмича с перебинтованной головой. Купец тихо не то скулил, не то плакал над телами жены и дочери. Добиться от него, где Полина оказалось невозможно - у купца от удара по голове и горя явно повредился рассудок, он не узнавал Ивана. Иван кинулся туда, где располагались раненые... Он метался по лагерю, но Полины нигде не было. Нашел одного из приказчиков Хардина, но тот тоже ничего не мог ему сообщить... Наконец, в госпитальной палатке, его окликнула жена офицера из его полка. У женщины были забинтованы голова и рука, но она находилась в полном сознании, хоть и с мертвенно бледным от кровопотери лицом:
  - Вы... вы есаул Решетников... жену ищите... она у вас беременная?... Я видела, как она верхом ускакала. За ней один из них погнался, туда,- она слабо махнула здоровой рукой в сторону горного хребта Тарбагатай, чьи предгорья начинались верстах в трех-четырех севернее лагеря.
  Иван побежал к коновязи и сразу распознал следы подков "Пострела" с клеймом усть-бухтарминской кузни. К горам уходила одна единственная "поднятая" над остальной степью дорога. То был санный путь хоть и изрядно заснеженный бураном, но верхом по нему вполне можно было ехать. По сторонам же от дороги, степью невозможно было ни конному проехать, ни пешему пройти - сплошные сугробы и заносы. И на дороге тоже, хоть и не сразу, Иван различил два припорошенных конских следа "Пострела" и еще чей-то.
  Передав команду прибывшему с ним сотнику, у которого семья уцелела и он мог более или менее разумно командовать поимкой успевших разбежаться "опричников", Иван взял с собой двух казаков, не имевших родственников в лагере, и поскакал в сторону гор. Снег успел замести следы, но там где вьюга встречала какое-либо препятствие и не перемела дорогу, следы подков просматривались отлично, особенно следы "Пострела". В горах, видимо, метель свирепствовала не столь сильно, как на просторах степи и здесь ехать стало легче. По всему, преследователь не отставал. Иван знал, что "Пострел" резво пробегает небольшие расстояния, но в долговременной скачке не очень вынослив. Преодолев подъем версты в полторы, Иван с казаками достигли относительно ровного горного плато и уже здесь впереди на дороге увидели что-то темное. Сердце Ивана бешено заколотилось, он пришпорил коня...
  Поперек дороги лежал бездыханный, вытянувший в предсмертном храпе морду "Пострел". Сзади в его круп было выпушено несколько пуль. Видимо, "Пострел" свалился и истек кровью, и по всему преследователь специально целил в коня. От дороги в сторону виднелись полузаметенные следы... человеческие и конские, они вели туда, где саженей через сто вновь начинались склоны гор, поросшие редким лесом. Иван догадался, что преследователь пытался догнать Полину верхом, и после того, как она соскочила с подстреленной лошади. Но снег вне дороги был довольно глубок, и по нему пешему передвигаться куда легче, чем конному. Иван с болью в сердце представлял всю эту картину. Сначала проваливаясь по колено, а то и глубже по снегу спешит Полина, а сзади на коне ее пытается догнать этот кто-то. Ему всего и надо-то было идти по следу, пока она не обессилит. Но Иван знал, что у Полины есть маленький дамский "браунинг", трофей который он привез с германского фронта. Он дал ей его на всякий случай. "Браунинг", конечно, всего лишь пуколка и эффективен только при стрельбе с очень близкого расстояния. Сумела ли Полина воспользоваться им? Она хорошо ездила верхом, но стрелять... Следы уходили в невысокий сосновый лес, кое-как цепляющийся корнями за каменистую почву. Здесь ехать стало совсем трудно, подъем, камни. Конь едущего рядом с Иваном казака захрапел и попятился, едва не наступив на лежащее тело. Иван буквально вылетел из седла. То был мужчина в дубленом полушубке, лежащий лицом вниз, его папаха валялась рядом. Иван резким движением перевернул тело... Васька Арапов в зловещей застывшей судороге кривил свое небритое лицо. Его полушубок на груди был изорван маленькими дырочками, калибра пуль браунинга. Видимо, те пульки не пробили полушубка, застряв в овчине. Смертельной оказалась пулька, попавшая прямо в тонкий щегольский ус, который Васька кривил в минуты бешенства. Пуля, выпущенная в упор, пробила верхнюю челюсть и застряла где-то в черепе. Тут же неподалеку обнаружили и пистолетик Полины. Видимо, расстреляв все патроны, она его бросила и побежала прочь, не уверенная, что причинила какой-то вред своему преследователю. Дальше на снегу были видны следы только ее зимних ботиков, но снег рядом местами оказался окроплен красными пятнами. "Неужто ранена... только бы была жива",- единственная мысль заполнила все сознание Ивана. Оставив одного казака и коней возле тела, они со вторым побежали вверх по склону, по кровавому следу...
  Полину они нашли не очень далеко от трупа Васьки. Обессиленная, в полузабытьи, она лежала, свернувшись и подогнув ноги в небольшой пещере. Нет, она не была ранена. Просто когда Арапов, тесня конем, гнал ее по снегу, со словами:
  - Я тебя, суку, насмерть загоню! Пока приплод не сбросишь!... Я из твоего брюха ванькино семя выбью!!...
  Здесь у нее от всего по совокупности: стресса, скачки, падения с подстреленного коня, бега по глубокому вязкому снегу - что то случилось в низу живота и пошла кровь... Про пистолет она помнила, но боялась на бегу не попасть в Ваську - тот раньше времени обнаружит, что она вооружена и примет меры предосторожности. Полина ждала, когда он спешится. Васька спешился, когда его случайный конь отказался карабкаться вверх по склону, по камням. Она, упершись спиной в ствол кривой сосны, подпустив ухмыляющегося Арапова, неожиданно для него выхватила из-за спины заранее взведенный браунинг, и в упор, почти не глядя, разрядила его. Не зная, попала или нет, она побежала дальше и только тут увидела, что оставляет кровавый след. Она стала рвать свои нижние юбки, чтобы остановить кровотечение. Кровь вроде бы остановилась, но боль осталась и свинцовой тяжестью вдруг навалилась усталость. Полина нашла природное углубление в скале, куда не задувал ветер и наломав соснового лапника прилегла отдохнуть, дождаться когда хоть немного утихнет эта тянущая боль внизу... Она надолго забылась в полусне-полуобмороке... Очнулась когда кто-то ее стал поднимать, застонала, рванулась, но тут же услышала:
  - Полюшка, это я... Ты меня слышишь? Все позади, успокойся. Я донесу тебя, тут у нас кони недалеко. Потерпи милая...
  В лазарете Полину сразу положили на операционный стол - у нее случился выкидыш. То был мальчик, не родившийся сын Ивана...
  
  Остатки разбежавшихся "опричников" несколько дней вылавливали по степи и в предгорьях. Некоторых стреляли или рубили на месте, других пригоняли и после короткого суда прилюдно расстреливали. То, на что, возможно, рассчитывал Анненков, удалось лишь частично. Армия избавилась от теперь совсем ей ненужного карательного отряда, но вот от такого "балласта", как обоз с беженцами избавиться так и не удалось. Более того, армейский госпиталь был теперь переполнен ранеными и искалеченными женщинами. Однако, если кто-то и подозревал Анненкова в злом умысле, то вслух говорить не решался. Авторитет брата-атамана оставался непоколебимым. Он по-прежнему регулярно выезжал в войска, вникал в нужды бойцов, делил с ними хлеб и кров. Не раз, когда красные пытались прорвать фронт Армии, он лично возглавлял контратаки. Один его вид, прекрасная кавалерийская посадка, его словно отлитая из железа, не сгибающаяся ни под пулями, ни под ветром фигура вселяла в рядовых бойцов уверенность, воодушевляла. За ним они по-прежнему были готовы идти куда угодно, презрев саму смерть. Вот только в свой армейский госпиталь Анненков больше не заглядывал, ведь там теперь лежало много женщин, а их он вообще не желал видеть, никаких, ни раненых, ни здоровых. Они для него попросту не существовали в ином качестве, чем досадная помеха, обуза...
  
  Несмотря на проявляемую Анненковым бешеную энергию Семипалатинская и Казалинская группировки красных, объединив усилия, после двухдневного штурма 12-го января овладели самым северным пунктом Семиречья Сергиополем, заставив белых отступить дальше на юг. Отстоять стратегически важный перекресток трактов на Семипалатинск, Казалинск, Верный и Зайсан не удалось не столько из-за численного превосходства красных, сколько из-за чудовищной нехватки боеприпасов. После того как Семиреченская армия оказалась отрезанной от транссибирской магистрали, их взять было просто негде.
  
   5
  
  Официально советская власть в Усть-Каменогорске была восстановлена 15-го декабря. В этот день в город, фактически уже оставленный белыми, вошли части повстанческой крестьянской армии Козыря, воевавшей против белых в Северном Алтае. Вступили в город и несколько рот из объединенного отряда "Красных горных орлов" Тимофеева. Срочно вышедший из подполья Бахметьев именно при вооруженной поддержке Тимофеева стал организовывать из оставшихся в живых местных коммунистов что-то вроде нового совдепа. Козыревцы сразу повели себя более чем странно, заняв по отношению к возрождавшейся советской власти едва ли не враждебную позицию.
  Город словно вымер, не работали рестораны, кабаки, не торговали на Сенном базаре, закрылись все лавки, ворота на запорах, ставни не открывали даже днем. Обыватель боялся городских боев, но их не было, ибо основные силы белого гарнизона отступили по кокпектинскому тракту на Зайсан. Многие из казаков и офицеров местных самоохранных сил просто разошлись по домам и попрятались. Потому воевать козыревцам и тимофеевцам вроде было не с кем, но сразу обозначилась плохо скрываемая вражда меж ними. Несмотря на то, что по окрестным заимкам собрали всех прятавшихся там коммунистов, надежных людей у Бахметьева оказалось немного, да и из них многие либо болели, либо были еще те вояки. Из прежних членов уездного совдепа остался в живых бывший комиссар по хозяйственным вопросам Семен Кротов, который и в империалистическую войну сумел пристроиться в интендантской части, и все полтора года белой власти благополучно пересидел на заимке у своего знакомого. Он и сейчас хотел что-нибудь возглавить, лучше всего опять "сесть" на хозяйство, чтобы снабжать свое семейство и родственников даровым продовольствием и мануфактурой, но вояка и администратор он был совсем никакой.
  В городе возникло двоевластие. В Народном доме заседал новый состав Совдепа, в бывшем управлении 3-го отдела обосновался Козырев со своим штабом. Тимофеев смог предоставить в распоряжение Бахметьева только одну надежную роту из своего отряда, так как остальные были настолько неуправляемы, что он на них сам не мог положиться. Тем не менее, именно силами этой роты и местных коммунистов были совершены мероприятия, которые должны были символизировать, что власть в городе в руках совдепа, или как его стали именовать по-новому уездного Ревкома. Эти мероприятия заключались в аресте всех оставшихся в городе более или менее видных белогвардейцев. Как ни странно не уехали из города ни комендант генерал Веденин, ни ряд других белых офицеров, а также протоирей Гамаюнов, и несколько крупных золотопромышленников. Видимо, они надеялись, что все и на этот раз постепенно уляжется и вернется на круги своя. Павел Петрович более всего боялся, что в городе может возникнуть резня, сведение счетов и т. д. Потому он поспешил препроводить в крепость наиболее одиозные фигуры из прежнего колчаковского руководства. Но козыревцы, среди которых тоже оказались местные уроженцы, попытались перехватить инициативу. Они сами стали проводить аресты и облавы, и в отличие от большевиков тут-же казнить арестованных без всякого суда, в так называемом сенькином логу, за городом. Особенно всех потрясла казнь протоирея Гамаюнова. Бахметьев решил, что до поры не стоит арестовывать главного священнослужителя города и уезда, хоть тот и являлся ярым белогвардейцем - мало ли что, в городе полно верующих. Он и сам не мог подумать, что этим невольно подписал ему смертный приговор. Козыревцы, обозленные тем, что большевики успели арестовать наиболее видных белых офицеров и чиновников, зверски избив Гамаюнова и его дочь, повезли протоирея и нескольких попавшихся к ним младших казачьих офицеров, в том числе и отца Романа хорунжего Сторожева, в сенькин лог и там всех зверски изрубили. Исполин Гамаюнов нашел в себе силы встать перед палачами во весь рост и осенить их крестным знамением, одновременно громовым голосом как с амвона отпуская им грехи:
  - Прости их Господи, ибо не ведают что творят!...
  Попутно козыревцы проводили и агитацию, по сути эсеровско-местническую, выдвигая лозунги: "Все права крестьянам, долой коммунию. Сибирь - сибирякам. Паши сколько хочешь, скота води сколько можешь. Не нужен нам коммунизм и нищая вшивая Россия". Эти лозунги для многих крестьян и части мещан были очень привлекательны. И хоть Бахметьев до того бодро телеграфировал в Семипалатинск, что большевики твердо держат власть в городе, он понимал, что одной ротой тимофеевских партизан с Козырем ему никак не справиться. Нужно было просить помощи, что было, в общем, тоже небезопасно. Павел Петрович понимал, что с прибытием в уезд частей Красной Армии будет покончено и с Козырем, и с автономией казачьих станиц и поселков и, по всей видимости, с его фактическим руководством города. Но делать было нечего, козыревцы все более активизировались, к ним уже потянулся распропагандированный сельский народ. Бахметьев дал телеграмму в Семипалатинск об истинном положении дел в городе.
  Во второй половине января в Усть-Каменогорск, воспользовавшись относительным затишьем на Семиреченском фронте, прислали сразу три полка регулярных сил Красной Армии. Козыревская армия рассеялась фактически без боя, он сам бежал. Вместе с войсками прибыла и "административная" помощь, в виде ЧК и всевозможных комиссаров губкома. Они привезли с собой инструкции и указ о немедленном проведении в уезде продразверстки. Россия не переставала голодать, а в этом благодатном краю, несомненно, имелись значительные излишки продовольствия, которые предписывалось незамедлительно изъять.
  Павел Петрович скромно отошел от первых ролей во вновь образованном Ревкоме. Фактически самой весомой фигурой в городе и уезде стал пришедший с войсками некто Малашкин, бывший солдат-фронтовик, уроженец одной из новосельских деревень Зайсанской волости. Он возглавил уездную ЧК. Малашкин сразу повел "линию" на замирение еще не нюхавших советской власти горных станиц Бухтарминской линии, а также на обеспечение обязательного проведения продразверстки во всем без исключения уезде. В конце января, выждав погоду, отряд красноармейцев, имея проводниками тимофеевских партизан, выступил в горы. Сначала довольно спокойно заняли ближайший к Усть-Каменогорску казачий поселок Северный, разоружили не оказавшую никакого сопротивления местную самоохранную сотню. Затем, преодолев заледенелые перевалы и серпантины пришли в Александровский. И здесь обошлось без боя, потому как заранее все пожелавшие не признавать советскую власть казаки во главе с поселковым атаманом Злобиным покинули свои дома и с оружием ушли в горы. Когда красный отряд добрался до Усть-Бухтармы и здесь все обошлось мирно. Казаки, даже те, кто будучи мобилизованными служили у Колчака, в сибирском казачьем корпусе, в момент полного развала белой армии, в ноябре-декабре, с великими мучениями добравшиеся до дома... Они в основном добровольно сдавали привезенное ими оружие. Тихон Никитич тоже добровольно передал командиру красного отряда и прибывшему с ним комиссару знаки своей атаманской власти, булаву и печать, а также ключи от складов с оружием, продовольствием, фуражем. Уполномоченный комиссар стал спешно организовывать волостной Совет, председателем оного временно стал один из захудалых казачишек, который из-за врожденного порока сердца не принимал участия ни в каких боевых действиях, не был никуда мобилизован, и даже в самоохранных силах не состоял, то есть никак не запятнал себя по отношению к советской власти. Но, конечно, такую большую станицу, центр волости нельзя было предоставлять самой себе. Потому здесь оставили небольшой красный гарнизон, благо место для дислокации, крепость, имелось. Тем не менее, красные чувствовали себя пока еще не достаточно уверенно и особой активности не проявляли, никого не трогали, не арестовывали. Отдельные отряды по разным направлениям просто двигались к границе, и если им не оказывали сопротивления, то все обходилось мирно, без стрельбы. Внутреннее обустройство "замиренной" территории оставляли на потом. После Уст-Бухтармы таким же образом "осоветили" и другие казачьи поселки выше по Иртышу: Вороний, Черемшанский, Чистоярский, Малокрасноярский, Большенарымский, Малонарымский, станицы Батинская, Алтайская, Зайсанская...
  
  Относительно спокойная жизнь Павла Петровича под "личиной" страхового агента при белых, и беспокойная, но в общем-то лично для него неопасная в период месячного двоевластия кончилось, и началась жизнь беспокойная и опасная. С приходом своих, он был вынужден работать уже не считаясь с личным временем. Красных войск после разгона козыревцев в городе оставалось немного - большая часть ушла добивать Анненкова, другие "осовечивали" уезд. Потому все местные коммунисты брали винтовки и охраняли мосты, склады с продовольствием. Ведь командиры тех воинских частей, что квартировались в бывших казармах казачьего полка от охраны гражданских объектов всячески уклонялись. У них были свои, военные объекты: крепость, тюрьма, склады с оружием и боеприпасами. Никита Тимофеев надеялся, что Бахметьев станет председателем уездного ревкома, а его "пропихнет" на должность уездного военкома. И он был крайне раздосадован, что бывший руководитель уездного подполья не стал рваться на этот пост, а отошел на второй план. Таким образом, город и уезд возглавили в основном пришлые люди, которым Бахметьев, как человек отлично знавший обстановку, был просто необходим. В этой связи все доносы и наветы на него, о том, что при белых он был крайне пассивен, а жил при этом весьма сытно, как-то тихо "спускались на тормозах". Другое дело начальник уездного ЧК Малашкин. Этот был местным и наверняка имел свои источники информации о деятельности Павла Петровича в тылу врага.
  Немного укрепившись в составе нового ревкома, Павел Петрович пристроил свою жену туда же на незначительную, но "пайковую" должность. Ну, а на женотдел Ревкома он выдвинул Лидию Грибунину, надеясь, что та за это, наконец, проникнется к нему чувством благодарности. К тому же в водовороте дел, она уже не будет так мучиться воспоминаниями о расстрелянном муже, и ослабнет, наконец, у нее жажда мщения. Но его ожидания не оправдались. Чем дальше, тем более настойчиво Лидия напоминала, и ему, и самому предревкома о необходимости скорейшего расследования дела о расстреле коммунаров. С тем же вопросом она обратилась и в ЧК лично к Малашкину. Бахметьев в свою очередь переговорил, и с предревкома, и с Малашкиным. Он убеждал их, что в уезде и без того много самых неотложных дел, кругом полно недобитых белых, что до анненковского фронта совсем недалеко... Предревкома Бахметьев убедил, что затевать расследование преждевременно, а вот Малышкин промолчал, лишь подозрительно сверлил его непрязненным взглядом...
  
  В один из первых дней февраля 1920 года в ворота дома бывшего станичного атамана Фокина осторожно постучали. Это был посыльный от Злобина. Тихон Никитич с самим Злобиным встретился вечером следующего дня. Бывший атаман Александровского поселка уже третью неделю скитавшийся по горам со своими людьми, ночующими по заимкам, а то и просто в пещерах... Он настолько осунулся и постарел, что в свои пятьдесят с небольшим смотрелся на все семьдесят. Разговор получился недолгим. Тихон Никитич наотрез отказался, как снабжать злобинцев провиантом и фуражем, так и поднимать против новой власти своих станичников. Злобин, задохнувшись махоркой, стал возмущенно пророчить отступнику "казачьего дела" неминуемую позорную гибель, на что услышал в ответ:
  - К смерти я готов, чему быть, того не миновать, но людей, которые мне верят я никогда не баламутил и баламутить не буду, с домов в зиму срывать, мужей от жен, отцов от детей. Они вон со всех фронтов чуть живые только пришли, а сколько уж и не вернется. В каждом доме, почитай кого-нибудь уж недосчитываются, а то и по двое-трое. Нет уж хватит, у меня и дочь, и сын, и зять где-то мучаются, мыкаются, еще и за других отвечать я не хочу, хватит, навоевались досыта...
  Тяжелой старческой походкой ушел Никандр Алексеевич Злобин в ночь. А в середине февраля в станицу так же тайно пробрался Степан Решетников. На этот раз он явился не в шикарном обмундировании анненковского сотника, а походил скорее на того дезертира, которого изображал в марте 18-го. Он спрятался на заимке у отца. Вскоре, под покровом темноты, он наведался к Тихону Никитичу. Его бывший атаман встретил с внутренней тревогой, предчувствуя, что принесет он нерадостные вести. Так и вышло. Степан рассказал, что произошло с Полиной в новогоднюю ночь. Тихон Никитич в голос корил себя за то, что отпустил дочь с Иваном. Именно себя он чувствовал кругом виноватым, хотя даже Домна Терентьевна ни разу его не попрекнула. Но в ее глазах он не мог не видеть немого укора. И в самом деле, все вроде складывалось так, что здесь в станице она была бы в безопасности и спокойно доходила беременность и родила в срок. Вон никого большевики не тронули, даже Щербаков, подписавший приказ на расстрел коммунаров не арестован. А там вон как вышло, и ребенка потеряла и такого страху натерпелась, не говоря о прочих лишениях, слава Богу хоть жива осталась. Так же Степан сообщил, что прибыл по заданию Анненкова, собрать отряд из недовольных коммунистами казаков и поднять восстание на Бухтарминской линии, чтобы отвлечь часть красных сил из Семиречья.
  - Значит из Сергиополя вас выбили?- покачав головой, спрашивал Тихон Никитич.
  - Да, уже больше месяца как. Совсем ни какой мочи мочи держаться, ни патронов, ни снарядов. Одними шашками только и воюем, да тем, что у красных отбиваем,- горестно отвечал Степан.
  - Ежели так, то и вашего атамана песенка спета,- скептически предположил Тихон Никитич.
  - Как это спета. Ты нашего атамана не знаешь, он и не из таких передряг выходил, чего-нибудь придумает. Нам бы только до тепла продержаться, а там союзники боеприпасов подбросят, или у красных в тылу какой-нибудь пожар загорится. Вон, я слышал они продразверсткой мужиков замордовали, весь хлеб подчистую выгребают.
  - Какие союзники, что загорится!? Окстись Степа, с четырнадцатого года война идет, народ устал до невозможности. Сейчас любую власть молча примут, никто воевать больше не хочет. Таких как ты, вас же по пальцам перечесть, которые никак не успокоятся. Вон, Злобин приходил, по белкам да пещерам хоронится. Ну, есть у него два десятка человек, мороженых, завшивевших. Еще может с сотню по горам так же шатаются, а больше вы уже никого с собой не заманите... Но если у тебя так свербит атаману своему пособить, ты к Злобину ступай, а здесь на заимке этой сгоришь зазря, да еще мать с отцом под трибунал подведешь. И еще я тебе скажу, большевики сейчас сильнее всех, и их в России большинство народа поддерживает. Куда уж они заведут, не знаю. В эту их идею, которой они простой народ морочат, всеобщего равенства, я не верю, но народ верит, и потому бороться с ними не вижу возможности, это все напрасное кровопролитие и ожесточение. Кстати, и с большевиками можно договориться. Ты помнишь может, ходил тут страховой агент, оказался большевик, руководил подпольем, сейчас в уезде комиссарит. Недавно приезжал, доводил общее положение на фронтах. Они же уже Красноярск и Иркутск взяли, самого Колчака поймали, судили и расстреляли. И я ему верю, такой человек с бухты-барахты болтать не станет. Вот так-то, Колчака, Верховного правителя. А ты мне тут про своего атамана. Вот с такими, как этот комиссар, Бахметьев его фамилия, с ним всегда можно договорится по хорошему. Это грамотный, умный человек,- пытался убедить Степана Тихон Никитич.
  - Значит, Никитич, договариваться, замириться с ними хочешь?! А мне, Ивану, сыну твоему, куда деваться, что делать?! К большевикам на брюхе приползти, на колени бухнуться!? Так на нас по их разумению столько грехов, что они все одно не простят. Володька твой, тюремщиков в Усть-Каменогорске стрелял, зять у Анненкова, тоже ох сколько большевичьей крови полил. Нас ведь все одно к стенке, не сейчас так опосля. Так что же получается, один ты со своим комиссаром договоришься, и за всех нас жить останешься!?- повысил голос Степан.
  - Да не шуми ты, Степа... Не дай Бог услышит кто, да в ревком донесут. Знаешь небось, у нас тут в крепости полурота стоит, сразу арестуют,- чуть не взмолился Тихон Никитич.- Ну не могу я знать, как себя дальше большевики поведут. Если здесь в уезде Бахметьев верховодить останется, то я с ним, может, и за всех за вас договорюсь, и всех выручить сумею. Но если у них там новые комиссары заправлять начнут, молодые да ретивые, эти конечно и кровушку польют и дров тут наломают...
  
  Раздраженный и злой, так же как и Злобин, ушел в ночь и Степан. Но к предостережениям Тихона Никитича он прислушался и на отцовой заимке сидел тихо, в станице не показывался. Кроме Тихона Никитича о нем знали только родители да Глаша... Глаша после отъезда Полины не ушла от Решетниковых, с молчаливого согласия стариков, она по прежнему выполняла почти всю хозяйственную работу, потому как, уже начавшей плохо видеть Лукерье Никифоровне стало с ней справляться не под силу. К тому же догадались, наконец, старики Решетниковы, каждый день бьющие поклоны перед иконами за спасение сыновей, что их работница тайно влюблена в Степана. Во всяком случае, они не гнали ее из дому, и та благодарила за то безответной работой. Она как и прежде ждала... ждала Степана. И, наконец, дождалась. Теперь она каждый день в сумерках ходила за семь верст, носила ему еду, стирала белье, чинила одежду, как-то незаметно отстранив от этих дел Лукерью Никифоровну. Та, сильно переживавшая за сыновей, часто хворала и Глаша сделалась в доме уже не только батрачкой.
   Однажды Лукерья Никифоровна даже прямо сказала Глаше:
  - Ох девка, знаю я про тебя все... в невестки ты ко мне хочешь, Степа наш люб тебе... Мы то не против, но ведь, сама знаешь, он-то тебя совсем не любит, боюсь и не полюбит. Он ведь вообще к бабам стал как лед холодный... Но Бог с тобой, может что промеж вами и сладится...
  Степану шел тридцатый год, и после смерти жены, за исключением нескольких случайный связей еще в госпитале, после ранения, он не имел никакого интимного общения с женщинами. И к Глаше в первый день, когда она принесла ему еду, он отнесся как к батрачке, которую родители наняли, чтобы освободить от тяжелой домашней работы невестку. Но природа должна, обязана была взять свое. Редкий молодой мужик, оставшись наедине, с даже непривлекательной молодой бабой не испытает соответствующих позывов. Возникли они и у Степана. Правда, не сразу, а где-то на четвертый день. Глаша, конечно, не противилась. Степан, впрочем, не определил с ее стороны, никакого особого к нему чувства, как и не проявил его сам. Утолив свой "голод", он тут же мгновенно заснул, на том же сеновале. А Глаша, одновременно счастливая, что это, наконец, случилось и несчастная от осознания, что любимый, "выпил" ее как стакан воды мучимый жаждой, тут же равнодушно заснул... Эти "свидания" продолжались больше двух недель. Счастье Глаши закончилось так же внезапно, как и наступило. Степан связался с отрядом Злобина и в одну из ночей, никого не предупредив, ушел в горы. Глаша, принесшая ему на следующий вечер корзину с едой... Она, все сразу поняла и часа три проплакала лежа на сене, вдыхая оставленный им запах... словно предчувствуя, что ее скоротечная любовь закончилась навсегда.
  
  Злобинцы время от времени весьма громко напоминали о себе. Один раз они напали на продовольственный обоз, перестреляли охрану, что не смогли увезти с собой, обложили сеном и сожгли. В другой раз налетели на небольшую деревеньку, перебили членов недавно образованной комячейки... Одновременно с отрядом Злобина действовали еще несколько, но, в общем, их было не так уж много. В целом же в эту метельную зиму 1920 года большинство жителей Бухтарминского края, как казаков, так и крестьян умудрялись существовать, как и предшествующие годы, в общем сыто, консервативно, в свое время не дошел сюда белый террор, пока что и красный не затронул эту глухомань...
  
  Для людей живущих своим трудом, тем более от земли, нет времени хуже межвластия, то есть безвластия. Именно такое время в начале двадцатого года наступило и для хуторян Дмитриевых. Осенью девятнадцатого собрали богатый урожай хлеба, картошки, прочих овощей, даже арбузов как никогда много засолили на зиму. В ноябре родила второго ребенка, девочку, младшая сноха, жена второго сына, фронтовика Прохора. Но после Нового года начались напасти. Сначала налетел Злобин со своими, потребовал харчей и сена для лошадей. И взяли-то не больно много, но так жаль было со всем этим расставаться. Чуял Силантий, не в последний раз заявляются к нему незваные гости. Предчувствие не обмануло старика, в феврале как прорвало, недели не проходило, чтобы кто-то верхами, вооруженные не заскакивал на хутор. То вновь злобинцы, то красноармейцы за ними охотящиеся. И всем надо было сено, овес и стол накрывать, а то и на ночевку устраивать. Запасы, в первую очередь сена, от этих посещений стремительно истощались. От осознания, что впервые для собственной скотины кормов до выгона на весенний подножный корм может не хватить, Силантий так испереживался, что слег, да уж более и не поднимался. С ним случился удар, отнялась вся правая сторона и язык. Из близлежащей кержацкой деревни привезли бабку-знахарку. Она пошептала не то молитву, не то заговор, после чего сообщила, что жить рабу божьему осталось не более дня. С тем и отъехала, увозя с собой в котомке немалый кус вяленой баранины. Но ошиблась знахарка, старый солдат еще пять дней мычал, лежа бревном под образами, на которые все время указывал единственной подвижной рукой, не желая уходить из этой опостылевшей жизни без священника. Сыновья запрягли оставшуюся последнюю не реквизированную лошадь в сани, и старший отправился в Усть-Бухтарму. Знали, что с отцом благочинным куском баранины не рассчитаться, а куда деваться - не умирает старик. Только когда привезли отца Василия, Силантий словно расслабился, успокоился и тихо под монотонные молитвы отошел...
  
   6
  
  После случившегося в новогоднюю ночь, Полина впала в глубокую депрессию. До того ее жизнь в последнее время, даже на фоне ужасов войны, имела довольно прочное логическое обоснование, стержень - вынашиваемый ребенок. Теперь этого стержня не стало. Хотя по сравнению с теми, кто в ту ночь погиб, или стали калеками, она отделалась вроде бы легко. Ну, подумаешь, потеряла не родившегося ребенка. Такое и в мирное время случается, и не в стрессовой обстановке. А тут, когда каждый день люди мрут от завезенного дутовцами тифа, привозят хоронить казаков, погибших в боях с красными... Ее горестное, упадническое настроение после скорой выписки из госпиталя, многие окружающие считали бабьей блажью. Чтобы хоть как-то уйти, отстраниться от гложущих ее сознание дум, Полина пошла служить сестрой милосердия в тот самой госпиталь, в котором лежала, тем более, что и идти-то ей больше было некуда. Близкую подругу и ее семью она тоже потеряла. Ее взяли с радостью, так как убыль в медперсонале была почти как на фронте. Многие сестры и санитары заражались тифом от больных и ложились сами. Армейский госпиталь располагался в бывшей школе семиреченской станицы Урджарской. За тяжелой и грязной работой Полина действительно постепенно "отходила" душой. Молодой организм выздоравливал, помогая восстанавливаться и психике. Она ни минуты не забывала об опасности заразиться тифом, постоянно меняла и стирала свое белье, умудрялась даже в походно-госпитальных условиях более или менее регулярно мыться. Когда в один из погожих предвесенних дней Иван приехал в госпиталь проведать жену... Полина, не улыбавшаяся с самого Нового года, даже когда он навещал её, сейчас вдруг широко, совсем как раньше улыбнулась, подбежала и обняв, зашептала ему на ухо:
  - Пойдем... мне сестра-хозяйка ключ от кладовки оставила. Пойдем скорее... я так соскучилась по тебе...
   Впервые за почти два месяца, минувшие с той вьюжной ночи, она захотела его - жизнь брала свое.
  
  Здесь же при госпитале подвизался Ипполит Кузмич Хардин. Его разум помутился, но время от времени он как будто становился прежним, говорил разумно, узнавал знакомых, вроде бы все помнил, горевал о жене с дочерью... Но, затем вновь происходил непонятный сбой и он впадал в состояние тихого умопомешательства. Лечить его было и некогда и некому. Но в госпитале его кормили и не гнали. Конечно, персональный уход за ним в свободное время осуществляла Полина. Однажды Ипполит Кузмич, проснувшись среди ночи, начал ее звать. Дежурила другая сестра, но купец был так настойчив, что она разбудила Полину. Когда та, наскоро одевшись, пришла, он вдруг накинулся на нее с упреками:
  - Что это такое, Поленька?! Немедленно отпишите своему батюшке Тихону Никитичу. Он мне задолжал. Да-да, сто пятьдесят пудов пшеницы. Задаточек соизволил получить, а хлебушек-то так и не прислал. Нехорошо, напомните ему, я ждусс!...
  С большим трудом Полина успокоила Ипполита Кузмича, которому, видимо, привиделся сон из фрагментов прошлой жизни, и в его сознании перемешались и сон, и явь. На следующий день купцу стало хуже, он без видимых причин отказывался от пищи и почти не вставал... Встал опять неожиданно в ночь, когда дежурила Полина и заговорил с ней твердым "разумным" голосом:
  - Поля, милая, что-то жгет меня изнутри постоянно, и голова... давит как обручем. Мне, наверное, тут не выжить. Да и жить-то уж ни к чему,- купец запахивая больничный халат опасливо огляделся и, убедившись, что их никто не слышит, тем не менее, говорил понизив голос.- Ближе вас у меня теперь на свете никого не осталось. Вы одна как-то связываете меня с прошлым... Помните, как вы любили во дворе нашего дома с Лизой на качелях качаться... Впрочем, извините, не стоит сейчас вспоминать то, что безвозвратно ушло. Работал, копил, дочку растил...- купец замолчал, явно в преддверии очередного приступа рыданий. Полина хотела его успокоить выразить сочувствие. Но Ипполит Кузмич жестом остановил ее, и, преодолев миг слабости, вновь заговорил твердо.- Поля, у меня есть деньги, золото и серебро, они в поясе, который сейчас на мне. Боюсь, когда я опять впаду в беспамятство, его могут с меня снять. Возьмите его себе, вам они еще пригодятся, а мне... мне уже ничего не надо, смерть близкую чую. Да и сам уж хочу скорее туда... к Машеньке, к Лизочке. Потому и спешу распорядиться тем, что у меня осталось здесь. Товар что я вез, пусть приказчики разделят и бумажные ассигнации тоже. И это еще не все. Я имею немалый вклад в Русско-Азиатском банке в Харбине. Помните, у меня служил некий Петр Петрович Дуганов? Он часто бывал в нашем доме. Так вот, он сейчас служит в том банке. Я составил завещание, в котором объявляю вас моей наследницей. Завещание тоже в поясе. Здесь нет нотариуса и его невозможно заверить. Но я написал письмо Петру Петровичу, в котором обьясняю все случившееся и прошу его вам помочь. Он знает мой почерк и должен вам поверить. Если вы сможете добраться до Харбина, обратитесь к Дуганову, он должен засвидетельствовать мою подпись и печать. Петр Петрович порядочный человек и вас наверняка вспомнит, да и мне немало обязан... Эх, как же это мерзко умирать в такой вот... и семью не сберег, и сам...
  
  В феврале на Семиреченском фронте установилось относительное затишье. Противоборствующие армии несли большие потери от обморожений и тифа, нежели от боевых действий. Анненковцы ввиду недостатка боеприпасов, часто ходили в сабельные атаки. Красные кавалеристы в эти стыки, как правило, не вступали, отходя к позициям своих пехотных частей, выманивая за собой противника под уничтожающий артиллерийский и пулеметный огонь. Наступившие холода противники использовали для отдыха, передислокации и подвоза ресурсов. Впрочем, что касалось ресурсов, то это относилось в основном к красным. Положение же белых становилось все более отчаянным. В начале марта, когда давление со стороны противника возросло, Анненков был вынужден перевести штаб и тыловые службы еще дальше на юг, в Уч-Арал, за линию соленых озер, глубоководного Алаколь и "гнилого" мелководного Сасыколь. Оборону от Урджара до хребта Тарбагатай он возложил на войска генерала Бегича, далее до озера Балхаш фронт держала собственно Партизанская дивизия самого Анненкова. В Уч-Арале кроме штаба, расположился и резерв Армии, включавший в себя, как наиболее боеспособные части, пришедшие с Дутовым и анненковцев отводимых в тыл на отдых и переформирование. На южном участке против войск советского Туркестана действовали части составленные целиком из семиреченских казаков под командованием атамана Семиреченского казачьего войска генерала Щербакова. В тылу этой с трех сторон осажденной территории, контролируемой белыми, в городе Лепсинске размещался штаб атамана Дутова, осуществлявшего по договоренности с Анненковым гражданско-административное управление районом.
  Весной в первую очередь активности от красных ожидали с севера и запада, но удар последовал оттуда, откуда не ждали - с юга. 10 марта красные со стороны Верного атаковали семиреков. Казаки-семиреки хоть и воевали на своей земле, за свои станицы, но по уровню боевой подготовки и взаимодействию частей сильно уступали анненковцам, к тому же у них не было такого вождя. Основное сражение завязалось у крепости Капал. Первый штурм удалось отбить, но уже 20-го марта гарнизон крепости ввиду ухудшения общей обстановки настолько пал духом, что сдал крепость без боя. В результате падения Копала южный фронт Семиреченской армии оказался фактически прорван и развернутые на север и запад основные силы армии могли получить удар с тыла, в спину.
  В середине марта активизировалась и Сергиопольская группировка красных. Развивая наступления против войск Бегича, она 22 марта взяла Урджар и оттеснила здесь белых к самой китайской границе. Теперь красные с трех сторон готовились кинуться на свою главную "добычу", на легендарного белого атамана и его дивизию. Анненкову, чтобы не попасть в полное окружение тоже пришлось спешно отступать к китайской границе. Оставляя 25 марта Уч-Арал, он отдал свой последний приказ как командующей Отдельной Семиреченской Армией. Северной группе Бегича и Южной Щербакова он предписывал немедленно уходить за границу. Сам же во главе своей дивизии начал отход к Джунгарским воротам. К тому времени даже в его "родных" войсках уже шло разложение, целые подразделения выходили из повиновения и сдавались красным. Рушились как фронт, так и тыл.
  То, что вовсю разлагается тыл, стало очевидным 26 марта, когда на сторону красных перешел помощник командарма по снабжению полковник Асанов, командовавший тыловыми службами армии. Уже будучи у красных, он написал и передал свой приказ, в котором предписывал всем подчиненным себе частям и службам прекратить боевые действия против Красной Армии. Этот приказ с помощью красных лазутчиков распространили не только в тыловых частях, но и едва ли не по всей Армии. Естественно, он внес немало паники и в без того с каждым днем все более дезорганизующуюся Семиреченскую Армию.
  
  Иван отступал вместе со своим полком, в котором людей уже и на дивизион не набиралось. И ему передали бумагу с приказом Асанова. Его сразу же обожгла мысль - Асанов предатель. И тут же еще более ужаснувшая догадка: госпиталь, как и все прочие тыловые подразделения в непосредственном подчинении Асанова. И если начальник госпиталя выполнит этот приказ, то Полина попадет к красным. Он построил полк и разъяснил ситуацию. На излечении в госпитале оставалось еще немало родных и близких казаков его полка. Иван уже не мог приказывать, измученные люди, казалось, жили одной надеждой - хоть немного отдохнуть, выйти из-под пресса ежедневной смертельной опасности. Он мог только вызвать добровольцев, готовых с ним поехать в село Осинки, где оставался армейский госпиталь. Таковых набралось около трех десятков человек.
  
  В Осинках, где кроме госпиталя размещалось и еще ряд тыловых служб Семиреченской Армии, царила растерянность и паника. Приказ Асанова вызвал неоднозначную реакцию. Кто-то требовал не исполнять приказы предателя, кто-то, напротив, призывал полностью его исполнить и сдаться на милость красных, чем уходить с атаманом в Китай и мучиться на чужбине. Полина, уже пять дней как похоронившая Ипполита Кузмича, скончавшегося тихо, во сне... Она переживала приступ меланхолии в связи с не дающими ей покоя воспоминаниями, ибо очень большая часть ее жизни была связана с семьей Хардиных, которые все, на ее глазах в сравнительно короткий срок ушли из жизни. Эта меланхолия прервалась 27 марта, когда в госпитале зачитали приказ Асанова. Ходячие больные, офицеры и большинство казаков сразу стали собираться уходить с Анненковым, но были и те, кто раздумывали. Некоторые из "лежачих" в нервном порыве кричали, чтобы их добили, но не оставляли большевикам. Женщины лежащие в госпитале, больные и раненые, вообще не знали, что делать, куда податься. Многие из них не имели понятия, где сейчас находятся их мужья, служащие в боевых полках. Полина пошла к начальнику госпиталя:
  - Иван Николаевич, что творится, объясните пожалуйста!
  - А, это вы Полина Тихоновна. Извините, мне некогда. Приказ слышали? Я должен... обязан его выполнить. Асанов мой непосредственный начальник,- военврач говорил скороговоркой, но чувствовалось, он весьма доволен этим приказом. Что ему, он врач-хирург, он и при большевиках оперировать будет, в боях он не участвовал, его расстреливать не за что. Так за чем же идти в Китай, продолжать эти муки?
  - Асанов предатель! Неужели вы этого не понимаете!?- резко повысила голос Полина.
  - Не знаю, голубушка, не знаю, но у меня на руках приказ, который я должен исполнить.
  - Когда Анненков узнает об этом приказе, он его отменит!
  - Хм...Анненков... где он сейчас ваш Анненков? Поди, уже до самой границы добежал. А нам все равно раненых эвакуировать подвод не хватит. Да еще через перевалы. Там же высокогорье, ветра, морозы. Если не все, так половина точно такой дороги не перенесет, перемрут. Нет-нет, голубушка, пусть уж лучше здесь остаются. У красных в плену у них больше шансов выжить,- твердо стоял на своей позиции начальник госпиталя.
  - Да что вы говорите?!... Их же тут всех стразу постреляют, они же почти все фронтовики, с огнестрельными и рубленными ранами!
  - Ну не знаю... тут же и тифозных много, этих, я думаю, не расстреляют, может они и выживут, то же самое гражданские больные... Так, что извините, совсем нет времени, документы вот надо подготовить, чтобы все чин по чину передать. Я, знаете ли, во всем порядок люблю...
  Поняв, что начальник не собирается эвакуировать госпиталь, а готов сдаться красным, Полина решила немедленно отправиться к основной колонне отступающих войск, к Ивану. Она бегала по селу, хотела пристать к какому-нибудь обозу или подразделению, не желавшим сдаваться. Но на Север, где находились основные войска Анненкова, почти не было организованного движения, туда все больше самостоятельно скакали одинокие верховые, или небольшие группы всадников. Мысль достать лошадь и тоже ускакать, пришла в голову и Полине. Но как женщине достать лошадь, да еще под седлом... украсть? Она просто не могла этого сделать. Когда, наконец, измученная бесплодными поисками, Полина вернулась в госпиталь, туда прискакал нарочный из Лепсинска. Обосновавшийся там атаман Дутов объявил полковника Асанова изменником, отменил его приказ и в свою очередь приказал всем тыловым частям Армии либо уходить на север и отступать с основными силами, либо идти к нему и отступать на Джаркент и далее в Китай. Большинство тыловиков с облегчением восприняли этот приказ и стали готовиться идти в Лепсинск, это ближе, да и под началом Дутова служить было куда легче, чем под "тяжелой рукой" командующего Армии. Начальник госпиталя как-то в суматохе незаметно исчез и с эвакуацией возникла полная неразбериха, но в конце концов раненых решили увозить в Лепсинск. Полина не собиралась ехать туда же и отступать разными с Иваном дорогами. Она вновь кинулась искать попутчиков собирающихся идти на Север, но таковых долго не находилось...
   - Эй, сестренка-красавица!? Поедем с нами,- вдруг предложил ей озорным голосом старший урядник, в форме атаманского полка, у которого из под папахи виднелась характерная "анненковская" челка. Он возглавлял группу из пяти всадников отправлявшихся на север.
   - А у вас, что конь лишний есть?- недоверчиво спросила Полина.
   - А зачем нам конь. Я тебя впереди себя посажу... быстро доедем,- засмеялся озорник.
   - Да ты што... глянь она какая, таку не впереди, а поперек седла класть надо,- теперь уже гоготали все окружившие и теснившие Полину конями всадники.
   Полина резко отмахнулась от ближайших к ней лошадиных морд, кони шарахнулись, а она, бросив на всадников возмущенный взгляд, побежала прочь. Судя по всему, они не собирались ее везти дальше ближайшего леса... Уже к вечеру, когда выбившаяся из сил в бесплодных поисках Полина, еле передвигала ноги, к селу с севера подскакала большая группа всадников, в одном из них она узнала Ивана...
  
   7
  
   У входа в ущелье Джунгарские ворота, Армия остановилась. Там, за узким пятидесятикилометровым ущельем кончалась Россия. Кругом лежал твердый "отполированный" ледяным ветром снег. Весь боевой состав выстроен, полки: атаманский, кирасирский, оренбургский, манчжурский конно-егерский... и среди них малюсенький Усть-Каменогорский. Беженцев и членов семей с боевым составом Армии следовало сравнительно немного. Основная масса беженцев ушла с Дутовым южнее, через перевал Кара-Сорык. Армия не была разбита, она отступала в порядке, но уже не могла воевать, на исходе боеприпасы, не было ни тыла, ни флангов. Враг был повсюду и он сильнее во всех отношениях. Анненков в заломленной папахе, с красным обветренным лицом объезжал строй, останавливался перед каждым полком и четким, далеко слышным в морозном воздухе голосом произносил одну и ту же речь:
   - Братья! Мы с вами два долгих года неустанно боролись с большевиками. Много всего случилось за это время, но вы были до конца верны мне, а я вам. Мы делили победы и поражения, тяготы походной жизни, теряли боевых товарищей. И вот пришло время принимать решение. Мы еще можем сражаться, но продолжать войну здесь самоубийственно. Такие герои как вы достойны лучшей участи, чем погибнуть от пуль и снарядов большевиков, не имея возможности ответить им тем же. Это будет не сражение, а расстрел. Потому я и обращаюсь к вам сейчас, не будучи вправе решать за вас. Я ухожу за границу... Не желающих интернироваться к этому не принуждаю. Вы можете вернуться в свои станицы и села. Я не буду расценивать это как предательство, тем более, что всем нам на чужбине будет тяжело устроиться и прокормиться. Решившие же идти со мной пойдут через перевал в Китай, где мы будем готовиться к новым схваткам с врагом. Решившие остаться, по возможности, спрячьте оружие и ждите нашего возвращения. С нами Бог!
   - И атаман Анненков!!!- колыхался строй в ответном приветствии. Но не так как обычно с задорным восхищением, а скорее по привычке, механически, ибо большинство уже крепко задумались над словами атамана.
   Почти весь день, оторвавшаяся от противника Армия делилась на две примерно равные части, на тех, кто уходил с атаманом и тех, кто оставался. Делились все: полки, сотни, обоз, беженцы... И без того куцый полк Ивана тоже разделился, на тех кому возвращаться было никак нельзя, которых красные наверняка бы не пощадили, и тех кто надеялся на снисхождение, надеялись спрятаться, затаиться, а потом... потом видно будет. Иван поскакал в обоз. Их с Полиной раздумья были недолгими: Иван, кадровый белый офицер, комполка, отличившийся в боях против большевиков. Он, конечно, никак не мог избежать сурового наказания. Не раздумывала и Полина, без Ивана она не представляла своей дальнейшей жизни. Тут же в обозе к ним подходили земляки. Большинство собирались возвращаться в станицу. Но некоторые колебались и спрашивали совета у Ивана. Тот всем отвечал одинаково:
   - Братцы, в таком деле, как в женитьбе, советчиков быть не должно. Кто ж может знать, что вас там ожидает.
   Иван и Полина написали письма родителям и предали их с земляками. Иван спросил старшего из отъезжавших, подхорунжего Осипова, чей двор распологался через несколько дворов от Решетниковых:
   - Как пойдете-то, со всеми, прямо к красным, сдаваться?
   - Да, нет Игнатьич... мы тут покумекали. Попробуем не по дороге, а по степи, возле озер, камышами, а потом мимо Урджара и горными тропами через Тарбагатай, а оттуда на Зайсан проскочить. Я эти места хорошо знаю, еще срочную служил здесь, границу стерег. Ну, а от Зайсана, сам знаешь, рукой подать. Может господь поможет, втихую незаметно пройти,- поведал свой план подхорунжий.
   - Тяжело будет, через камыши, потом через горы... Ну ладно, раз так решили, помогай вам Бог,- напутствовал уходящих земляков Иван.
   - И тебе Иван Игнатьич с супругой твоей Полиной Тихоновной, помогай Бог... Прощай...
   После разделения боевые товарищи прощались друг с другом, оставляли уходящим с атаманом свое оружие, боеприпасы. Многие подходили к атаману, сидящему в седле как изваяние из черного гранита, каждый говорил свое, кто-то плакал, целовал атаманское стремя...
   - Прощай брат-атаман, прости, если что, не могу я с тобой... семья дома, пропадут без меня...
   - Прости и ты меня брат,- с недрогнувшим ни одним мускулом лицом, множество раз отвечал атаман.
   В боевом братстве всегда есть что-то надуманное, даже театральное, но в то же время трогательное, возвышенное и естественное одновременно.
  
  Уходящие за кордон формировались заново, в более крупные части вливались меньшие. У Ивана осталось всего сотня бойцов, и его с ними зачислили в состав кирасирского полка. Значительно сократился и обоз, так как с атаманом уходили в основном бойцы, не имевшие семей. Таким образом, с Армией осталось всего несколько десятков жен и детей офицеров и казаков, в основном оренбуржцев, которые не могли покинуть армию, потому что им, в отличие от сибирцев, добираться до родных мест было равносильно гибели, даже при условии, что их не тронут красные - очень далеко, через холодную, пустынную степь. По этой причине вместо общего обоза теперь каждый полк имел свои небольшие, состоящие из полутора двух десятков повозок, тащившихся за ними вслед. Полина рассказала Ивану о том, как в Осинке несколько атаманцев предлагали ей ехать с ними "поперек седла". Она потом видела того старшего урядника в строю Атаманского полка. Иван понимал, что несмотря на драконовские меры, дисциплина стремительно падает даже в лучшем, любимым атаманом полку. Большинство бойцов уже давно были без женщин и с завистью смотрели на тех немногих, кто имел в обозе жен. Опасаясь за Полину, Иван решил воспользоваться тем, что она отлично ездит верхом и потому забрал ее из полкового обоза. Она все время находилась рядом с ним и ночевала в его палатке. Никого таким образом они обмануть не пытались. Под полушубком скрыть формы, вновь налившейся здоровой женской плотью Полине, было невозможно. Падение дисциплины имело две стороны, с одной увеличивающаяся разнузданность, с другой... На то, что есаул рядом с собой в полку все время держит жену, на такое нарушение уже никто особого внимания не обращал. В сотне Ивана осталось несколько усть-бухтарминцев, которые, в случае чего, могли и помочь, и защитить одностаничницу.
   Деньги, доставшиеся им от Хардина, Иван с Полиной тщательно пересчитали. Там оказалось четыре тысячи пятьсот золотых рублей и тысяча триста рублей серебром. Вместе с теми золотыми и серебряными рублями, что были у них свои и теми, что дал с собой дочери Тихон Никитич, получалось более шести с половиной тысяч рублей золотом и двух тысяч серебром, не считая бумажных ассигнаций. В общем, если бы кто-то дознался, что в поясе и белье жены есаула зашито столько необесцененных денег?... Даже носить на себе столько золота и серебра было нелегко. Тем не менее об этом не знала ни одна душа, а Иван с Полиной держали себя крайне скромно, не покупали ни хороших продуктов, что изредка из под полы продавали втридорога отдельные ловкачи, ни чего другого. На завещание, что перед смертью написал и скрепил своими подписью и печатью Ипполит Кузмич, супруги не особо надеялись. До Харбина надо еще добраться, и не было никакой уверенности, что там этому завещанию поверят...
  
   На перевале Сельке, почти на самой границе Анненков разбил свой последний лагерь на территории России и назвал его "Орлиное гнездо" - он любил все яркое, громкое и не мог отказать себе в этой слабости даже накануне полного краха. Отсюда атаман начал переговоры с китайскими властями об условиях перехода через границу. Переговоры затянулись, потому что китайцы разоружали и размещали уже перешедшие границу войска и беженцев Бегича и Дутова.
   Условия жизни в "Орлином гнезде" были ужасающие: высокогорье, морозы, ветра, снегопады, переходящие в проливные дожди и наоборот. Люди голодали, и вновь замахал своей страшной косой тиф. От него за месяц погибло несколько сот человек. Каждый день долбили кирками и ломами каменистую почву под могилы, каждый день хоронили. Продолжало падать и моральное состояние войск. Карательные и охранные функции в лагере и вокруг теперь в основном несли атаманцы. Они вылавливали и расстреливали дезертиров. Карательные действия нравственно разлагают даже испытанные воинские части, а атаманцам в марте-апреле слишком часто приходилось заниматься палаческим ремеслом.
   Иван очень боялся за Полину и старался, чтобы она одна без него или кого-то из пользующихся его доверием земляков никуда не ходила. В лагере незримо назревало напряжение: масса холостяков смотрела на немногих женатых с неприязнью, а на их семьи как на обузу. Иван не был настолько близок к Анненкову, как его старые партизаны, начинавшие с ним воевать еще в 18-м году, а брата Степана Анненков услал еще в феврале с особым заданием на Бухтарминскую линию. Поэтому обратиться напрямую к атаману, и поделится своими опасениями он не мог. А слухи один тревожнее другого будоражили лагерь. Особенно взволновало Ивана известие, что командир Манчжурского конно-егерского полка, китаец, предлагал атаману всех женщин продать в Китай за хлеб. Атаман вроде бы ответил отказом, но такое не могло не породить много нервозности и кривотолков. В один из дней начала мая случилось то, что исподволь назревало уже давно...
  
  Иван и Полина спали в своей палатке, не раздеваясь, завернувшись в бурку и тесно прижавшись, согревая друг друга. Иван сквозь сон услышал, что снаружи происходит нечто необычное. Откуда-то с другого конца лагеря доносились команды на построение и характерный звук бряцания оружием. Он осторожно высвободился из объятий Полины и вылез из палатки... Стояло промозглое сырое утро. Весь лагерь еще спал за исключением той стороны, где располагался Оренбургский казачий полк. Там строились, седлали коней...
   - Ваня, что случилось?- Полина высунулась из палатки
   - У оренбуржцев что-то стряслось. Я пойду, узнаю,- ответил Иван застегивая шинель и протирая заспанные глаза.
   - Я с тобой,- Полина тоже стала спешно надевать полушубок, сшитый для нее еще в Усть-Бухтарме для верховых прогулок.
   К расположению Оренбургского полка стягивались люди со всего лагеря. Полк с оружием и с лошадьми в поводу построился и чего-то напряженно ждал... Оказалось, ждали делегацию полка во главе с командиром, отправившуюся в штаб к атаману. Наконец депутация появилась и предстала перед строем, в руках командира белела бумага.
   - Атаман подписал приказ, согласно которому бандиты, которые совершили преступление в отношении офицеров, жен и детей чинов нашего полка будут арестованы и казнены. Арестованы и казнены нами!- провозгласил командир Оренбургского полка.
   Через некоторое время в лагере распространились подробности жуткой истории, случившейся в прошедшую ночь, на одной из застав, где сотня Атаманского полка несла караульную службу, прикрывая подход к лагерю от возможного нападения красных. Семейные офицеры и казаки Оренбургского полка, так же как и Иван переживали за своих жен и детей. Они были напуганы всевозможными слухами, в том числе и мнением ряда холостяков, что женщин надо так же "по-братски" поделить на всех, как и пищу, или последовать совету командира Манчжурского полка. Видимо, оренбуржцы уже не очень надеялись на атамана, известного своим абсолютным безразличием к женщинам. Потому, они решили своих женщин и детей тайно переправить в Китай и далее препроводить в лагерь к Дутову под Кульджой. С этой целью несколько семей, в сопровождении офицеров в ночь тайно поехали к границе... Но они в темноте заблудились и напоролись на заставу атаманцев, которые в ту ночь несли службу будучи основательно пьяными. Между ними произошел инцидент, в ходе которого атаманцы перестреляли оренбургских офицеров, а женщин и девочек сначала многократно изнасиловали, а потом изрубили шашками. Спаслась лишь тринадцатилетняя дочь вахмистра, которая сумела вскочить верхом на лошадь и прискакать назад в лагерь и все рассказать отцу...
   Иван хотел узнать подробности у Кости Епифанцева, но не мог его найти... пока ему не сообщили, что сотник Епифанцев еще полторы недели назад скончался от тифа, на день пережив жену, а перед тем они схоронили его мать, за которой ухаживали и от нее же по всей видимости оба и заразились.
  Казнили виновных атаманцев публично. Из Оренбургских сотен вызывали добровольцев, родственников погубленных женщин и друзей погибших офицеров. Атаманцев, еще не до конца протрезвевших, мучающихся с похмелья... рубили по казачьи, со знанием дела, чтобы подольше мучались, истекали кровью... Иван хотел увести Полину, но та вдруг одного из казнимых узнала:
   - Вань, помнишь, я тебе говорила, в Осинке... Это тот самый, который предлагал мне... поперек седла,- она указывала на молодого, не старше 22-24-х лет старшего урядника с всклокоченной шевелюрой и разбитым в кровь лицом...
  
  После этих жутких событий обитатели "Орлиного гнезда" словно очнулись. Люди как-то сами по себе стали терпимее, будто шоры ненависти и злобы с них спали, и человеческое, наконец, начало побеждать животное, звериное. Пасху 1920 года анненковцы встречали еще в лагере. В святую ночь люди не спали, сидели у костров, в свете которых кружились и падали редкие снежинки. Ровно в полночь все встали и руководимые отцом Андреем дружно пропели пасхальное песнопение "Христос воскресе". Потом стали приветсвовать друг друга: "Христос воскресе".... "Воистину воскресе" и братски целоваться...
  
  В середине мая китайцы, наконец, разрешили переход на их сторону. На последнем перевале, артиллеристы подполковника Грядунова расчехлили орудия и взрыхлили своими последними снарядами горное плато, написав гигантскими буквами: МЫ ВЕРНЕМСЯ!
  
   8
  
  Павел Петрович Бахметьев по-прежнему намеренно не претендовал на первые роли в уездном ревкоме, занимая скромный пост заведующего управлением народного образования. Руководящие директивы по данному ведомству требовали полнейшего искоренения старой образовательной системы в уезде и заменой ее новой, призванной воспитывать подрастающее поколение преданной не царю и православной вере, а советской власти. Когда Красная Армия с боями брала станицы на Горькой линии, то политотделам наступающих войск вменялось обязательное
  уничтожение библиотек в станичных школах. Но Бухтарминскую линию взяли без боя, потому огульного, под горячую руку уничтожения библиотек в поселковых школах и станичных высших начальных училищах не было. Этим не очень приятным делом и пришлось руководить Павлу Петровичу. Он, будучи человеком компетентным, не стал сжигать книги прославляющие царя и старый режим... он просто ездил по школам и терпеливо изымал их. Второй задачей, которую он решил, стала организация курсов для подготовки новых кадров учителей. Из старых учителей, преподававших в казачьих, церковно-приходских и министерских школах, остались на своих местах единицы, но и они вряд ли могли соответствовать новым требованиям. Из разных уголков уезда в Усть-Каменогорск на эти курсы съезжалась "социально подходящая" молодежь, в основном из наиболее грамотных крестьян-новоселов, для подготовки сельских учителей. Уже с сентября этого, двадцатого года новые советские школы должны были заменить старые. Здесь Павел Петрович развил бурную деятельность - он ведь сам по специальности был учитель. Бахметьев добирался даже до кержацких высокогорных селений и степных киргиз-кайсацких аулов. В последних он небезуспешно пытался убедить степняков, что неграмотность это большое зло. Куда труднее оказалось достучаться до твердокаменного сознания кержаков - те учили молодежь по-своему, по старинке, на своих церковных допетровских книгах, и всякую светскую грамоту не признавали, как в царские времена, так и сейчас. И если на курсах киргиз-кайсацы все-таки появились, то из кержаков не приехал никто... Что касается преподавательских кадров для курсов, то в городе их хватало, даже бывшие петербургские профессора имелись - все они со своими семействами спасались здесь от голода и войны и соответственно были привлечены Бахметьевым. В то же время Павел Петрович не отказывался и от дополнительных, самых не престижных и хлопотных должностей . Таким образом в первой половине двадцатого года, все должности, где главную роль играло образование, грамотность, но не дававшие реальной власти, оказались его: кроме зав отделом образования он еще заведовал профбюро и возглавлял редакцию уездной газеты...
  Павел Петрович надеялся, что таким образом он переждет самый опасный первоначальный период становления новой власти, на котором неминуемо набьют себе шишек, а то и "свернут шею" лица возглавляющие уезд. Так и вышло. Надежды крестьян-новоселов на советскую власть не оправдались. Они ожидали, что вслед за красными войсками прибудут пароходы с товарами и мануфактурой, и они станут на них обменивать свой хлеб. Но никаких товаров новая власть прислать была не в состоянии - промышленность не функционировала, ничего не производилось. Вместо товаров пришли упродкомы с жесткой системой продразверстки. Население Бухтарминского края, относительно спокойно пережившее годы гражданской войны, столкнувшись с беспардонным изъятием хлеба, плодов своего труда, заколебалось. Заколебались даже новоселы, а что оставалось казакам и кержакам. Домой за зиму вернулось немало станичников, служивших в различных белых частях. Кто-то приходил втихаря, кого-то, добровольно сдавшихся рядовых, сначала отпускали по домам и сами красные. Усть-бухтарминцам, что ушли от Анненкова перед Джунгарским ущельем и пошедших прямиком, сначала через камыши, потом через горы... Им повезло больше чем тем, которые рассчитывали на милость победителей. Тех, решивших сдаться, встретили не то "алаши", которые считали, что анненковцы, уходя в Китай их предали и оставили на погибель, не то какая-то сильно разозленная красная часть... Так или иначе, но большая часть этих почти безоружных людей погибла под пулеметным и винтовочным огнём вместе со своими беженцами. Бухтарминцы тоже хлебнули лиха, преодолевая два обледенелых горных хребта. Из почти полусотни человек лишь тридцать шесть дошли до станицы Зайсанской, а оттуда мелкими группами добирались до Усть-Бухтармы и поселков. Дошел до дому и подхорунжий Осипов, передав письма от Полины и Ивана...
  Наличие красного гарнизона, как ни странно, сыграло для Усть-Бухтармы положительную роль. На население станицы возложили обязанность по обеспечению продовольствием и фуражом данного гарнизона, а в бывших войсковых складах, в крепости имелись солидные запасы того и другого. Наголодавшиеся за войну красноармейцы, здесь успели отдохнуть и отъестся, и потому не проявляли воинственности. Командир гарнизона оказался мужик толковый, и когда на него возложили обязанность по проведении продразверстки в станице, он по согласованию со станичным советом занизил количество сданного ему бывшим станичным атаманом находящегося на складах продовольствия. Получившийся излишек он оприходовал как полученное от продразверстки и отправил его обозом в Усть-Каменогорск. Таким образом, в апреле 1920 года в Усть-Бухтарме продразверстки как таковой не проводилось вовсе. Увы, другим станицам, поселкам и деревням так не повезло...
  
  На хутор к Дмитриевым продотряд нагрянул под вечер. Братья, думая что все пойдет как обычно, покормили замерзших и уставших с дороги продотрядников, уложили спать. Рано утром командир подошел к старшему Василию:
  - А ну хозяин, отворяй амбар, будем смотреть твои хлебные излишки!
  - Тебе чего надоть? Ты скажи, мы тебе и хлеба отсыпем и овса лошадям в дорогу дадим. Самогонки хошь? Четверть нальем, и езжайте с Богом,- зевая со сна, не понял смысла слов продотрядника Василий.
  - Это ты белякам отсыпал и самогонкой откупался. А с советской властью такие фокусы не пройдут. Отворяй амбары, нам с тобой долго говорить неколе, не откроешь, сами замки посшибаем...
  Пошли в амбар, бойцы стали ссыпать зерно в мешки и таскать на подводы. Был бы жив Силантий, наверняка удержал бы сыновей, а так... Не выдержали братья-работяги, похватали спрятанные винтовки, да начали палить в продотрядников - уж очень жаль стало им так нелегко давшегося урожая. В той перестрелки убили двух бойцов и ранили командира. Погиб и Василий и полугодовалая дочка среднего брата Прохора, лежащая в зыбке от случайной пули. Оставшихся в живых двух братьев Дмитриевых скрутили, арестовали, судили и расстреляли, все имущество реквизировали. Оставшиеся одни, жены старших братьев забили крест накрест окна и двери, и с детьми покинули хутор, разошлись по деревням искать прибежища и куска хлеба. Уже летом на хутор забрели какие-то бродяги и, уходя, потехи ради запалили его. Так закончил свое существование хутор Силантия Дмитриева, одно из самых зажиточных хозяйств в Бухтарминском крае.
  
  Первым, кто "сломал себе шею" на продразверстке, оказался так подозрительно относившийся к Бахметьеву начальник уездной ЧК Малышкин. После ряда неудачных попыток провести изъятие хлебных излишков, когда продотрядники либо не находили спрятанный хлеб, либо пасовали перед дружным отпором в казачьих поселках, кержацких и даже новосельских деревнях, Малышкин решил сам показать пример, как надо проводить продразверстку. Поступок опрометчивый, но начальник ЧК надеялся, что возглавив продотряд, поведет его в свои родные, хорошо знакомые ему места, где найдет понимание и помощь местных крестьян. Но он жестоко просчитался. Хлеб не захотели сдавать не только староверы с казаками, но и его земляки новоселы. И когда на продотряд, ночевавший в одной из деревень, сами же местные крестьяне навели белых партизан, для Малышкина это стало неприятным открытием, которое он сделал перед самой своей смертью, ибо был убит, а продотряд полностью уничтожен. Командовал белыми партизанами бывший атаман поселка Александровский Никандр Злобин. После этого события срочно провели заседание уездного ревкома с соответствующей повесткой дня. Постановили, немедленно выделить дополнительные воинские подразделения для уничтожение данного белопартизанского отряда... Ну а Павел Петрович волею провидения лишился своего самого опасного недоброжелателя.
  
  Отряд атамана Злобина у кержацкой деревни Зубовка напоролся на красноармейцев. В бою Никандр Алексеевич был тяжело ранен. Казакам удалось уйти в тайгу и на руках вынести его, но организм старого атамана не сдюжил, и через два дня его похоронили в неприметном месте. Новым командиром избрали Степана Решетникова. Анненковский сотник резко изменил тактику. Помня наказ Анненкова, он сразу начал налаживать связи с другими отрядами белых партизан. У советской власти явно не хватало сил, чтобы взять под контроль весь труднодоступный Бухтарминский край. Красные гарнизоны отслеживали обстановку только вблизи крупных волостных центров, таких как Усть-Бухтарма или Зыряновск. Потому большинство белопартизанских отрядов базировались в высокогорье и тайге на склонах горного хребта, в районе казачьего поселка Большенарымского, что располагался в сорока верстах от Усть-Бухтармы.
  Общее восстание готовилось совершенно незаметно для власти. Не имея поддержки в казачьих станицах и поселках, среди кержаков, она естественно делала ставку на новоселов. Но после первой зимне-весенней продразверстки и среди новоселов поднялся недовольный ропот. Уже не рассчитывая на массовую поддержку населения, власти в каждом населенном пункте создавали комьячейки из числа активистов, обещали им должности и безбедную жизнь, казенный паек. Это в будущем сулило активистам перспективу вообще не заниматься тяжелым крестьянским трудом. Именно комьячейки и стали настоящей опорой советской власти на местах. Из их членов, в основном, формировались сельсоветы, они оказывали помощь продотрядам, им разрешалось иметь оружие.
  Как ни торопил Степан с объединением разрозненных белопартизанских отрядов в один и началом активных боевых действий против красных, большинство командиров других отрядов медлили, желая все отложить до лета, чтобы дать возможность в деревнях и станицах отсеяться. Дескать, с хлебом нам тут никакая осада не страшна, а без него все передохнем. Уж слишком по хлеборобски мыслили белые партизаны. А получилось так, что восстание началось лишь тогда, когда крупных регулярных белых сил уже не было ни на Алтае, ни в Семиречье и восстание никому уже не помогало, и восставшим помочь было некому...
  Толчком к вооруженному выступлению послужила мобилизация молодых парней 1901 года рождения в Красную Армию, и трудовая мобилизация населения на лесозаготовки. Казаки начали бунт в Большенарымском 10 июля. Местный ревком почти подавил стихийное выступление и арестовал зачинщиков, но на помощь взбунтовавшимся со всех сторон поспешили белопартизанские отряды. Члены ревкома бежали. Одновременно начались выступления в нескольких казачьих поселках. Казаки брали оружие, принесенное ими с фронтов и спрятанное, не сданное при проведении поверхностного разоружения в прошедшую зиму. Повсюду началось изгнание и уничтожение коммунистов. В Большенарымском образовался временный комитет и штаб восстания, объявили мобилизацию в народную повстанческую армию. Увы, возглавить эту армию у Степана Решетникова не получилось. Казаки-большенарымцы, преобладавшие в комитете, избрали главнокомандующим своего, бывшего сотника 3-го Сибирского полка Бычкова. Степан, повоевавший под командованием самого Анненкова, понимал, как важно собрать силы в единый кулак и бить по самым жизненно важным коммуникациям противника. Он предложил все объединенные силы партизан и повстанцев бросить в одном направлении, вниз по Иртышу, чтобы наверняка овладеть узловыми населенными пунктами Гусиной пристанью и Усть-Бухтармой, самой многолюдной станицей края. За счет усть-бухтарминцев можно было значительно увеличить наличные силы народной армии. Но Бычков этот план отклонил, видимо опасаясь, что тогда среди восставших будут преобладать усть-бухтарминцы, которые наверняка поддержат своего земляка Степана. Он напротив, распылил силы, пологая что добьется успеха если восстание охватит как можно большую территорию. Часть сил направили на захват Зыряновска, часть на юг, к китайской границе. На Гусиную пристань и Усть-Бухтарму пошел лишь отряд Степана, усиливаясь за счет присоединившихся к нему в попутных поселках казаков.
  Несколько дней восстание развивалось успешно, пока отряд наступавший на Зыряновск не был остановлен вооруженными рабочими дружинами и переброшенных туда на заготовку леса курсантами инженерных курсов, а тот, что шел к границе, имея цель установить связь с ушедшими за рубеж белыми... Они столкнулись с регулярным полком Красной Армии охранявший зайсанский участок госграницы...
  
   9
  
  После того, как в ноябре 19-го года Егор Иванович привез домой дочь из усть-каменогорской гимназии все семейство Щербаковых сидело, словно на иголках. Когда стало ясно, что в станице будет расквартирован постоянный гарнизон красных и бывшему начальнику станичной колчаковской милиции оставаться дома небезопасно, вся семья засобиралась бежать. Егор Иванович решил с семьей спрятаться у родственников жены в поселке Малокрасноярском, что располагался на пути из Усть-Бухтармы в Большенарымский. Здесь в доме, в котором родилась и выросла, тем не менее, от всех свалившихся напастей тяжело захворала жена Егора Ивановича. Ни фельдшера, ни лазарета поблизости не оказалось... Жену Егор Иванович схоронил в апреле, оставшись с тремя детьми на руках. Впрочем, Даша считала себя вполне взрослой. Бывшая гимназистка стойко переносила все свалившиеся на ее семью горести, заменив младшим братьям мать...
  
  Степан во главе отряда из почти двухсот человек вошел в поселок Мало-Красноярский. Их встретили как героев-освободителей. Казачки выходили в праздничных одеждах, в отряд тут же влились местные добровольцы. То, что во главе отряда стоит знаменитый на всю округу анненковский офицер, конечно же, добавило авторитета восставшим.
  Когда к Степану подошел казачий офицер, он не узнал в этом немолодом угрюмом хорунжем бывшего члена станичного Сбора и начальника усть-бухтарминской милиции - так сильно Щербаков постарел за время с августа прошлого года, когда они виделись в последний раз, перед расстрелом коммунаров.
  - Здоров будь Степан Игнатьич! Что поведешь нас красных упырей бить?- приветствовал сотника Щербаков
  Степан несколько секунд вглядывался в хорунжего, прежде чем признал его:
  - Господь с тобой Егор Иваныч, а ты то каким макаром здесоь очутился?- не смог скрыть изумления Степан.
  - Да вот с семейством тут от красных как мыши по углам хоронимся. Настена Филлиповна моя тут вот и померла, бобылем я остался. С большевиками у меня мира никак быть не может, сам знаешь. Так что остается мне до тебя идти, под твою команду. Примешь?
  - А как же с большой, Егор Иваныч, радостью, что ж я тебя не знаю. Сотней будешь командовать, которую здесь сформируем?
  - Спасибо Игнатьич, почему не покомандовать, дело привычное. Я вот еще что хотел, там у тебя что-то навродь походного лазарета, я видел, имеется. Можно мне туда дочку свою, Дашу, пристроить, не сидится ей, все полезной хочет быть, ну никакого сладу...
  Чуть поодаль от Егора Ивановича стояла видная юная девушка в длинном платье и темном платке, на лице явная печать горести и тревожного ожидания. От прежней упитанной и самоуверенной гимназистки не осталось и следа - Даша вытянулась, похудела, ее прежде белое лицо, которое она когда-то, потакая городской моде, всячески берегла от ветров и загара, теперь за время майских полевых работ заметно потемнело, обветрилось. И в целом она смотрелась куда взрослее своих шестнадцати лет.
  - Даша, здравствуй девонька... Ишь какая стала, настоящая барышня,- с улыбкой поприветствовал девушку Степан.
  - Здравствуйте дядя Степан,- даже не улыбнувшись в ответ, Даша продолжала стоять чуть в стороне, терпеливо ожидая, когда отец закончить свои разговоры и уйдет. Дождавшись, она уже сама подошла к Степану.- Дядя Степан, можно вас спросить?
  - Да, Дашенька,- Степан удивленно воззрился на девушку, не понимая, что она может у него спросить, ведь вопрос о ее приеме в походный лазарет они только что решили с ее отцом.
  - Вы... вы не знаете, к Фокиным приходили какие-нибудь письма или известия от сына их... Володи?- голос Даши выдавал сильное волнение.
  Степану было некогда разговаривать, он спешил завершить слияние местных добровольцев с его отрядом, что бы не мешкая идти дальше вдоль берега Иртыша на поселок Черемшанский. Потому он не прочувствовал ее настроение и ответил вполне буднично:
  - Что... от Володи? Да нет. С самим Никитичем я виделся где-то еще в феврале месяце, так о сыне он ничего не говорил. Да, и какие сейчас могут быть известия, почта-то до сих пор по-хорошему не работает.
  Так и не развеялись беспокойства Даши о любимом: что с ним, где он... жив ли? Но она не сомневалась, что Володя до конца будет воевать за то дело, которое для всех сибирских казаков считалось безоговорочно правым, а раз так, то и она хотела принять участие в этой борьбе.
  Пополнившись в Мало-Красноярском, отряд двинулся дальше, и уже на исходе дня так же под восторженные приветствия вошел с поселок Черемшанский, где и заночевал. На следующий день, возросший за счет черемшанских добровольцев, отряд достиг Вороньего и тоже пополнился местными казаками. Следующими целями для восставших были Гусиная пристань и располагавшаяся за ней Усть-Бухтарма.
  
  Никита Тимофеев после прихода в уезд регулярных красных войск и с ними новой советской администрации, не смог сделать успешной карьеры. Его заслуги как командира красного партизанского отряда в расчет не принимали. Бахметьев, на которого так рассчитывал Никита, что смог для него выхлопотать, так это пост командира небольшого гарнизона Гусиной пристани, хоть и важного в стратегическом отношении населенного пункта, но небольшого и далеко от уездного центра. Правда, там не вдалеке располагалась та самая деревня, в которой его летом девятнадцатого тамошние новоселы выдали казакам. Никита горел желанием рассчитаться, но даже этого он не мог себе позволить. Здесь он должен был взаимодействовать с командиром красного гарнизона в Усть-Бухтарме, так как своих подчиненных у него насчитывалось не более взвода. Но отношения с ним как-то сразу не заладились, о чем он и донес в уездный ревком своему покровителю Бахметьеву.
  Доносил Тимофеев еще в июне, когда казалось, что все вокруг относительно спокойно. Но Павел Петрович, каким-то пятым чувством предвидел наступающий катаклизм. На заседании ревкома он, уже не имея такого сильного оппонента как Малышкин, сумел уговорить остальных членов комитета, чтобы командира Усть-Бухтарминского гарнизона заменить на другого, который сможет ладить и с Тимофеевым, и с казаками в самой станице. Этим командиром оказался некто Вальковский, красный командир из бывших прапорщиков, пришедший вместе с регулярными частями Красной армии.
  Молодые командиры тех красных частей, что пришли в Усть-Каменогорск, не могли не удивиться, увидев, в каком относительно неплохом состоянии находятся, и город, и население. После сотен и тысяч верст, пройденных ими по голодной, разоренной стране, здесь они обнаружили почти позабытый мирный, схожий с довоенным мещанский уют. То, что при первом непродолжительном пришествии советской власти здесь не проводилось никаких особенных "силовых" акций, создало у местных богатеев, особо не замаравших себя сотрудничеством с белыми, некую иллюзию, что они вновь при большевиках не будут подвергаться преследованиям. Потому многие из них не бежали. И в самом деле, за что красные могли преследовать, например, средней руки купцов, не занимавшихся военными поставками, или тех же горных инженеров, или гражданских чиновников, занимавшихся "земляными" и "лесными" делами? Они остались в своих домах со своими семьями. Ну, а их дочери, местные барышни, не знавшие ни голода, ни прочих бедствий гражданской войны, как правило, и выглядели отменно, ну и, конечно, им в первую очередь нужны были женихи. Те, кто до того вышли замуж за белых офицеров, конечно, в основном ушли "в отступ", ну, а те кто остались... те стали искать женихов среди молодых красных командиров и, конечно, в первую очередь в цене были воспитанные с образованием, желательно бывшие офицеры. В Народном доме вновь стали устраиваться что-то типа балов, правда, именовались эти мероприятия уже народными гуляньями. На гуляньях, конечно, простолюдинки не могли конкурировать с одетыми в дорогие платья, обладающих женственными манерами, нежными руками и лицами, и в то же время видными статными барышнями. На таком гулянье и влюбился бывший прапорщик, а ныне красный командир Вальковский в дочь местного богатея, купца и домовладельца Костюрина.
   Бывшего народовольца Костюрина, сослали в Усть-Каменогорск еще в восьмидесятых годах, но здесь произошло его полное перерождение, он разбогател, стал купцом и меценатом... Павел Петрович имел в свое время контакты и с Костюриным, и сейчас через него имел возможность воздействовать на остававшихся в городе "бывших", ну и конечно на зятя Костюрина. Таким образом, имея в Усть-Бухтарме и Гусиной пристани такие связанные с ним фигуры, как бывший станичный атаман и командиры двух гарнизонов, Павел Петрович, мог серьезно влиять на тамошние события. Более всего он хотел удержать усть-бухтарминских казаков от выступления против советской власти. Потому, перед отъездом Вальковского в станицу он встретился с ним и ненавязчиво посоветовал, как тому себя вести в Усть-Бухтарме, намекнул что в случае усложнения обстановки не мешало бы обратиться к бывшему станичному атаману, который может помочь...
  
  Сводный отряд, включавший мобилизованных коммунистов из окрестных деревень, гарнизона Гусиной пристани, подкрепление прибывшее из усть-бухтарминской крепости... Этот отряд под командованием Тимофеева выступил из Гусиной пристани в направлении поселка Ворньего. Никита рвался в бой. Ему казалось, что если он разобьет колонну восставших, то это даст ему ту самую славу, которой он, командуя красными партизанами, так толком и не добился. И тогда его уже наверняка выдвинут на пост более значимый, чем командование ничтожным гарнизоном. Почему-то он не сомневался в успехе, хотя его сводный отряд насчитывал менее сотни человек, и состоял наполовину из мобилизованных членов комячеек, которые всю гражданскую войну просидели по заимкам, прячась от колчаковской мобилизации, а гарнизон Гусиной пристани, это его же бывшие партизаны, "горные орлы", которые имели опыт боев, типа "нападение из засад". Таким образом к встречному бою оказались готовы только красноармейцы из присланного Вальковским из Усть-Бухтармы взвода, который должен был укрепить силы Тимофеева. Не учитывал Никита, что казаков втрое больше, и что почти все они с четырнадцатого года воевали, либо на Германском фронте, либо в колчаковских войсках, а немало и там и там. Ну и главное, вел их не случайно вынесенный митинговой волной человек, а выслужившийся у Анненкова за умение руководить боевыми подразделениями в сотники из вахмистров Степан Решетников.
  
  - Егор Иваныч, я тебе проводника дам, бери своих казачков, и он вас горными тропами проведет. Пока мы красных боем свяжем, ты к ним в тыл выйдешь,- поставил перед Щербаковым задачу Степан.
  Будучи на восемь лет старше Степана, Щербаков понимал, что его опыт германской войны не годится для войны гражданской, который как раз и имел Степан. Потому он безоговорочно повиновался, только уточнил некоторые детали:
  - Думаю всем нам идти лучше пешими, иначе заметят. Как выйдем в тыл и займем удобную позицию, дадим вам знать, а вы атакуйте и на нас их гоните. Я те места и без проводника знаю, там есть узкое место между рекой и скалами, там мы и заляжем...
  Потом он пошел в лазарет, вызвал дочь:
  - В бой я иду Даша. Если что, бери братьев и уходите за границу. Там ищите Решетниковых Ивана и Полину. Я у Степана узнавал, они туда ушли... они должны помочь. Может и тебе Бог поможет, найти своего Володьку...
  
  Повстанцы благодаря хорошему знанию местности и лазутчикам, отследили движение красного отряда, и встретили его в пяти верстах от поселка Вороньего. Завязалась перестрелка, длившаяся более трех часов. У красных имелось много боеприпасов и Тимофеев, видя, что казаки на три их выстрела отвечают одним, уверовал, что нанес противнику большой урон и повел свои два конных взвода в атаку, надеясь опрокинуть противника и на его плечах ворваться в Вороний. Степан только этого и ждал. Встречный удар казачьей конной лавы, куда более многочисленной, завершился сабельной сшибкой, где преимущество красных в огневой мощи было нивелировано и перекрыто численным превосходством и более искусным владением казаками шашкой и конем... Вслед за конными и весь сводный отряд был опрокинут, красные обратились в бегство. Их гнали до условленного места, где засели люди Щербакова. Здесь начался форменный расстрел, из девяноста с лишком человек сводного отряда уйти удалось только двум красноармейцам из усть-бухтарминского гарнизона, они сумели уплыть на рыбацкой лодке вниз по Иртышу. Пленных не брали, раненых тут же добивали. Среди убитых обнаружили и тело бывшего командира партизанского отряда "Красных горных орлов" Никиты Тимофеева. Егор Иванович с удивлением опознал в нем того человека, которого он со своими казаками из самоохранной сотни год назад поймал в Селезневке и потом этапировал в усть-бухтарминскую крепость.
  Повстанцы тоже понесли потери. Потому сразу наступать на Гусиную и Усть-Бухтарму они не могли. Пришлось вернуться в Вороний, чтобы похоронить убитых, которых оказалось шестнадцать человек и распределить по домам тяжелораненых. Легкораненых наскоро лечили в лазарете бывший полковой фельдшер и несколько сестер милосердия. Даша хоть и изучала в гимназии это ремесло, и, как и все гимназистки, даже недолго стажировалась в госпитале при штабе 3-го отдела, но по-настоящему впервые столкнулась с такой тяжелой и грязной работой. Она едва не упала в обморок при виде рваных ран, крови, развороченных кишок... За весь тот день улыбка единственный раз появилась на ее лице, когда она узнала, что отец вернулся из боя живой и даже не раненый. Ночью, намучавшись и настрадавшись за день, она спала как убитая. Ее лицо озаряло выражение безмерного счастья. Эту улыбку увидел Егор Иванович, зашедший около полуночи посмотреть, как устроилась дочь в доме отведенном для медперсонала. Он лишь покачал головой, не понимаю чему она может так радоваться во сне, но будить не стал, тихо вышел... Конечно, у Даши было очередное "свидание" с Володей. Он обнимал ее, она ощущала его руки и замирала... Девушки в шестнадцать лет мечтают о любви, ждут ее, они любят и во сне.
  
  Разгром отряда Тимофеева стал сигналом для уездной и губернской власти. В уездном ревкоме осознали, что восстание в Большенарымском дело нешуточное. К 18 июля объявили о свержении советской власти и присоединении к восставшим десять казачьих поселков Бухтарминской линии. Но во всех них вместе взятых населения было примерно столько же, сколько в одной Усть-Бухтарме. Дальнейшее развитие восстания не имело перспективы без присоединения к нему казаков из головной станицы. Понимали это и советские уездные руководители, и в первую очередь конечно, Павел Петрович Бахметьев. По его настоянию телеграфом передали экстренное предписание командиру усть-бухтарминского гарнизона Вальковскому. В телеграмме говорилось: любыми способами удержать усть-бухтарминских казаков от выступления в помощь восставшим. Павел Петрович в самом тексте телеграммы как бы давал зятю Костюрина разрешение на то, что не мог "отстучать" официально, но говорил ему при инструктаже - срочно связаться с бывшим станичным атаманом Фокиным и просить его помощи.
  
   10
  
  Когда из ревкома пришли за Тихоном Никитичем, сердце Домны Терентьевны сжалось. За последнее время бывшая атаманша вообще "сжалась", и из роскошной и царственной женщины превращалась в пугающуюся любого шороха, осунувшуюся жалкую бабку, на которой неопрятно обвисали ее прежние платья, кофты и юбки, ставшие ей большими. Тихон Никитич успокоил жену:
  - Не бойся Домнушка, они меня вряд ли арестуют, я им сейчас очень нужен... Не так ли, Семен?- спросил он у присланного за ним члена станичной комьячейки, еще одного из тех немногих казаков сумевших во всех последних войнах отсидеться дома, к тому же одного из самых бедных в станице. Эти "качества" и предопределили его членство в комьячейке, когда один из самых захудалых казачишек из "ничем", вдруг, становится в некотором роде "всем".
  - Не знаю я Тихон Никитич... я что, я человек маленький, меня послали, я пошел. Там тебе все обскажут...
  В бывшем станичном правлении, в бывшем атаманском кабинете стоял крепкий махорочный смрад, на грязном полу окурки и растертые плевки.
  - Присаживайтесь гражданин Фокин,- указал на облезлую табуретку, сидящий за его столом новый начальник гарнизона Вальковский, в френче, перетянутый ремнями портупеи и с кобурой оттянутой пистолетом.
  К бывшему станичному атаману тридцатилетний Вальковский специально обращался строго официально, так как очень боялся, что его обвинят в заигрывании с "бывшими", и в очередной раз укажут на его собственное не вполне пролетарское происхождение и офицерское прошлое. Но сейчас у начальника гарнизона сложилось крайне незавидное положение, и ему ничего не оставалось, как воспользоваться "зашифрованным" в руководящей телеграмме из уездного ревкома советом прибегнуть к помощи бывшего станичного атамана. Но сделать это надо так, чтобы не показать всей отчаянности ситуации. А ситуация была... У Вальковского наличных сил не набиралось даже на пол роты. После гибели взвода, опрометчиво посланного им на помощь Тимофееву, у него оставалось всего два взвода и один пулемет. Потому, он срочно созвал всех членов местной комъячейки и зачитал телеграмму из уезда, о недопущении ни в коем случае выступления местных казаков против советской власти. Он же и предложил вызвать на заседание ревкома бывшего атамана, что было воспринято с единодушным одобрением...
  Тихон Никитич с грустной усмешкой оглядел кабинет, некогда такой чистый... Сейчас даже стекла в оконной раме тусклые, грязные, засиженные мухами, из углов тянуло какой-то затхлостью, а солнечные лучи "наглядно" прорезали, стоящую в воздухе плотную пыль. Впрочем, тесно сидевшие вдоль стены коммунисты, как свежеиспеченные местные, так и пришлые этого всего не замечали. Они напряженно думали совсем о другом: если без малого тысяча казаков разного возраста, проживающих сейчас в станице выроют спрятанные винтовки и шашки, тогда от трех взводов красного гарнизона, останутся, как говорится, пух да перья, а их, коммунистов, жизни цена будет ломаный грош. А тут еще разнесся слух, что восставшими, идущими от Вороньего командует Степан Решетников. Этот, конечно, не пощадит никаких коммунистов, даже местных, которые всего-то и хотели примазаться к новой власти, чтобы иметь положенные членам комъячейки льготы, чтобы в их хозяйствах не проводили продразверстку. Понимали они, кто осознанно, кто интуитивно, что сейчас их судьба во многом зависят от бывшего станичного атамана.
   - Мы вас вот зачем позвали,- начал говорить Вальковский,- нам известно, что при Колчаке, в вашу бытность местным атаманом, вы стремились избегать кровопролития, и все спорные вопросы старались решать миром. Не так ли?
   - Да, я всегда стоял против братоубийства, и делал все от меня зависящее, чтобы в округе лилось как можно меньше крови. Но я думаю, господа...- Тихон Никитич запнулся и настороженно оглядел членов ревкома, как они отреагируют на "господ", вырвавшееся у него самопроизвольно, по привычке. Но те не шелохнулись, продолжая его напряженно слушать.- Так вот, давайте ближе к делу, что вы от меня хотите?- Тихон Никитич замолчал и, не сдержавшись, скривился от вдыхаемого пыльно-махорочного воздуха.
   - Да, это вы верно говорите. Церемонии сейчас разводить некогда,- рубанул воздух ладонью, и скрипнул ремнями портупеи Вальковский.- Вы, конечно, в курсе, что в Большенарымском мятеж и там свержена советская власть. Часть мятежников во главе с вашим одностаничником, анненковским офицером, сотником Решетниковым захватили поселки Малокрасноярский, Черемшанский, Вороньий и сейчас готовятся наступать на Гусиную пристань и Усть-Бухтарму. Нам стало известно, что в станице также активизировались контрреволюционные элементы, которые готовят восстание против советской власти. Вы человек разумный, среди казаков пользуетесь большим авторитетом. Вы не можете не понимать, что если даже Решетников с помощью мятежа местных казаков и возьмет станицу, даже перебьет, перевешает всех нас, коммунистов,- Вальковский невольно, исподлобья посмотрел на явно трусящих и ежащихся от его слов членов ревкома...- его все одно рано или поздно разобьют. В общем, мы предлагаем вам помочь как советской власти, так и своим одностаничникам,- Вальковский замолчал, уперев взгляд в Тихона Никитича, ожидая его ответа. Остальные коммунисты тоже все как один обратили свои безмолвные взгляды на бывшего атамана.
   - И как же это, господа, или, извините, товарищи, я вам помогу?- после некоторого раздумья спросил Тихон Никитич, хотя, конечно, понимал, чего именно хотят от него.
   - Вы должны выступить на общем собрании и разъяснить казакам, что их всех ждет в случае поддержки мятежа.
   В кабинете повисло тягостное молчание. И если Вальковский, человек не раз смотревший смерти в глаза, сохранял внешнее спокойствие, то большинство прочих заметно нервничали, явно опасаясь, что бывший атаман откажется сотрудничать.
   - Нет... ни на каком собрании я выступать не буду,- наконец, ответил Тихон Никитич
   - Вы что же, отказываетесь нам помочь!?- в голосе начальника гарнизона "звякнул" металл.
   - Нет, не отказываюсь. Только боюсь добровольно на этот ваш митинг, никто не придет, а что-то втолковывать насильно согнанным людям... Да и голос у меня не настолько громкий, боюсь те, что подальше стоять будут не разберут и не поймут, что я буду говорить. Я предлагаю другое.
   - Что же?- с интересом спросил заметно воспрявший духом Вальковский.
   - Думаю, раньше чем с завтрашнего утра те казаки, что тимофеевский отряд разбили, не выступят...- Тихон Никитич чуть усмехнулся, дескать, хоть вы и не говорите об этом, но всем уже известно о бое произошедшем всего в пятнадцати верстах от станицы.- Потому, господа, я сам обойду несколько домов и поговорю с казаками, со стариками... Попробую их уговорить не подниматься...
   - Ну что вы? Сколько дворов так вы успеете обойти, в станице же их больше шестисот,- возразил Вальковский.
   - Товарищ Вальковский... тут это... такое дело, Тихон Никитич прав. Всех обходить и не надо, достаточно и десятка дворов. Тут же многие родня друг дружке. Так что те, кого он уговорит, сразу же за собой других потянут, те третьих. А в простом разговоре он скорее все разобъяснит, Никитич, он это умеет... Пусть делает как хочет, может в самом деле толк выйдет,- высказал общее мнение членов ревкома бывший батрак-новосел, живший с семьей в станице уже лет десять и кочевавший от одного хозяина к другому, и вот дождавшемуся, так сказать, "своего часа".
   - Ну что ж попробуйте, если вам кажется, что так будет лучше,- не очень уверенно согласился Вальковский.
   - Только у меня будет одно условие,- чуть повысил голос Тихон Никитич.
   - Вы хотите, чтобы ваш поступок потом был учтен советской властью? Не беспокойтесь, если вам удастся удержать казаков от мятежа, я лично телеграфирую о вашей роли в этом деле,- поспешил заверить Вальковский.
   - Да нет, я не о себе,- усмехнулся такой "догадливости" Тихон Никитич.- Я хочу попросить за мать и отца Решетникова, чтобы их потом не обвинили за сына.
   - Вон оно что,- удивился начальник гарнизона. Ну, это уже не я, а ваша гражданская власть решать будет, вот они, члены вашего ревкома, он кивнул на сидящих членов комьячейки.
   - Да то и не от нас, от уездных властей будет зависеть. Мы то что, мы понимаем, старики тут не при чем. А ежели из уездной ЧеКи сюда дознавателей, комиссию пришлют, тут уж и нас не спросют,- избавил коммунистов от ответа на столь щекотливый вопрос председатель станичного ревкома.
  
   Сначала Тихон Никитич пошел в дом к многочисленной семье Забродиных. Отец Фрол Никанорыч, бывший урядник и член станичного Сбора, а старший сын георгиевский кавалер за Германскую войну... Было еще двое сыновей и три дочери. Двоих дочерей выдали замуж здесь же в станице, в доме оставалась младшая, у которой жених пропал, когда его мобилизовали в конный корпус Иванова-Ринова. Так же погибли и двое младших сыновей, один совсем недавно, когда служил в станичной милиции и охранял обоз с продовольствием. Он попал в засаду устроенную "Красными горными орлами". Второй так же, как и жених дочери служил у Иванова-Ринова и сложил голову где-то у Тобола. Старшему на Гражданской повезло больше чем младшим братьям. Его мобилизовали в 12-й казачий полк, в который уже во время октябрьской агонии колчаковской власти срочно набирали казаков старших возрастов. Полк не успел принять участие в боевых действиях и когда генерал Бегич отступал, он часть его увел за собой. Старший сын отстал от своей сотни и пробрался домой, когда стало ясно, что предстоит отступление в Китай. В этой семье, конечно, люто ненавидели большевиков. Но у хозяина дома и его жены в станице было как ни у кого много родных, двоюродных и троюродных братьев и сестер.
   Бывшего атамана встретили настороженно, но уважительно, хозяин пригласил в дом, усадил за стол. Тихон Никитич не отказался...
   - Ты уж, Никитич, извини, мы заморского вина не держим, да и водки хорошей сейчас где взять. Вот не побрезгуй, нашей наливочки домашней,- Фрол налил гостю и себе.
   Прочие домочадцы, хоть и встревожились этим визитом, но своих домашних дел не бросили. Сын с дратвой и "лапой" в сенях чинил сапоги, жена Фрола, гремела чугунами и ухватами на летней кухне, дочь и невестки... одна при живом муже две другие вдовы, занимались во дворе переборкой самой ранней в Бухтарминском крае ягоды - полевой клубники, сортируя на еду, сушку и варенье...
   - Да, ничего Никонорыч, последний раз шампанское пил на свадьбе дочери, да вот еще на прошлый Новый год. А по нынешнему времени настойка она самое подходящее питье... Ты в этот год сколько засеял-то?- для затравки необходимо было затронуть хозяйственные вопросы.
   - Какой там засеял, так чепуху. Пшеницы двенадцать десятин, да ячменя пяток. И те не знаю, стоит убирать, али под снегом гнить оставить. Ведь как пить дать по осени продотрядники наедут и все заберут. Да и лошаденки то у меня вона какие остались, те что красноармейцы взамен моих меринов оставили. Рази ж то кони, плуг еле тянут. Да все то ладно, главно чтобы грабежу не было, беспорядку. А то, вона, на моем покосе кто-то почти всю траву ноне скосил. Говорят, видели, что снегиревские мужики то были. А что сейчас сделаешь, ноне не мы, оне сила. Ох беда беда, не чаял никогда, что до таких времен доживу, когда и жить хотеться не будет... Ты-то я слышал этот год вообще не сеял, а Никитич?
   - Не сеял, батраков то сейчас нельзя нанимать. А те что остались, Ермил да Танабай они... Ну, в общем порешили не сеять.
   - Так чего ж ты, попросил бы кого, хоть меня, или вон Тимоху мово... да кого хошь. Кому-кому, а тебе-то помогли бы.
  Фрол смущенно отвел голову, ибо в станице ни для кого не было секретом, что бывший атаман не смог вспахать ни одной из своих десятин. При этом некоторые злорадствовали втихаря: "Ишь наатаманился, отвык за плугом-то ходить. Пусть вспомянет, как он хлебушек-то дается, и Домна его толстомясая тоже пусть телеса свои растрясет...". Но зрелища так и не дождались, ни Тихон Никитич, ни его жена в поле так и не вышли. Что касается инвалида Ермила, от него в пахоте толку было мало, а Танабай все чаще стал проявлять неповиновение... Тихон Никитич даже отверг предложение о помощи со стороны сватов Игнатия и Лукерьи, которые в свою очередь оставшись без сыновей привычно уперлись, и с помощью Глаши засеяли-таки несколько десятин. Впрочем, в эту весну в станице многие уже оказались не в состоянии засеять свою пашни: у кого сил не было, у кого рабочих рук, у кого лошадей или семян... у кого всего вместе. В последние годы всевозможным маломощным, вдовам и калекам помогало обществ. По приказу станичного атамана, те же семена нуждающимся выдавались из войсковых амбаров. Сейчас те амбары после весенней продразверстки опустели, а помогать тем, у кого сыновья и мужья погибли за царя на германском фронте, или тем более в рядах белой армии, ревкому было не с руки.
  
  - Ладно, Никанорыч, ты обо мне не беспокойся, у меня, слава Богу, запас с прошлых лет имеется, с голоду не помрем. Вот вдов да стариков, что одни остались, этих жаль. Боюсь не все из них следующую зиму переживут, и хлеба у них не будет и дров никто не нарубит, не привезет... Ну, это теперь, конечно, уже не от меня зависит, пусть новая власть голову ломает, раз взялась командовать. А к тебе я вот с чем пришел-то. Тут меня в правление, то есть в ревком вызывали. Просили с казаками поговорить, чтобы к Степану Решетникову не подавались, и чтобы здесь ему в помощь восстание не учинили. Как ты насчет этого, Никанорыч?- Тихон Никитич испытывающе смотрел на хозяина, не притрагиваясь к поставленному перед ним угощению, лишь слегка пригубив рюмку с настойкой.
  Фрол нервно потирал большие жилистые руки, и строил непонятные гримасы, что свидетельствовало о сильном внутреннем волнении.
  - Я что, Никитич... я ж не знаю. Я то что, мое дело стариковское, я то сам никуда не собираюсь... Ты вона лучше об том с моим Тимохой потолкуй,- как-то нервно и неуверенно отвечал Фрол.
  - Погоди Никонорыч, ты не крути. Сам-то ты как думаешь, доброе это дело сейчас большенарымцев и Степана поддержать, или нет? Я тебе прямо скажу, я так же думаю, как и всегда думал, худой мир лучше любой ссоры. Я против восстания.
  - Да, я тоже. Но как это молодым-то в башки втюхать. Оне вона уже забыли, как красные их от Урала до Оби гоняли. Чуток отъелись тут, на бабах отлежались, и кровь у их сызнова заиграла. А по мне, хватит, и так уж двух сынов, да вона зятя и жениха дочериного война эта проклятая позабирала, боюсь и последнего сына, последних зятьев... Не знаю как тогда и жить-то... Ты извиняй Никитич, я все про своих. Твои-то как, есть какие весточки от них?- хозяин спохватился и сделал вежливый "реверанс", спросил о детях бывшего атамана.
  - Поля с Иваном в Китай пошли с Анненковым, ну ты это наверное и сам знаешь, Осипов Никишка вон с ними на границе прощался. А от Володи никаких вестей, ни писем, ничего. Но слышал, вроде кадетский корпус успели из Омска эвакуировать, может и он с ним. Мая Домна уже вся извелась, не знаем, что и думать,- Тихон Никитич тряхнул сильно поседевшей буквально за последние полгода головой, словно отгоняя тревожные мысли о детях, и возвращаясь к насущным делам, приведшим его в этот дом.- Ну что ж, говоришь, с сыном твоим потолковать? Можно. Зови своего Тимоху.
  Фрол Никанорыч опять-таки скривил лицо, сморщив его так, что сразу стал походить не на пятидесятипятилетнего, а на семидесятилетнего... и пошел звать сына Тимофея, рослого с некрасивым изрытой оспой лицом казака тридцати шести лет...
  - У вас дело до меня, Тихон Никитич?- вежливо осведомился Тимофей.
  - Дело Тимоша, дело. Садись. Вот тут мы с отцом твоим покумекали и решили, что зря некоторые наши казаки хотят против красных бузу учинить. А ты как думаешь?
  Тимофей сел, и упершись взглядом себе под ноги, молчал.
  - Ты ведь успел немало послужить и знаешь, что бывает, когда город или ту же станицу на приступ берут. Так ведь?... Так вот,- продолжал Тихон Никитич,- вы думаете, раз Степан Решетников александровцев, малокрасноярцевда, черемшанце, вороньевцев собрал и вместе этого "горного орла" с его сбродом кончили, так они и всю остальную Красную Армию так же легко сковырнут? Так только неуки молодые могут рассуждать, но ты-то две войны прошел и знаешь, что такое настоящая Красная Армия и какова ее сила. С ней ни Колчак, ни Анненков не смогли справиться, а тут... Да первая же регулярная часть, только сюда придет с пулеметами, и от Степана с его берданочным войском клочья полетят, даже если вы придете ему на помощь. Ну перебьете вы эти два взвода, что у нас в крепости хоронятся, ревкомовцев наших постреляете... А потом-то что? Потом нашу станицу на приступ возьмут, и знаешь, чем это кончится? ... По глазам вижу, что знаешь, будут грабить, жечь, баб сильничать. Сколько в округе такого случалось. На Бийской линии, вон говорят, ни одной станицы, ни одного поселка не осталось не разгромленного. А нашу станицу эта напасть пока что миновала, и я не хочу чтобы сейчас, когда вроде уж и война-то кончилась, у нас тут тоже все это случилось... А ваш дом он заметный, хозяйство, вон, справное, есть чего взять, - Тихон Никитич кивнул на тускло блестевший сусальным золотом киот, на окованные железом сундуки вдоль стен, то ли приданное невесток принесенное в дом, то ли дочери приготовленное на отдачу, а может и всех вместе. - А то, что так будет, если случится у нас восстание, я не сомневаюсь...
  - И я тоже так мыслю,- встрял Фрол Никанорович, до того переминавшийся в дверях. Я уж и сам Тимошку-то отговаривал. Вон у нас детишек шестеро и баб в дому пять штук, как же я тут с ими один, ежели что... а ежели и из дома погонют, куды тогда?- зачастил вдруг слезливым голосом глава большой семьи, словно призывая бывшего атамана помочь удержать от необдуманного поступка последнего оставшегося в живых сына.
  - Ну, что ты молчишь, как воды в рот набрал?- настойчиво требовал ответа Тихон Никитич.
  - Я и сам не хочу... но что я один-то могу, там уже казаки думают как всю комъячейку кончать, да крепость на приступ брать и со Степаном соединяться,- наконец угрюмо подал голос Тимофей.
  - А вот в этом ты мне и помоги... Да не надо мне выдавать, кто всем этим верховодит сейчас, я и так догадываюсь, с этими верховодами наверняка сгорите. Просто пойдем, Тимоша, со мной по дворам походим, да вот также поговорим. Тебе ж с твоими полчанами однопризывниками или с кем на фронтах воевал легче, чем мне договориться будет, ну а я стариков как положено настрапалю. Ведь гиблое дело затевается, и сами пропадете и на семьи свои пагубу наведете...
  Тихон Никитич с Тимофеем Забродиным весь оставшийся день, вечер и даже начало ночи ходили по дворам...
  
   11
  
  17 июля, через день после разгрома сводного отряда Тимофеева, из Усть-Каменогорска вверх по Иртышу вышел пароход с громким именем "Роза Люксембург", на борту которого находилось две роты красноармейцев с винтовками и пулеметами под командой уездного военкома Федорова.
  18 июля этот отряд высадился в "Гусиной пристани" и повел наступление на поселок Вороний. Степан понимал, что несмотря на примерно равное число бойцов у него на этот раз мало шансов выиграть встречный бой. Теперь ему противостояли не мобилизованные коммунисты и бывшие партизаны, и командовал ими не бывший "горный орел" Тимофеев. Федоров, всего лишь двадцати пяти лет от роду, являлся кадровым командиром РККА, с боями прошедший от Волги до Оби в частях армии Тухачевского. И большинство его бойцов были не наспех мобилизованные новобранцы, а закаленные в горниле гражданской войны солдаты. Но главное, все имели трехлинейки, шесть пулеметов и в достатке патронов. У Степана только александровцы из отряда погибшего Злобина имели трехлинейки, остальные, в основном, вооружились берданками, а некоторые и вообще одними пиками да шашками. Правда, имелось два "Максима", но патронов к ним не более чем на полчаса интенсивного боя. И вновь необходим был неожиданный маневр, позволявший нивелировать подавляющее превосходство противника в огневой мощи. Потому, наиболее хорошо вооруженной частью отряда, Степан решил держать фронт перед Вороньим, а другую послал в обход, но не в тыл наступавшим, как в первый раз, потому что с таким противником этот довольно примитивный план не сработал бы никак... Он отправил их горами, чтобы дойти до берега Бухтармы, перейти ее вброд и выйти к Усть-Бухтарме со стороны дороги на Зыряновск. Потом отряд должен был ворваться в станицу, перебить небольшой красный гарнизон, соединиться с местными восставшими усть-бухтарминцами и уже вместе с ними идти на Гусиную пристань. Этот маневр в случае успеха гарантировал полное окружение отряда Федорова.
  С родной станицей Степан имел связь через лазутчиков и не сомневался, что там сразу же вспыхнет восстание, едва его люди окажутся вблизи Усть-Бухтармы. Но он не знал, что буквально за сутки 16-го и в ночь с16-го на 17-е июля тесть его брата провел эффективную "разъяснительную работу". Ну, а командовать сотней, которой предстояло дойти до Бухтармы и выйти к станице, конечно же Степан не мог назначить ни кого иного кроме Егора Ивановича Щербакова.
  
  Отряд Федорова казаки встретили в нескольких верстах от Вороньего. Повстанцы заняли удобные позиции. Завязался бой. Красные ввели в действие все пулеметы и, неся потери, стали постепенно выдавливать обороняющихся казаков с их позиций. Но тут к Федорову из Усть-Бухтармы прискакал нарочный с пакетом от Вальковского, в котором сообщалось, что отряд повстанцев числом до ста человек в десяти верстах от станицы переходит Бухтарму по так называемому "калмыцкому" броду. Военком сразу понял всю опасность, грозящую его отряду, в случае захвата восставшими Усть-Бухтармы и Гусиной пристани. Он тут же прекратил наступление, часть отряда прямо с берега на лодках погрузил на "Розу Люксембург" и спешно отправил ее вниз по течению, на помощь начальнику усть-бухтарминского гарнизона.
  Бой случился в четырех верстах от станицы на высоком правом берегу Бухтармы. Щербаков, как и Степан, не сомневался, что земляки сразу же ударят красному гарнизону в спину, едва он со своими людьми завяжет с ним бой. Потому, то обстоятельство, что в его отряде было много "пикарей" и "берданочников" не казалось ему очевидной слабостью. Когда его люди перешли Бухтарму и по зыряновской дороге двинулись к станице, а их на дальних подступах к ней встретили плотным огнем два взвода станичного гарнизона и никто не ударил красным в спину... Это стало для Егора Ивановича неожиданным и горьким откровением. Три часа продолжалась вялая перестрелка, а восстание в станице так и не началось. Подмога подошла, но это были не казаки из Усть-Бухтармы, а три взвода с двумя пулеметами, что прислал Федоров. "Пикари" побежали сразу, как только заработали "Максимы". Егор Иванович попытался организовать отступление к броду, но Вальковский повел красноармейцев в атаку, в результате чего уже все восставшие обратились в беспорядочное бегство. Пока почти шесть верст бежали до брода потеряли не очень много людей, но потом при переправе пулеметным и винтовочным огнем красные уничтожили большую часть отряда. Бурный речной поток понес вниз трупы. Егор Иванович уже на левом берегу собрал оставшихся в живых и, подобрав раненых, они пошли тем же путем, которым пришли. Красные их больше не преследовали.
  Тем не менее, уездного военкома напугал этот маневр. Не зная местности, он опасался, что казаки в любой момент могут его обойти и ударить в тыл. Он телеграфировал с Гусиной пристани в Усть-Каменогорск, требуя дополнительной помощи людьми и боеприпасами. В уездном центре колебались, стоит ли отправлять Федорову почти все наличные силы, ведь в ближайших к городу станицах тоже имели место брожения среди казаков. Бахметьев лично на автомобиле в течении суток объездил эти станицы и поселки, где его помнили еще как страхового агента. Он поговорил с людьми, как это он умел делать, и убедил. На заседании уездного ревкома, состоявшегося девятнадцатого июля он убеждал уже членов ревкома, что массового восстания в близлежащих станицах и поселках не будет, разве что единичные акции. Это дало возможность отправить на помощь Федорову еще один пароход с ротой красноармейцев.
  Отбив обходной "выпад" повстанцев и получив новое подкрепление, Федоров 21-го июля вновь повел наступление на поселок Вороний. Теперь уже преимущество красных было подавляющим, и к вечеру того же дня поселок был взят. Не задерживаясь, Федоров продолжал преследовать восставших, отступающих по дороге вдоль Иртыша в направлении поселка Черемшанского. У повстанцев почти кончились боеприпасы, нарушилось взаимодействие, упал моральный дух. К вечеру 22-го после непродолжительного боя красные взяли и Черемшанский. Поредевший отряд Степана отходил той же дорогой, по которой несколько дней назад наступал через те же поселки, где его встречали радостное казачье население. Теперь местные казаки собирали скарб и уходили вместе с ним. Отряд и беженцы отступали на поселок Мало-Красноярский.
  В занимаемых поселках Федоров не проводил никаких чисток и экзекуций, оставляя это на потом. Он продолжал развивать наступление, не давая противнику ни передохнуть, ни закрепиться на новых рубежах. Степан постоянно запрашивал Большенарымский, штаб восстания, требуя подкреплений и боеприпасов. Но боеприпасов в распоряжении повстанческого штаба не имелось, а все наличные силы были неосмотрительно распылены по разным направлениям и связаны боями. На зыряновском направлении повстанцы добились некоторого успеха, они даже взяли этот рудничный городишко. Но большого значения этот успех иметь не мог, так как все решалось в долине Иртыша, где друг другу противостояли отряды Федорова и Степана Решетникова.
  Последний бой отряд Степана принял у поселка Мало-Красноярского 23-го-24-го и 25-го июля. Красные, поддерживаемые шквальным пулеметным огнем с "Розы Люксембург", в лоб атаковали позиции повстанцев. Те отбивались из последних сил. Население поселка, женщины, дети и подростки носили на позиции пищу, выносили и разбирали по домам раненых. В ночь на 25-е повстанцам удалось вывести из строя "Розу Люксембург". Под прикрытием темноты группа казаков на лодке сумела подплыть к пароходу, и привязав к корме связку гранат взорвать их. Получив серьезную пробоину "Роза Люксембург" стала "хлебать воду" и поспешила отплыть к Гусиной пристани. Тем не менее, именно днем 25-го июля после затяжной атаки красные, не считаясь с потерями, выбили казаков с господствующих высот. Степану ничего не оставалось, как отступить. После трех дней непрерывных боев поселок Мало-Красноярский был оставлен.
  К 26 июля, красные, наступая уже с трех сторон, окончательно поставили восставших в безвыходное положение: они оставили Зыряновск, не смогли пробиться к китайской границе, и в долине Иртыша отряд Решетникова фактически был разгромлен. После оставления Мало-Красноярского, собрав командиров, Степан объявил, что дальнейшее сопротивление бесполезно и спасение одно, разбившись на небольшие группы уйти на "белки", в высокогорье и уже оттуда, улучив момент, просачиваться за границу. То же самопроизвольно сделали и другие части восставших, они "рассеялись по горам". Последние очаги сопротивления ликвидировали 27-го июля, после чего казаки, не желавшие уходить за кордон, стали сдаваться в плен.
  Степан с отрядом в 20 человек, в основном из бывших "злобинцев", ушел на один из "белков". Здесь, на голом заледенелом плато температура даже в середине лета по ночам опускалась ниже нуля. Долго в таких условиях, в пещерах находиться невозможно. Холод и голод заставил повстанцев спуститься ниже и пытаться пройти к границе. Но все перевалы, дороги и даже тропы красные перекрыли. 5-го августа отряд попал в засаду и почти полностью был уничтожен. Тяжело контуженного Степана взяли в плен...
  
  Егор Иванович с Дашей, ее двумя братьями и родственниками жены скрывались на заимке в таежной части Большенарымского хребта. Они собирались там переждать некоторое время и уходить в Китай позже, когда ярость большевиков уляжется и их бдительность пойдет на спад. Сначала им сопутствовала удача, беглецы почти до осени прожили, питаясь прихваченными с собой запасами и лесной растительностью. Однако такая жизнь не могла не сказаться на здоровье. В первую очередь страдали дети и старики. Даша легче остальных переносила лишения. Только украдкой глядя в зеркальце, она с ужасом видела свое подурневшее отражение, волдыри от укусов комаров и слепней, ввалившиеся щеки... В первый устроенный на заимке "банный" день, Даша смывая с себя долговременную госпитальную и дорожную грязь и осматривая себя... она ощущала как сильно стали выступать у нее ребра и ключицы... Она больше всего переживала, что Володя, увидев такие превращения, не захочет ее так же как прежде обнимать, трогать... Она жила только мечтой и думами о встрече, во сне она видела его и себя... он в офицерском мундире, а она рядом в подвенечном платье. В этих снах не было места более ни для кого, только они...
  Уже в сентябре их нашел красный отряд, "прочесывающий" тайгу. Быстро уйти со стариками, женщинами и детьми никак не получалось. Вместе с двумя родственниками жены, малоподвижным стариком, который, тем не менее, был промысловиком и хорошо стрелял, и братом жены, раненым в ногу, Егор Иванович остался прикрывать отход остальных. Почему не оставив и без того обреченных, не пошел с остальными? Он лучше других понимал, что надолго красных не задержать, и они все равно их всех догонят. Но среди ушедших были старые и опытные охотники, отлично знавшие горные тропы. Они могли вывести всех к границе. И если это удастся, то Даша с братьями, возможно, спасутся, но для этого они не должны попасть к красным... Бой был недолгим. Шурина и старика подстрелили довольно быстро, после чего Егор Иванович, петляя, побежал в тайгу, в сторону противоположную той, куда ушли беженцы. Ему удалось увести красный отряд довольно далеко, после чего он... сдался. Когда Егор Иванович объявил, кто такой, у красных не было предела радости от осознания, что им удалось поймать такую крупную "рыбину", бывшего начальника колчаковской волостной милиции. Они уже не думали ни о каких дальнейших поисках и преследовании, а только спешили поскорее доставить столь важного пленника в ЧК, и получить за него соответствующее вознаграждение.
  Егора Ивановича привезли в Гусиную пристань, чтобы пароходом этапировать в Усть-Каменогорск, для допроса и суда за все его многочисленные прегрешения против советской власти. Утром того дня, когда ожидали парохода вниз, его решили накормить и повели в располагавшуюся при пристани столовую. Когда конвой с арестованным проходил мимо избы, где помещался начальник местного гарнизона, временно после гибели Тимофеевы пустовавшей... На крыльцо этой избы вышел, мучившийся с похмелья, прибывший из Усть-Каменогорска уполномоченный ЧК, проводивший "чистку" восставших казачьих поселков, в которых вспыхнуло восстание. Сам выходец из местных новоселов, уполномоченный, увидев Щербакова, сразу узнал его.
  - А ну-ка стой... Это хто такой к нам попал-то... Никак их благородие господин хорунжий... Стоять я те сказал... сичас тебе не старое время, сичас наша власть, кто был ничем, стал всем... а кто был всем, стал ничем!!- визгливо и восторженно выкрикивал уполномоченный...
  Егор Иванович шел, глядя прямо перед собой. В том, что его расстреляют, он ничуть не сомневался. Его беспокоило лишь одно, сумеет ли Даша с братьями добраться до границы, перейти ее и там найти Решетниковых. Думая только об этом, он не обращал внимания ни на что, ибо ничего более для него уже не существовало. Он не слышал, что к нему обращается уполномоченный. Это была их врожденная семейная черта, отца и дочери - они обладали способностью ненадолго как бы уходить из реального мира в толщу своего сознания, своих размышлений, а потом, словно выныривая обратно, возвращаться в реальный мир... На этот раз вернуться не пришлось. Уполномоченный очень неважно себя чувствующий, вследствие употребления накануне большого количества самогона, буквально взорвался, видя что Щербаков совершенно не реагирует на его слова и команды:
  - Ах ты моль белая... ссволоч... казара треклятая, сейчас я тебе уши твои прочищу, ты у меня!... - с этими словами он забежал в избу и тут же выбежал вновь, сжимая в руке шашку, видимо первое оружие, что ему попалось на глаза. Подбежал, оттолкнул конвойного и с разворота срубил голову, совершенно не обращавшего на все это внимания человеку... Голова откатилось, уставшее заросшее щетиной лицо не выразило ничего, лишь веки дрогнули и тяжело закрылись. А тело как шло, так и продолжало идти еще несколько шагов, переступая ногами в разбитых сапогах, и фонтанируя кровью из срезанной шеи...
  
  До самой зимы то там, то там тлели затухающие угли Большенарымского восстания. В казачьих поселках начался красный террор. Особенно старались уцелевшие местные коммунисты, члены комьячеек. Испытав животный страх, они мстили - убивали безо всяких судов. Да и красноармейцы имели приказ, расстреливать любого, замеченного с оружием в руках. Аресты и расстрелы сопровождались бесчинствами, самыми распространенными из которых являлись, беззастенчивый грабеж казачьих хозяйств и насилия над казачками. Грабежи, впрочем, именовались реквизициями, когда все имущество принимавших участие в восстании и их родственников отходило либо местным коммунистам, либо в фонд государства. Особенно жуткая участь ожидала жителей Мало-Красноярского. После его взятия, красноармейцы, обозленные потерями и упорством защитников поселка, обнаружив в домах много раненых... Раненых повстанцев выбрасывали на улицу и там добивали штыками. Хозяев этих домов... мужчин без различия возраста тут же расстреливали, женщин многократно насиловали, тоже без различия возраста, часто до смерти...
  В результате подавления Большенарымского восстания к концу 1920 года в поселках Вороньем, Черемшанском, Малокрасноярском, Большенарымском, Чистоярском и других мужское население за исключением немногочисленных стариков и подростков отсутствовало. Посеянный весной того года хлеб убирать было некому, и он почти весь погиб под снегом.
  Усть-Бухтарма избежала участи своих соседей. Осенью вовремя и без помех убрали урожай. Никаких репрессий здесь не было. И когда зимой голодные, чуть живые беженцы из "замиренных" поселков, в основном женщины и дети, стали появляться в станице и просить хлеба... В них было невозможно узнать гордых статных жен казаков, чьи предки полтора века были фактическими хозяевами этих мест. Впрочем, усть-бухтарминские казаки хоть и избежали участи восставших, но хозяевами той земли, что унаследовали от дедов и прадедов себя тоже уже не чувствовали... ни земли, ни рек, даже своих домов и имущества.
  
  В ноябре, после того как выпал первый снег в долине Черного Иртыша, недалеко от границы, случился сильный оползень, чуть не половина сопки сползло в реку. Среди камней, проходившие там охотники за горными баранами обнаружили несколько раздавленных тел. Оповестили стоящий в Зайсане красный полк, охранявший границу. С большим трудом тела извлекли. Из них лишь одно не пострадало, тело юной рыжеволосой девушки с исхудавшим, иконописным лицом, если не считать небольшую ранку у виска. В ней опознали сестру милосердия из повстанческого отряда сотника Решетникова. Все кто ее видел, дивились необычайно спокойному, умиротворенному выражению ее лица, она встретила смерть, как бы совсем о ней не думая, занятая совсем другими мыслями. Она как будто глубоко спала и видела счастливые сны...
  
   12
  
  Перейдя на китайскую сторону, армия атамана Анненкова разоружилась. За сдачу оружия китайские власти обязались кормить интернированных белых. Возле местечка Юнли был разбит лагерь названный "Веселый" - юрты, палатки, шалаши, землянки. Анненковцы получали от китайцев по 800 граммов муки, и полтора килограмма дров в день на человека. Лошади перешли на подножный корм - наступило лето. Атаман больше не удерживал людей, позволяя им устраиваться, кто как может. Первыми ушли оренбургские казаки. После зверской гибели от рук атаманцев оренбургских офицеров, их жен и детей, они уже не доверяли Анненкову и потому предпочли перебраться на двести километров южнее, в Кульджу, в лагерь атамана Дутова. Потом ушла манчжурско-егерская бригада. Ее командир, тот самый, что предлагал атаману обменять женщин на хлеб, договорился о приеме его людей на службу в китайскую армию. Через два месяца стояния в "Веселом" у Анненкова осталось чуть более тысячи бойцов. Известия о Большенарымском восстании, неудачи белых в Забайкалье, распад самой Семиреченской Армии, все это ставило крест на возможности скорого возвращения домой.
  Для своего командира и его жены казаки из сотни Ивана соорудили нечто среднее между шалашом и землянкой. На три штыка лопаты углубили землю, сделали дощатый настил, а сверху остроконечную покатую до земли крышу из кольев, крытых дерном. Внутреннее помещение получилось небольшим, но достаточным для оборудования двух маленьких комнаток: спальни в дальней части и кухни с буржуйкой у входа. В этом жилище Решетниковы прожили три месяца.
  В один из последних июльских дней Иван пришел "домой" на обед сильно взволнованным.
  - Что случилось, Ваня?- тревожно спросила Полина, ставя перед мужем на грубо сколоченный из досок стол тарелку с похлебкой.
  - Да так... дело наше, кажется, совсем плохо. Вчера атаманцы опять напились и куда-то поехали, там с местными подрались, стрельба была. Боюсь, не станут нас здесь китайцы долго терпеть. Разоружились-то не все... Да, ладно бы, припрятал револьвер и сиди тихо, нет не могут без баловства, варначат.
  Полина ничего не ответила, видя, как муж без аппетита поглощает малопитательную пищу, которую она смогла приготовить из положенного им скудного пайка. Не имея недостатка в деньгах, они могли бы питаться гораздо лучше, покупать мясо, овощи, фрукты... Но наличие у них определенного "золотого запаса" по-прежнему приходилось скрывать, а бумажные русские ассигнации здесь имели мало ценности. Потому супруги предпочитали жить как все, ни чем не выделяясь, чтобы не провоцировать местную холостяцкую вольницу, уже привыкшую жить за счет всевозможных конфискаций. При переходе границы казаки сдали китайцам орудия, пулеметы, винтовки, а револьверы в основном попрятали. Как, впрочем, сделали и Иван с Полиной. Иван, имевший два нагана и винтовку, один наган спрятал, оставила себе и Полина спасший ей жизнь дамский револьвер. Впрочем, женщин, с целью разоружения китайцы почти не досматривали. О том, что у анненковцев осталось на руках много огнестрельного оружия, свидетельствовала едва ли не каждая ночь в лагере "Веселом": пальба возникала из-за ссор, или по поводу какого-нибудь памятного события. В конце-концов, не находящие приложения своих "навыков и умений" анненковцы начали задирать и китайцев.
  Убрав посуду, Полина присела рядом с Иваном, удержав его, когда он хотел выйти, чтобы покурить. Эту привычку, он "подцепил" недавно, она помогала ему унять чрезмерное волнение.
  - Подожди Вань... кури здесь... Я вот, что давно уже хотела тебе сказать. С атаманом нам больше оставаться нельзя. Сам видишь, у него уже не армия, а какой-то варначий сброд. В мирное время из него плохой командир. Как ты думаешь?
  - Я-то?... Ну, а ты что думаешь, куда податься... к Дутову? У него в Кульдже порядка, вроде побольше, многие семейные туда хотят перебраться. У него там даже что-то вроде школы для казачьих детей собираются устраивать. Ты бы там могла учительствовать. Но, понимаешь, там оренбуржцы всем заправляют, и нас сибирцев, тем более анненковцев, они не больно привечают. Не думаю, что там нам лучше будет,- Иван сидел на постели с цигаркой в руке, которую так и не закурил - Полина не любила махорочного дыма.
  - Я не о том Вань. Ты прав, Дутов для нас не выход. Нам надо пробираться туда, где можно спокойно, по-человечески жить и ждать пока эта советская власть сама по себе не рухнет. Мне кажется, власть эта чем-то на Анненкова похожа, сильная пока воюет, а в мирное время не сможет для людей нормальной жизни создать. Ты, понимаешь, о чем я говорю?
  - Понимаю,- задумчиво отвечал Иван.- Я тоже думал об этом. Ведь ты о Харбине говоришь?
  - Конечно... До Парижа нам не добраться, далеко, да и не нужны мы там никому. Туда ведь все больше князья да графы сбежали, мы там, рядом с ними, как быдло последнее будем. А в Харбине, я слышала, этой голубой крови почти нет, но культурных людей очень много, и казаков много, наших сибирских. Я в гимназии училась с девочкой, которая там с родителями жила. Она много про Харбин рассказывала. Это фактически русский город, построенный русскими. С нашими деньгами мы сможем там устроиться и ждать пока эти проклятые Советы сами по себе сдохнут. Бог даст не долго ждать придется, и твои и мои родители живы будут, нас дождутся, и заживем как всегда жили. Как думаешь?- Полина вопрошающе смотрела на мужа, параллельно находясь во власти вполне объяснимой мечты.
  - Да я, не против. В общем-то, у нас и выхода иного нет. Харбин, это конечно хорошо, там и ты занятие себе найдешь, да может, и я на что сгожусь. Слава Богу, благодаря отцу твоему и Ипполиту Кузмичу, упокой Господь его душу...- Иван перекрестился,- благодаря им, нам с тобой Поля на первых порах и упираться-то особо не придется, деньги есть, а потом видно будет. Может действительно совдепия развалится, и мы домой вернемся. Все оно так, вот только одна заковыка есть. Ты представляешь, сколько отсюда до Харбина верст? Более трёх тысяч. Туда еще как-то добраться надо, добраться так, чтобы и жизнь, и здоровье, и деньги сохранить. В Китае ведь тоже порядка нет, и железных дорог немного, а на лошадях да пешком такое расстояние ох как тяжко будет покрыть,- Иван все же не выдержал и нервно закурил.
  - Главное, Вань, стремление. Я с женщинами переговорила. Многие тоже туда ехать собираются. А расстояние... что ж, нет такого расстояния, которое нельзя преодолеть,- лицо Полины источало непоколебимую уверенность.
  - Все это так, Поля. Но ты говоришь, почти так, как в куперовских романах, а здесь реальная жизнь, кругом бандиты, голод, нищета, идти нам предстоит через горы и пустыни. Одним нам, или даже если объединиться нескольким семейным... все одно не дойти. Да и из этого лагеря так просто не уйти. Надо ждать. Говорят, скоро нас отсюда будут убирать, подальше от границы. Большевики китайцам постоянно протесты заявляют насчет нас. Ждать надо, может, Бог даст, все устроится...
  
  В августе 1920 года остатки армии Анненкова поэтапно перебазировались из "Веселого" в глубь китайской территории, в город Урумчи, административный центр провинции Синцзян, где и расположились в бывших казармах, которые до революции занимала охрана местного российского консульства. В городе имелась небольшая русская колония, в основном жители Семиречья, бежавшие от большевиков. У анненковцев отношения с местными русскими сразу не сложились. "Сторожилы", наслышанные о буйном нраве лихих подчиненных атамана, не могли не отнестись к ним настороженно. Они оказались правы - анненковцы и здесь не стали обременять себя соблюдением этических норм поведения. В конце-концов китайские власти запретили им появляться в городе, во избежание стычек, как с китайцами, так и уже прижившимися здесь русскими беженцами. Но это не помогло, и чтобы не дезорганизовывать жизнь административного центра провинции, в октябре анненковцев перевели в город Тучан в восемнадцати верстах от Урумчи, и разместили по постоялым дворам и частным домам. Вся эта чехарда еще более нервировала бойцов, смыслом жизни которых стала война. Они тяготились вынужденным бездельем и мечтали пробраться в Манчжурию, Монголию, или русское Приморье, где еще продолжали воевать с большевиками. К тому же стремился и Анненков. Он сумел добиться согласия китайских властей на перемещение его людей дальше на Восток. По этому плану анненковцам предписывалось четырьмя колоннами проследовать до самого Пекина. Претворение этого плана в жизнь началось в феврале 1921 года. В первой колонне отправлялись атаманцы, во второй через несколько дней кирасирский полк, с которым следовали и немногочисленные офицерские семьи.
  Переход получился нелегким. Пришлось преодолевать северные отроги Тянь-Шаньского хребта, по высокогорью, где зима была в самом разгаре. Иван во главе сотни шел в составе кирасирского полка. Впрочем, сейчас в его сотне не набиралось и пятидесяти человек, а во всем полку всего чуть более двух сотен бойцов. Иван регулярно наведывался в обоз, где на одной из крытых повозок ехала Полина. Наконец, измученные и намерзшиеся люди преодолели хребет и оказались в городе Хами. Здесь кирасиры с удивлением увидели, что атаманцы еще не покинули временный лагерь, а ждут их. Они сообщили неожиданные новости...
  В это трудно было поверить: как только основные силы анненковцев отошли от Тучана, китайцы блокировали конвой Анненкова, после чего арестовали и самого атамана. Анненкова обвинили в систематическом непослушании китайским властям и в инциденте, случившимся в рождественскую ночь с 6-го на 7-е января 1921 года. В ту ночь атаман со своими конвойцами подрались с китайцами. Причем лично Анненков изрезал кинжалом несколько человек...
  Командование обоих полков стало обсуждать, как быть. Представители китайских властей требовали продолжать движение на восток. Собрали общий сход обоих полков, мнения разделились. Атаманцы, многие из которых воевали с Анненковым либо с германской войны, либо с начала восемнадцатого года, призывали вернуться назад и силой освободить атамана... Кирасиры, только что завершившие тяжелейший горный переход, в основном возражали. На импровизированную трибуну поднимались один за другим ораторы... Взял слово и Иван:
  - Братья-казаки, поймите, назад мы все равно вряд ли дойдем. Вспомните эти горы, после которых у нас в обозе полно больных и обмороженных, и главное, нам китайцы на обратную дорогу не дадут продовольствия и фуража. К тому же у нас почти нет оружия. С чем вы думаете отбивать атамана, с одними револьверами!? Мы только усугубим и свое и его положение. Подумайте братцы. А если сделаем, как велят китайцы, то дойдем до Манчжурии, и там каждый решит, как ему быть. А атаман, я думаю, с китайцами сумеет договориться, и его все одно скоро освободят...
  В своей речи Иван излагал примерно то же, что говорили до него ораторы из его полка, как бы объединив все приводимые ими аргументы воедино. Конечно, он не стал говорить, что ему с женой надо, во что бы то ни стало добраться до Харбина, и лучше всего это сделать в составе полка, с официального разрешения китайских властей, чем идти на свой страх и риск. В то же время от Анненкова они с Полиной сейчас желали как можно скорее отделиться. Полина, стоявшая тут же рядом в толпе казаков, потом горячо шептала на ухо мужу:
  - Молодец Ваня!... Сейчас они уже точно назад не пойдут...
  Внесли или нет перелом в настрой казаков слова Ивана, но в конце-концов трезвый взгляд на сложившуюся обстановку возобладал, и колонны двинулись дальше. Возле города Аньсиньчжоу их расквартировали в пещерах возле местного буддийского монастыря. Слава Богу, наступила весна и люди не так мерзли. Через месяц власти разрешили анненковцам двигаться дальше... но только небольшими группами, опасаясь что такая большая и по-прежнему боеспособная людская масса может устроить бузу уже в центральных районах Китая. Атаманцы и кирасиры продали лошадей и по 20-30 человек отправлялись дальше. До города Баотоу шли пешком, дальше по железной дороге...
  
  В конце мая 1921 года поезд Пекин-Харбин остановился у перрона харбинского вокзала. На платформе, в здании вокзала ходили русские железнодорожные служащие в русской дореволюционной железнодорожной форме... гимназисты в кителях и фуражках, гимназистки в форменных платьях и фартуках, дамы в шляпах и модных платьях, мужчины в сюртуках и котелках, их окликнул извозчик в картузе и поддевке: "Куда изволят господа...". На лице Полины выступили слезы, при виде этой долгожданной картины. Казалось не было ни ужасов гражданской войны, ни рек крови, ни каких насилий, унижений, голода, холода, и все это лиш долгое кошмарное сновидение. Кошмар кончился, и они снова попали в старую, до боли сердца любимую ими Россию...
  
   13
  
  Ввиду того, что большая часть хлеба урожая 1920 года в Бухтарминском крае не убрали и он погиб на корню, Усть-Бухтарма, урожай собравшая, никак не могла избежать тотальной продразверстки. Вместе с тем проводить продразверстку в такой многолюдной станице было делом рискованным. В уездном ревкоме решили назначить ответственным за это "мероприятие" Бахметьева...
  На Павла Петровича, хоть он и намеренно ушел в "тень", и не рвался на первые роли, все одно постоянно "стучали". Он подозревал "пригретую" им Лидию Грибунину, недовольную тем, что он фактически тормозил расследование дела о расстреле коммунаров. Павел Петрович не то чтобы тормозил, но прибывшему после гибели Малышкина новому начальнику уездной ЧК, человеку со стороны, он на правах местного старожила, осторожно разъяснил, что спешить с этим делом не стоит, пока советская власть на местах не достаточно укрепилась. Но когда стала ясна судьба основных виновников того расстрела: Степан Решетников пленен, Щербаков со Злобиным погибли, ничто уже не мешало проведению окончательного расследования и суда, чего неустанно требовала Лидия Грибунина.
  То, что его позиции окончательно пошатнулись, Павел Петрович почувствовал в самом конце 20-го года, когда его и без того под завязку загруженного работой в отделе образования, редакции уездной газеты, профбюро... вдруг неожиданно назначили особоуполномоченным упродкома по продразверстке. Должность, на которой "крестов" на грудь не получишь, но шансов голову потерять "в кустах" более чем достаточно. Видимо верхушка уездного ревкома решила-таки избавиться от чрезмерно мягкого и интеллигентного коммуниста, смотревшегося "белой вороной" в среде не шибко грамотных, но зато беспощадных к врагам советской власти партийцев военной закваски. В мандате, выданном Бахметьеву, говорилось: "Немедленно, в порядке боевого приказа приступить к усиленной ссыпке хлеба, причитающегося к сдаче из расчета по разверстке хлеба... Производить аресты и смещение членов волостных и сельских советов и отдельных граждан... У лиц, не подчиняющимся распоряжениям по выполнению разверстки и укрывающим хлеб, производить конфискацию имущества и хлеба, каковые поступают в фонд государства...".
  Большевики окончательно вводили в Бухтарминском крае те же порядки военного коммунизма, что уже с восемнадцатого года царили в Европейской России - отъем хлеба у производителей, не давая ничего взамен, чтобы спасти от голодной смерти рабочий класс, приведший их к власти, и избежать голодного бунта в городах.
  Недоброжелатели Бахметьева в уездном комитете партии не сомневались, что этот хитрец неминуемо "сгорит" на таком задании - хлеб отнимать, это тебе не газетенку редактировать, или в страховой конторе подпольщика изображать. И конечно, как само-собой разумеющееся, Бахметьев возглавил продотряд, на которой возлагалась задача по проведению разверстки там, где имелись наибольшие хлебные запасы, в Усть-Бухтарме. Правда, как такового продотряда не было. Как и в прошлый раз обязанности по проведению продразверстки в станице возложили на местный гарнизон. Бахметьев, прибывший в станицу всего с несколькими помощниками, сначала этот вопрос всесторонне обсудил с начальником гарнизона Вальковским. Потом собрали станичный ревком, на котором Павел Петрович зачитал приказ Упродкома о разверстке. Несмотря на то, что члены партъячейки от разверстки освобождалис, они выслушали приказ с далеко не радостными лицами. После затянувшейся паузы, секретарь партъячейки выразил общее мнение:
  - Вот что, товарищ комиссар, хош нас всех тут заарестовывай, а казаки добром, за твои расписки хлеб не отдадут. Оне, конечно, и бунтовать сейчас не будут, но и хлеба не дадут... уже попрятали по заимкам, да по сараям. Всю зиму искать будем...
  - Так...- задумчиво пощипывал бороденку Бахметьев.- Я слышал, во время Большенарымского восстания, советской власти помощь в деле агитации казаков против поддержки восстания оказал бывший станичный атаман Фокин. Как думаете, товарищи коммунисты, если вновь его привлечь? Он еще не утратил доверия у казаков, послушают его?
  - Прослушают, послушают! Мы и сами хотели его просить,- наперебой загалдели с мест члены партъячейки.
  Бахметьев никогда не раскрывал своего тесного знакомства с бывшим атаманом. И сейчас он вел себя так, будто с самого начала вовсе не рассчитывал на его помощь, а пришел к такой мысли лишь на совещании со станичными активом, с их "подачи". Теперь уже Тихона Никитича, под конвоем двух красноармейцев проводили к Бахметьеву, после чего они уединились в бывшем атаманском кабинете.
  - Извините, Тихон Никитич, что я вас под конвоем приказал привести. Сами понимаете, мне никак нельзя афишировать наши с вами истинные отношения.
  - А бросьте, Павел Петрович, пустое, я все понимаю... Видите как тут все захламили,- Тихон Никитич, нарочно обращал внимание Бахметьева на то, во что превратился хорошо тому знакомый кабинет при новых хозяевах. В июле двадцатого года, когда его сюда же пригласили на заседание ревкома в связи с восстанием, он не мог вот так же высказать возмущение, да и перед кем было, другое дело сейчас...
  Уже на следующий день красноармейцы приступили к ссыпке хлеба в станице... В течении недели в Усть-Бухтарме, Гусиной пристани, Березовском, Александровском без единого выстрела и ареста была полностью проведена продразверстка. Когда преодолев заснеженные горные перевалы, обоз, груженый зерном, во главе с Бахметьевым прибыл в Усть-Каменогорск, его недоброжелатели не могли взять в толк, как такому "слабаку" это удалось. Другие продотряды так же тихо и эффективно свою миссию выполнить не могли. Повсюду и в станицах, и в поселках и деревнях при проведении продразверстки вспыхивали волнения, звучали выстрели, лилась кровь, без устали работала ЧК... Завершение продразверстки по срокам "подгоняли" к концу апреля, когда Иртыш очистится ото льда, чтобы хлеб на первых пароходах вывезти в Семипалатинск и Омск, а оттуда по железной дороге в, уже который год голодающую под властью Советов, Центральную Россию.
  
  Глаша ушла от стариков Решетниковых как только наметились у нее первые признаки беременности. Лукерья Никифоровна все поняла сразу:
  - Это у тебя... от Степана?
  В ответ Глаша зашлась слезами, и вскоре они уже плакали вместе. Степан хоть и еще жив, сидел в крепости, но не было ни малейшего сомнения, что его расстреляют. Игнатий Захарович, после того, как жена ему рассказала о положении Глаши, сразу принял решение:
  - Вот что девка, тебе у нас боле жить нельзя. Мы сейчас навродь чумных здесь. Останешься, и себя и дите сгубишь. Уходи в свой дом, пока его какие-нибудь варнаки не заняли. И смотри никому не проболтайся от кого у тебе дите. Ежели правду узнают, и тебе и ему житья не будет. У нас тут, чую, с тех коммунаров хотят икону слепить, да вместо Христа молится на них. А Степа получается этих святых... мать их ети.. того, в расход, все равно как в старое время христопродавец. Лучше ты всем говори, что нагуляла, не пойми от кого. А про Степана забудь и про нас тоже. И если в ревком таскать будут, чего про нас вызнавать, ты не бойся, костери нас, дочка, последними словами, что батрачила на нас, что всю кровь с тебя выпили. Может за ихнюю сойдешь и дите без утеснений вырастишь. Ну, уж коли наши придут, мы то уж с матерью, боюсь не дождемси... вот только тогда и вспомяни, что казачьего ты роду, не мужичьего, и дите у тебя не от проезжего варнака, а от сотника сибирского казачьего войска Степана Решетникова, героя, который тут краснюкам этим спуску не давал... Ну, да ладно, ступай дочка, да смотри внука чтобы в полной исправности родила... ну ежели внучку тоже неплохо.... Что... карточку, какую карточку... Степы? Ох, ты господи. Мать неси-ка карточки какие у нас Степы есть... Нет, энту нельзя, на энтой он с атаманом своим, с Анненковым, за нее ежели найдут сразу заарестуют... На вот эту, здеся он с товарищем своим снялся в девятнадцатом году. Смотри запрячь подальше, ежели красные найдут и за ее пострадать можешь, вишь он здесь какой красивый, да в форме... Ох господи, где он сейчас... Надо бы в Усть-каменогорск, в крепость съездить... Ох сил нету, да и не пустят все одно... Степа, Степа... ох и Ваня где, тоже неизвестно. Что за напасть, за какие грехи, царица небесная, и один сын под топором ходит, и второй жив ли... А ты ступай, ступай, дочка. Нельзя тебе больше у нас... И это... вещи, что от Поленьки остались возьми, платьишки, шубейки, и все что там ваше бабское, не подойдут так продашь или сменяешь на что, она ж все хорошее носила с дорогого матерьялу... Мать собери там, а то все одно придут рекизируют, какие-нибудь варначки носить будут задарма да радоваться...
  Она так и поступила. Правда одежда Полины плечистой и узкобедрой Глаше подошла только по росту, в плечах была тесна, а в бедрах едва не полтора раза обернуться. Да и носить такие дорогие платья, шубы, шапки и белье она не решилась, потому пришлось поступить как советовал Игнатий Захарович - втихаря менять на продукты... В начале 1921 года, Глаша благополучно разрешилась сыном, которого назвала Петром. От кого понесла эта некрасивая рябая баба? Судачили всякое, даже интересовались у Игнатия Захаровича и Лукерьи Кузминичны. Те, сговорившись, отвечали одно и то же, де спуталась непутевая Глашка в прошлом годе, не то бродягой, не то с бандитом, не то с продотрядником. Про то, что в период зачатия, на их заимке прятался Степан, никто в станице, кроме родителей, Глаши и Тихона Никитича не знал, и его имя в качестве возможного отца ребенка не упоминалось ни в одной сплетне, хотя на личике новорожденного можно было обнаружить немало характерных "решетниковских" черт.
  
  Изменения в поведении своих "домашних" батраков Танабая и Насти Тихон Никитич стал замечать уже давно, об том ему постоянно доносил верный Ермил, который стал подозревать киргизенка в доносительстве. Теперь же бывший атаман уже не сомневался, что его батраков привечают в партьячейке, наверняка выспрашивая сведения о хозяине. Настя ушла сразу после Нового года, заявив, что хочет идти в Зыряновск, где вроде бы организуют специальные женские бригады лесорубов. Скорее всего "подбили" ее к этому в сельсовете, возможно посулив, что там, на лесозаготовках, она наверняка себе найдет жениха. А вот Танабай... Возможно, потому Танабай и не уходил, что имел задание следить за бывшим атаманом. Тихон Никитич на это не обращал никакого внимания, хотя ему постоянно жаловалась жена, на все растущую наглость, ранее даже не смевшего при ней сидеть, стоять в шапке и говорить ничего кроме "да хозяйку" и "сделаю хозяйка", киргизенка... Еще раньше, после восстания, ушла проведать родственников, узнать живы ли, да так и пропала где-то в Большенарымском Пелагея. Когда ушла и Настя, делавшая основную женскую работу у Фокиных, это делать уже пришлось самой Домне Терентьевне, доить корову, стирать белье, готовить еду. Первое время, правда, к ней приходила Лукерья Решетникова, помогала отвыкшей от тяжелого физического труда сватье. Но потом Домна Терентьевна втянулась, заметно похудела, так что живот уже почти не мешал подсаживаться под корову, руки потеряли мягкую припухлость, кожа на них огрубела... в общем, жизнь заставила ее на старости лет вновь заняться нелегким крестьянским трудом. Данное обстоятельство видимо, тоже, подвигло Танабая к изменению его поведения в отношении хозяйки. Впрочем, вскоре он уже заявил о своих "правах" в открытую. В мае 21 года он пришел к Тихону Никитичу:
  - Я ухожу хозяин... Говорят, новая власть крепкая, навсегда пришла и всех атаманов изведет, коней и почти всю скотину у тебя уже забрали, и дом твой и землю, все отберут у тебя. Все будут ровные и одинаковые. Никаких атаманов и генералов не будет.
  - А кто же будет?- усмехнулся Тихон Никитич.
  Танабай, не зная, что ответить, потупился в бесплодном раздумье.
  - Атаманы всегда будут, как их не назови. Большевистский комиссар, или председатель ревкома, тот же атаман, только зовется по другому... А так, конечно, ты прав, на меня работать тебе уже ни к чему. Иди, я уже не могу тебе даже заплатить. У меня и хлеба-то почти не осталось, сам видел, последнее забрали. Верно говоришь, скоро и землю и дом заберут... Иди Танабай, может новая власть для тебя лучшим хозяином будет, чем я. Но за работу я с тобой разочтусь. Табун мой что на том берегу, хотел я тебе оттуда несколько коней отдать... но его уж поди ваши из Маната сами меж собой разделили. Потому я тебе своего коня, строевого отдам... пойдем..
  - Не надо хозяин... я и так его взял. Тебе ведь он все равно уже не нужен. И коров окромя одной, я тоже заберу. Тебе же легче, не надо будет, ни пасти, ни чистить за ними, и хозяйке не ходить. Она вон с одной коровой-то еле управляется. Прощай хозяин. И это, пусть Ермил нас пропустит, Танабай кивнул на стоящего у ворот одноглазого "атаманского пса" который сжимал в руках шашку и прикажи хозяин...
  Но Тихон Никитиче не приказал, он безвольно махнул рукой:
  - Отвори ворота, пусть едут.
  Танабай повернулся и косолапо заспешил на кривых ногах к нагруженной повозке, где его уже ждали приехавшие с той стороны Иртыша родственники, чтобы помочь ему догнать до берега и погрузить на баржу коня, вещи и коров...
  
  - Да... совсем, видать, плохи наши дела, Домнушка. Танабайка не так просто ушел. Видимо в ревкоме это ему сказали, что все, хватит доносить на хозяина, пора тебе уходить. А раз так, то нас, по всей видимости, как это они говорят, скоро к ногтю,- высказал свои соображения жене Тихон Никитич, повергнув ее в тихие скулящие рыдания.
  - Слава Богу, что Полюшка не здесь, ничего этого не видит и не знает,- причитала Домна Терентьевна,- хоть бы узнать, что с Володенькой, хоть бы жив был... а так, будь что будет. Пусть нам плохо будет, но хоть бы у них хорошо было,- она повернулась к образам и стала со слезой в голосе шептать молитвы...
  
   14
  
  О переменах в станичной жизни "просигнализировал" факт очередной смены начальника гарнизона и приезд уполномоченного уездной ЧК.... Тихона Никитича арестовали в смурной дождливый день в самом начале июня. Много народа несмотря на непогоду вышло на улицу, чтобы проводить подводы на которых чекисты увозили бывшего атамана и казаков, принимавших участие в разгоне питерской коммуны летом 18-го и аресте коммунаров осенью 19-го. Вслед за арестованными на пароходах поехали их проведывать родственники. Домна Терентьевна, отведя корову к сватам тоже села на пароход. Она знала об отношениях мужа с Бахметьевым, потому по приезду в Усть-Каменогорск пошла к нему, в бывший Народный дом, где находился уездный ревком. Она хотела, чтобы Бахметьев помог ей добиться свидания с Тихоном Никитичем. Павел Петрович не стал с ней разговаривать на людях, а через доверенного посредника предложил встретится неофициально. При встрече он лишь развел руками:
  - Единственное, чем я вам могу помочь, так это дать немного денег. Даже привести вас к себе домой и накормить я не могу. Слишком велик риск, ведь вас могут узнать и тогда мне не сдобровать. И вообще... извините, как вас?... Да, Домна Терентьевна, никому не говорите, кто вы и зачем приехали. Я, конечно, как никто другой понимаю, что ваш муж оказал советской власти и мне лично много услуг, но чтобы все это использовать во благо Тихону Никитичу надо действовать крайне осторожно. Я вам обещаю, я сделаю все возможное. У вас в городе есть знакомые, у которых вы можете остановиться?... Ну вот и очень хорошо. Наберитесь терпения и ждите, больше ничего не остается...
  Но единственное, что смог сделать Павел Петрович, это самому навестить бывшего станичного атамана и передать ему теплые вещи, привезенные женой. В полутемной, с сырыми стенами комнате для свиданий они беседовали в последний раз, два немолодых, разумных, уважающих друг друга человека.
  - Крепитесь, Тихон Никитич. Судя по всему, расследование дела о расстреле коммунаров теперь уже не затянется, и суда долго ждать не придется. Есть люди, которые хотят превратить этот суд в нечто вроде грандиозного пропагандистского митинга, чтобы о нем узнали в самой Москве. Сами понимаете, на этом деле карьеру можно сделать. Но у вас лично, есть много смягчающих обстоятельств, которые, я думаю, помогут вам избежать смертного приговора. Вы, лично никого не расстреливали, и не отдавали такового приказа. Да, под вашим руководством летом 18-го разогнали коммуну, но то была опять не ваша инициатива, а приказ свыше. Ну, и должно помочь то, что вы агитировали казаков в пользу советской власти во время Большенарымского восстания, и содействовали проведению продразверстки. А вот вашему родственнику Степану Решетникову казни никак не избежать, у него "заслуг", аж на целых три расстрела. Но я очень надеюсь, что в сравнении с ним члены трибунала сочтут вашу вину незначительной, что конечно и есть на самом деле. Я же, увы, на решение суда никак повлиять не могу. Сам не очень крепко на своем насесте сижу. Надеюсь вскоре от греха податься отсюда подальше. Жена моя, она как предчувствует что-то и каждый день просит уехать поскорее, так что простите великодушно...
  Тихон Никитич за почти месяц сидения в крепости, при интенсивных допросах следователей... еще более осунулся, поседел, и внешне смотрелся совсем стариком... но голос по-прежнему был тверд и мысли ясные:
  - Не винитесь Павел Петрович. Спасибо вам за то, что пришли, за передачу, за участие... А мне... мне все едино, что там суд решит, тюрьма или расстрел. Ведь все одно в неволе долго не протяну. У меня ведь картечина, осколок маленький под лопаткой, еще с японской сидит. Никогда не беспокоил, а в этой сырости как набухает, и на сердце начинает давить. Лечить-то меня здесь все одно не будут, тем более операцию делать. Так что...
   - Удивляюсь вашему спокойствию Тихон Никитич... Да, вот еще, совсем из головы вон... Что еще просила супруга ваша передать,- Бахметьев оглянулся на дверь и заговорил почти шепотом.- Ваша дочь с зятем ей весточку передали. По данным полугодичной давности они в Китае, в городе Урумчи, живы и здоровы.
  - Ну слава тебе Господи, хоть с ними все хорошо... Хотя, какое там хорошо, ребенка не доносила, перебиваются на чужбине... Одна надежда, может там переждут все это. Как думаете, ваша власть, она надолго?- Тихон Никитич спрашивал совершенно спокойно, будто разговаривал с Бахметьевым как минимум в равных условиях, а не как заключённый с представителем власти.
  - Тихон Никитич...- укоризненно покачал головой Бахметьев.- Зря вы надеетесь, что советская власть временное, недолговечное явление. Ленин прямо сказал, что большевики пришли всерьез и надолго. Так оно и будет.
  - Надолго, это насколько?- облизнул сухие, потрескавшиеся губы Тихон Никитич.
  - Навсегда!
  - Позвольте с вами не согласиться, уважаемый Павел Петрович. Даже ваш вождь утверждает, что надолго, но вовсе не навсегда. А что значит надолго? Вы же понимаете, что в историческом масштабе даже сто лет не такой уж большой срок, а мне сдается, столько ваша власть не продержится...- бывший атаман закашлялся, вытер губы и выделившуюся мокроту, чистыми платком, который ему вместе с прочими вещами передал Бахметьев.
  - К чему весь этот разговор, Тихон Никитич? Даже если и сто лет... Вам не кажется, что и в этом случае вашим родственникам, чтобы не пропасть на чужбине лучше вернуться и повиниться? Не сейчас, попозже, когда страсти улягутся. Кстати, советую на суде держаться именно такого мнения. Ведь вас же спросят о дочери и сыне. И не стесняйтесь делать заявления, де полностью признаю советскую власть, никогда не выступал против нее с оружием в руках, сотрудничал с нею. Можете даже на меня сослаться и на Вальковского, не сомневаюсь, и он подтвердит, что благодаря вам удалось удержать усть-бухтарминских казаков от восстания. А еще лучше выступите с обращением к вашим землякам, ушедшим с белыми, с Анненковым, чтобы возвращались домой...
  Тихон Никитич слушал, и время от времени несогласно качал головой:
  - Нет, я такую ответственность никогда на себя не возьму, даже если от этого будет зависеть моя жизнь. Да, там им, конечно, тяжко приходится, но здесь, что их ожидает здесь? Здесь им не избежать допросов в ЧК, а я по собственному опыту уже знаю, что там сидят люди совсем не такие как вы, милейший Павел Петрович. Поэтому нет, увольте.
  - Ну вот, опять вы туда же, только худшее видите. Это то же самое, что видеть тень от солнца, и не обращать внимание на то, сколько благ несет его свет. А коммунизм - это солнце, будущее всего мира. Наша Россия покажет пример, проложит дорогу всему человечеству, докажет, что можно свалить владычество проклятого денежного мешка. А его свалить, ничего не жаль...- убежденно и проникновенно говорил Бахметьев.
  - И тех человеческих жизней, судеб, что без счета загублено в этой войне, и которых еще не мало будет загублено,- констатировал Тихон Никитич, глядя мимо собеседника, куда-то в угол комнаты, одновременно зябко ежась и подавляя позыв к кашлю.
  Бахметьев осекся. Помолчав, тяжело вздохнул:
  - Да... тут я с вами отчасти согласен, много лишней крови пролили. Ведь нам не у кого учиться, впервые в мировой истории за такое дело взялись, много ошибок, к сожалению, допускаем. Но все это ради того, чтобы построить такое будущее, где счастлив станет каждый, а не меньшинство, где не будет никакой эксплуатации. Эта кровь, она должна стать последней. Но совсем без крови нельзя... Понимаете?- глаза Павла Петровича горели, на лице было одухотворенное возвышенной идеей выражение, в которую он беззаветно верил.
  - Понимаю... Только вот таких как вы, что мечтает о счастье для всех, я среди вашего брата коммуниста больше не встречал ни одного. В основном они такие же, как большинство людей, мечтают о счастье для себя, или еще для своих родных, близких, детей. Поймите и вы, Павел Петрович, так скроены мозги большинства людей, и изменить это нельзя, это наследуется от родителей к детям. И счастье для всех - это невозможно, одному надо одно, другому другое. У трудолюбивого оно одно, у лентяя или вертопраха - другое, русскому хорошо это, киргизу - совсем другое. Мало кто хочет тяжело работать, а руководить, командовать, не откажутся очень многие. Но все одно, при любой власти большинство будет работать, а руководить - немногие. Всегда так было, так есть и так будет. Так стоило ли лить столько крови, чтобы вместо одних командиров, атаманов, генералов, царя, пришли другие, комиссары, всякие секретари, которые, в конце концов, окажутся ничуть не лучше прежних, а то и хуже? Это же... как сказать, что-то вроде бега по кругу... Я вам уже как-то говорил про это... это же дорога в никуда...
  - Нет, нет и нет!- Бахметьев встал со скрипучей табуретки, на которой сидел и заходил по комнате, успокоившись вновь сел.- Труд в новой России будет в радость, и никому не надо будет надрываться на работе. Всю тяжелую работу будут делать машины. Пройдет двадцать, самое большое тридцать лет и все изменится до неузнаваемости, так хорошо и радостно будет жить. И люди, люди станут другими, будет воспитан совсем другой народ, не станет ни бедных ни богатых, ни русских, ни киргизов, уйдут в прошлое все национальные предрассудки, все будут равны, все будут братья...
   Тихон Никитич внимательно посмотрел на собеседника и с искренним сочувствием спросил:
  - Неужели, вы действительно во все это верите?...
  
  Когда Тихон Никитич говорил Бахметьеву о том, что коммунисты в уездном ЧК совсем не такие как он, он прежде всего имел в виду Семена Кротова, единственного оставшегося в живых члена первого усть-каменогорского Совдепа. Кротов в новом составе уездного ревкома не смог занять столь любимой им хозяйственной должности. Скорее всего, прибывший вместо погибшего Малышкина новый начальник уездной ЧК не вник во все хитросплетения местных дел, и не был против привлечения в свой штат местного коммуниста, не обратив внимания на его более чем странное "сидение" на заимке в период всего колчаковского правления. Кротов отлично понимал, что ему необходимо восстанавливать свою пошатнувшуюся репутацию, и он поспешил отличится во время проведения продразверстки в уезде. Он так умело разыскивал спрятанный хлеб, что удостоился благодарности председателя ревкома. Потому, когда он попросился в ЧК, там ему сразу доверили расследование заговоров против советской власти. Семену вновь "засветила" карьера и он, быстро найдя общий язык с постоянно жаловавшейся в ЧК Лидией Грибуниной... В общем, Кротов буквально напросился на расследование этого дела, за которое большинство других сотрудников не выражали желание браться. В ходе допросов арестованных и ознакомления со следственными документами, долгих и обстоятельных бесед с Лидией Грибуниной, Кротов узнал и многое о деятельности, вернее бездеятельности руководителя уездного подполья... Видимо, Лидия очень надеялась, что Кротов в ходе расследования "выведет на чистую воду" и Бахметьева. Но она не учла, что у того и самого в этом плане "рыло в пуху", и он не решится в открытую выдвигать обвинение против нынешнего комиссара ревкома, хоть и не самого влиятельного. А вот, что касается расследования расстрела коммунаров, и подготовки обвинительных документов для суда, здесь Кротов "грыз землю". Ему позарез нужно было "громко отличиться", чтобы занять ответственный, весомый пост, ведь у него уже подросли дети, и их пришла пора куда-то пристраивать. И он сумел это сделать, подготовил и документы, и свидетелей, немало постаравшись для того, чтобы резонанс от этого суда получился громким, и чтобы приговоры вынесли самые суровые...
  
  Суд над казаками, участвовавшими в разгоне комунны в 18-м году, и расстреле коммунаров в 19-м, произошел в мае-июле 1921 года. Судили всех, кого удалось найти и поймать. Поселки Александровский и Березовский обезлюдели почти так же, как и те что принимали участие в Большенарымском восстании. Усть-Бухтарма в этом всеобщем разоре являла собой счастливое исключение, хоть и "ободранная" продразверсткой, но не сожженная, не униженная, и почти по прежнему многолюдная. Для уездной власти она стала надежным поставщиком зерновой, животноводческой и рыбной продукции. Но на суде это, конечно, в заслугу Тихону Никитичу не поставили. Бывшего станичного атамана Фокина, бывшего сотника Решетникова и еще двенадцать человек из расстрельной команды приговорили к расстрелу. Более трех десятков прочих участников тех событий приговорили к различным срокам тюремного заключения...
  
  Вскоре после суда Павел Петрович Бахметьев перебрался в Семипалатинск, где возглавил губернское бюро профсоюзов. Но и там пробыл недолго. В ходе расследования дела о расстреле коммунаров все-таки всплыли свидетельства о более чем странном поведении коммуниста Бахметьева в период колчаковской оккупации. Эти свидетельства из уездной ЧК попали в губернскую. Почуяв опасность, Павел Петрович связался со своими старыми товарищами на Урале и добился, чтобы его отозвали для партийной работы на родину...
  Не смогла прижиться в Усть-Каменогорске и Лидия Грибунина. Не оправдались ее надежды на то, что ее будут чтить и "двигать", как вдову расстрелянного председателя комунны. После отъезда столь ею презираемого Бахметьева оказалось, что за нее, образно говоря, и слова сказать некому. Новые руководители уезда всячески тяготилась ею. Сделав "икону" с мертвых коммунаров, они совсем не желали иметь рядом с собою "икону" живую. Лидия, не выдержав образовавшегося вокруг нее "вакуума", собрала детей и тоже уехала на родину...
  
  После приведение в исполнение приговора в отношении Тихона Никитича и Степана, в станицу приехала специальная комиссия для конфискации имущества казненных. Дом Фокиных описали и опечатали. Ермила, пытавшегося защитить хозяйское добро, скрутили и под конвоем отправили в Усть-Каменогорск. Многие из ревкомовских активистов надеялись, что лучший в станице дом передадут в личное пользование кому-то из них. Но новое волостное начальство распорядилось отдать его под клуб и избу-читальню. Основу книжного фонда, после соответствующей проверки составила библиотека бывшего станичного атамана и часть книг из библиотеки бывшего высшего станичного училища, переведенного в статус обыкновенной начальной школы. Преподавали в этой школе присланные из Усть-Каменогорска учителя, подготовленные на учительских курсах, организованных Павлом Петровичем Бахметьевым. К немалому удивлению многих, ни стариков Решетниковых, ни их хозяйства не тронули, если не считать, что Игнатия Захаровича вызывал приехавший из уезда следователь и полдня допрашивал. Старика под страхом немедленной ликвидации обязали докладывать в станичный ревком о всех известиях и письмах приходящих к нему из-за границы от второго сына-белогвардейца...
  
  Домна Терентьевна не на долго пережила мужа. После казни Тихона Никитича ей уже некуда было возвращаться. Ее приютила мать Романа Сторожева, вдова расстрелянного еще козыревцами хорунжего. Две женщины со схожей судьбой жили теперь одним, молились за упокой души мужей и ждали вестей от детей. Но жить ожиданием и молитвами пришлось недолго. Романа красные взяли в плен в Забайкалье, куда он отступил с остатками белый войск. На допросах выяснили, что он принимал активное участие в подавлении восстания в усть-каменогорской тюрьме. Судить его привезли в Усть-Каменогорск. Мать добилась свидания с сыном, рассказала, что у них в доме живет мать Володи Фокина. Роман поведал о сожжении большевиками эшелонов с тифозными колчаковцами, в один из которых они поместили находящегося в беспамятстве Владимира. Мать Романа не хотела об этом говорить Домне Терентьевне, но та внутренним, материнским чувством поняла, что та что-то от не скрывает... Не успев оправиться после казни мужа Домна Терентьевна, узнав об ужасной участи сына слегла, и в сентябре 1921 года скончалась...
  
   15
  
  Иван и Полина, родившиеся и росшие в Усть-Бухтарме, потом учившиеся, он в Омске и Оренбурге, она в Семипалатинске... Они, по большому счету, никогда не жили в по настоящему больших городах, хотя и ему стотысячные Омск и Оренбург и ей пятидесятитысячный Семипалатинск казались в сравнении с родной станицей очень большими городами. Но когда они оказались в Харбине, городе насчитывавшем свыше трехсот пятидесяти тысяч жителей, половина из которых были русскими...
  Харбин, город в северо-восточном Китае, в Маньчжурии на берегу реки Сунганри, спроектированный и построенный русскими на рубеже 19-го и 20-го веков, во время строительства КВЖД. В двадцатых годах он представлял из себя в основном русский город, и вся жизнь здесь шла по "регламенту", имевшему место в дореволюционной России. Постоянное русское население, рабочие и служащие КВЖД, а так же те граждане России, осевшие здесь по коммерческим и прочим надобностям еще до революции, сейчас составляли не более трети всего русского населения. Остальные две трети - спасшиеся от большевиков беженцы. Здесь они нашли относительно безопасный осколок старой России, где можно было остановиться, отойти от пережитых страхов, от голода и болезней. Но все это при условии, если вы убежали из родного дома не налегке, а вывезли какие-нибудь драгоценности, или запрятали в нижнем белье определенную сумму в золоте и серебре, ибо бумажные ассигнации Российской империи здесь, как и везде ценились недорого. Увы, у подавляющего большинства беженцев: чинов белой армии, всевозможных интеллигентов, членов их семей, таких денег и ценностей либо не имелось вовсе, либо имелось крайне мало, либо они обесценелись. Из бумажных денег здесь ценилась только иностранная валюта.
  У Ивана и Полины не было валюты, но у них имелось золото и серебро, ну и конечно завещание, скрепленное подписью и печатью купца Хардина. Но с "обналичиванием" завещания в Русско-Азиатском банке, несомненно, возникло бы много вопросов, и вообще надо было сначала осмотреться и обустроиться в городе. Они всем своим сознанием, даже не отдавая себе в том отчета, более всего жаждали отойти от пережитого, пожить спокойной мирной жизнью, наконец, вдоволь наесться и отоспаться, никуда при этом не спеша, не стремясь. Ну и, конечно, пожить жизнью большого города, о которой всегда мечтали, но которой фактически им еще не приходилось жить: кинематограф, театры, рестораны, встречи и разговоры по интересам со старыми и новыми знакомыми. Война, жестокость, зверство, кровь, грязь, тиф... и все прочие мерзости остались там, позади, и уже не касались их непосредственно. Но прибывавшие в город новые беженцы из России не давали забыться, также как и заголовки местных русских газет. В городе имелось сибирское казачье землячество, что выжило при отступлении колчаковских войск вдоль Транссиба до Забайкалья. Ивана как аннековского офицера активно агитировали идти в Приморье и продолжить вооруженную борьбу с большевиками. Большинство вместе с ним приехавших анненковцев именно так и поступили. Но Иван на этот раз подавил уже не очень громкий приступ совестливости и предпочел остаться в Харбине, перейти к мирной жизни, благо здесь имелось много как чисто русских коммерческих фирм, организаций, предприятий, так и со смешанным капиталом.
  Супруги сняли довольно хорошее жилье, и если для Полины жизнь с удобствами не была внове, она у Хардиных так жила, то Иван впервые жил в квартире с центральным отоплением и ванной. С электрическим освещением они оба уже жили, он в опять же в Омске и Оренбурге, она в Семипалатинске, но в Усть-Бухтарме такового не было. То есть, впервые у них было свое электрофицированное жилье. После того, как с конца 1920 года в Харбин нахлынула волна белых, отступавших из Забайкалья, большая часть сдаваемого внаем жилья оказалось занято, но это в основном коснулась только относительно дешевых квартир без удобств и канализации. Что же касается дорогостоящих квартир, которые в свое время строились для руководящего и инженерного состава КВЖД, они оказались по карману весьма немногим беженцам, в основном всевозможным купцам и чинам интендантских служб белой армии, сумевших в своей тыловой деятельности "сделать" определенный капитал. Потому, когда Решетниковы, вдруг, сняли хоть и небольшую, но благоустроенную квартиру в престижном районе, так называемой Пристани, на фешенебельной Китайской улице, это вызвало у прибывших вместе с ними анненковцев немалое удивление. Ведь те в основном осели в дощатых хибарках Зеленого базара, прибежище всевозможной нищеты, или в лучшем случае нашли пристанище в частных домах поселка Модягоу, где жили железнодорожные служащие среднего звена.
  То что Полина не сразу пошла в Русско-Азиатский банк и не предъявила завещание Ипполита Кузмича... Это объяснялось рядом причин. Все-таки идти с завещанием на такую крупную сумму ей, до того никогда не сталкивавшейся с банковскими операциями, все равно, что лезть в воду, не зная броду. Где-то только месяца через полтора, немного обжившись и чуть привыкнув, Иван с Полиной решились, наконец, что-то делать в этом направлении. Здесь большое значение имела личность Петра Петровича Дуганова, ведь к нему перед своей смертью советовал обратиться за помощью и советом Ипполит Кузмич. Именно от него в значительной степени зависело возможность признания завещания банком и объявление Полины наследницей вложенных в банк капиталов купца Хардина. Жив ли Дуганов, живет ли в Харбине и по-прежнему служит ли в банке?
  На этот раз судьба благоволила Ивану и Полине. Дуганов по-прежнему жил в Харбине и служил в Русско-Азиатском банке. Был он там, правда, не бог весть какой шишкой, рядовой служащий, но супруги очень обрадовались... Иван окольными путями выяснил, где живет Дуганов, и в один из воскресных дней июля 1921 года, Полина, одев новое, недавно купленное платье пошла по указанному адресу. Иван ее сопровождал, но она оставила его на улице перед домом...
  Дугановы, сорокатрехлетний глава семейства, его жена и сын, учащийся харбинского коммерческого училища, представляли из себя семью русских харбинцев среднего достатка. Они снимали трехкомнатную квартиру в так называемом "Новом городе". Петр Петрович, конечно, не узнал Полину, ведь он помнил ее девочкой-гимназисткой. Впрочем, и она вряд ли бы признала в этом обрюзгшем с устало-одутловатом лицом господине, того моложавого с ловкими движениями, услужливого приказчика Ипполита Кузмича, некогда вызывавшего живейший интерес не только у семипалатинских дам, но и многих молоденьких барышень. Нечто вроде недоумения возникло, когда Петр Петрович открыл дверь, а Полина смотрела на него и, не узнавая, спросила, может ли она видеть господина Дуганова...
  - Я, Дуганов,- отвечает Петр Петрович, в домашней пижаме, шлепанцах, с пенсне на мясистом носу.
  На лице Полины непроизвольно нарисовалось такое удивление, что в ответ Петр Петрович даже несколько растерялся, стал себя оглядывать, все ли у него в порядке с внешним видом, не видна ли "из под пятницы суббота", но так и не понял, чем он вызвал такое изумление этой молодой видной дамы. Неловкую сцену разрешила жена Дуганова. В своей семипалатинской жизни она частенько с мужем удостаивалась быть приглашенной к Ипполиту Кузмичу на всевозможные семейные торжества и праздники и там...:
  - Господи, Петя, ты что же не узнаешь, кто это!? Это же Поля, подруга Лизы Хардиной. Помнишь, она жила у них в доме, когда в гимназии училась? Как вырасла-то, какая стала! Проходите, проходите пожалуйста! Петя, что же ты стоишь, возьми у Полины шляпку,- женская память на внешность, как правило, более изощренная и жене Дуганова не составило труда в образе нынешней Полины узнать девочку-гимназистку, которую она в последний раз видела восемь лет назад...
  
  - Ну, что ж поделаешь... такова судьба... Да жалко Ипполита Кузмича и семейство его... хорошие были люди. Надо бы службу за упокой заказать. Я ведь ему очень многим обязан, и здесь в Харбине я благодаря его рекомендации оказался...- качал сокрушенно головой и вытирал выступившие слезы Петр Петрович.
  Опознав, наконец, с помощью жены Полину, Дуганов стал ее расспрашивать... и узнал о страшной судьбе семьи своего благодетеля. Когда же он стал искренне сокрушаться, и многократно упоминать, что если бы Ипполит Кузмич избежал гибели и тоже добрался до Харбина, то здесь бы такой человек не пропал с его умом, энергией и опытом, к тому же имея такой счет в Русско-Азиатском банке... Полина тактично выдержала скорбную паузу, согласилась сесть за стол, который по такому случаю быстро накрыла хозяйка. После того, как помянули Хардиных и хозяин вновь проронил слезу... тут Полина решилась:
  - Петр Петрович, у меня к вам дело... очень серьезное. - Она специально решила перейти к основной цели своего визита вначале изрядно разжалобив Дуганова, после чего достала из сумочки предсмертное письмо Ипполита Кузмича к Дуганову, а когда тот его прочитал, подала и завещание...
  Петр Петрович сразу помрачнел, собрал морщины на лбу, и на несколько минут задумался. Он как никто осознавал, какое это нелегкое дело доказать подлинность завещания, а фактически объявить живую наследницу немалого вклада, который, а руководство банка на это очень надеялось, уже никогда не будет востребован вкладчиком, как и множество прочих вкладов, чьи владельцы бесследно сгинули в гиенне гражданской войны. Понимал он и что единственным поручителем за Полину, который может удостоверить и подпись и печать на завещании, является он и только он. Нет, Петр Петрович безоговорочно верил Полине и ничуть не сомневался в подлинности завещания... Он просто боялся, боялся, что если он засвидетельствует это завещание... Это может не понравиться нынешнему руководству банка, где ведущая роль уже принадлежала не русским, а французам, и тогда под любым незначительным предлогом его просто могут лишить места, то есть куска хлеба. Рисковать он не хотел, но в то же время голос совести хоть и несмело, но взывал. И еще, чего Петр Петрович опасался, пожалуй, более всего, он не сомневался, что если он откажется помогать Полине, его просто до смерти запилит, или даже проклянет жена, которая боготворила Хардиных, а Полина сейчас являлась едва ли не олицетворением той семьи...
  - Ну что ж Полина Тихоновна... нелегкое это дело, дасс. Но в память об Ипполите Кузмиче, да и с батюшкой вашим мне тоже приходилось иметь дела... Так вот, я конечно, помогу вам, всем чем смогу, но сразу предупреждаю, дело это очень и очень нелегкое. Сейчас наш банк осаждают много всевозможных наследников наших вкладчиков, которые не могут подтвердить свои права на наследство, то что эти вкладчики погибли, хоть и утверждают это устно. Понимаете, среди этих людей есть и те, кто говорит правду, и обыкновенные мошенники. Потому процесс доказательстьва ваших прав на наследство, это очень долгое и муторное дело. Хотя я вам, конечно, верю, и вы предоставили вроде бы все нужные документы, даже справки из анненковского госпиталя о смерти Ипполита Кузмича и гибели его жены и дочери. Все это должно помочь, но пока лучше этих бумаг в банк не носить и не предъявлять. А я в ближайшее время осторожно попытаюсь узнать, кто конкретно этими наследственными делами занимается и с чего нам лучше начать, так сказать, прощупаю почву. Понимаете меня?
  - Понимаю... Спасибо вам Петр Петрович. Я еще вот что хотела вам сказать,- Полина понизила голос, так чтобы не услышала отошедшая на кухню жена Дуганова.- Если все устроиться, я обещаю, мы вас отблагодарим, хорошо отблагодарим, не сомневайтесь.
  Дуганов с интересом, чуть прищурившись взглянул на Полину. Он не был ни сволочью, ни бессеребреником, он был обыкновенным человеком всю жизнь считавшим большие деньги, не свои деньги. Но, видя их в больших количествах, никогда не взявший чужой копейки, он не мог не мечтать, что бы и у него завелась хотя бы малая их толика.
  - Ну что ж, об этом после поговорим, когда я все конкретно выясню и прикину шансы на успех,- поспешил ответить нейтрально Петр Петрович, видя, что жена возвращается из кухни. Ее он решил пока не ставить в курс появившихся у него с новым "партнером" отношений.- А пока что давайте-ка я введу вас в курс финансовых взаимоотношений в Харбине. Очень они непростые сударыня, да-да. Кстати, у вас есть средства на ближайшее время?- Дуганов спрашивал, глядя на хоть и не очень броское, но достаточно дорогое платье Полины, делая соответствующие выводы.
  - Да, у нас есть некоторая сумма в золоте и ассигнациях. На ближайшие полгода должно хватить,- достаточно уклончиво ответила Полина, не желая раскрывать тот факт, что у них с Иваном имеется достаточно крупная сумма.
  Но Петр Петрович искренне обрадовался, что его гостья не стеснена в средствах и нет необходимости давать ей в долг. Потому уже в несколько приподнятом настроении он выпил еще одну рюмку "Жемчуга", фирменной харбинской водки и стал посвящать Полину в тайны местного "уличного" рынка:
  - В городе, как и во всей Манчжурии в ходу очень много различных денег. Но все сравнивают либо с золотым царским рублем, либо с валютой наиболее мощных иностранных государств. Особенно надо быть осторожным при наличии у вас старых российских бумажных денег. Николаевки, керенки, колчаковки или местные хорватки, это самая малоценная валюта, которая дешевеет с каждым днем, потому от нее лучше как можно скорее избавиться, так же как от семеновких "голубков", или владивостокских "буфферок". К сожалению банки, в том числе и наш, не производят обмен этих малоценных денег. Потому в городе полно китайских менял, вам уже наверняка приходилось сталкиваться с ними. Каждый меняла устанавливает свой курс и пытается содрать с клиента как можно больше при обмене. Но вы должны твердо усвоить, что керенки всегда вдвое дешевле николаевских, а колчаковки вдвое дешевле керенок. Это при любом "дрейфе" рыжика, то есть золотого царского рубля и валют основных иностранных держав. Сейчас, например, курс золотого рубля таков, он равен 75 американским центам, 63-м николаевским рублям в ассигнациях и, как нетрудно подсчитать, 126 керенкам и так далее...
  
   16
  
  Иван, как только они с Полиной немного обжились в Харбине, стал посещать офицерское собрание, где постоянно встречал как офицеров-анненковцев, так и знакомых по службе в 9-м казачьем полку, однокашников по юнкерскому училищу и кадетскому корпусу. Там можно было в интересном общении провести вечер, услышать новости с покинутой родины. Так Иван узнал о подробностях Большенарымского восстания летом 1920 года, об участии в них брата. Но о дальнейшей судьбе Степана, как и о том, что творится в Усть-Бухтарме, о родителях, своих и жены, он так ничего и не выяснил. В то же время ходило множество вроде бы достоверных слухов об Анненкове. Арестованный после ухода его основных сил, атаман так и сидел в китайской тюрьме, и несмотря ни на какие усилия эмигрантских лидеров, освободить его пока не удавалось.
  Полина, в отличие от Ивана интересовалась новостями из России постольку-поскольку. Она, конечно, сильно переживала за родителей, за брата, судьбы которых ей были совершенно неведома, но в то же время... Полина была молода, и попав в большой город, живущий множеством интересов, в кипучем ритме, соблазном магазинов, парикмахерских и всевозможных развлечений, она, выросшая на глухой периферии Российской Империи, с гимназических лет мечтавшая о центральных имперских городах, Петербурге, Москве... Но Империя рухнула и теперь Харбин предстал прототипом той империи, той жизни. Первое время она несколько стеснялась, но увидела, что как она и ожидала, среди местных белоэмигрантов действительно немного представителей высшей русской аристократии, и то, что она всего лишь жена казачьего офицера и дочь станичного атамана, вовсе не является здесь клеймом принадлежности ко второму сорту. Полина довольно быстро адаптировалась к харбинской жизни, и вскоре была уже вхожа, как в дома некоторых высших служащих КВЖД, так и местного казачьего сообщества, видных деятелей эмигрантских политических кругов, как военных, так и гражданских. Тут не последнюю роль сыграли и деньги, которые они с собой привезли, и, конечно, ее внешность.
  Те выходные платья, которые Полина, несмотря на все перипетии судьбы привезла с собой, пребывали не в лучшем состоянии. Да и мода не стояла на месте. После окончания мировой войны только Россия продолжала воевать сама с собой, а цивилизованный мир зажил своей естественной жизнью, и Париж, забывая ужасы Соммы и Вердена, вновь стал привычно функционировать как законодатель мировой моды. И в Харбин добрались ультрасовременные платья, шляпки, прически... А так как женщин среди эмигрантов было много, то бывшие москвички, петербурженки, екатеринбурженки, омички, иркутянки... а ныне харбинки с жадностью принялись утолять естественную женскую "жажду", которая копилась в них все эти невзгодные годы: одеваться, завиваться, краситься-душиться, красоваться, танцевать на балах, ходить на праздники, спектакли, оперы, в оперетту, кинематограф, кокетничать, влюбляться... жить. Хоть и потеряли они родину, но жизнь-то сохранили.
  Изголодавшиеся по мирной жизни, развлечениям русские эмигранты все это нашли в Харбине в самом широком "ассортименте". Здесь легко находили приложение своих "талантов" как любители покутить, так и театралы, поклонники цирковых представлений, библиофилы. Та же библиотека железнодорожного собрания имела фонд, насчитывавший 14 тысяч томов, а всего в городе имелось 25 русских библиотек и читален. В Харбине постоянно работали два цирка, где гастролировали труппы со всего мира. Для тех, кто приехал сюда с детьми, функционировали русские начальные школы, гимназии, лицеи, коммерческое училище. Имелась возможность даже получить высшее образование в пяти русских ВУЗах, в том числе в знаменитом Харбинском политехническом институте, имевших, как костяк своих старых преподавателей, так и профессуру эмигрировавшую в ходе гражданской войны. В городе выходили русские газеты и журналы. Наличие большого числа залов и сценических площадок, и бегство сюда из воюющей России многих крупных артистов и музыкантов, а также наличие публики жаждущих видеть и слышать этих артистов и музыкантов... Это способствовало бурному развитию искусства, открытию множества музыкальных и балетных школ, школ пения и танцев...
  Будучи по составу населения наполовину русским, наполовину китайским городом, Харбин в то же время был открыт всему миру. Здесь имелось, аж целых пятнадцать консульств, находились отделения крупнейших иностранных банков, страховых компаний, множество экспортно-импортных контор. Русских беженцев не могло не поражать огромное количество автомобилей на улицах города. До революции в России только Москва и Петербург имели более или менее значительные "автопарки", а в большинстве мелких городов, не говоря уж о сельской местности, автомобили являлись или большой, или относительной редкостью. А здесь даже наладили прокат автомобилей. Активно действовали в городе французские фирмы, поставлявшие прямо из Франции парфюмерию и разнообразные вина, магазины швейцарских фирм по продаже часов... Открытый миру Харбин имел едва ли не все промышленные новинки и продовольственные деликатесы. После разбитой, разграбленной, голодной России, это изобилие не могло не поражать. Счастливы были те русские, кто находил работу в иностранной фирме. Впрочем, в Харбине имелось предостаточно и предприятий принадлежащих чисто русскому капиталу, как тех, что существовали с дореволюционных времен, так и созданных эмигрантами, сумевшими вывезти с собой достаточные средства и ценности. Наиболее крупным частным русским предприятием в городе и во всей Маньчжурии считалась фирма "Чурин". В Харбине этой фирме принадлежали табачная, колбасная, чаеразвесочная фабрики, лаков и красок, пивоваренный, кожевенный, мыловаренный и водочный заводы, мастерские дамского и мужского платья и шляп, три универсальных магазина...
  Именно в чуринском универсальном магазине Полина решила по возможности приодеться по моде. Впрочем, даже когда она жила в Семипалатинске и регулярно с Лизой посещала тамошние магазины готового платья, живо интересовалась всеми веяниями моды... Даже тогда она имела возможность отслеживать моду лишь с опозданием на несколько лет, ибо именно такой временной путь мировая мода, законодателем которой испокон являлся Париж и его модельеры типа Поля Пуаре... Так вот, не менее года мода преодолевала "путь" от Парижа до Петербурга и Москвы, даже если ее инициаторами были те же русские артисты и художники, герои и героини знаменитых дягилевских "русских сезонов". Ну, а от центральных городов империи до Семипалатинска та же мода шла уже никак не меньше трех, а то и более лет. Потому, когда тот же Поль Пуаре уже давно "изничтожил" корсеты, в Семипалатинске дамы еще во всю в них щеголяли, уверенные в их незыблемости. Полина по малолетству корсетных мук так и не познала, тем не менее, то что она видела перед войной на состоятельных семипалатинских модницах и чему пыталась подражать, на самом деле было модой конца первого десятилетия века. За время войны и ее жизни в Усть-Бухтарме она еще более отстала, и сейчас в Харбине, вдруг, иной раз видела дам в таких одеяниях!... Потому она и решила посетить чуринский магазин и переговорить на эту крайне интересную ей тему в отделе готового платья. Ей удалось пообщаться не только с продавцами, но даже с начальницей отдела, которая сразу определила в ней не бедную покупательницу, и постаралась как можно подробнее ввести ее в курс современной женской моды:
  - В последнее время в моду вошли платья с косым подолом... Вот извольте, посмотрите... Ткани самые разные джерси, муслин, кашемир... На вашу фигуру и размер вот рекомендую эти модели, сшиты здесь в наших харбинских пошивочных мастерских, но по выкройкам разработанными в салоне самой Мадлен Воские...
   Полина жадно всматривалась в эти, доселе неведомые ей платья с "косым подолом", которые сразу после мировой войны вошли в моду в Париже и... не находила в них ничего привлекательного, уж очень они ей казались неестественными, сглаживающими, совершенно не подчеркивающими особенности женской фигуры.
  Начальница по выражению лица Полины определила ее мысли:
  - Вам они кажутся чересчур свободного покроя? Понимаю, при вашей фигуре, конечно, лучше более облегающее, но ничего не поделаешь это мода, а ее очень часто диктуют люди не любящие пышных женских форм... Впрочем, у нас здесь не копируют слепо Европу. Ведь многие русские дамы примерно так же как вы реагируют, и мы создали свой компромиссный стиль... Вот посмотрите, подол такой же косой, но остальное, особенно сверху, как раз то что более по вкусу нашим клиенткам с хорошо развитыми формами.
  Начальница показала Полине несколько "компромиссных" платьев, которые той понравились куда больше, хоть и не вызвали однозначного восторга. Еще больше Полину поразило модное белье. Все что женщины носили, казалось, совсем недавно, все эти пышные панталоны, и прочее кружевное и объемное, все безвозвратно ушло в прошлое. Белье минимизировали до короткой комбинации, коротких исподних штанишек и пояса для чулок! Нет, она пока просто не готова была все это одеть, но и покупать имеющееся здесь же, сшитые по довоенной моде платья, белье и прочее, тоже не стала.
  Начальница неожиданно поддержала ее:
  - Я вас понимаю, правильно делаете, что не торопитесь. Служащие нашей фирмы и их жены, что бывают в Европе, утверждают, что в ближайшее время грядет сильное изменения в женской моде. Уж не знаю верить или нет, но длина юбок сильно укоротится и чулки будут совсем другого цвета.
  - Что чулки... а какого же они будут цвета?- изумленно спросила Полина, не допускавшая мысли, что чулки могут быть иного цвета чем общепринятый черный.
  - Телесного,- негромко, но едва ли не торжественно произнесла начальница.- На выставках уже представлены первые образцы, и мы ждем, что вот-вот завезут и к нам. Их делают из вискозы.
  - Телесного... о, ужас это же ноги будут смотреться как голые!- не смогла сдержать негодования Полина.
  - Ну и что?- с улыбкой произнесла начальница.- Это пусть те, у кого ноги кривые или тощие переживают, но, поверьте, ваши ноги от этого только выиграют...
  После того разговора Полина долго размышляла о новой моде, прикидывала выиграет лично она или нет от укорачивания юбок и ношения телесного цвета чулок... После того, как окончательно пришла к выводу, что начальница отдела чуринского универсального магазина совершенно права, и она от этих новшеств выиграет, Полина успокоилась и постепенно, не спеша стала "прибарахляться".
  Тем не менее, беспокойство о родных, нет нет, да и ввергало ее в глубокую депрессию. Особенно долгой таковая случилась, когда однажды, придя из офицерского собрания, Иван сообщил ей, что Омский кадетский корпус еще в 19-м году эвакуировали и сейчас он находится во Владивостоке... Целых полторы недели, пока Иван ездил на поезде во Владивосток, нашел там на острове Русском нынешнюю дислокацию корпуса и все выяснял, Полина жила во "взведенном" состоянии, надеясь что Иван приедет не один, а с братом... Но, увы, Иван вернулся один, и кроме того, что Володя не эвакуировался с корпусом, а остался в Омске, ничего сообщить не мог.
  
  Надежда на наследство Ипполита Кузмича после посещения Полиной Дуганова получила новый мощный импульс. Тем не менее, на скорое урегулирование всех "формальностей" рассчитывать не приходилось. Потому, ничего не оставалось, как поскорее истратить имеющиеся у них бумажные деньги... и даже залезть в "НЗ" потратити некоторую толику золотых империалов. Полина обегала едва ли не все магазины города, пока не приобрела у того же "Чурина" сразу несколько платьев, туфель, шляпок, белья впрок, приглядела кое что и из зимней одежды. Все это так ее захватило, что она, казалось, на время вычеркнула из памяти свое недавнее прошлое. "Прибарахлившись", она могла уже быть "принята", например, в доме у бывшего главнокомандующего войсками Колчака генерала Дитерихса, других видных деятелей эмиграции. Полину не могли не заметить, и Решетниковых все чаще стали приглашать на всевозможные званые обеды и ужины. Иван сначала сопровождал жену в форме, но ее состояние тоже оставляло желать лучшего, потому и ему пришлось прикупить и одеть цивильный сюртук.
  На все эти застолья, заканчивавшиеся обязательными танцами под граммофон, Иван ходил с неохотой. Он не мог не видеть, что его приглашают потому, что у всех этих поиздержавшихся высоко и просто превосходительств возник интерес к видной и по всему каким-то образом сумевшей вывезти из России немалые деньги жене есаула. Полину часто приглашали танцевать. Ивану, конечно, это было неприятно, хоть он и знал, жена надеялась, что именно на таких "мероприятиях", он подыщет себе подходящее место работы. Предложения были, но они его не устраивали, какие-то коммивояжеры, мелкие чиновники в управлении КВЖД с мизерной оплатой и "на побегушках". В конце-концов работу ему тоже нашла Полина. После одного из туров вальса с очередным "важным" кавалером, она подошла к Ивану и зашептала ему на ухо:
  - Ваня, есть вакантная должность приказчика в фирме у самого Чурина...
  Иван и тут согласился не сразу, но так как испытывал все более сильные угрызения совести от того, что фактически живет за счет жены, и из своих денег не может ей даже купить подарок на именины... Полина же более всего опасалась, что Иван не выдержит столь длительного безделья и, поддавшись на уговоры своих знакомых в офицерском собрании, решит ехать в Приморье, или еще куда-нибудь воевать. Ведь бывших офицеров на все лады агитировали вступать, как в вооруженные силы белого Приморья, так и в китайскую армию. Здесь, в Китае тоже назревала большая война. Полина, сама того не осознавая, полностью прониклась мыслями своего отца, что надо не воевать, а просто ждать, и тогда Бог даст, они живыми и здоровыми вернутся в свое отечество, и заживут старой, устоявшейся, привычной жизнью. Уже осенью 21 года, она нашла и для себя место. То была хоть и мало оплачиваемая, но почетная должность воспитательницы в пансионате "Очаг", приюте для девочек-сирот, дочерей погибших офицеров. Этот пансионат учредила супруга генерала Дитерихса и пригласила работать в нем Полину. Иван же начал свою службу у Чурина.
  
  Иркутский купец Иван Яковлевич Чурин открыл отделение своей фирмы в Харбине в 1898 году, то есть одновременно с закладкой самого города. Да 17 года фирма в основном торговала здесь мануфактурой и другими товарами русской промышленности. Но в ходе гражданской войны магазины и предприятия Чурина в России были "экспроприированы" советской властью и харбинское отделение срочно было преобразовано в промышленное товарищество. Взамен потерянных российских поставщиков фирма нашла новых, в основном в Европе. Также самым тесным образом она была связана и с манчжурским рынком, местными поставщиками и покупателями. Фирма "Чурин" на своих предприятиях дала работу сотням русских беженцев, спасла от голода и обеспечила их семьи. До 90 процентов служащих фирмы составляли выходцы из бывшей Российской империи.
  После собеседования, произошедшего в двухэтажном здании правления фирмы, Ивана определили в сельскохозяйственный отдел, приказчиком в отделение автомобилей и сельскохозяйственных машин. Иван, будучи кавалеристом, имел об автомобилях весьма смутное представление, но что касается сельхозмашин, он как сын хлебопашца, выросший в зернопроизводящем районе разбирался неплохо. Руководство фирмы дало три месяца в качестве испытательного срока, в течении которых Ивану надлежало изучить устройство импортных, в основном немецких сенокосилок и веялок, молотилок и прочих сельхоз машин. Пришлось вспоминать, изучаемый им в кадетском корпусе и юнкерском училище, "deutch", чтобы читать и переводить техническую документацию. Далее ему предстояло ездить по Маньчжурии рекламировать и продавать те сельхозмашины в различных, желательно крупных хозяйствах, коих тогда там было немало, в том числе и русских...
  
  17
  
  Однажды вечером, за несколько дней до нового 1922 года, Иван закончил рабочий день, вышел из своей конторы, располагавшейся неподалеку от берега Сунгари, и пошел к пятачку у яхт-клуба, где обычно кучковались извозчики. На середине заледеневшей реки хорошо видны освещаемые электрическими фонарями специальные леса, с помощью которых из большой ледяной глыбы выпиливали православный крест высотой почти в три человеческих роста. Его готовили к празднику Крещения Господня. Впервые здесь так праздновали крещение год назад в январе 1921 года. Иван остановился, засмотрелся на работу "ледяных дел мастеров" и невольно вспомнил, что переживали они с Полиной в том же январе 1921года... Буквально мороз пошел по коже, хоть было и не очень холодно, и он совсем не мерз в своем дубленом полушубке. Но от осознания того, что здесь проходил торжественный крестный ход, церковная служба, купание в крещенской проруби... когда в это же время он и его жена измученные, голодали, мерзли и даже могли погибнуть. Нет, прошло время и Ивану все это уже не казалось кощунством, ведь они сейчас тоже вкусно и сытно едят, регулярно моются, хорошо одеваются, ходят в оперу и оперетту, в кинематограф... когда буквально рядом, в Приморье по-прежнему идут бои, льется кровь, люди мучаются, мерзнут, голодают... умирают, наверняка сейчас мучаются в Усть-Бухтарме его родители и родители Полины. Но надо жить, если Господь дает им такую возможность. Потому они тоже собирались на Крещение идти сюда, к этому чуду ледяной архитектуры, принять участи в крестном ходе. Полина в чуринском ателье мод, теперь уже как жена служащего фирмы, сшила со скидкой новую шубу из шкурок черно-бурой лисы и такую же шапку, чтобы в этом наряде встретить праздник, пообщаться со знакомыми. Ох, сколько за сравнительно небольшой срок у них появилось новых знакомых, в первую очередь у Полины. Как легко она сходилась с людьми, как уверенно вошла в это общество, в этот город, будто всю жизнь жила среди этих магазинов, салонов, цирюлен-парикмахерских, расцвеченных огнями иллюминации зазывающих витрин. Казалось, она только и делала, что думала какую обнову прикупить, или как поэффектнее перешить платье, или одеть к платью то или иное украшение. Иван иной раз даже совершенно терялся рядом с ней. Изумлялись и некоторые их новые знакомые, когда узнавали, что она всего-навсего казачка из глубокой провинции.
  Как-то само собой получилось, что Решетниковы довольно быстро отдалились от тех, кто приехал вместе с ними. Бывшие аннековцы почти все, и холостяки, и семейные, осев в городе, влачили довольно жалкое существование, либо в самых неблагоустроенных районах Харбина, или вообще не найдя пристанища в городе пристроились где-нибудь в небольших населенных пунктах в полосе отчуждения КВЖД. Им едва хватало средств, чтобы иметь скудный стол и крышу над головой. Вообще, многие из тех почти двухсот тысяч белоэмигрантов, скопившихся в Харбине и неподалеку, прибыли почти без средств и не могли самостоятельно добыть их здесь, существуя в основном на всевозможные благотворительные пожертвования. Иван с Полиной отлично осознавали, что им очень повезло. Даже их собственных денег и тех, что дал Тихон Никитич, вряд ли хватило бы чтобы здесь выйти "в свет", найти хорошую работу для Ивана, но с деньгами, доставшимися им от Ипполита Кузмича, все это стало возможным. Они жили как наиболее обеспеченные эмигранты некупеческого сословия и даже лучше многих сторожилов с дореволюционным стажем. Да, им повезло, им помог Бог. Так чего же этого стыдиться, надо просто жить.
  
  Когда Иван, полюбовашись на ледяной крест, на извозчике приехал домой, он застал Полину в слезах и сразу понял, пришли какие-то плохие вести из Усть-Бухтармы. Так оно и оказалось. В Харбин из Урумчи прибыли несколько офицеров и казаков из состава личного конвоя Анненкова. Они до конца оставались рядом с атаманом, но когда стало ясно, что из заключения его теперь выпустят не скоро, решили идти следом за уже ушедшими полками. Они собирались добираться до Приморья. Один из офицеров родом из Усть-Каменогорска, был семейный, в дороге его жена захворала и умерла, оставив на его руках пятилетнюю дочурку. Офицер хотел пристроить ее в пансион генеральши Дитерихс и там встретился с Полиной. Он-то и поведал печальные известия, полученные от бывших большенарымских повстанцев поодиночке и группами сумевших просочиться через границу. Рассказал он и о казни Тихона Никитича и Степана...
  - Господи, папа! Умнее его я человека не знала!!... Если их проклятой власти не нужны такие люди, то это не власть, а банда, пришедшая чтобы поверховодить, наворовать и удрать с ворованным, а на страну им наплевать!- заплаканные глаза Полины сверкали ненавистью.
  Иван тоже сидел как в воду опущенный, хотя и осознавал, что Анненков, отправляя Степана в тыл к красным, скорее всего обрекал его именно на такой конец. Иван, в общем, морально был готов к подобному известию о брате. Но то, что расстреляли и Тихона Никитича, это и его потрясло. Тесть, такой хитроумный, изворотливый, умудрявшийся ловко лавировать между Анненковым, отдельским начальством, новоселами... - и на тебе, на этот раз не смог увернуться, попал под все перемалывающий молох. Иван надеялся, что тесть и при большевиках будет не последним человеком в Усть-Бухтарме и по родственному поможет отцу с матерью, которым как родителям двух белогвардейских офицеров сейчас наверняка приходится нелегко.
  - Поля... успокойся милая, сейчас уже ничего не сделать,- Иван обнял жену, и та зарыдала уже на его груди.- А как там мои, отец, мама... Домна Терентьевна, он про них ничего не говорил?- спросил он после того как Полина немного затихла.
  - Нет, откуда ему знать, он же сам все с чужих слов... Нам бы с теми перебежчиками поговорить. Но они там, в Синцзяне остались. Я уж и сама, и о маме, и о твоих думала и передумала, каково им сейчас там. За что такое наказание, ну откуда у людей столько злобы!? Ну победили вы, так возрадуйтесь и будьте милосердны, война же кончилась!... Нет, горе побежденным, мстят и не помышляют, что рано или поздно это породит ответную ненависть и так без конца,- она вновь зашлась в рыданиях.
  - Ладно, Поля,- Иван вновь привлек ее к себе.- Пойдем поужинаем... и выпьем... помянем Тихона Никитича, Степана. Выпьем и полегчает... пойдем...
  Они выпили, причем Полина выпила целую стопку, желая не только помянуть отца, сколько облегчить свое моральное состояние, снять стресс. Но первая ее совсем не взяла, Иван налил по второй, Полина выпила и ... словно отключилась, перестала плакать, замолчала, уставившись в одну точку. А Иван, напротив, словно приняв эстафету, разговорился. Говорил необычно зло, саркастически, чего с ним давно уже не случалось:
  - Эх Поленька... Говоришь, откуда у людей столько злобы? Вот я у себя в конторе сижу, нас в комнате всего пять приказчиков, трое моложе меня, местные, здесь выросли, здешнее коммерческое училище закончили. И как ты думаешь, кто они, кто их родители?
  - Откуда же мне знать... наверное какие-нибудь служащие железной дороги или местные купцы?- отстраненно пожала плечами Полина, не понимая смысла вопроса заданного Иваном.
  - Есть такие, у одного отец давно уже у Чурина служит, у другого папаша бывший начальник каких-то железнодорожных мастерских. А остальные трое сыновья простых паровозных машинистов, токарей... Представляешь дети рабочих здесь сумели поступить и закончить коммерческое училище. Здесь в Харбине, в Китае. Могли бы они такое сделать в России? Никогда. А здесь не в России, но за счет России, они сумели, и образование получить, и в люди выйти. Где в самой России простой рабочий мог столько зарабатывать, чтобы детей своих в гимназиях и училищах обучать, такие дома иметь и так жить?!- голос Ивана дрожал от негодования.- Я видел как простые люди жили и до войны и после. Везде, где бы мне не приходилось бывать, во всех губерниях жили очень плохо, и рабочие, и мужики в деревнях. А вот здесь, в Китае для тех же сословий чуть не рай устроили. Видала, и дома с верандами не только для больших чиновников, но и для рабочих и мелких служащих. Специально строили хорошие казенные дома, с палисадниками, садами, сараями, чтобы скотину, если что, держать можно было. Местные рабочие, пожалуй, лучше нас казаков здесь жили, хоть мы по социальному статусу служилое сословие и выше считались. В нашей станице, самой зажиточной в войске, далеко не у всех казаков дома были богаче, чем у здешних рабочих. Помнишь, я тебе говорил, пришлось как-то побывать в доме у того, что отец из токарей, видел как они живут. И все эти их дома, квартиры с водопроводом, паровым отоплением еще двадцать лет назад строили. Здесь Россия строила, а в самой России что!? Нищета, убогость, зарплата в два, а то и более раз ниже, чем здесь, а если с нашими риддерскими и зыряновскими бергалами ровнять, так и во все четыре раза. Знаешь, как до семнадцатого года называли Харбин и полосу отчуждения КВЖД? Счастливая Хорватия. Это по имени бывшего управляющего дорогой генерала Хорвата. А разве Хорват здесь такую счастливую жизнь обеспечил? Ведь они все здесь, начиная от того же управляющего, до последнего кочегара за счет остальной России так жили. Я вот узнал, что здесь одного казенного жилья без малого триста тысяч квадратных метров построили, а те рабочие и служащие кто этого жилья не получил имели четвертную надбавку к жалованью, квартирные, чтобы снимать и оплачивать квартиры. Где еще такие условия за счет казны предоставляли!? Ну, чтобы нашим правителям, царю догадаться построить несколько таких счастливых мест в самой России? Нет... плевать на то, что внутри страны творится, а здесь заграничная концессия, здесь иностранцы смотреть будут, надобно им пыль в глаза пустить, чтобы видели, что и русские могут человеческую жизнь устроить. Здесь ведь в конце семнадцатого года большевиков почти не поддержали местные рабочие, а зачем? Они же тут как сыр в масле катались, и революция им была совсем без надобности. А в России, почему все рабочие, да и многие деревенские за большевиками пошли? Да потому что жили в основном как собаки, и, понятное дело, власть ненавидели. Да если бы хоть чуть-чуть побольше о народе думали никакие бы Ленины-Троцкие такую смуту не смогли поднять бы. Ан нет, в своей стране большинство народа с хлеба на квас перебиваются, а тут за границей чего только не понастроили, пусть все видят, как Россия преобразила этот далекий дикий край. Здесь все наладили, а у себя!?... В игрушки играли, вот и доигрались,- Иван раздраженно махнуд рукой. Полина по прежнему скорбно, не перебивая внимала мужу, который отложил ложку и словно забыл, что перед ним стынет ужин.- Я там, в конторе как белая ворона. Они же ничего-ничегошеньки не знают и не понимают, что Россия, которая их двадцать лет кормила, отрывая от себя, уже погибла, и что времена их блаженства тоже сочтены. Особенно кто молодые, совершенно не понимают. Те что постарше догадываются, но тоже не до конца. Сегодня начальник отдела меня вызывал, после того как о делах переговорили, спрашивает: "Как Иван Игнатьич думаете, скоро ли наши от Хабаровска до Иркутска дойдут"? У него, видишь ли, в Иркутске недвижимость, два дома. Говорит, каждый день молюсь, чтобы уцелели. Я его, конечно, не стал расстраивать, говорю, зимой особо не навоюешь, вот летом быстрее дело пойдет. А самого так и подмывает брякнуть: штатская гнида, да Хабаровск наши взяли ценой крайнего напряжения сил и больших потерь, и сил этих больше уже нет. Сейчас красные из России подтянут несколько резервных дивизий, отдадим и Хабаровск, и опять пятиться будем, пока за японские спины не спрячемся. А как японцы из Приморья уйдут - все, и Владивостоку конец.
  - Этого не может быть. Я с генеральшей нашей говорила, японцы не уйдут из Владивостока. Нет, Ваня, надо на лучшее надеяться, иначе и жить не стоит. Я верю, что мы еще вернемся в нашу Усть-Бухтарму... Господи помоги... Ну за что нам все это!? Папа... бедный папа!- Полина вновь тихо зарыдала.
  - Извини Поля... Что-то я тут совсем не про то говорю, от водки наверное язык развязался... У меня же брата и тестя расстреляли, а я черти о чем... Степана жаль, вроде никогда особо друг друга мы и не любили, а все родная кровь... Слушай, а тот офицер, он где остановился, или может еще к вам в приют зайдет дочку проведать?
  - Что?... Да нет, он говорил, что сразу же на вокзал и во Владивосток с товарищами своими уезжает. Вроде взрослый человек, отец ребенка, а сам как ребенок. Все переживал, что Хабаровск без него взяли, торопился, чтобы на Благовещенск успеть. А что с девочкой будет, как она такая маленькая без родных и близких на чужбине? Об этом даже мысли нет,- негодовала Полина.
  
  Вообще-то и Ивану временами тоже хотелось все бросить и идти делать то, что он умел, чему учился и к чему привык - воевать. Его нынешнее занятие ему очень не нравилось. Хоть и не до такой степени, как когда-то в Усть-Бухтарме, но и сейчас, видя как на вокзале провожают добровольцев, уезжающих в Приморье воевать с большевиками, он испытывал нечто напоминающее угрызение совести. Но два фактора, как надежные якоря приковали его к Харбину и Полине. Первый фактор, это раскол среди сибирских казаков и всего белого движения, случившийся в Приморье. Часть сибирцев приняли сторону "каппелевцев", возглавляемых генералом Блохиным, другая сторону атамана Семенова и его доверенного генерала Смолина. В тот момент когда требовалось полное согласие и единство внутри белого лагеря возникла междоусобная борьба, доходившая до вооруженных столкновений с жертвами. Большинство бывших анненковцев оказалось на стороне "каппелевцев", но сибирские казаки, отступавшие из Забайкалья поделились примерно поровну. Иван знал многих офицеров и из тех и из других, и не хотел принимать участие в междоусобице ни на одной стороне. Несмотря на то, что к концу 21-го года "каппелевцы" и "семеновцы" вроде бы примирились и повели совместное зимнее наступление на Хабаровск, чувствовалось, что подлинного единства нет.
  И еще одно обстоятельство не позволяло Ивану покинуть жену... Они очень хотели ребенка, но Полина после той новогодней трагедии, никак не могла забеременеть. В Харбине практиковало много женских врачей, в том числе и знаменитостей. Полина чуть не сразу по приезду начала посещать, как официальных светил гинекологии, так и всевозможных знахарок, но увы. Внешне к концу года она выглядела прекрасно, вновь налилась, ее щечки обрели прежние притягательные ямочки, украсились здоровым румянцем. В своих новых нарядах она смотрелась ослепительно. На званых трапезах и благотворительных балах ее за глаза называли прекрасная казачка и сибирская пава. Но что-то в ее организме после той новогодней ночи функционировало не совсем так как надо, и она изводила немалые деньги на врачей, знахарок, лекарства. Иван же, видя, как Полина мучается, конечно, и себя виноватил, и никак не мог покинуть ее из опасения, что это вызовет у нее нервный срыв...
  
   18
  
  19 января 1922 года - крещенский день. С утра на харбинский вокзал прибывали жители многочисленных русских городов, городков и поселков, расположенных в полосе отчуждения КВЖД. Старики, старушки, пожилые люди и молодые, до мелочей сохранявшие свой русский облик... Всевозможных цветов шали, пуховые оренбургские платки, сибирские белорозовые "пряничные" валенки, шубы и полушубки, тулупы, расшитые узорами варежки и рукавицы... головы кудлатые, бороды, обветренные лица, волосы стриженные в "скобку". Речь "окающая" или "екающая", слегка нараспев - из каких только уголков России не загнала сюда судьба своих сынов и дочерей. Все сословия бывшей Российской Империи шли в крестном многотысячном ходе в день Крещения: крестьянская Россия, селившаяся здесь в Маньчжурии по маленьким сунгарийским городкам, в поселках вдоль КВЖД, казачья - в станицах Трехречья, чиновничья Россия, представленная многочисленными служащими той же КВЖД, купеческая Россия и даже рабочая Россия, не поддержавшая здесь большевистский переворот. В этот день они все вместе выходили на главную улицу Харбина Китайскую и двигались по ней единым торжественным шествием.
  Стоял легкий морозец, что-то около десяти градусов по Цельсию. Иван с Полиной в многочисленной толпе шли к пристани. Этот день для состоятельных русских харбиянок являл легальную возможность на людях продемонстрировать блеск своих зимних туалетов. На Китайской жили в основном богачи и дамы на крещенский ход, конечно, одели все самое-самое. Каких только мехов, замысловатых фасонов шуб и шапок, сапог или особого пошива валенок здесь не было. Местные модницы не без досады обнаружили, что у них появилась еще одна соперница...
  Полина, отплакав несколько вечеров подряд по отцу, без особой радости отпраздновав Новый год в компании, собравшейся у Дитерихсов... Потом она "отошла", и за две недели до Крещения стала лихорадочно к нему готовиться. К пошитым в чуринском ателье шубе и шапке, она прикупила новые высокие зимние боты с меховой опушкой. Сейчас держа под руку мужа, казавшегося рядом с ней в папахе, полушубке и зимних офицерских сапогах... Иван рядом с разодетой в дорогие меха женой, конечно, смотрелся бедновато, но ничуть от этого не страдал. Он всегда придерживался мнения, услышанного еще в юнкерском училище от одного из преподавателей и созвучное его собственному сословно-казачьему: сам как хочешь, хоть в сапогах драных, а жена, чтобы царицей смотрелась - первое правило семейного офицера. Потому он улыбался, видя, как довольна и счастлива Полина. Не просто далось ей заглушить боль от полученной несколько недель назад вести о казни бесконечно ей любимого отца... но жизнь брала свое.
  Когда пришли на пристань, все улицы, прилегающие к реке, уже запружены народом, ни автомобили, ни извозчики даже не пытались сейчас ездить по набережной Сунгари. Здесь "чистая" публика с Китайской улицы слилась с толпами в простых клетчатых платках, треухах и овчинных тулупах. Иван тревожно оглядывался по сторонам, опасаясь, как бы слишком роскошный вид Полины не привлек внимание жуликов-карманников, коих, несомненно, немало в этой разношерстной толпе. Но, похоже, все взоры устремлены на реку, к "Иордани", ледяному кресту и вырубленной возле него во льду бассейну-купальне. На льду Сунгари тоже полно народу. Иван с Полиной решили наблюдать крестный ход с верху, с высокого берега - здесь они обнаружили знакомых, бывавших часто в гостях у генеральши Дитерихс. Несомненно, это была наиболее удобная точка, откуда отчетливо обозревалось вся величественная картина водосвятия. К одиннадцати часам закончилась торжественная литургия во всех близлежащих церквах и из них выходили непосредственно участники крестных ходов со множеством икон и хоругвей. Во главе с настоятелями все ходы движутся к кафедральному собору, сюда же подходят из дальних церквей и вновь потоки сливаются. Несметная толпа, море людей. В этот момент заканчивается литургия и здесь, в главной харбинской церкви. Раздается торжественный трезвон ее колоколов и оттуда тоже выходит процессия. У врат собора владыка-архиепископ принимает крест и идет во главе уже единого крестного ходя вместе с высшим православных духовенством Харбина.
  Ясный день, солнце ослепительным блеском отражается на хоругвях и золотых крестах, на золотом шитье, облачениях и митрах иерархов, сверкают золотые оклады образов, больших икон Христа Спасителя, Николая Чудотворца... Никакой суеты, давки, толкотни, ругани, все происходило по заранее составленному расписанию. Процессия медленно спустилась с набережной на лед реки. Лед прозрачен и гладок. Река замерзла в безветренную погоду, когда на воде не было "барашков", ряби и потому идти неудобно, очень скользко. Кто-то падает, но тут же поднимаются, сами, или с помощью рядом идущих, особенно тяжело идти женщинам в ботинках и сапогах на высоких каблуках...
  - Поля, помнишь, когда Иртыш вот так же замерзает в безветрие, разгонишься и чуть не до другого берега скользить можно,- шептал на ухо жене Иван.
  - Да,- та согласно кивает.- Но все равно такого праздника там у нас никогда не бывало...
  Со стороны создавалось впечатление, что лед не выдержит многотысячную толпу. Но впечатление обманчиво. В последние дни декабря и сразу после Нового года, по ночам бывало до тридцати градусов и теперь толщина льда местами достигала почти метра... На середине реки к общему крестному ходу присоединяется еще один, пришедший с другого берега из затонской церкви во главе с ее настоятелем. С огромного восьмиконечно ледяного креста еще со вчерашнего дня сняты леса, и он в лучах солнца мозаично-радужно великолепен. Архиепископ с высшим духовенством занимает место на специально сделанном ледовом возвышении. Все соединенные крестные ходы с иконами и хоругвями полукругом от них. Начинается освещение воды. Пение хора хорошо слышно на берегу. Архиепископ спускается с возвышения и со Святым Крестом подходит к "Иордани". Поют крещенский тропарь "Во Иордани крещующуюся". Служители ломами разбивают тонкий слой льда, успевший за ночь и утро покрыть купель. Вода бьет фонтанами, заполняет ледовый бассейн и растекается по специально прорубленным во льду каналам. Архиепископ троекратно погружает в воду крест, потом присутствующие окропляются святой водой. Вверх взмывают стайки белых голубей, после чего с сухими хлопками в небо взвиваются ракеты... Полина стоит и вытирает слезы, выступившие у нее при виде столь благостной картины. Тем временем люди, стоявшие ближе к проруби, первыми торопятся набрать святую крещенскую воду в заранее приготовленную посуду...
  - Господи, Ваня!... Я бутылку приготовила и дома забыла. Во что же святую воду будем набирать?- сокрушенно всплеснула руками Полина.
  Емкость для святой воды покупают в расположенных тут же на пристани китайских лавчонках. Китайцы за время совместного проживания с русскими прекрасно изучили их обычаи и заблаговременно приготовили массу всяких бутылочек, кувшинчиков, чайников и прочих сосудов, которыми бойко торгуют. Полина покупает небольшой кувшинчик, и они с Иваном начинают спускаться вниз, чтобы встать в очередь и набрать святой воды.
  - Глянь, какая барынька шикарная! Пойдем, поможем ей с берега слезть, а то она на своих каблуках вот-вот навернется,- обращается один к другому подросток в драной замасленной шапке, стеганной телогрейке и грязных валенках, видя как Полина неуверенно спускается с набережной на лед.
  - Да ну ее, не видишь рядом в полушубке, мужик ее... сразу видно офицер, а у них в карманах у всех револьверы, шмальнет еще,- отозвался второй в столь же непрезентабельной одежде.
  Это была шпана из Нахаловки, одного из самых бедных и люмпеинизированных районов города. На такие мероприятия они приходили в надежде стащить чего-нибудь и скрыться в многотысячной толпе. А помогать богатым, неустойчиво стоящим на своих высоких каблуках, дамам спускаться с набережной на лед, это было самым любимым занятием нахаловской шпаны - здесь можно и кошелек незаметно вытащить, а если дама молода и красива, то и как бы невзначай полапать ее.
  А в купели начинается традиционная крещенское купание смельчаков, решившихся окунуться в ледяную воду. Осенив себя крестным знамением, в воду поочередно входят и мужчины и женщины, и молодые, и старики. Вокруг толпа любопытных в шубах и тулупах, иностранцы снимают это зрелище на кинокамеры, фотографы бегут со своими треногами... Иван, держа за руку Полину, пробился, наконец, к самой купели, зачерпнул воды в кувшин, подал ей...
  - Ваня, посмотри...
  Иван посмотрел, куда указывала ему жена. Молодая женщина не спеша, будто ей совсем не холодно, выходила из купели. Она была в одной тончайшей белой рубашке, которая облепила ее тело, создавая впечатление, что она совершенно обнажена, и на ней кроме нательного креста ничего нет... На берегу двое мужчин в железнодорожных фуражках с наушниками и шинелях, один молодой, видимо муж, второй пожилой, скорее всего отец, сразу укутали ее в большую шубу, на ноги одели валенки, на голову шапку. Тут же к закутанной женщине подбежали мальчик и девочка лет лет пяти - восьми, восторженно крича:
  - Мама, мама! Какая она святая водичка?! В ней хорошо?!
  Женщина что-то отвечала, а младший из мужчин отогнал их, ибо женщина, стыдливо пряча лицо в воротник, что-то суетливо делала под шубой... Что она делала, стало ясно, когда просунулась ее голая рука из-за отворотов шубы и она подала мужу свою рубашку. Видимо, не желая оставаться в ней, мокрой и холодной, она предпочла остаться в шубе и валенках одетых прямо на голое тело. Потом она, совершен безо всякого стеснения, так и пошла, поддерживаемая под руку мужем, рядом с семенящими детьми, в сторону поджидавших их на затонском берегу саней.
  Полина с завистью смотрела на эту сцену, прижимая к груди кувшинчик со святой водой. Иван по ее выражению сразу догадался, что она тоже хотела бы окунуться в святую воду... и так же хотела, чтобы вокруг нее бегали ее дети, и что бы он прилюдно одевал на нее шубу и валенки, и чтобы рядом так же был отец... И чтобы она в шубе на голое тело, никого не стесняясь и не боясь, шла бы в окружении своих близких. Увы, ничему этому не суждено было осуществиться, отца уже нет на свете, детей вообще не было, по той же причине не могла она и рисковать купаться в ледяной воде. Единственно, кто был рядом, это муж. Он, понимая состояние Полины, подхватил ее под руку и повел прочь от купели, от вселенского празднества:
  - Ну, все Полюшка, хватит, вон сколько тебе в ботики снегу насыпало, ноги замерзнут, пойдем скорее домой...
  
  Уже дома, вечером, за самоваром Иван вновь начал возмущаться порядками, существовавшими в России, но уже в связи с увиденным праздником.
  - ... Видела, какое народное единение, какая любовь к нашим святыням, обычаям. Ведь народ-то самый что ни на есть разный, а вроде никакого зла к друг-дружке. И кто в шубе собольей, и кто в дерюге драной, все молятся, все Христа славят, все едины. Но почему для этого надо было сначала из России убежать? Почему там, дома так не жили? Как там у нас праздники справляли? Казаки отдельно, мужики отдельно, господа отдельно. Мужики из подлобья смотрят на казаков, те так же на мужиков. И ведь везде так было, и в Омске, кто из рабочих слобод сами по себе, мещане сами по себе, казаки опять же сами, и все друг на дружку глядят, как враги лютые. А вот как с родины убегли, так только тут и поняли, что вместе можно жить, без этой вражды лютой. Вон слышала, как владыка анафему антихристам-большевикам, пел.... И это поздно уж петь, надо было, когда антихристы еще власть не захватили анафему им петь.... Все, все кругом виноваты, и власть наша прежняя слепая, и церковь. А сейчас что, сейчас как в той опере, сатана бал правит...
  
   19
  
  Полина слушала Ивана, уже далеко не в первый раз обличавшего старую российскую жизнь и... Она часто с ним соглашалась, но сейчас... Нет, она не стала ему возражать, она просто вспоминала, как проходили праздники в Усть-Бухтарме и Семипалатинске. Вспоминала рассказы своих гимназических подруг о празднествах в их родных местах. В единственной тогда на всю область женской гимназии учились немало таких как она, девочек-казачек, имеющих право там учиться: дочерей станичных атаманов, штаб и обер офицеров, попечителей учебных заведений, полицейских и гражданских чиновников.
  Основные календарные праздники, отмечавшиеся в казачьих станицах, характеризовали смену времен года: зимой Рождество, летом - Иван Купала, весной Масленица и осенью - Рождество Богородицы. Все они имели тесную связь с сельскохозяйственным циклом. Несмотря на то, что официальная церковь всячески боролась с пережитками язычества, во всех этих праздниках сохранялись его элементы, особенно во время празднования Масленицы и Иванова дня. Эти праздники не являлись всеобщими, праздновали те, кто хотел, и потому в семье Игнатия Решетникова, жившей достаточно трудно, было не до особого веселья. Работать приходилось самим и потому Ивану с детства чувство праздника на тех же Святках, что продолжались с Рождества до Крещения, совсем не передалось. Но Полина, она росла в семье, где не работали тяжело сами, где имелись батраки, и в семье Хардиных тоже было полно всякой прислуги. Ее детство проходило в обстановке обязательного праздничного веселья, нарядов, обильного, вкусного угощения. Она сама любила принимать участие в святочных колядованиях, когда вместе с Лизой и другими гимназистками, нарядившись, ходили по знакомым купеческим домам. Входя в дом, они пели рождественские песнопения, а затем "славили", осыпали пол и всех присутствующих зерном овса, пшеницы, ячменя. Тут же славильщиков угощали булочками, яйцами, сырниками, пряниками... приготовленными заранее. Но опять же, все это имело место в зажиточной среде, у бедных, как правило, не было, ни лишнего зерна, ни тем более угощения. В Усть-Бухтарме девушки во время святок проводили "вечерки" в доме какой-нибудь из них, иногда "откупалась" на вечер чья-нибудь изба, и там проводились совместные, и для девиц, и для парней игрища. Вина там не пологалось, только чай, угощались конфетами, пряниками и печеньем. На такие мероприятия старались не приглашать парней-озорников. Там играли на первый взгляд в совершенно безобидные игры: фанты, огоньки, почта... которые все можно объединить одним словом - поцелуи. На самом же деле редкий раз подобные игрища не рождали какого-либо происшествия, которое иной раз приходилось разрешать самому атаману и членам станичного правления. Озорники все-таки проникали, и некоторые девицы имели далеко не ангельский моральный облик, случалось, что в самоваре вместо чая подавали самогон или брагу, во время игр парни норовили затащить девушек куда-нибудь за печку, а закончиться все могло, и дракой между парнями, и публичным вырыванием волос сопернице...
  Полина со слов родителей знала обо всех этих утехах станичной молодежи, но сама в них не участвовала. Из-за высокого по станичным понятиям положения отца, ей было не с руки тискаться и целоваться с сыновьями рядовых казаков, да и большую часть времени, начиная с десятилетнего возраста, она провела вне станицы, учась в гимназии. Что касается праздника Крещения, то в Усть-Бухтарме его действительно как положено не справляли. Купаться в проруби в той же Бухтарме небезопасно, уж очень быстрое течение, могло и под лед утащить, а до Иртыша не близко, больше полуверсты идти, да и не было в станице умельцев, специальную прорубь рубить, не говоря уж о ледяном кресте. В общем, в Усть-Бухтарме Крещение не был запоминающимся праздником. Другое дело Масленица. Вот ее праздновало все население станицы, включая и батраков. Перед праздником едва ли не всю неделю пекли блины, которыми потом объедались. Основным же развлечением являлось катание на лошадях, сбруя которых украшалась яркими бумажными цветами, лентами, колокольцами. Молодые казаки скакали верхом, семейные в санях с женами и детьми. Так же катались на санках с высокого крутого берега вниз на лед Бухтармы, иногда, когда наметало много снега, прямо с крепостного вала. На масленицу ни Иван, ни Полина в станице не бывали, но, тем не менее, именно во время катания на санках с крепостного вала Иван впервые поцеловал Полину, в 1911 году во время пасхальных каникул. В тот год выпало столько снега, что он не успел стаять к Пасхе. Санки не без его помощи перевернулись, и 16-ти летний кадет, и 14-ти летняя гимназистка оказались лежащими в глубоком снегу, при этом он не совсем прилично ее обнял... Полина, позабыв про свое гимназическое воспитание, вместо того чтобы галантно отвесить нахалу легкую пощечину, поступила как казачка, со всего размаха ткнула его кулачком в вязанной варежке прямо в нос... К концу тех каникул они уже целовались вовсю, а его руки почти без сопротивления проникали ей под верхнюю одежду.
  В разных станицах, поселках и городах одни и те же праздники справляли не всегда одинаково. Полина с удивлением узнала от Ивана, что оренбургские казаки на масленицу обязательно играют во "Взятие снежного городка", в других местах обязательно сжигали соломенное чучело, в "прощенный" день в некоторых станицах ходили друг к другу в гости, и просили прощение за обиды. После масленицы начинался Великий пост в сорок девять дней, который в Усть-Бухтарме соблюдали разве что в семье благочинного отца Василия, да церковные служки, ну еще кое-кто из особо богобоязненных стариков и старух. Любившая поесть Домна Терентьевна и себя в еде не ограничивала, и не позволяла этого другим домочадцам. То же самое наблюдалось и у Хардиных, и в этой не больно набожной купеческой семье в пост пили и ели, что называется, вволю. Так же "естественно" в пост грешили мужья с женами в постели. Но вот в последний четверг перед Пасхой, так называемый "чистый", все обязательно шли в баню, чтобы "очиститься". Пасху отмечали целую неделю. Как и положено ели обрядовую пищу: кулич, крашеные яйца, масло, творог. Кто побогаче готовили что-то изысканное, необычное. В доме у Фокиных всегда запекали поросенка, которого святили в церкви. Решетниковы ограничивались гусем или курицей. Ко дню Пасхи делали специальный сыр из творога, изюма и сладостей.
  Летний праздник Троицы, обычно совпадал с гимназическими каникулами. В этот день проходили всеобщие гуляния. На Троицу также поминали погибших казаков. Во время церковной службы пели хором "Спаси Господи, люди твоя" и "Победуй христолюбивое наше воинство". Дома, колодцы и изгороди украшали зеленью, ветками березы и цветами. На Троицу устраивали и ночные гуляния с песнями. Иванов день... или день Ивана Купала. Отец Василий это празднество не жаловал, называя обрядом богомерзким и языческим. Но в общем даже на самый языческий элемент данного действа - ночные девичьи купания смотрел "сквозь пальцы". Обычно девушки разводили на берегу костры, прыгали через них, а на рассвете купались, гадали о замужестве, пуская венки вниз по течению. Ходили на Иртыш, ибо в Бухтарме вода даже в середине лета была ледяная, да и течение сумасшедшее. На Иртыше же имелись тихие заводи и мелководье, где вода хорошо прогревалась. Девушки обычно купались нагими, выставив "дозор", чтобы парни незаметно не подобрались и не подсматривали за ними. Полина с раннего детства любившая всю эту жуть ночную, ждала когда подрастет и тоже с девчатами пойдет в ночь на Иртыш... Но, увы, после 1914 года все эти милые празднества как-то сами-собой ушли из жизни.
  Другое дело престольные праздники, их отец Василий соблюдал строго и выговаривал нерадивым прихожанам независимо от их возраста и звания. Эти праздники, как правило, проходили по единому сценарию: молебны, речь атамана, угощение вином прямо на станичной площади, по вечерам гулянье, веселье, плясали и пели. Такое случалось в Покров, в Рождество Богородицы... Но для детей, молодежи, конечно, куда притягательнее были праздники календарные с обязательными "языческими" элементами. Сейчас, вспоминая все это, Полина непроизвольно роняла слезу... как это было замечательно, мило, трогательно, весело. Но и не признать правоту Ивана она не могла, веселье было доступно даже не всем казакам, тем более, если говорить о батраках и новоселах, те праздновали куда реже, во время церковных молебнов всегда скромно стояли позади единой монолитной массы суровых казаков и разодетых по праздничному казачек. А уж про бергалов, рабочих с рудников и говорить не приходилось, те в своих шахтных подземельях совсем теряли облик человечий и в любой праздник в основном имели одну цель - напиться до полной потери памяти...
  
   20
  
  Как и предполагал Иван, белые в Хабаровске долго не удержались. Уже в начале февраля 1922 года красные войска командарма Блюхера перешли в контрнаступление под Волочаевкой. Они имели многократный перевес в живой силе и огневой мощи. Тем не менее, первый штурм "в лоб" закончился неудачей. Красные отступили, оставив на "проволоке" оборонительных порядков белых до двух тысяч убитых и раненых. В ночь после сражения ударил тридцатипятиградусный мороз и с позиций обоих враждующих сторон были слышны душераздирающие стоны-крики нескольких сотен раненых красноармейцев, замерзающих заживо. Беспощадные, ничем не регулируемые правила гражданской войны не позволяли выпустить на поле санитарные бригады и забрать раненых. Этого не позволяли красные, этого не позволяли и белые. Апогеем взаимной жесткости явились события лета 1921 года. Тогда красные партизаны, захватив в плен около сотни белых офицеров, зверски казнили их на железнодорожном мосту через Уссури, каждому разбивали голову молотком и сбрасывали в реку. Белые в отместку сожгли в паровозных топках попавших к ним командиров партизан Приморья во главе с Лазо.
  Потерпев неудачу, Блюхер двинул резервы в глубокий обход оборонительных рубежей противника и белым, чтобы не попасть в окружение, пришлось отступать. В дальнейшем, благодаря той же тактике, красные отбили Хабаровск и заставили пятиться противника до самого Спасска, где начиналась зона японской оккупации. Спрятавшись за японскими штыками, белые стали оправляться, приходить в себя и... винить во всех бедах высшее руководство, правительство Приморья во главе с купцами братьями Меркуловыми. Те, боясь попасть под "горячую руку" раздраженных очередным поражением военных, решили сыграть на возрождении вражды между "каппелевцами" и "семеновцами", призвав на свою сторону объективно более слабых "семеновцев". В Приморье к весне 1922 года вновь возник кризис, грозящий изнутри подорвать последний оплот белого движения. Но тут в дело вмешался внешний фактор: в Японии ушло в отставку правительство, стоявшее за продолжение оккупации Южного Приморья и Северного Сахалина. Новое правительство решило изменить внешнеполитический курс и эвакуировать свои войска. Срок вывода войск установили с августа по октябрь. В такой ситуации белым стало уже не до внутренних распрей, и начался спешный поиск компромиссной фигуры, способной примирить "семеновцев" с "каппелевцами", чтобы единым фронтом встретить общего врага, перед которым их теперь японцы оставляли один на один. Если, конечно, так можно охарактеризовать противостояние белых, у которых оставался клочок территории, полмиллиона населения, армия не превышавшая десяти тысяч штыков и сабель, и большевиков, под властью которых была уже почти вся стопятидесятимиллионная Россия, и у которых под ружьем имелась трехмиллионная Красная Армия.
  Компромиссной фигурой стал колчаковский генерал Михаил Константинович Дитерихс, проживавший в Харбине. Тот самый, жена которого руководила приютом для детей-сирот "Очаг", где в качестве воспитательницы служила Полина Решетникова. Полина отзывалась о муже своей патронессы с восторгом:
  - Михаил Константинович... это замечательный, с кристально чистой русской, православной душой человек, хоть родом и из прибалтийских дворян! Изо всех генералов я тут не видела столь образованного и умного человека. И главное, он искренне верит в будущее России. Знаешь, Вань, мне Софья Эрнестовна не раз говорила, что он день и ночь в заботах, работает над книгой об убийстве большевиками семьи государя-императора. А сколько он помогал в организации нашего приюта...
  - А ты, что уже так много успела здесь повидать генералов, и тебе есть с кем сравнить?- с усмешкой перебил ее Иван...
  Супруги находились на своей кухне, Иван как обычно пришел со службы и ужинал, в Полина, приходившая из приюта раньше его, за ним ухаживала. Они решили, пока не решился вопрос с наследством Хардина, приберечь имеющиеся у них наличные деньги, и не нанимать прислугу, хотя в большинстве других русских семей Харбина примерно с тем же достатком таковая имелась, приходящие горничная или кухарка. То могла быть, как русская, так и китаянка. Но Иван и Полина, большую часть дня не видя друг друга, не хотели чтобы им по вечерам мешал своим присутствием посторонний человек. Иван разве что на фронте мировой войны имел денщика, а так, если не считать Глаши в Усть-Бухтарме, вообще не привык жить с прислугой. Полина, хоть она в доме и отца, и Хардиных пользовалась услугами постоянной прислуги, и даже у Решетниковых имела таковую в лице Глаши, но после всех перипетий последних лет посчитала, что с приготовлением пищи и уборкой комнаты и кухни в их квартире вполне справится сама...
  - Много, не много, а пришлось. Такие, иной раз, типы, особенно из скороспелых, которые вчера еще в сотниках бегали, а сегодня генералы,- Полина пренебрежительно сузила глаза. - А Михаил Константинович настоящий генерал генерального штаба. Ты же видел его, это же истинный аристократ!...- не переставала восхищаться Дитерихсом Полина.
  - Жанна д.Арк в рейтузах,- вновь с усмешкой перебил ее Иван, вытирая губы салфеткой.- Спасибо Поленька, все было очень вкусно.
  - Что ты сказал... при чем здесь Жанна д.Арк? - не поняла мужа Полина.
  - Ну, так его называли в штабе Колчака. Мечтатель и романтик, помешан на идее крестового похода против большевиков. Знаешь, как назывались те части, что он на нашем Восточном фронте организовывал из староверов? "Дружины святого креста"! Очень любит такие святые названия. Не сомневаюсь, что он и сейчас что-то эдакое натворит, каждой части какое-нибудь название придумает и хоругви вручит. Чушь все это,- Иван встал из-за стола.
  - Нет, не чушь,- не раздумывая встала на защиту генерала Полина, не пропуская мужа в комнату.- Он искренне, глубоко религиозный человек, и именно он может вдохнуть веру в наших бойцов. И смеяться над его верой грешно.
  - Да я не смеюсь Поля... Какой смех, когда плакать впору. Вера, оно, конечно, хорошо. Но нашим, прежде всего, не хватает патронов и снарядов, а без них большевиков не победить, хоть уверуйся. Ну, что ты встала, как часовой с винтовкой?- Иван шутливо указал на веник в руке Полины, которым она собиралась замести мусор.- Дай пройти.- И после того как она не успела достаточно быстро отстраниться, обнял ее.
  Полина напряглась, пытаясь высвободиться, китайский шелковый халат на ней натянулся. Иван, не обращая на это внимания, оторвал ее от пола и понес в комнату. Там уже почти без сопротивления положил на диван...
  - А чего это ты все о своем генерале... и чего это он тебе вдруг так нравиться стал? Ну-ка говори, что там между вами?- Иван навис над Полиной с трудом сдерживая лукавую улыбку.
  Полина понимала, что муж шутит, но при этом он одновременно ласково и сильно своей ногой раздвигал ее ноги, а руку положил ей на грудь... Она с трудом сдерживала встречные позывы и уже возбужденно зашептала:
  - Ну ты что Ваня, что между нами может быть... он же мне в отцы... Пусти Вань... ну ты что, рано же еще... до ночи потерпи, мне еще со стола убрать надо... ну пожалуйста... не надо... я же не выдержу... как тебе...
  Наконец, уже на грани "капитуляции", Полина все же "отбила атаку" и вслед за мужем, оправляя халат, поднялась с дивана.
  - Кстати... этот твой генерал, он знает, что твой муж тоже офицер?- Иван, внял мольбам уже явно "слабевшей" Полины и решил повременить до постели, одновременно продолжая разговор, будто он и не прерывался.
  - Конечно, знает. Когда я ему сказала, что ты у Анненкова командовал полком, он очень высоко отозвался о боевых качествах анненковцев,- отвечала Полина, убирая посуду со стола.
  - И неужто, не предложил тебе, чтобы я присоединился к нему и поехал во Владивосток?
  Полина и без того раскрасневшаяся после "борьбы" на диване, покраснела еще гуще:
  - Предлагал... но я... я сказала, что мы очень тяжело отступали из Семиречья, ты сильно болел и еще до конца не оправился...
  - Ох, хо-хо,- рассмеялся Иван.- Как же ты Поленька такому святому человеку, и прямо в глаза солгала?
  - Ну, а что мне было делать? И так только-только более или менее устроились, жить по человечески стали... Нет, хватит и того, что у меня отец расстрелян, брат без вести пропал... мужа не дам!- начавшая вроде смущенно, Полина к концу своего высказывания резко повысила голос.- А ты, что все воевать рвешься?
  - Да нет, Поля, ты что. Никуда я не собираюсь, тем более под знамена этого романтика. Война не романтическое дело. Хотя сейчас кого ни поставь, конец будет один - как только японцы уйдут, красные вышибут наших из Приморья,- тяжело вздохнул Иван.
  - И ты думаешь, нет ни малейшей надежды?- Полина замерла с тарелкой в руку, которую мыла под струей воды из крана.
  - Надежда всегда есть. Мне тут в офицерском собрании такой же как я бывший есаул как-то обмолвился: если Господь выстроил этот русский город на чужой земле для нас, то надо здесь жить и жить как можно лучше, недаром же столько натерпелись. Ну вот, он и живет, по своему, по ресторанам шляется, ест и пьет в долг, или за счет одиноких дам. Вот и нам с тобой то же остается жить по-своему, жить и ждать. Ты же Поля и сама так думаешь, только мне не говоришь, обидеть боишься. Так вот, можешь считать, что я уже созрел, чтобы тебя понять. Нам к тому же легче чем многим другим здесь. Мы, слава Богу, молоды и еще можем на что-то надеяться, и главное, можем любить друг друга,- с этими словами Иван вроде бы серьезно, но с лукавым смешком в глазах, вновь привлек Полину к себе, отстранив от раковины, просунул ей руки под мышки, нащупав сзади завязки одетого поверх халата фартука.
  - Извини Поля, не могу ждать, милая...- Иван развязал завязки, а она уже сама сняла фартук и, не имея возможности повесить его на крючок, просто бросила на стул, в то время вновь вносимая мужам в комнату, только теперь прямо на постель. Полина уже не сопротивлялась, только помогала раздеть себя...
  
   Как и ожидалось, генерал Дитерихс, вступив в командование белыми войсками начал "чудить". Себя он объявил Воеводой земской рати, войска - земской ратью, батальоны и дивизионы переименовывались в дружины, полки в отряды. Всё то было что-то вроде предсмертного маскарада. После того, как в августе японцы приступили к эвакуацию своих войск, возобновились бои между красными и белыми. Сначала японцы эвакуировались из Спасска, и там началась первая сцена последнего акта гражданской войны в России.
  Как это не парадоксально, но Дитерихс приказал наступать на многократно превосходящие его войска силы красных, и... земская рать потеснила противника. Что это было, сила рывка отчаяния, или большевики просто не ожидали, что восемь тысяч белых бойцов осмелятся атаковать более чем сорокатысячную группировку красных? Так или иначе, но весь сентябрь и начало октября шли упорные бои с переменным успехом. И лишь 14 октября, введя в бой все свои резервы, красные опрокинули противника буквально на всем протяжении фронта. 17 октября белые начали общую эвакуацию из Приморья. По железной дороге, морем на больших и малых судах, пешком и на подводах они покидали последнюю остававшуюся у них русскую территорию. 25 октября части Красной Армии вошли во Владивосток - Гражданская война в России завершилась.
  
  Основную масса белых, военных и беженцев, интернировали на китийской границе в районе железной дороги. Китай страна крайне бедная и обеспечить беженцев хотя бы продовольствием было сложно. Потому люди стали разбегаться из тех лагерей, что китайские
  власти по обыкновению организовали на границе. Почти все они стремились попасть в Харбин, в большой и относительно благоустроенный город, с русским бытом и управлением город. На харбинских обывателей, не знавших ужасов гражданской войны, этот исход уже не произвел такого же впечатления, как осенью 20-го года, когда город захлестнула волна беженцев из Забайкалья. Тем не менее, очередной заряд пессимизма они привнесли, эти изможденные физически, и главное, морально сломленные люди, в которых было трудно признать бывших красавцев-офицеров и красавиц, блиставших на балах и в модных салонах, солидных господ и дам, румяных, резвых гимназистов и гимназисток...
   Общественные организации Харбина объявили сбор пожертвований на обустройство и помощь беженцам. Полина, для которой состояние беженцев было более чем близко и понятно, до того крайне неохотно дававшая деньги на подобные благотворительные цели, сейчас не стала спорить с Иваном и согласилась внести немалую сумму и сама приняла участие по розыску и приему в "Очаг" девочек-беженок, лишившихся родителей. Эти завшивевшие, голодные, чумазые создания, с удивлением и восхищением смотрели на ослепительно красивую даму, которая без тени брезгливости переодевала их, мыла, вычесывала из их волос вшей. В то же время находились служившие в приюте воспитательницы, не дающие себе труда скрыть соответствующих брезгливых гримас, которые обычно бывают у болезненно чистоплотных людей при общении с заразными и нечистыми животными...
   - Как так можно?... Ведь это дочери офицеров, казаков. Их родители погибли в борьбе за святое дело, среди них есть потомственные дворянки. И представь, какая-то бывшая горничная, выскочившая здесь замуж за конторского служащего, корчит из себя невесть что! Заразиться она боится... Тварь!- выражала, возвратясь со своей службы, возмущение Полина.
   А в общественно-присутственных местах, в трактирах, ресторанах, прибывавшие участники последних сражений с большевиками с болью рассказывали о том, что ни доблесть, ни воинское мастерство, ни полководческий дар командиров не могли спасти положения. Об тех боях говорили едва ли не все русские живущие на линии КВЖД. Некоторые белые командиры обретали ореол героев. С особым восторгом отзывались об отряде анненковцев под командованием подъесаула атаманского полка Илларьева, о многих других. Но всех затмила слава енисейских казаков и их командира войскового старшины Бологова. В октябре енисейская казачья дружина Бологова, обороняя село Ивановку, отбила три штурма, сначала партизан, потом отборного кадрового полка РККА. Особенно памятен был последний штурм, продолжавшийся весь день и ночь с 8-го на 9-е октября. Енисейцы отбили четыре атаки, причем последнюю ночную, в кромешной тьме... Они потеряли четырех казаков, а большевики... более трех сотен убитыми.
  
   21
  
   1923 год в Харбине встречали так же, как и предыдущий, и на Крещение опять соорудили огромный ледяной крест на Сунгари, состоялся крестный ход, купание в проруби, много веселья и угощений. Решетниковы уже привычно ходили днем к кресту, а вечером приняли участие в застолье у Дитерихсов, где присутствовало много участников последних боев белой армии. Там же много говорили о судьбе беженцев и эмигрантского движения...
   В феврале 1923 года, с целью оказания всесторонней поддержки русским эмигрантам, помощи в устройстве для них более или менее сносной жизни был создан Харбинский комитет помощи русским беженцам. Главной задачей комитета, стало привлечение организаций-соучастников, имеющих материальные средства. Помощь нуждающимся предполагалось оказывать за счет благотворительных пожертвований, субсидий харбинского городского управления, организации различных благотворительных концертов, вечеров, балов... Полина с сожалением покинула "Очаг", в котором ее ценили и любили, в который она вложила немала своих душевных сил. Но когда ее пригласили работать в беженский комитет, в один из его отделов, она согласилась не раздумывая - эта работа наиболее соответствовала ее характеру.
   Тем временем бывший колчаковский генерал Ханжин, совместно с Дитерихсом стали организовывать дальневосточный отдел русского общевоинского союза, объединяя в нем всех антисоветски настроенных белогвардейцев. Ивану тоже предложили сотрудничать, на общественных началах. Полина сразу, что называется, "встала на дыбы". Во-первых, она не без оснований считала, что эта "общественная работа" отрицательно скажется на его службе у Чурина, ну и главное, она не сомневались, что рано или поздно этот Союз начнет засылку террористических групп на территорию Советской России, и Иван вполне может оказаться в такой группе. Впрочем, переживала по этому поводу Полина не очень долго. С весны у Ивана начались командировки на основной работе. Весной и летом 1923 года ему пришлось немало поездить по линии КВЖД в качестве приказчика отдела сельхозмашин фирмы "Чурин и Ко".
   Фирма торговала как простыми, доступными небогатым хозяевам сельхозинвентарем типа пароконных сеялок, сенокосилок, железнокорпусных борон, лобогреек, однолемешных и многолемешных плугов, конных граблей, так и более дорогостоящими самосбросами-самовязами - машинами для жатвы зерновых требующими трехпарной конной тяги. Также пользовались спросом соломорезки и зерноочистительные молотилки. Но дорогие машины могли применять только в относительно крупных хозяйствах, так как они имели привод от локомобильных двигателей. Одним из самых богатых клиентов фирмы являлся некто Мурзин, бывший тобольский крестьянин, приехавший совсем молодым парнем на строительство КВЖД и с тех пор здесь осевший, разбогатевший. Его имение именовалось скромно Заимка, но на самом деле то было поместье, включавшее большой дом и множество хозяйственных и прочих построек. Мурзин имел до ста десятин земли в долине прилегавшей к КВЖД. Та долина лежала между отрогами Хингана, которые защищали ее от северных ветров, имела свой микроклимат, и в ней всегда зимой скапливалось много снега. Впервые попав сюда, Иван не мог не удивиться сходству этих мест с его родными. Он прямо об этом и сказал хозяину:
   - У нас Бухтарминская долина ну почти точь в точь как здесь...
   - Знаю я ваши места, приходилось бывать, когда в двенадцатом годе за сортовым зерном ездил. Как же, знатные места, для хлебопашества очень подходящие. Только вот суховато тама у вас, тута лето куда влажнее, а главное гляди,- хозяин ковырнул каблуком землю и поднял кусочек.- Видал земелька? Чистый чернозем, у вас тама не такая.
   Иван вынужденно признал правоту слов хозяина, действительно места здесь были на редкость плодородные. О том свидетельствовали и урожаи. Мурзин сеял в основном пшеницу, и она в условиях многоснежной зимы, влажного и теплого лета давала превосходные урожаи в первую очередь озимых, заметно превосходя даже бухтарминские в лучшие годы.
   - Солнца тут у вас больше нашего, вы ж южнее,- высказал некое "оправдание" местных высоких урожаев Иван.
   - Тута оно все вместе. Я ж тебе говорю, и влага, и земля, и работники здесь у меня знаешь какие? Китайцы. Оне мне за самую малую плату готовы всю земельку руками перебрать, просеять, весь осот с молочаем повыдергивать. Я только их нанимаю. Тут ко мне наши в прошлый год приходили, семья из под Красноярска. Куды там, к такой работе не приучены. Я их почтишто сразу и рассчитал. Говорят, за такие деньги горб наживать не будем... Ну, раз не будете, так ступайте, у меня этих китайцев вона в очереди каждую весну и осень приходят, отбою нет,- Мурзин крепкий сорокапятилетний мужик в картузе и поддевке указал на пропалывающих его поля китайских поденьщиков.
  И все-таки убирать свои чудо-урожаи только вручную Мурзин считал невыгодным делом, да и не хотел слишком уж зависеть от настроения китайских крестьян - среди них тоже начались брожения и некоторые уже не соглашались работать за ту плату, что назначал хозяин. В этот год Мурзин решил большую часть урожая убрать машинами, которые он и заказал у Чурина, а Иван приехал в качестве продавца-консультанта.
   Но особенно часто Ивану приходилось ездить в Трехречье. Здесь жили в основном забайкальские казаки, перебравшиеся из приграничных станиц с российского берега Аргуни, на китайский. В этих местах они еще с незапамятных времен имели свои выпасы и заимки. В сентябре-октябре 1920 года, когда белые отступали из Забайкалья, к уже существующему казачьему населению в речных долинах правых притоков Аргуни - Ганн, Дербул, Хаул - добавилась еще масса казаков и членов их семей, как забайкальских, так и сибирских с оренбургскими. Они осели в стихийно возникших казачьих поселках, и большинство вернулись к мирному труду. Казаки в Трехречье жили по своим законам, соблюдая вековые традиции: в поселках - выборные атаманы, в самом большом поселке-станице - станичный атаман. Невероятно, но здесь, на чужбине казаки жили материально значительно лучше, чем на родине до революции. Китайские власти совершенно не вникали в их жизнь, никакого китайского населения в Трехречье не было и не возникало конфликтов, наподобие тех, что регулярно случались в свое время у казаков: оренбргских, уральских, семиреченских, сибирских с киргиз-кайсацами, или забайкальских с бурятами. И главное, никакой обязательной воинской повинности, столь материально и морально тяжелой, здесь казаки как иностранцы не несли. Все взаимоотношения с китайской администрацией ограничивались сбором налогов. Но налоги были настолько низки, что давали возможность бурного развития хозяйств эмигрировавших в Китай казаков. Они поднимали целину, сеяли пшеницу, заготавливали сено, выращивали овец, коров, лошадей. В самых крупных поселках открывались православные храмы, отмечались все церковные праздники, почти в каждом поселке имелась школа со старым дореволюционным устройством. Всего в Трехречье насчитывалось до восьмисот русских земледельческих хозяйств с населением свыше пяти тысяч человек. Именно Трехречье стало основным источником для поставки в Харбин некоторых видов сельскохозяйственного сырья, в том числе и для фирмы Чурина. Ну и, конечно, в Трехречье отделение сельхозмашин командировало Ивана - казаку легче договориться с казаками и продать им сельхозинвентарь.
  
   В августе 1923 года в одном из казачьих поселков Трехречья Ивана вдруг окликнул некто худой и высокий, заросший длинными волосами и редкой всклокоченной бородой, в шароварах с красными выцвевшими "сибирскими" лампасами.
   - Позвольте спросить вас господин хороший, а вы случайно в 9-м сибирском казачьем полку в германскую не служили?
   - Как же, служил,- Иван, одетый по дорожному, в свою очередь пристально вглядывался в заросшее, изборожденные морщинами и оспинками, лицо казака, которое тоже показалось ему отдаленно знакомым.
   - Сотник Решетников... Иван Игнатич... верно?
   - Да был я тогда сотником. А вы уважаемый... вроде знакомы, а не припомню,- Иван напрягал память, но толща случившегося и пережитого за последние годы не позволяла вот так сразу вспомнить однополчанина, к тому же очень сильно изменившегося внешне.
   - Вахмистр Савелий Пантелеич Дронов... неужто, не помните?- с некоторой обидой подсказал казак.
   - Дронов!... как же... прости брат, не признал. Да тебя немудрено и не признать...
   Со стороны казалось неестественным, что по городскому одетый в кепку, пиджак, бриджи и сапоги, хорошо выбритый и подстриженный господин приказчик вдруг ни с того, ни с сего начал обниматься с местным казаком... А у казака всего то и казачьего, разве что шаровары, а так оборванец-оборванцем, нечесаные космы, рубаха в заплатах, на ногах драные чирики... Определив по внешнему виду бывшего вахмистра, что тот, видимо, материально не процветает, Иван, прежде чем согласится пойти к нему в хату, отметить встречу, зашел в местную лавку и купил хорошей чуринской водки "Жемчуг". Он не хотел отмечать встречу с однополчанином, с которым прошел германский фронт, подавление киргизского восстания, поход в Персию и назад, ташкентское разоружение... местным мутным самогоном.
  Савелий Дронов в составе полка "Голубых улан" отступал от Новониколаевска до Ачинска. Потом в ходе арьергардных боев они прикрывали отход каппелевских войск. Терзаемый холодом, голодом, тифом полк несколько раз был окружен партизанами и регулярными красными частями. Остатки полка в январе двадцатого года по льду перешли Байкал, после чего вахмистр сильно простудился и заболел. Тем не менее, давление наседающих красных стало уже не столь сильным, потому раненых и больных белые уже не бросали. Госпиталь, в котором оказался Дронов, размещался в одной из забайкальских станиц, которая в конце двадцатого года почти полностью переселилась за границу, в Трехречье. Так вахмистр из Усть-Каменогорска оказался здесь, нашел вдову-казачку и вот уже третий год жил у нее в примаках.
   Однополчане выпили, вспоминали совместную службу, общих знакомых, вспомнили как в Ташкенте казаки не выдали большевикам своих офицеров, где кто кого видел, кто жив, кто убит, про кого ни слуху, ни духу...
   - А я, Савелий Пантелеич, наслышан, что ты принимал активное участие в подавлении большевистского восстания в усть-каменогорской тюрьме и там сумел отличиться. Это мне брат жены говорил, ты же там вместе с ним воевал?
   Услышав упоминание о Володе Фокине, Дронов сразу помрачнел и, выдержав паузу, спросил:
   - А ты Иван Игнатич в Харбине-то с супругой?... Смог ее вывезть?
   - Да, еле добрались, через весь Китай, вспомнить страшно. Но сейчас, слава Богу, более или менее устроились. В Харбине будешь, заходи в гости, и жену привози... Постой, ты же я помню женатый был, жена-то что в Усть-Каменогорске осталась?- спросил Иван, понизив голос, чтобы не услышала хозяйка дома.
   - Да... там в усть-каменогорской станице и двое сыновей старшему уже вот шестнадцать должно быть, а второму тринадцать. Ничего про их не знаю... как и что, живы, али нет. А вы-то с супругой как, о Володе-то знаете что-нибудь?- осторожно осведомился Дронов.
   - Да нет... Никаких известий, только и знаем, что отца ее и брата моего красные в Усть-Каменогорске расстреляли. А про Володю ничего, разве что только когда кадетский корпус эвакуировали он со своим другом, как и большинство старшеклассников в Омске остался. Это мне в прошлом году, когда я во Владивостоке побывал, его бывший офицер-воспитатель сообщил, - Иван, приглядевшись к однополчанину, заподозрил, что тот явно, что-то знает.- А ты что Пантелеич, может слышал, что о нем?
   Дронов тяжело вздохнул и, отставив уже опорожненную бутылку "Жемчуга", пошел в угол старой, переделанной из сарая, избы, достал откуда-то из-под лавки бутылку самогона, заткнутую свернутым куском газетной бумаги, разлил по рюмкам и пододвинул к гостю глиняную миску с квашеной капустой.
   - Воевали мы вместе с шурином твоим... и не только в Усть-Каменогорске. Потом уже в конце 19-го года в Омске встретились и с другом ево Романом. Хотели в Семипалатинск пробиться, к Анненкову. Кстати, в твой полк собирались поступать. Да не дошли, в Барнауле к "Голубым уланам" пристали. Думали с ими все одно к Анненкову попадем, да не так вышло. На Новониколаевск отступать пришлось. Я хоть и старше их обоих на много, а так с ими сдружился, помогал, оберегал всячески... да вот не уберег. Тифом он заболел, слег... Давай Игнатич еще выпьем, не могу горло першит, так говорить об том тяжко,- Дронов смахнул навернувшуюся слезу и одним махом выпил самогон.- Как к Новониколаевску вышли, всех больных пришлось в госпиталь сдать. Повезли мы с Ромкой Володьку-то, уже без сознания был, бредил, не то мать звал, не то еще кого-то, Дашу какую-то... зазнобу наверное. Ну, определили его в госпиталь, который в теплушках располагался, думали раз на колесах, то скорее на Восток вывезут. А тогда ведь тифозных прямо на улице, на морозе складывали, сколь их там было, не счесть... Ну, а дальше красные в наступление поперли, и все эти эшелоны, что на запасных путях стояли, наши бросили...
   - Так ты хочешь сказать, что он скорее всего в плен попал?- в голосе Ивана сквозила надежда.- Ну что ж если так, то понятно, почему так долго от него нет никаких вестей. В каком-нибудь лагере сидит.
   Дронов вновь разлил мутное пойло по стаканам, опрокинул свой в рот и мрачно уставился взглядом в стол:
   - Не стану я тебя обнадеживать, Игнатич... слышал я, что все те эшелоны с нашими ранеными и тифозными красные облили керосином и сожгли. Те, которые это видели, рассказывали, смотреть на то жуть было, сразу сотни вагонов в огне и вроде люди, которые в них еще живые были, страшно кричали... Как я тогда корил себя, что в госпиталь его сдал... Хоть потом и сам себе говорил, что никак нельзя его было с собой взять, а все одно корил и корю. И Ромку тоже не уберег. Уже где-то под Красноярском в засаду к партизанам наша полусотня попала, за фуражем мы ездили в тамошнюю деревню. Я-то ускакал, а у него коня ранило, сам видел, как падал, то ли убили, то ли в плен попал...
   Иван уже не слушал Савелия Дронова, он думал, как будет сообщать тяжелую весть Полине...
  
   Известие о, скорее всего, ужасной гибели брата Полина встретила относительно спокойно, только сильно побледнела и провела более часа одна, закрывшись в комнате, и Иван не решался ее беспокоить. Возможно, сказалось то, что это уже была не первая трагическая весть, может она все-таки надеялась, что брат каким-то чудом выжил... Так или иначе, но выйдя из комнаты Полина больше не спрашивала о брате, а Иван не решился вновь затрагивать эту тему...
  
   22
  
   Советская Россия стала называться СССР и его признали Англия и Италия. Потом просочились слухи, что и Китай вот-вот признает большевиков и передаст им права бывшей Российской Империи на совладение КВЖД. В связи с этим в первые месяцы 1924 года в русской колонии Харбина царила растерянность, близкая к панике. Но для Решетниковых именно в начале того года, наконец, решился вопрос о наследстве купца Хардина. После полуторагодичных проволочек и мытарств руководство банка, в основном благодаря посредничеству и ходатайствам Петра Петровича Дуганова, признали подлинность завещания Ипполита Кузмича, и официально объявило Полину его наследницей. Правда, выяснилось, что вклад, принадлежавший Ипполиту Кузмичу, имевший в 1914 году стоимость в сто пятьдесят тысяч рублей, в результате всевозможных инфляций и перетрубаций в деятельности самого банка, который к тому же с 1920 года попал в основном под контроль французов... В общем, Полине объявили, что она может унаследовать всего лишь тридцать с небольшим тысяч золотых рублей. Это конечно было не то, что она ожидала, но тоже очень большие деньги. Почти сразу же Полина с помощью Дуганова сняла со счета десять тысяч рублей, три из которых тут же передала Петру Петровичу. Он как воспитанный человек сначала для приличия отказался, но потом дал себя уговорить, ибо как никто понимал, что без него Полина бы не получила ничего. Отлично понимали это и Полина с Иваном и потому без колебаний отдали десять процентов "комиссионных" по праву заработанных Дугановым.
  
  Русско-Азиатский банк, первоначально называвшийся Русско-Китайским, создавался с целью финансирования строительства КВЖД и содействия проникновению российского капитала на северо-восток Китая. Но своих российских капиталов, тогда в 1895 году не хватило, потом и привлекли французских инвесторов. Тем не менее контроль над банком осуществляло Министерство финансов России. Поражение России в Русско-Японской войне серьезно подорвала позиции банка, и Министерство финансов вынужденно отказалось от использования банка в качестве реализации внешнеполитических целей. В связи с этим в 1906 году принадлежавшие государственному казначейству акции были проданы коммерческим банкам. В результате контроль над банком уже с тех пор в значительной степени перешел к французам. Тем не менее, директором-распорядителем по-прежнему являлся русский банкир. Им стал Алексей Иванович Путилов. Именно под его руководством в 1910 году в результате ряда банковских слияний фактически и был создан новый банк, получивший название Русско-Азиатского. Вскоре банк стал непререкаемым лидеров всего банковского дела в России. К 1917 году он занимал первое место среди всех коммерческих банков Империи по активам, вкладам и текущим счетам, акционерному капиталу и числу отделений в России и за рубежом. Французские банки-инвесторы хоть и сохранили контрольный пакет акций, но фактически стремительно развивающимся банком опять распоряжались русские под руководством Путилова. Именно в момент расцвета банка, в 1913 году одним из его вкладчиков, причем весьма крупным стал купец первой гильдии Ипполит Кузмич Хардин. Увы, после Октября 17-го, Русско-Азиатский банк в России национализировали большевики, а вокруг его заграничных активов развернулась нешуточная борьба. В конце концов, вновь руководство остатками былой финансовой империи возглавил Путилов, который эмигрировал и теперь руководил из Парижа.
  Харбинское отделение Русско-Азиатского банка, занимавшееся в основном обслуживанием финансовой деятельности КВЖД, считалось надежным, ведь дорога всегда была довольно высокорентабельной и приносила немалый доход. Правда, когда в 1920 году китайское правительство объявило о прекращении полномочий всех институтов бывшей Российской Империи в Китае и передаче всех концессий вновь созданному Особому бюро по русским делам... В общем, до 21 года банк переживал не лучшие времена в основном потому, что лихорадило КВЖД: белогвардейцы, интервенты ездили по дороге ничего не платя, или платя обесценившимися деньгами, наровили бесплатно пропихнуть свои грузы и многие частные компании. Дошло до того, что нечем стало платить зарплату рабочим и служащим дороги. В феврале 1921 года управляющим дороги назначили инженер-путейца Остроумова... и порядок был наведен. Уже в том же 21-м году дорога дала два миллиона чистой прибыли, в 23-м - семь миллионов. Вместе с дорогой "ожил" и Русско-Азиатский банк. Но вот поползли слухи о передаче дороги большевикам... Не могло быть ни малейшего сомнения, что это вновь угрожает акциям банка, так как большевики наверняка откажутся от его услуг. На семейном совете Полина с Иваном решили полностью прекратить тратить оставшееся у них на руках золото и как можно больше использовать деньги, доставшиеся им в качестве наследства. Но банк, конечно, тоже отслеживал обстановку и принял ряд контрмер, существенно ограничив выдачу наличных денег. Тем не менее, за зиму и весну 1924 года Решетниковы, благодаря опять-таки содействию Дуганова, сумели снять еще денег со своего счета и на них вновь обновили свои гардеробы, накупили некоторое количество драгоценностей, благо ювелирных магазинов и мастерских в городе имелось предостаточно.
  
  Слухи стали реальностью 31 мая. СССР и Китай подписали соглашение о совместном владении КВЖД. Причем советская сторона наследовала все движимое и недвижимое имущество дороги, принадлежавшее царскому правительству. Естественно, правление Русско-Азиатского банка заявило протест, его поддержали западные страны и США. Но эти протесты не произвели впечатления на договаривающиеся стороны. В Харбине и на всей линии КВЖД среди русских произошел раскол. Если рядовые сотрудники дороги, жившие здесь с дореволюционного времени и часть торгово-промышленных кругов из "сторожилов", не переживших ужасов Гражданской войны, отнеслись к соглашению достаточно спокойно... То, конечно, беженцы, бывшие чины белой армии, на собственной шкуре познавшие, что такое большевики... они заволновались, забеспокоились. Кто-то начал готовиться к срочному отъезду, еще более упали в цене бумажные царские, керенские и прочие "белогвардейские" деньги. Но то, что теперь придется выбирать гражданство - это обстоятельство заставило заволноваться буквально всех. Принимать советское побаивались даже многие рабочие, принимать китайское - для русских, привыкших считать Россию великой державой, а Китай нечто вроде немощного колосса... для многих это было постыдно. Для русских белых в таких условиях предпочтительной стала дальнейшая эмиграция в Европу и Америку. Полина и Иван обо всем этом пока вообще старались не думать, для них единственной страной, гражданами которой они хотели быть, являлась Россия. Ни СССР, ни какая другая страна их не прельщали. И таких среди харбинских русских насчитывалось немало. Потому, не сомневаясь, что СССР долго не просуществует, русские харбинцы в основном стремились получать так называемые "нансеновские" паспорта, введенные Лигой наций для беженцев и лиц без гражданства. Такие же паспорта выправили себе и супруги Решетниковы.
   Город бурлил. Наиболее непримиримые враги советской власти требовали занять русское консульство, управление дорогой и не пускать туда большевиков. Иван тоже было увлекся модной антисоветской фразеологией и даже один раз ходил на демонстрацию протеста... Но Полина сумела проявить на этот раз непреклонную волю, вплоть до самого верного средства действующего безотказно - слез. Она убедила мужа: нам некогда заниматься пустяками в тот момент, когда вполне может лопнуть Русско-Азиатский банк, надо спешить, стремиться как можно больше снять денег, превратить их в товары, драгоценности, в недвижимость. Этим они и занимались... вплоть до 3-го октября 1924 года.
  В этот день состоялась церемония начала совместного советско-китайского управления дорогой. Большевики, конечно, надеялись, что с приходом Советов на КВЖД должен был исчезнуть последний островок дореволюционной российской жизни, чудом сохранившейся в Харбине и полосе отчуждения дороги. Одна из статей советско-китайского соглашения называлась: "О ликвидации белогвардейских вооруженных отрядов на территории Китая". Но это "пожелание" так и осталось на бумаге. Решающее значение имело не нежелании китайских властей разоружать белогвардейцев, а их... слабость. Китай стоял на пороге собственной гражданской войны, провинциальные правители почти не подчинялись центру, Пекину. К тому же один из таких местных царьков, правитель Маньчжурии, рассчитывал в случае необходимости использовать имеющих большой боевой опыт русских белых в своих целях при возникновении внутренних вооруженных конфликтов.
   Новое руководство дороги и привезенные из СССР часть рабочих и служащих стали претворять в жизнь на дороге и в городе, так называемый, советский образ жизни. Появились советские школы, комьячейки, пионерские организации, комсомол, распространялись советские газеты. Среди русских харбинцев образовалась категория сочувствующих, полностью принимавшая все советское, в том числе и гражданство. Это не могло не привести к столкновениям так называемых "советских" и наиболее воинственных белоэмигрантов, особенно в детско-подростковой среде. Советские агенты вели агитацию и среди китайцев, что не могло не вызвать негативной реакции китайских властей. Таким образом, в городе образовалось уже не два, а три лагеря: белоэмигрантский, советский, китайский. Причем нередко белоэмигранты выступали против красных совместно с официальными властями провинции Хейлуцзян.
   Решетниковы, казалось, не имели прямого отношения ко всем этим событиям, они ведь не работали на КВЖД, не состояли ни в одной боевой белогвардейской организации. Тем не менее, происходящее затронуло и их. Квартирные хозяева в доме, где они снимали две комнаты, приняли советское гражданство и стали вдруг ревностными почитателями большевиков, а их сын вступил в комсомол. Но до того момента, пока того сына в результате стычки комсомольцев с представителями молодежных монархических организаций не госпитализировали с пробитой головой... до того они терпели, исправно платящих за жилье "беляков". Но после... Решетниковым пришлось съехать на другое временное жилье. Однако Полина мечтала о жилье настоящем, своем собственном доме, и у них на его приобретение в 1925 году уже имелись свободные наличные деньги.
   Иван успел к тому времени обзавестись довольно обширными знакомствами в торговых кругах, тем более Полина, служившая в Беженском комитете, они оба могли отслеживать рынок жилья в Харбине, кто продавал, кто уезжал, колебание цен. А уезжало все больше русских, не видя перспективы в сосуществовании рядом с коммунистами. Один из прежних управляющих отделом дороги, уволенный новым советским руководством, но до того сумевший выкупить в собственность дом предоставленный ему в качестве служебного... Сейчас этот бывший управляющий уезжал в Америку и продавал дом. Дом одноэтажный из красного кирпича, переделанный из двухквартирного в одноквартирный, и потому состоял аж из четырех просторных комнат, ванной, туалета, прихожей и кухни. Фактически это был особняк в самом центре "Нового города", районе, где селились в основном руководящий и инженерно-технический персонал КВЖД. Дом так же, как и прочие рядом стоящие имел центральное отопление, водопровод, в то же время его окружал забор, имелся сад с цветником, во дворе хозпостройки, летняя кухня и сарай... Дом продавался с мебелью, иконами и прочей утварью. Хозяева ставили всего два условия, чтобы покупатели заплатили десять тысяч золотом и обязательно были православными.
   Иван зарабатывал у Чурина восемдесят рублей в месяц, Полина в беженском комитете не имела твердого жалованья, но в среднем у нее получалось что-то около тридцати. Всех денег, что у них оставалось на руках после четырех лет жизни в Харбине, было чуть более пяти тысяч. Но за 1924 и начало 25-го Полине, опять таки с помощью Дуганова, удалось снять те самые десять тысяч. Так Решетниковы оказались владельцами крепкого, просторного дома, в котором можно себя чувствовать почти как в крепости, никого не стесняться, и в любое время принимать гостей. Правда, сразу пришлось решать еще одну проблему - дом не квартира и, находящимся большую часть времени на службе Ивану и Полине, поддерживать в нем порядок, не говоря уж о саде было просто невозможно. Потому пришлось искать приходящую прислугу, уборщицу и кухарку в одном лице. Встал вопрос кого нанимать, русскую или китаянку. Китаянки обходились значительно дешевле, но Полина все же наняла русскую, одинокую немолодую беженку.
  Попав в среду харбинских старожилов, да еще отгородившись от улицы кроме стен дома еще и глухим забором, Иван с Полиной сразу почувствовали себя не только уверенней, но и значительно спокойнее. То, что творилось за забором, уже не так задевало их собственную жизнь. Они стали настоящими харбинскими обывателями, каковыми являлись большинство уже давно живущих здесь русских. В тенистой тиши сада, уютного убранства своего толстостенного дома, они вдруг со всей непостижимой очевидностью осознали - как устали от прошлого, от войн, революции, контрреволюции, переездов, переживаний за себя и близких, непрекращающейся борьбы со всем и вся, начиная от большевиков, тифозных вшей и кончая банком. Ведь большинство людей по натуре вовсе не борцы, а обыватели, а для обывателя самое ценное это уют и покой. Обычно люди это начинают понимать уже в зрелые годы. Иван с Полиной, хоть и были еще молоды, однако за последние 6-7 лет пережили столько, что каждый из этих лет шел за два, а то и за три. Полина, заглушив в себе боль, вызванные известиями о гибели отца и, скорее всего, брата, неизвестностью судьбы матери, убедила себя жить и радоваться жизни. И для этого имелись все основания, ведь у них с Иваном все было хорошо, им несказанно повезло, и в отличие от большинства других белоэмигрантов они не мучились от безденежья и невозможности иметь свою собственную крышу над головой. И главное, они по-прежнему любили друг друга и эта любовь, как и прежде помогала им преодолевать любые трудности.
  Единственно чего Полина опасалась, что в один прекрасный день в Харбин явится атаман Анненков, кликнет своих бывших соратников и... Она была не уверена, что Иван останется глух к призыву своего бывшего командира, которого он, несмотря ни на что очень уважал. Ко всему, в эмигрантских кругах шел поиск нового военного лидера, относительно молодого и энергичного и в то же время авторитетного, фанатично ненавидящего большевиков, который не станет либеральничать, как те же Колчак и Деникин, который "не даст спуску" никому, ни своим, ни тем более врагам. Как никто другой для этой роли подходил бывший командарм отдельной Семиреченской Армии. Пока он еще сидел в китайской тюрьме, но о его освобождении все время велись интенсивные переговоры...
  И еще одна боль, пожалуй самая сильная, надрывала душу не только Полины, но и Ивана - у них по прежнему не было детей.
  
  В начале 1926 года в дом к Решетниковым пришел сильно удрученный Дуганов и похоронным тоном сообщил, что в Париже смещен с поста председателя правления Алексей Иванович Путилов и теперь банк наверняка ждет неминуемый крах... Так оно и случилось, осенью того же года банк признали несостоятельным должником и ликвидировали. Но супруги уже настолько крепко стояли на ногах, имели дом, работу, сбережения... Потому даже то, что изо всего даже усохшего от инфляции "наследства" Ипполита Кузмича им удалось воспользоваться не более чем двумя третями оного... Это их не сильно удручило. Другое дело Петр Петрович. Несмотря на то, что харбинское отделение банка продолжало самостоятельную деятельность, он понимал, что это уже агония и надо искать себе новое место. Новое место нашлось во Французском Индокитае, в Сайгоне. Коллеги- французы помогли Дуганову не оказаться на старости лет безработным. Незадолго до Нового 1927 года Петр Петрович с женой пришли к Решетниковым уже прощаться и не только, старый банковский служащий и его семья оказались в крайне стесненном материальном положении. Полина все поняла по глазам обоих Дугановых, она дала им пятьсот золотых рублей на дорогу и обустройство на новом месте...
   - Благодарю голубушка, Полина Тихоновна, я отдам... сразу вышлю, как только немного поправлю дела, я клянусь...- со слезами в глазах благодарил и обещал Дуганов...
   - Да Бог с вами, Петр Петрович, какие меж нами счеты, мы вам так обязаны, счастливый вам путь...- напутствовала их на прощанье Полина...
  
  Начиная с 1923 года в Усть-Бухтарму начали наезжать выездные следственные бригады, сначала ЧК, потом ОГПУ и одного за другим стали "выдергивать" казаков, когда либо оказывавших враждебное противодействие советской власти. Все равно какое: служил в колчаковских войсках, в составе самоохранной сотни, станичной милиции, разгонял коммунаров летом 18-го года, был членом станичного правления... Под "метлу" попал и бывший заведующий высшего станичного училища. Ему припомнили и его монархические взгляды и то, что он не пускал учиться детей новоселов. Престарелого Прокофия Савельевича арестовали и тоже препроводили в Усто-каменогорск, в крепость, где он заболел и скончался, не дождавшись суда. Каждый год привлекали к ответственности по нескольку десятков человек. Если признавали виновным и осуждали, то семью ссылали, а имущество, дом и земельный надел конфисковывали. В дома осужденных и выселенных незамедлительно вселялись семьи бедняков новоселов из окрестных, или даже дальних деревень, им же передавался и земельный надел.
  Совсем в Усть-Бухтарме стало не до веселья, большинство населения жили как пришибленные, под постоянным домокловым мечом ареста, осуждения, выселения, конфискации. В станице, и в бывших казачьих поселках, где проходили аналогичные события, уменьшалось казачье население и увеличивалось пришлое. Пришлым было в основном и начальство. Постоянный гарнизон в крепости упразднили, и теперь порядок обеспечивало волостное отделение милиции, тоже укомплектованное в основном из присланных из уезда милиционеров. Правда, председателем волостного совета избрали местного бывшего новосела из батрацкой семьи.
  Совсем плохая жизнь стала у стариков и вдов. Им, потерявшим сыновей и мужей на империалистической войне и в гражданской в составе белых армий, никто ничего, никаких пенсий не платил и не помогал. Потому и мерли старики очень споро, также по нескольку десятков в год, только успевали отпевать и хоронить. Пустели дома, в которые тут же заселяли новоселов. После того как в 26-м году умер благочинный отец Василий, на его место не прибыл новый священник, и уже отпевать стало некому, и церковь без лишнего шума закрыли...
  
   23
  
  Значение образования СССР большинство эмигрантов осознали далеко не сразу. Лишь после того, как в городе воцарилось "троевластие" и стали свободно продаваться центральные советские газеты, в которых отображались практические шаги большевиков по закладыванию основ нового государства, имеющего весьма мало общего со старой Россией, в эмигрантских кругах стали их обсуждать и оценивать...
  Однажды Иван принес в свой уже новый дом номер "Правды", в котором была опубликована карта нового административно-территориального деления страны.
  - Поля, глянь, что эти подлецы натворили с Россией! Они же фактически одним махом разрушили все, что строилось и скреплялось веками, все перекроили. И знаешь, что они положили в основу нового административного деления?- он начал возмущаться прямо с порога, стряхивая снег с папахи.
  Полина, днями занятая работой в Беженском комитете, вечерами и в выходные дни, когда уходила прислуга, целиком посвящала себя дому. Сейчас все ее мысли занимали именно домашние заботы, и потому проникнуться тревогой мужа в той же степени, что и он, Полина не могла. Но Иван этого не замечал.
  - Ты только посмотри, вместо генерал-губернаторств, губерний, у них теперь будут союзные, автономные республики и области. Причем в основу этих союзных и автономных республик положен не столько территориальный, сколько национальный принцип. Теперь Украина, Белоруссия, Кавказ, Туркестан, имеют свои отдельные национальные правительства и соответствующие права. То есть они как бы уже и не Россия, а сами по себе, Союзные республики. Мало того, они и то, что осталось в России, тоже раздробили, выделив, так называемые автономные национальные республики. Вот посмотри,- Иван развернул на столе газету.
  Полина не очень внимательно взглянула на нее, думая о нерадивости нанятой прислуги, портьерах и обоях, оставшихся в гостиной от старых хозяев. Они ей не нравились, и обои, и прислуга, их надо было менять.
  - Представляешь, даже киргиз-кайсацам отдельную автономию даровали, а назвали ее Казахская АССР. Видно, степные киргизы уговорили большевиков так их называть, чтобы с черными иссык-кульскими киргизами не мешаться, они же друг-дружку терпеть не могут. Неужто, все эти Троцкие и прочие не видят, что такое построение государства, на национальной основе, может при первой же большой неурядице привести в лучшем случае к междусобице, а в худшем к распаду страны. А может они к тому и ведут, чтобы окончательно угробить Россию. Но самое возмутительное, что они и весь наш край в эту самую казахскую автономию отдали...
  - Что!?- до того слушавшая мужа вполуха, Полина насторожилась и, шурша полами нового халата, подсела к столу, освещенному настольной лампой с зеленым абажуром.- Как это... наша Усть-Бухтарма в автономии... где? Покажи.
  - Вот смотри... На этой карте, конечно, Усть-Бухтармы нет, здесь только крупные города. Вот видишь, Семипалатинск и вся область наша вошла в Казахскую автономную республику. И почти вся территория нашего Сибирского Казачьего Войска тоже в эту автономию попали, и Павлодар и Кокчетав, Омск только в России остался. Так что, если этот их новоиспеченный СССР начнет разваливаться, что я думаю при их внешней и внутренней политике неизбежно, то наши родные места могут вообще вне России оказаться. Вот ведь, что подлецы удумали, да за такое их всех перевешать мало!- негодовал Иван, меряя широкими шагами паркет просторной гостиной своего нового дома.
  - Погоди Ваня... это как же Усть-Бухтарму, станицу, крепость которую поставили, чтобы рубежи России охранять, ее что киргизам отдают?- не могла до конца понять слова мужа Полина.
  - Россия теперь уже не Россия, а СССР, то есть Союз Советских Социалистических Республик. А наша Семипалатинская область теперь входит в одну из таких республик, казахскую автономную социалистическую республику, административным центром которой объявлен Верный, который в угоду киргизам большевики переименовали в Алма-Ата,- пояснил Иван.
  - Не могу взять в толк... Верный ведь это центр Семиреченской области. А как же Омск, наша станица ведь всегда войсковому правительству в Омске подчинялась,- продолжала недоумевать Полина.
  - Да нет никакого войскового правительства, и все казачьи войска упразднены!- чуть не закричал Иван и без сил рухнул на красивый с гнутой изогнутой спинкой венский стул.
  - Ты не снял галоши... грязи натащил,- в некоторой прострации произнесла Полина, глядя то на сапоги мужа, на которых таял не обметенный снег, то на газету.
  - Мне тут объяснили, вроде у большевиков есть дьявольский план, уничтожить казачество полностью, потому они и нарезали такие границы,- не обращая внимания на замечание Полины, Иван наклонился к газете и вновь стал объяснять.- Вот видишь, почти вся земля нашего казачьего войска отдана в киргизскую автономию. Первый отдел, кокчетавский полностью, второй, омский почти весь, кроме самого Омска и станиц что рядом с ним. И наш отдел почти весь от Павлодара до Зайсана, только Бийскую линию в России оставили, да и то я думаю потому, что там уже казаков почти всех поголовно вырезали от детей до стариков. И Омск специально отсекли, все равно как голову от тела. Сволочи, подлецы... на куски рубят то, что наши деды, прадеды столетиями создавали! А у нас все окрестности под киргизов загнали, даже те волости, что в Томскую область входили, Семипалатинской передали. Так что весь Бухтарминский край сейчас получается киргизский, и Зыряновск и Риддер.
  - Но как же это можно... зачем? У нас по линии-то и киргизов почти нету, в основном казаки да новоселы, еще кержаки живут. Их-то зачем к киргизам? Нет, думаю, навряд ли у них чего получится?- покачала головой Полина.
  - Они ведь не только наше войско, они и с другими тоже учудили. Семиреки, понятное дело, целиком в автономии. Уральцев тоже целиком под киргизов загнали. Оренбургские земли часть в России оставили, часть тоже в автономии. Земли терцев, кубанцев тоже покромсали, в угоду кавказским горцам, в их автономии отдали, донскую область между двумя вновь образованными областями поделили Ростовской и Царицинской. В офицерском собрании народ гудит, говорят это их новое деление должно вызвать в стране взрыв возмущения в первую очередь среди русских, который сметет большевизм...
  
  Но надежды на скорый крах советской власти в очередной раз не оправдались. Одновременно с образованием СССР, коммунисты отошли от принципов военного коммунизма и провозгласили НЭП. Они объявили свободу мелкой коммерческой деятельности, а вместо продразверстки власть установила крестьянам твердый продналог. И народ, измученный от восьми лет непрерывной войны, революции, восстаний, крови, голода, грабежа со стороны всех властей и обыкновенных бандитов... народ, наконец, вздохнул свободно. Получив помещичью землю, крестьяне, в первую очередь в центральной России, стали пахать, сеять, рожать детей... жить.
  НЭП предоставил возможность и фирме "Чурин и Ко", используя железнодорожное сообщение, поставлять одежду и прочие товары своего производства в магазины советского Торгсина. Некоторые коллеги Ивана приняли советское гражданство и теперь довольно часто по делам фирмы бывали в Москве и других городах Советской России и привозили оттуда самые свежие новости. Один из молодых сотрудников, с которым довольно близко сошелся Иван, съездив, таким образом, несколько раз в Москву, вдруг из человека, более чем лояльно настроенного к большевикам, превратился в ярого антисоветчика. Однажды на корпоративной вечеринке-мальчишнике, по случаю премирования руководством фирмы служащих отдела он, выпив, разоткровенничался с Иваном:
  - У большевиков в верхах идет настоящая война за власть, война не на жизнь, а на смерть. Не могут поделить наследство Ленина. Думаете, Дзержинский с Фрунзе просто так концы отдали? Ничего подобного, их просто убрали, как наиболее опасных конкурентов, возглавлявших такие мощные структуры как ОГПУ и РККА. Теперь борьба идет внутри самого ЦК и Политбюро. Руководящий аппарат партии раскололся, наметились три наиболее влиятельные группировки. Первая, так называемые левые коммунисты, там верховодят евреи, все не под своими фамилиями, Троцкий, Зиновьев, Каменев. Вторая, правые коммунисты, там во главе Бухарин, Рыков, Томский. Эти русские и фамилии у них свои, но по духу они интернационалисты и им на Россию и русских так же наплевать, как и евреям. В третьей группировке, там всякой твари по паре, но верховодит грузин Сталин, его настоящая фамилия Джугашвили. Кто возьмет верх совершенно неясно. Евреи, конечно, самые говорливые и хитрые, но за ними большинство рядовых членов партии вряд ли пойдет. Бухарин... слышал я его речи, пустозвон, болтун. Рыков - этот пьяница запойный. А вот грузин пока в тени держится и непонятно что за тип, но по слухам страшно хитер, осторожен и как истый кавказец жесток и беспощаден.
  - А не все ли равно, кто победит, кто кому глотки перегрызет. Капитал, деньги постепенно перераспределятся и сконцентрируются у этих, как их там сейчас называют, непманов, и они станут наиболее влиятельной силой в стране, и большевикам так или иначе придется уйти,- высказал свое мнение Иван.
  - Чувствуется, что вы давно не были в России, Иван Игнатьевич, не знаете истинного положения вещей. Его ведь отсюда по газетным заголовкам и статьям никак не прочувствуешь. Хотя, вы же воевали с большевиками и должны знать, что они ради власти не перед чем не остановятся. Как только кончится эта внутрипартийная борьба, а закончится она победой одной из этих группировок, в стране начнутся коренные изменения во внутренней политике. А непманы это не сила, большевики так же отберут у них все, все их заводики, трактиры, магазины, как национализировали крупную собственность, как отбирали по продразверстке хлеб. И поверьте, большинство народа будет это приветствовать, да-да... Я почти всю страну по Транссибу насквозь проехал и видел, как многие мучаются, но ненавидят они почему-то не власть, а в первую очередь непманов... да-да! Вот так большевики умеют манипулировать сознанием масс, особенно неграмотных и малограмотных людей. Нет, там во главе страны сидят очень неглупые люди, и поверьте, они еще долго удержаться у власти...- убежденно отстаивал свое мнение сослуживец Ивана по сельскохозяйственному отделу фирмы "Чурин и Ко".
  Придя домой и пересказывая этот разговор Полине, Иван вспомнил допрос Тузова Анненковым, и тоже поведал его жене. При этом он с усмешкой произнес:
  - Неужели верно напророчил тот комиссар, приходят времена, когда в борьбе за власть большевики неевреи будут уничтожать большевиков-евреев, да видимо и не только их?
  
  Баланс сил и относительно мирное сосуществование в Харбине трех социумов осуществлялось в основном благодаря взвешенной политике китайских властей. Китайцы старались не посягать ни на советский, ни на белоэмигрантский "суверенитет". В то же время они играли роль арбитра в тех ситуациях, когда отношения между "красными" и "белыми" русскими начинали накаляться. Многие рядовые китайцы, пребывая в страшной нищете, выживали только благодаря тому, что работали на самых низкоквалифицированных и не престижных должностях на КВЖД. Эти рабочие в первую очередь попадали под "советское" влияние. В то же время китайцы, принадлежащие к всевозможному низшему обслуживающему персоналу русской колонии типа, грузчиков работающих на предприятиях у русских купцов, прислуги в домах относительно состоятельных русских, сюда же можно отнести менял и уличных продавцов, рикш, которые тоже в основном обслуживали русских... Эти китайцы главным образом контачили с "белыми" русскими.
  Советская администрация КВЖД, заставив принять советское гражданство значительную часть русского персонала дороги, приступила к его "осовечиванию", основные усилия направив на воспитание местной молодежи. Эти мероприятия осуществлялись через школы, стоящие на балансе дороги, через пионерские и комсомольские организации. Белоэмигранты учили своих детей в устроенных на старый лад гимназиях и лицеях, где в свою очередь имели большое влияние организации монархического и христианского толка. "Белые" по прежнему упорно старались жить так же, как жили в России до революции.
  
  В апреле 1927 года в Китае произошел гоминьдановский переворот и к власти пришел Чан Кай Ши. Советско-китайские отношения сразу резко ухудшились. Этим не могли не воспользоваться наиболее радикальные белоэмигранты. Седьмого ноября в день десятилетия Октябрьской революции "белые" организовали массовые антибольшевистские акции перед советскими консульствами во многих городах Китая. И если в Харбине дело ограничилось демонстрацией, речами и пением "Боже царя храни", то на юге Китая, в Кантоне консульство подверглось нападению боевой белоэмигрантской дружины, в ходе которого оно было полностью разгромлено, а ряд дипломатов убиты. Советская сторона не могла не отреагировать. СССР закрыл все консульства и потребовал от Китая наказать виновных и запретить, наконец, действие белогвардейских экстремистских организаций.
  Но Китаю было явно не до того, страна медленно, но верно сползала в трясину масштабной внутренней междоусобицы. На обвинение советского правительства из Пекина ответили, что СССР тоже ведет антикитайскую политику, в частности проводит подрывную деятельность на КВЖД, воспитывая работающих там китайцев в большевистском духе, то есть, занимаются экспортом своей революции. И это было чистой правдой. Никто не сомневался в своей правоте, и китайцы и советы... только правда у каждой из сторон была своя.
  Своя правда была и у белоэмигрантов. Надеясь на новую крупномасштабную волну, возникшую в китайской внешней политике против Советской России, они спешно искали собственного военного лидера, который объединил бы их всех и встал во главе возрожденной белой армии. Кандидатами на роль такого вождя выдвигались и барон Врангель, и Великий Князь Николай Николаевич, и атаман Семенов... Но все эти политические фигуры по различным причинам не пользовались непререкаемым авторитетом у большинства эмигрантов, готовых взяться за оружие. К тому времени выпал из "обоймы" претендентов и атаман Анненков. Отсидев три года в китайской тюрьме, он вышел из нее в 1924 году и вроде бы начал собирать своих соратников, рассеявшихся по просторам Китая. Но здесь оперативно вмешались красные чекисты. Они использовали нестабильную обстановку внутри Китая и склонили на свою сторону китайского генерала, сумевшего захватить власть в провинции Ланьчжоу, где после освобождения из тюрьмы поселился атаман, занявшийся для маскировки разведением племенных лошадей. В 1926 году генерал обманом сумел заманить Анненкова к себе в резиденцию, арестовать и передать чекистам, прибывшим из Советской России... За это советское правительство обещало расплатиться с генералом оружием и боеприпасами, что и было сделано. Анненкова привезли в Москву, и после серии допросов этапировали в Семипалатинск, где судили и расстреляли...
  Так бесславно закончилась жизнь Бориса Владимировича Анненкова, человека одаренного многими выдающимися способностями, за которым шли, которому верили и за которого умирали тысячи людей. Как сказал один историк, родись он в другое время, он стал бы национальным героем, но в его короткий век случилась братоубийственная гражданская война. И в этой войне он проявил все свои и лучшие, и худшие качества: организаторские способности, волю, незаурядный ум, личную храбрость, талант тактика и стратега... и крайнюю неразборчивость в средствах достижения своих целей, полное пренебрежение как к своей, так и к чужим жизням. А советская пропаганда однозначно представила его монстром, склонным к садистской жестокости, зафиксировав эту характеристику даже в соответствующей статье Большой Советской Энциклопедии...
  
  Старики Решетниковы сдавали с каждым годом. Игнатий Захарович уже не мог ходить за плугом, у него оставалось мало зубов, а Лукерья Никифоровна почти ослепла. Их сторонились казаки, и на них враждебно смотрели новоселы. Лишь Глаша, втихаря, поздними вечерами под покровом темноты иногда приходила к старикам. Она рассказывала про ребенка, но самого с собой никогда не брала, так что сын батрачки с малых лет и понятия не имел о наличии у него белогвардейских дедов и прочих соответствующих родственников. Глаша приносила запас продуктов, готовила пищу сразу на несколько дней, забирала с собой грязное и порванное, и уже у себя стирала и чинила одежду - Лукерья Никифоровна не различала ни нитки, ни иголки.
  В 27-м году в Семипалатинской области широко освещался суд над Анненковым. Причем газеты с материалами суда распространяли бесплатно. К тому времени уже по всему Бухтарминскому краю потихоньку "подгребли" всех кто служил у него, а его самого в газетах именовали "кровавым атаманом", "палачом трудового народа" и тому подобными эпитетами.
  - Вот, старая, а ты все причитала, зачем да зачем Ваня за границу подался?- выговаривал своей почти незрячей жене Игнатий Захарович.- Тама он может и живой, и свободный, и при жене, а здеся его бы точно упекли, как вон Осипова Никишку и тех, кто с ним тогда от Анненкова в двадцатом годе отстал. Осипов он кто, подхорунжий был, так ему восемь лет припаяли, а уж Ване бы куды боле дали, он не в подхорунжих, в есаулах у Анненкова ходил, полком командовал...
  По мере того, как казачье население сокращалось, а не казачье увеличивалось, Усть-Бухтарма оживала. Новые хозяева бывших казачьих подворий жили без страха перед властью. Они уже считали себя здесь хозяевами. К тому же НЭП позволил многим начать богатеть, открылся трактир, частные мастерские по пошиву одежды, ремонту сельхозорудий. Особенно успешно вели хозяйство новоселы, сумевшие заселиться в хорошие дома с большим количеством амбаров и прочих хозяйственных построек, получивших хорошие участки бывшей казачей юртовой земли. По вечерам на улицах возобновились игрища, гулянья, стали шумно справлять новые революционные праздники.
  И только еще оставшиеся в живых старые казаки смотрели на преображенную и переведенную из станичного статуса в сельский Усть-Бухтарму и словно не могли понять явь это или сон, и что является явью, а что сном, их прежняя жизнь, или нынешняя. Действительно ли была Российская Империя, Сибирское казачье войско, и они им присягали, служили? Приходили домой, доставали кресты, медали, которые сейчас нельзя было одевать, нельзя ими гордиться, рассматривали старые фотографии, где они красуются, молодые чубатые красавцы, одетые в казачьи чекмени, фуражки и шаровары с лампасами, восседают на своих лихих строевых конях. Было все, было... А что сейчас? А сейчас, служивые средних лет либо полегли, либо за кордоном, либо сидят.. и даже казачья молодежь уже ходит в клуб, слушает агитаторов, учится в общей школе, вступают в пионеры и комсомол... Они уже не казаки, и не хотят ими быть.
  Старики Решетниковы жили последней надеждой, получить весточку от сына... Не дождались. Игнатий Захарович оставшись без зубов, не мог уже нормально питаться, заболел и умер летом 1928 года. Лукерья Никифоровна пережила его на полтора месяца. Хоронила их обоих Глаша. Никто из оставшихся в живых стариков, даже его сослуживцев-полчан не решились идти за гробом отца и матери двух ярых белогвардейцев, боялись навлечь на себя подозрения, некому было и отпеть...
  
   24
  
  В отличие от прежнего китайского правительства, ведущего в отношениях с северным соседом крайне осторожную политику, Чан Кай Ши в открытую заявил, что не видит отличия во внешней политике СССР и бывшей Российской Империи, ибо в обоих случаях она в отношении Китая носит колониальный характер. И в самом деле, СССР проводил курс "красного империализма", и делал это через совслужащих КВЖД, засылая военспецов и агентов в прокоммунистические военные формирования Китая. Все это не могло не привести к военному столкновению, на это рассчитывали и наиболее радикальные белогвардейцы, надеясь воевать против большевиков совместно с китайцами. Нет, они не очень надеялись на мощь китайской армии, они просто хотели вновь развязать войну, в которую на их стороне потом должны были втянуться Западные державы и Япония.
  Поводом к вооруженному конфликту послужил захват 28 мая 1929 года советского консульства в Харбине отрядом китайской полиции. Китайцы получили сведения, что в подвале консульства проходит заседание последователей 3-го интернационала с участием китайских коммунистов. Это являлось актом коммунистической пропаганды, что противоречило советско-китайским соглашениям о совместном руководстве дорогой. Полиция сработала не лучшим образом, и руководители совещания успели сжечь протокол заседания и другие документы. Тем не менее, всех участников этой сходки, кроме работников консульства, арестовали. Советское правительство подало протест, китайцы представили в ответ лишь пепел от сожженных бумаг. После этого китайское правительство развернуло антисоветскую компанию под лозунгом: красный империализм страшнее белого, возвращение КВЖД - общенародное требование. Харбинская полиция произвела обыски в квартирах ряда совслужащих дороги и арестовала несколько высокопоставленных ее сотрудников, у которых обнаружили пропагандистскую литературу. В, конце-концов, был отстранен от должности советский управляющий дорогой и все прочие высшие совсотрудники. На их места назначили китайцев и русских из прежнего руководящего аппарата дороги, уволенного в октябре 1924 года. Таким образом, на КВЖД осуществили переворот и "свергли" советскую власть. После этого советскому правительству уже ничего не оставалось, только применить силу для восстановления своих прав, иначе его бы перестали уважать не только в мире, но и в своей собственной стране...
  Китайцы сосредоточили на границе войска, туда же подтянулись и белые отряды, сформированные РОВС, рвавшиеся драться со своими заклятыми врагами. Но никто, ни белогвардейцы, ни китайцы не ожидали такой высокой степени боевой готовности, в которой находились советские войска. В свою очередь, и китайцы и белые сильно переоценивали силу своих войск. Но некоторые бывшие белые офицеры в Харбине знали истинное положение вещей. Они не поддались эмоциональным призывам и шапкозакидательским лозунгам эмигрантской прессы, агитировавшей вступать в вооруженные отряды РОВС. В тех статьях призывалось сразу обратить красных в бегство и на их плечах ворваться в Читу, Иркутск... Основные споры сторонников и противников немедленного возобновления вооруженной борьбы с большевиками произошло на общем собрании харбинского отделения РОВС в сентябре 1929 года, когда все уже стояло на грани войны. Иван после этого собрания пришел домой возбужденный, даже взбешенный:
  - Ну, что за подлецы... сволочи! Меня, кадрового офицера, прошедшего две войны, какой-то прапорщик из студентов обвинил в трусости и предательстве... Щенок! Если бы револьвер или шашка под рукой были, ей Богу, не сдержался бы... убил на месте!
  - Господи, Ваня, зачем ты вообще туда пошел!? А уж если пошел, так и сиди себе молча. Ты что, там выступил что ли?- заламывала в упреках свои в последнее время сильно округлившиеся в локтях руки Полина.
  - Да, как было молчать, Поля? Они же людей на верную смерть посылают. А ведь у многих этих добровольцев здесь семьи, жены, дети, родители престарелые. Кому они тогда нужны будут, если они погибнут? Там один поручик выступал. Он лазутчиком в Хабаровск прошлым летом пробрался, и почти год под чужим именем прожил, ну и, конечно, собрал массу сведений. Он говорил, что у красных на границе сосредоточена целая отдельная армия, которой командует Блюхер, тот самый который в 22-м в Приморье воевал. Это опытный, знающий командарм. Среди командиров полков сто процентов участвовавших в гражданской войне, с боевым опытом. Все части хорошо вооружены, имеют много пулеметов, артиллерии, бронепоезда, аэропланы. В подразделениях регулярно проводятся занятия по боевой подготовке со стрельбой и марш-бросками, красноармейцы постоянно идеологически обрабатываются политкомиссарами, почти все комсомольцы. В общем, кривить душой поручик не стал, всю правду высказал. А его перебивают, начинают обвинять в пораженческих настроениях... Тут я не выдержал, встал, говорю, вы видели, что из себя представляет китайская армия, союзники, так сказать, наши. А я, пока по командировкам по Манчжурии ездил, имел возможность, и понаблюдать, и с офицерами ихними не раз говорил. Видел и знаю, чем они вооружены, как кормят их солдат, как там учения проводятся. Меня многие бывшие фронтовики сразу поддержали, тоже говорят, что китайцы никуда не годятся, солдаты вечно голодные, стреляют не чаще двух-трех раз в год, а большинство офицеров у них получили свои должности либо за деньги, либо по родству. В армии царит страшное казнокрадство. Ясное дело, что с такими союзниками наше дело - труба. Их-то там хоть в плен брать будут, а нас-то сразу к стенке,- Иван выдохнул, словно бегун после дистанции... Продолжили в кухне за столом - Полина погнала мужа есть, видя, что тот в пылу недавней полемики и про ужин совсем забыл.- Что тут началось... крики, ругань, матюки и ко мне студент этот подбежал. Представляешь, хотел мне пощечину залепить, да я ему успел руку перехватить, отшвырнул подлеца...
  - Успокойся Ваня. Сколько раз я тебе говорила, хочешь ходить на эти ваши сборища, ходи, но ради Бога молчи, не ввязывайся ни во что. Ведь оттого, что ты там выступил, ровным счетом ничего не изменится. Кто хочет идти воевать, все равно пойдет, даже если тут у него жена больна и в какой-нибудь лачуге ютится. Пойдет и получит то, что найдет. А сейчас я больше всего боюсь, как бы тебя тот прапорщик на дуэль не вызвал,- уже заметно заволновалась и Полина.
  - Да я и сам... того же опасаюсь,- смущенно признался Иван.- Я его, конечно, не боюсь, но если вызовет, придется вызов принимать, иначе опозорюсь. И тогда остается стрелять в него и не мазать, ведь стоять как Лермонтов против Мартынова и стрелять в воздух... нет, я в самоубийцу играть не хочу. А если грохну мальчишку, потом все одно позору не оберешься и под суд угодишь...
  Полине пришлось принять самое деятельное участие, чтобы расстроить назревавшую дуэль. Она подключила все свои харбинские связи, пришлось даже заплатить, ибо тот прапорщик оказался единственным кормильцем старой матери и больной сестры...
  
  В период с июля по октябрь белогвардейцы сделали очень много, чтобы спровоцировать красных. Они десятки раз обстреливали советские погранзаставы, совершали вылазки через границу, убили и ранили нескольких пограничников, красноармейцев и просто крестьян... В ночь на 17 ноября части отдельной Дальневосточной Армии Блюхера перешли границу и в течении нескольких дней окружили и пленили более девяти тысяч китайских солдат и офицеров. Отряды белогвардейцев тоже проявили себя не с лучшей стороны. Давно уже не ведя постоянной боевой учебы, большинство старых белых бойцов успели растерять свои боевые навыки, а горячая эмигрантская молодежь никогда их и не имела, и потому только зазря гибла. В общем, бойцы РОВС оказались не готовы воевать с хорошо вооруженным и организованным противником. Белогвардейцы имели опорную базу в казачьих поселках Трехречья. Немало тамошних казаков пополнили их отряды. Красные именно Трехречью "уделили" особое внимание. Полностью уничтожить это белогвардейское гнездо - таков был приказ командарма Блюхера...
  
  Савелий Дронов не пошел в сводный казачий отряд, формировавшийся под патронажем РОВС в их станице. Не хотел он больше воевать, да и не верил в успех этой затеи. Но когда красные перешли Аргунь и стали окружать станицу... Посадив свою новую жену ее двух старших детей и прижитого с нею же годовалого сынишку на подводу, и отправив их с прочими бабами и ребятишками по последней не перерезанной дороге, он достал спрятанную на чердаке трехлинейку, мешочек с патронами и залег в придорожной канаве. Вокруг него стали сосредотачиваться остававшиеся в станице казаки, понимая, что если не задержат красных, то их семьям не уйти. Дронов как когда-то в Усть-Каменогорске вновь оказался во главе небольшого отряда человек в двадцать... и они приняли бой с ротой красных. Противник действовал грамотно и умело. Уже через полчаса отряд казачьей самообороны был окружен, а через час в живых оставался только Дронов и еще четыре казака.
  - Идите робята сдаваться, а мне нельзя, у меня с ими давнишний спор, мне пощады не дадут,- говорил Савелий, превозмогая боль в боку и ноге, куда его дважды ранили.
  Один из казаков встал, поднял руки, закричал, что сдается, и тут же не менее десятка пуль сразили, переломили его пополам.
  - Эх, видать, многонько мы их порешили да поранили, раз даже в плен брать не хотят, но не тужите робята все одно...
  Договорить он не успел, сразу две гранаты влетели в канаву, где укрывались последние защитники станицы, начинив осколками и еще живых, и убитых ранее... Последнее, что увидел, придя на короткое время в сознание, вахмистр Дронов, это целящегося прямо ему в глаз красноармейца - добивали всех, кто еще подавал признаки жизни.
  
  Красные убили в Трехречье сотни человек и сожгли, разорили почти все казачьи поселки и станицы вместе с запасами только что убранного зерна, заготовленного сена. Большая часть казаков, бросая скарб побежали к железной дороге и дальше в Харбин, добавляя работы Беженскому комитету. В конце ноябре в калитку дома Решетниковых постучалась измученная женщина, на руках она несла годовалого младенца, рядом мальчик и девочка одиннадцати и двенадцати лет. То была беженка из Трехречья, теперь уже дважды вдова, супруга Савелия Дронова, а младенец на ее руках, его сын. Решетниковых она нашла по бумажке с их адресом, той которую Иван дал своему однополчанину при встрече. Иван и Полина сделали все, чтобы устроить вдову в городе: подыскали жилье, дали денег, старших детей определили в школу, так же Полина лично занялась хлопотами по назначению пособия из средств Беженского комитета.
  
  Потерпев сокрушительное военное поражение, китайское руководство запросило мира, и в декабре 1929 года противоборствующие стороны подписали договор, который восстанавливал права СССР на совладение КВЖД. Отдельным пунктом советская делегация вновь внесла требование немедленно разоружить все русские белогвардейские отряды и прекратить деятельность антисоветских организаций. Китайцы со всем согласились, освободили арестованных совслужащих... но с белогвардейцами, как и до того, борьбу лишь обозначили, ведь большевики для них оставались по-прежнему опасны, а белые, как ни крути - союзники. Так Харбин вновь зажил в "трехмерном пространстве", все вернулось в прежнее русло, успокоилось, и обыватель опять получил возможность относительно сносно существовать, пользуясь моментом, когда активность враждующих сил пошла на спад, и они не очень мешали им жить.
  А что значит жить? Конечно, это, прежде всего, получение от жизни возможных удовольствий, естественных, обывательских, то есть любить, наряжаться, наслаждаться пищей и зрелищами. Для людей не стесненных в средствах Харбин предоставлял все эти возможности, и в первую очередь этим пользовались женщины. Любимым печатным изданием модниц в конце двадцатых годов стал харбинский журнал "Рубеж". То было шикарное иллюстрированное издание с обязательной страничкой новой моды. Естественно Полина стала подписчицей "Рубежа". Как и предполагалось, к середине 20-х годов юбки укоротились до колен, и вошли в моду чулки телесного цвета. Вечерние платья тоже укоротились, туфли приспосабливались под новые быстрые танцы: фокстрот, шимми, чарльстон. Шляпки стали носить с широкими полями, глубоко посаженными на голову, либо шляпы-колокола, полностью закрывающими волосы. Полина пыталась следовать новым веяниям, но, в общем, новая мода ей не нравилась. Да, от короткой юбки и чулок телесного цвета она со своими полными фигурными ногами выиграла, но общий стиль платьев покроя типа "гарсон", созданных с расчетом на худощавых, "безгрудых" женщин, ей явно не шел. Потому она с радостью встретила, начавшийся на рубеже 20-х и 30-х годов очередной "виток" развития мировой моды. Юбки снова начали удлиняться, а угловатый и свободно спадающий стиль "гарсон" сменяется приталенными формами, округлыми плечами, которые соответствовали естественным пропорциям женской фигуры. Все эти перемены обходились модницам довольно дорого. Полина тоже в очередной раз обновила свой гардероб, благо было на что, и было где - в городе работало более семидесяти дамских портных, шивших платья, шубы, пальто и манто на все случаи жизни. Но вот за новыми веяниями в танцах она уже не стремилась поспевать. Фокстрот, в особенности медленный, она в общем освоила достаточно хорошо, но что касается более быстрых шимми и чарльстона, то учиться танцевать их она не спешила. На всех благотворительных балах, организуемых беженским комитетом, эти танцы были не в чести. Здесь по-прежнему главенствовал старый добрый вальс.
  
   25
  
  Для большинства людей покой и семейный уют с возрастом становятся преобладающими ценностями. При этом они сами не замечают этих превращений, позиционируя себя по-прежнему "вчерашними", молодыми, романтическими, готовыми на всякого рода подвиги. Но усталость от прежней, тем более бурной и неспокойной жизни исподволь делает свое дело, неумолимо меняя мировоззрение. Так же Иван с Полиной не заметили, как превратились в стопроцентных обывателей-мещан, несмотря на свою относительную молодость, Ивану в 29-м году исполнилось 34-е, а Полине 32 года. Этому, конечно, во многом способствовало наличие у них определенных денежных средств, приобретение хорошего дома и отсутствие необходимости зарабатывать на жизнь тяжелым, вредным для здоровья трудом.
  Полина по-прежнему являлась сотрудницей Беженского комитета. Иван продолжал служить в фирме Чурина и стал там ценным специалистом, работающим со многими клиентами. В то же время, он продолжал как сочувствующий посещать собрания местного отделения РОВС, казачьего союза, поддерживал связь с земляками-сибирцами, иногда оказывал материальную помощь, но в разумных пределах. А когда его вдруг начинали стыдить, что имея такой дом, он мог бы быть и пощедрее, Иван не стеснялся признавать, что дом куплен не на его деньги, а жены... Ну а дом, он стал самым главным для них, кроме отношений друг с другом. Их заработков вполне хватало, чтобы не залезая в "НЗ" содержать себя, дом, держать прислугу, а также регулярно посещать общественные места отдыха. Что касается прислуги, в своих первых служанках Полина довольно быстро разочаровалась. Нанимаемые русские женщины, выполнявшие обязанности уборщицы и кухарки, Полине не нравились, одна оказалась ленива, другая воровата, третья нечистоплотна... Она много с ними ругалась и сменила до 30-го года четверых, пока Иван не поставил вопрос ребром - надо нанимать китаянку. По совету уехавших в Шанхай знакомых они наняли их бывшую прислугу и не прогадали. Еще совсем молодая женщина была и трудолюбива и честна и чистоплотна, к тому же платить ей приходилось меньше. Вскоре Решетниковы ей уже полностью доверяли.
   Не реже раза в месяц супруги также ходили в оперу, или оперетту, гораздо чаще в кинематограф. Кроме того, Полина покупала много граммофонных пластинок. Она восстановила граммофонный "репертуар", который имелся в доме ее отца в Усть-Бухтарме, в то же время приобретала и новые пластинки. По-прежнему часто они ходили и на балы, которые устраивали различные эмигрантские организации в благотворительных целях, для сбора средств. В организации благотворительных мероприятий, в том числе и балов устраиваемых по эгидой беженского комитета самое активное участие принимала и сама Полина. Ну, а женщины на балах делали то, что делали женщины на подобных мероприятиях во все времена, танцевали, демонстрировали себя и свои наряды, кокетничали. Полина, блистая на тех балах красотой, платьями, украшениями... в то же время забывалась, глушила в себе тоску по родине, переживания за мать, о судьбе которой она так ничего и не знала. Ивану было сложнее, он никогда не любил балов, и ходил туда, так сказать, в качестве сопровождающего жену. Сам он так и не захотел совершенствоваться в искусстве танцев, и потому Полина в основном танцевала с другими... Нет, он не ревновал, вернее с годами это чувство у него как-то притупилось и вовсе не от того, что он стал прохладнее к жене. Он просто никогда не сомневался в ней, а со временем как-то уже спокойнее стал реагировать на такие ранее не очень приятные для него картины, как рука постороннего мужчины на талии Полины во время танца, или рассматривание, откровенное или украдкой, ее декольтированной груди и плеч. Он отлично понимал, что жена просто не могла без этого, балов, театра, кинематографа... без чего он вполне мог бы обойтись. Позволяя, таким образом, ей хоть на время забыться, сам Иван все эти годы лишь волевым усилием гасил собственную тревогу, вызванную полным неведением о судьбе родителей.
  
  Несмотря на военные столкновения осенью 29 года, Харбин продолжал жить, как и прежде, своими внутренними заботами. На Крещение опять по традиции состоялся грандиозный крестный ход, в театре, опере, оперетте, цирке гастролировали заезжие и местные труппы, в советских школах детей учили по-советски, в гимназиях-лицеях, коммерческом училище, по старому, по-русски. А когда наступало жаркое и влажное маньчжурское лето горожане устремлялись за реку, в Затон и на остров Крестовый, там располагались дачи и песчаные пляжи, любимые места отдыха русских харбинцев.
  Лечение Полины уже продолжавшееся семь лет, пока не давало результатов. Она чувствовала себя совершенно здоровой, но забеременеть никак не могла. Один из врачей посоветовал ей принимать грязевые ванны. Грязь, то есть ил реки Сунгари, обладала лечебными свойствами. Летом купальщики обмазывались им с головы до ног и многие утверждали, что это сильно помогало в преодолении некоторых недугов. Так или иначе, но в городе бытовало устойчивое мнение, что грязевые ванны из сунгарийского ила помогают от многих болезней, в том числе и от женских. Иван с Полиной в самые жаркие выходные дни доезжали на извозчике до яхт-клуба, нанимали лодочника и переправлялись на остров Крестовый, где купались и загорали. Полина не столько купалась, сколько как и большинство прочих женщин демонстрировала купальный костюм. Здесь она тоже отводила душу. Полноводная Сунгари, ее стремительное течение напоминали ей родной Иртыш. Вот только в отличие от чистой иртышской воды, в Сунгари летом вода несла в себе множество желтоватых частиц всевозможного грунта, лёсса, которые запросто могли забить носоглотку. Потому неопытному пловцу заплывать далеко было опасно. Но Иван пловец был отменный. В детстве он переплывал Иртыш в районе Усть-Бухтармы туда и обратно, в Омске, будучи кадетом, наперегонки ту же, но куда более широкую реку. Полина плавать почти не умела, но показывать этого не хотела, а предпочитала с берега предупреждать мужа, чтобы не заплывал далеко, был осторожнее, а если он все-таки заплывал, потом дома устраивала ему сцены. Там она видела как мужчины, а иной раз и не особо стесняющиеся посторонних женщины обмазывали себя речной грязью, но самой последовать их примеру она и не думала. И вот, когда доктор посоветовал ей сделать то же - а вдруг поможет... Она уже готова была и это сделать, но только не при посторонних. По данной причине летом тридцатогого года они сняли дачу в Затоне, на противоположном от города левом берегу Сунгари.
  Еще в 1928 году в Харбине пустили первую трамвайную линию. Именно на трамвае теперь Иван и Полина добирались до Пристани. По ту сторону реки маячили густая зелень островов и дачной полосы Затона. Спускались с высокого берега по лестнице. На берегу группами стояли китайские и русские лодочники. Они зазывали пассажиров еще издали. Но Иван сразу примечает названия, написанные на бортах лодок, выбирает русские. На одной из лодок надпись "Зорька".
  - Перевезешь, служивый?- обращается к среднего роста кривоногому мужику в выцвевшей фуражке с синим околышем.
  - Отчего ж, вашьбродь, садитесь и супругу вот... - казак сразу распознает бывшего офицера и старается угодить, чтобы не дай Бог не упустить клиентов - конкуренция на перевозе высока.
  Обычно в лодку сажают по пять шесть человек, но лодочников сейчас больше чем пассажиров. Потому казак не ждет больше никого, торопиться перевезти этого по всему не бедного бывшего офицера и его красивую жену в добротных платье и шляпе, в надежде на щедрую оплату за быстрый и комфортный перевоз.
  - Ты братец, оренбуржец?- спрашивает Иван, когда лодка уже отплыла достаточно далеко от берега.
  - Так точно!- с готовностью отвечает казак, не переставая сноровисто работать веслами.
  - Сюда-то как попал, из Забайкалья?
  - Нее... я из Кульджи... Как атамана нашего Дутова Александра Ильича красные лазутчики порешили, ну так мы покумекали с одностаничниками, да вот все сюда в Харбин и подалися. Три года добирались, насилу дошли. Потом и здесь бедовали. Я, и вагоны разгружал, и лес валил... А потом вот сюды, на перевоз подалси... Здесь оно получче, на реке-то. А вы вашбродь, где с большевиками воевать изволили?
  - У Анненкова... рядом с вами был.
  Лодочник чуть не сбился с ритма, услышав это, и со странно изменившемся выражением посмотрел на Ивана, а потом и на Полину, сидевшую на корме и отрешенно любовавшуюся видом города с середины реки. Вид отсюда открывался живописный. Во всю ширь панорама озелененной набережной с громадой красного здания Сунгарийских мельниц, ажурными пролетами железнодорожного моста, красавцем яхт-клубом, похожим на стоящий у причала белоснежный лайнер. Завороженная этой красотой, Полина не прислушивалась к разговору мужа и лодочника, и потому не ощутила смену его настроения и тональности.
  - И кем же ты там был, у Анненкова-то?- резко сменил тон и перешел на ты лодочник, недобро сверкнув глазами.
  - Полком командовал,- по-прежнему доброжелательно отвечал Иван, тоже не уловив смену настроения собеседника.
  - Случаем не атаманским?- в вопросе звучала явная неприязнь
  - Да нет... Я ведь с Бухтарминской линии, и полком своим командовал третьеотдельским он Усть-Каменогорским назывался.
  - Понятно,- вроде бы как с облегчением произнес лодочник, и вновь заработал веслами, угрюмо глядя в сторону.
  - А что у тебя кто-то из родственников или знакомых служил у Анненкова в Атаманском полку?- не мог понять реакции оренбуржца Иван.
  - Упаси Бог... У меня брат у Анненкова служил, в Оренбургском полку. Когда мы со станицы своей отступали с Дутовым, так его жена с двумя детишками ко мне пристала, дескать, все одно пропадать, возьми с собой в Семиречье. Ну, я их и взял вместе со своей семьей... Знать бы, чем кончится, так лучше бы под большевиками мучились, может живы бы были. А так через киргизскую степь прошли чуть живые и к вам пристали, а у нас тиф страшенный, да ты сам, наверное, помнишь, ну брата жена от меня отстала, и к брату в вашу дивизию подалась. Говорили мне, что у вас к бабам плохо относятся, как к собакам, озорников много, и атаман ваш тот еще гусь был. Не послушала, уж очень к брату хотела, да и боялась за детей, что тифом заразятся. Брат мой ведь тоже у Анненкова в офицеры вышел, хорунжим был... Зарубили их всех, и брата и жену его и детей их, ваши атаманцы зарубили. Помнишь, наверное, то там где-то уже почти на границе случилось?
  - Помню... - опустив глаза, будто виноватый, тихо ответил Иван.
  - А ты, я гляжу, тут неплохо устроился,- по-прежнему неприязненно расспрашивал лодочник.
  - Да... повезло... понимаешь, я сумел на службу устроиться, к самому Чурину,- счел нужным хоть как-то объяснить свое благосостояние Иван.
  - А, ну тогда понятное дело... У Чурина хорошо, он неплохо плотит...
  - Да... жить можно,- Иван продолжал испытывать какую-то неловкость за то, что ему вот так повезло.
  - Ты в чине-то, каком был? Раз полком командовал, неужто полковник, вроде по твоим годам не должно быть, хотя у вас тама как грибы росли, сам-то ваш вона в тридцать лет генералом стал.
  - Да нет, есаул я.
  - А... тогда понятно. Тута среди наших лодочников тожа есаул один был, а уж хорунжих и сотников, и в извозчиках, и энтих на такси шоферов почтишто как нашего брата рядового. Даа, есаул, повезло тебе, и сам вона чистый ходишь, и жену в аккурате содержишь,- в словах лодочника сквозила явная зависть, которую почувствовала даже Полина, она перестала обозревать красоты сунгарийского побережья, почуяв к тому же на себе взгляд лодочника словно "раздевавший" ее...
  Иван рассчитался щедро, спеша поскорее расстаться с этим вдруг нежданно-негаданно ставшим для него враждебно-завистливым человеком. Когда они уже шли по расползшимся, от еще утром прошедшего проливного дождя, улицам дачного поселка, к снимаемой ими небольшой дощатой избушке с маленьким участком земли возле нее, Полина спросила Ивана, что произошло меж ним и лодочником.
  - Дутовец он, а брат его хорунжим у Анненкова служил в оренбургском полку. Помнишь, когда в "Орлином гнезде" атаманцев казнили, которые оренбургских офицеров с их женами... Ну, так вот брата его тогда те атаманцы с женой и детьми там зарубили.
  Полина, вычеркнувшая из памяти те страшные дни, сейчас была вынуждена все вспомнить.
  
  В маленьком саду при даче имелся летний душ. Сюда с реки на тачке Иван в бидонах возил целебную речную грязь. Полина закрывалась в душе, раздевалась, обмазывалась, и где-то на четверть часа превращалась в негритянку. Иногда в ней просыпалось прежнее девичье озорство и она, убедившись, что со стороны никто не смотрит, выходила из душа как была...
  - Ну, как я тебе в таком наряде?- игриво спрашивала она Ивана.
  - Замечательно, еще лицо намазать, да на голову какую-нибудь корзину и прямо женщина из племени африканского.
  Полина при этом начинала изображать нечто похожее на фокстротные движения... Иван, естественно, "заводился":
  - Иди-ка, смывай с себя все скорее, а то я не выдержу и тебя прямо такую...
  Полина со смехом убегала в душ и там смывала грязь, приводила себя в порядок и появлялась уже в халате. После чего они шли в свою маленькую дачку... Увы, и грязелечение, в том 30-м году не помогло Полине, она так и не забеременела.
  
   26
  
  Едва Беженский комитет успел оказать помощь в обустройстве беженцам-казакам из разоренного Трехречья, как в осень 1930 года пошел беженец-крестьянин из СССР, из Амурской и Хабаровской областей. Они бежали от насильственной коллективизации. Как и предвидел сослуживец Ивана, ездивший по делам фирмы в Москву, в руководстве компартии во второй половине двадцатых годов развернулась борьба за власть, и к тридцатому году обозначилось явное преимущество группировки, которую возглавлял Сталин. Он сумел поставить на большинство ключевых постов "своих" людей и одного за другим "убирал" основных конкурентов. Первым делом он избавился от Троцкого, которого выдворил из страны. Он бы его конечно с удовольствием просто физически уничтожил, но пока что такой всеобъемлющей властью не обладал. Одновременно руководство партии решило, что советская власть достаточно окрепла, и пришло время отказаться от НЕПа и приступить к экономическим и социальным экспериментам. Здесь первым делом планировалось провести всеобщую коллективизацию сельского хозяйства, то есть уничтожить единоличное крестьянство как класс, а наиболее хозяйственных и зажиточных мужиков раскулачить, то есть ограбить, выселить, а на взятые таким образом в деревне средства провести индустриализацию, имея конечной целью наращивание оборонного потенциала страны...
  
  Пребывающие в Харбин беженцы, почти все обращались в Беженский комитет, где с ними беседовали его сотрудники. Многие беженцы стремились попасть на беседу к Полине. Им почему-то казалось, что именно эта красивая, модно завитая сотрудница более других проникнется их бедственным положением, ибо по ее внешнему виду создавалось впечатление, что сама она, никогда не голодала, ни от кого не бегала, и никакой грязи не касалась. Они думали, так испугать эту неженку рассказами о раскулачивании, что она расчувствовавшись, выпишет им большое пособие. Но когда начиналась беседа... беженцы бывали крайне удивлены, когда эта барынька с накрашенными губами, ухоженными ручками с наманикюренными ногтями вдруг задавала такие вопросы, о которых, казалось бы, и понятия иметь не должна. Сколько и какой скотины с собой пригнали, есть ли лошади, сколько взрослых мужчин в семье и какими профессиями они владеют, сколько детей, каково состояние здоровья, болел ли кто из семьи тифом, умеют ли читать и писать?... Тут же Полина предлагала возможности устройства на работу, сезонную, косить траву, в прислуги, грузчики, землекопы, в наемные сельхозрабочие на хутора в полосе отчуждения КВЖД. Полина за время работы в комитете выслушала столько исповедей, как искренних, так и вымышленных, в том числе и о раскулачивании на Дальнем Востоке, что когда в 31-м году до Харбина добрались таковые из Семиречья и Бухтарминского края, она уже имела вполне конкретное понятие, что такое коллективизация, проводимая в СССР. И все равно про организацию колхоза в Усть-Бухтарме и о судьбе оставшихся там родственников она без содрогания слушать не могла.
  Беженцы Коротаевы являлись крестьянами-новоселами. Они перебрались в Усть-Бухтарму после суда и конфискации имущества казаков, причастных к разгону и расстрелу питерских коммунаров. Их же собственная деревня полностью сгорела во время Большенарымского восстания. В станице им предоставили во владение бывший дом начальника Усть-Бухтарминской колчаковской милиции Щербакова. Станицу намеренно заселяли новоселами, стремясь как можно сильнее "разбавить" казачье население. У Коротаевых в семье имелось три взрослых сына, все работники. И дом им достался хороший, крепкий с многочисленными хозяйственными постройками. Коротаевы, воспользовавшись объявлением НЭПа, много сеяли пшеницы и ячменя, довольно быстро смогли разбогатеть, завели стадо коров, прикупили полуразрушенную мельницу, стали вывозить хлеб и мясо на продажу в Усть-Каменогорск... В общем, ко времени, когда НЭП прикрыли Коротаевы уже из трудящихся крестьян превратились в самых что ни на есть кулаков. Естественно, вступать в колхоз и отдавать нажитое они отказались, и их так же естественно раскулачили. И все бы ничего, да средний сын не выдержал увода со двора его любимого коня, которого он вырастил с жеребячего возраста, кормя как младенца молоком из бутылки с соской. Пошел и в сердцах поджег сельсовет, то есть бывшее станичное правление, когда там проходило заседание. Когда же пришли его брать, за него вступились братья и в драке убили милиционера... Ну, что тут... тут уж всем пропадать. Сам глава семейства проявил решительность, взял на себя команду. Побежали в крепость в обобществленную колхозную конюшню, пугнули сторожа, вывели всех своих лошадей, запрягли телеги, покидали какие успели пожитки, и умчались. Самое удивительное, что им вооруженным, решительным, озверевшим от уже пролитой крови четверым мужикам никто не мешал, соседи заняли нейтральную позицию, гарнизон в станице уже не стоял, а местные милиционеры и коммунисты, оробев, не решились загородить им дорогу. За ними, конечно, послали погоню, и чтобы уйти беглецам пришлось бросить почти весь скарб, выпрячь лошадей, посадить верхом баб и детей, а мужикам вести лошадей в поводу и тайными тропами по высокогорью пробираться к границе. Им повезло, да и одной семье легче и затеряться в горах, и просочиться через границу. Из-за одной же не будут поднимать полки, усиливать режим охраны границы, охраняемую тогда еще не очень строго.
  В Китае Коротаевы осели в Кульдже, в тамошней русской общине. Но прижиться среди белых, казаков, им новоселам, поддерживавшим в гражданскую войну Советы, было сложно. Потому дружное работящее семейство, заработав уже там некоторое количество китайских денег, тоже устремилось через весь Китай в Харбин, надеясь обустроиться там. В Харбине старший Коротаев, смекнул, что им, как пострадавшим от советской власти, вполне можно попробовать получить ссуду от беженского комитета. За время путешествия через Китай сбережения их, понятное дело, истощились. Уже в здании комитета Коротаев узнал, что одна из "барышень" занимающихся беженцами дочь бывшего станичного атамана Усть-Бухтармы и специально записался на прием к "землячке"...
  Про бывших "беляков" в Усть-Бухтарме в те годы судачили много, тем более о бывшем станичном атамане, потому старший Коростелев был в курсе печальной судьбы Тихона Никитича и его жены. Так Полина, наконец, узнала, что ее мать умерла еще десять лет назад, ненамного пережив отца, и похоронена неизвестно где. Узнала, что все эти годы казаков, принимавших участие в гражданской войне на стороне белых, потихоньку забирали и судили, семьи выселяли, дома и имущество конфисковывали, и что в станице сейчас уже более двух третей не казачье население. И на этом большевики не остановились, уже в коллективизацию казаков раскулачивали независимо от достатка, разве что успевших в коммунисты вступить, или совсем обедневших не трогали, а раскулаченных высылали куда-то на Север. Рассказал Коротаев, что в доме ее родителей сделали поселковый клуб и библиотеку... И еще одна новость крайне удивила Полину. Коротаев поведал, что во главе Усть-Бухтарминского колхоза поставили не кого иного, как их бывшего батрака Танабая, который несколько лет назад вновь поселился в Усть-Бухтарме, привез с собой жену-киргизку и маленького сына. В сельсовете его приветили, уговорили вступить в партию, и вот он уже оказался во главе первого колхоза в Усть-Бухтарме.
  Полина не прониклась жалостью к этому беженцу из ее родным мест, разговаривала, с трудом сдерживая неприязнь. И все же она пересилила себя, осталась внешне вежливой, чтобы расспросить и узнать все. Расспросила и о свекре со свекровью, узнала об их кончине, и о том, что в освободившийся дом, как обычно заселили молодую семью новосела-активиста....Полина не оправдала надежд Коротаевых, ссуду они получили мизерную, и работу она им подыскала грязную и малооплачиваемую. Обидевшись, они больше не заглядывали в Беженский комитет.
  Так же, как в свое время Иван с душевной болью сообщал Полине трагические известия, так теперь и она должна была поведать ему горестные вести о его родителях. Как это сделать, чтобы доставить меньше боли любимому человеку? Разве есть такие "рецепты"?... Иван воспринял известие о родителях очень тяжело. Он вышел во двор, и более получаса беспрерывно курил, что случалось с ним крайне редко, ибо курильщиком он так и не стал...
  
  1932 год стал годом коренных изменений в жизни Харбина. Но первые веяния тех грядущих кардинальных изменений стали ощущаться еще в предшествующем году. Япония стремясь к лидерству во всей восточной Азии стала проводить агрессивную внешнюю политику. Одним из направлений той агрессии являлся северо-восточный Китай, Маньчжурия, занимавшая выгодное стратегическое положение на случай войны с СССР и обладавшая немалыми запасами сырьевых ресурсов. В начале сентября 1931 года японские войска неспешно, планомерно приступили к захвату Маньчжурии. Китайская армия не смогла оказать какого либо эффективного сопротивления. Естественно в Харбине начало японского наступления вызвало панику - все ждали боев и бомбежек.. И действительно 26 сентября в небе над городом появился японский самолет... Но он вместо бомб разбросал листовки на русском языке. В них командующий японской Квантунской армии успокаивал именно русское население. Он объявлял, что собирается наказать только китайцев, а русским беспокоиться нечего. Тем не менее, листовки мало кого успокоили как среди "белых", так и среди "красных". Конец года прошел в тревожных ожиданиях, потому что японцы захватывая город за городом, все ближе подходили к Харбину. При такой нестабильной ситуации, конечно, стало не до праздников и веселия. Дошло до того, что высшее православное духовенство города отменило, проводимый до того одиннадцать лет кряду крестный ход на праздник Крещения Господня.
  Японцы вошли в Харбин пятого февраля 1932 года без боя. На заседании харбинского отделения РОВС срочно приняли решение организовать в честь японцев манифестацию, дабы убедить их в полной лояльности русских "белых". Когда Иван придя домой сказал об этом жене... Полина не выразила восторга, заявив, что и сама не пойдет и его не пустит. Впрочем, Иван и сам особо не рвался и потому состоявшаяся таки восьмого февраля демонстрация, инспирированная активистами РОВС прошла без участия Решетниковых. Естественно, в отличие от "белых", "красные" русские, совслужащие КВЖД приходу японцев не обрадовались, но "сидели тихо". А советское руководство дороги так же втихаря стало перегонять подвижной железнодорожный состав в СССР. Естественно это не укрылось от глаз японцев, и они выразили соответствующее недовольство. Данным обстоятельством не преминули воспользоваться наиболее агрессивные "белые" и стали по своему активно помогать японцам. Они вновь объявили "кулачную" войну своим заклятым врагам, нападали на совслужащих, особенно доставалось комсомольцам и даже избивали консульских работников. Как и ожидалось, японцы на все эти бесчинства смотрели сквозь пальцы, хотя во всем остальном установили в городе довольно строгий внешний порядок. Они, правда, как бы взирали на жизнь города со стороны, не окунаясь в ее "глубины". Потому, казалось, все постепенно успокоиться и войдет в прежнюю колею. Немалый процент "белых", как и Решетниковы, придерживались позиции, которую обозначили работодатели Полины, руководство Беженского комитета. Оно в отличие от РОВС заняло строго нейтральную позицию и решительно воздержалось от всяких заявлений и демонстраций, руководствуясь аполитичным лозунгом: независимо ни от кого, по мере сил и возможности работать на пользу русских людей, оказавшихся на чужбине.
  В том же 1932 году в Харбине случилось чрезвычайное событие, которое отодвинуло на второй план все остальное - на город обрушилось наводнение невиданной силы. Вообще-то Сунгари подтапливала город едва ли не ежегодно, но в июне тридцать второго года случилось настоящее стихийное бедствие. Река разлилась местами до двадцати километров в ширину и затопила все низинные предместья и районы Харбина. В первую очередь под водой оказались прибрежная торговая часть города - Пристань с его главной улицей Китайской. Здесь затопло все дома до уровня первого этажа, а одноэтажные по самые крыши. Жители едва успевали бежать в незатопленные районы города, а обитатели первых этажей и подвалов срочно перебирались на верхние этажи. В течении почти двух месяцев в затопленных районах не курсировали автомобили, автобусы и трамваи, а единственным видом транспорта стали лодки. Только на них можно было перемещаться от дома к дому из района в район, добираться до магазинов. Владельцы квартир на верхних этажах сразу воспользовались ситуацией и резко "задрали" цены на снимаемое жилье, потому как беженцам с нижних этажей не оставалось выбора, ибо только в ближайшую верхнюю квартиру они могли перенести хоть какую-то часть своего домашнего скарба и спасти его от воды. Естественно жизнь в то лето сильно осложнилась, и вся та суета и перипетии, что еще месяц-два назад занимала умы и чаяния харбинцев, их уже совсем не волновали.
  
  До Нового города, расположенного на возвышенности, вода не дошла, и дом Решетниковых не пострадал. Но и жители этого района не избежали общего для всех харбинцев дискомфорта, пока вода стояла в низинной части города. Затопленными оказались не только Пристань с Китайской улицей и прилегающие к ней переулки, то есть район расселения относительно состоятельных жителей. Затопило и район Сунгарийского городка, именуемый в просторечии Нахаловкой, населенный преимущественно русским люмпеном. И самый тяжелый удар стихия нанесла по Фудзядяну, где проживала большая часть неимущего китайского населения. Именно стотысячное население Фудздяна, спасаясь от воды, устремилось в район Нового города. Китайцы устраивались под открытым небом, ставили палатки и сооружали шалаши-времянки прямо на газонах, тротуарах, вблизи свалок. Особенно любили прислоняться к добротным деревянным заборам, дабы иметь хотя бы с одной стороны надежную защиту от ветра...
  Полина не на шутку перепугалась, когда в один прекрасный день обнаружила возле их забора временные жилища не менее чем двух десятков китайских семейств. Как по мановению волшебной палочки тихие, аккуратные, чистые улицы Нового города стали суетными, многоголосыми, грязными. Казалось теперь здесь повсюду, куда ни глянь, китайцы с их многочисленными детьми. Полина, воспользовавшись тем, что в связи со стихийным бедствием деятельность Беженского комитета стала менее интенсивной, безвылазно сидела дома, боясь, что их ограбят. Иван, увы, не мог себе этого позволить и, как и прежде, ходил на службу, вернее добирался до нее на лодке, ибо первый этаж их конторы оказался затопленным и все отделы и службы перебрались на второй. Впрочем, для хозяев домовладений не попавших под затопление куда большую опасность нежели китайцы представляли менее многочисленные, но кауда более наглые беженцы из Нахаловки. Если для большинства китайцев, даже нищих, все же взять чужое означало переступить через некие морально-религиозные нормы, то для русского люмпена, хоть для взрослого, хоть для подростка или ребенка это было проще простого, все равно что высморкаться. Ратниковы понимали, что их большой и добротный дом, в условиях вызванной наводнением полуанархии, являлся слишком притягательным объектом для всякого рода воров...
  Выход из создавшегося положения подсказала приходящая прислуга Решетниковых, китаянка Ли, проживавшая как раз в Фудзядяне. Она сделала Полине взаимовыгодное предложение:
  - Хозяйка! Давай мой семья, отец, мать, брат и жена его, ваш сад жить будем, пока вода большой и наш дом там остался. Мы твой брать не будем... как я твой не брать. Мы дом сторож будем. А то нам на дорога жить совсем плоха...
  Полина посоветовалась с Иваном, и они решили пустить за свой забор эту китайскую семью и поселить в сарае для дров. Дрова там хранились на случай выхода из строя центрального отопления, чтобы топить имеющуюся в доме печку. За те два года, что у них работала Ли, они успели убедиться в абсолютной честности этой женщины, которая дорожила местом, ибо копила деньги на приданное. Таким образом, все решилось к обоюдному удовольствию. Китайская семья долго благодарила "русски господа", ибо жить в шалаше на улице, где по ночам со стороны разлившейся реки тянуло сыростью, было очень неуютно, особенно для стариков, которые уже едва не хворали. Обязанности сторожей родственники прислуги выполняли отлично, так что теперь не только Иван, но и Полина могла отлучиться, как в магазин или еще куда, так и к себе на службу. Ли имела доступ в их дом и знала, что где лежит у хозяев, в том числе ценности, но из дома ни разу ничего не пропало, даже маленькой серебряной ложки. Когда вода спала родственники Ли не смогли сразу вернуться в Фудзядян. Их дом пребывал в таком состоянии, что в нем и жить едва ли можно было, а уж зимовать никак. Решетниковы не могли не помочь так услужившим им людям и предложили деньги на ремонт. Ли с радостью приняла дар, ибо хозяева избавили ее от необходимости отдать для ремонта своего жилища большую часть скопленных ею на приданное денег.
  Приютив семейство своей прислуги, Решетниковы не только помогли им переждать наводнение, но и не позволили им же, оставшись среди массы прочих беженцев на улице, подхватить холеру. Из-за большой скученности, антисанитарии именно среди беженцев из Фудзядяна где-то в конце июля - начале августа, когда вода уже стала отступать, вспыхнула эпидемия. То было еще одно страшное бедствие, обрушившееся на жителей города в том несчастном году. Погибшие от холеры по числу намного превысили относительно немногочисленные жертвы наводнения. В основном заболевали и гибли китайцы. Городские медики своевременно отреагировали на очередную грозящую городу опасность. В больницах и медпункта Харбина в подавляющем большинстве работали русские врачи. То были как старые опытные медицинские работники, в том числе и военные врачи бежавшие от большевиков, и их молодые, но в совершенстве овладевшие специальностью, ученики. Они не допустили, чтобы город превратился в холерный ад. В короткий срок была проведена почти поголовная вакцинация. Русские харбинцы, как более дисциплинированные и грамотные, почти все сами, добровольно сделали привики, как себе так и детям. С китайцами дело обстояло сложнее, их пришлось прививать чуть не силком с помощью китайской же полиции. Именно благодаря полиции, которая без особых церемоний выполняла все указания русских врачей и буквально вылавливала уклоняющихся от вакцинации, удалось избежать массовой эпидемии. Японцы на все это взирали опять-таки со стороны, отгородившись от населения военными кордонами и по своему обыкновению во все эти хлопоты совершенно не вмешиваясь, не помогали... но и не мешали.
  Вода окончательно спала во второй половине августа и стал очевиден не только ущерб, нанесенный жилому фонду, но и разрушения на затопленных участках железной дороги - кормилице города. Тем не менее, до конца года руководство города и КВЖД сумели ликвидировать все последствия разбушевавшейся стихии. То был редкий период, когда все основные социумы города не конфликтовали, а работали рука об руку: и "белые", и "красные", и китайцы. Сам же факт успешной борьбы со стихией и ее последствиями, как бы наглядно показал: город населенный столь разными по всем "параметрам" людьми может вообще существовать безо всякой внешней власти.
  А в преддверии Нового года к владыке архиепископу харбинскому пришла делегация китайцев из Фудзядяна. Долго по китайскому обыкновению кланяясь, они потом высказали пожелание всего китайского населения города:
   -... Надо, чтобы русски люди опять зима к воде ходил... Прошлый раз люди к воде не ходил... вода сама к люди пришел...
   Китайцы, воспитанные на единении с природой, видели причину страшных бедствий минувшего года в том, что в январе русские харбинцы не провели свой обычный обряд водосвятия на день Крещения Господня - река обиделась и сама пришла в гости к людям... В 1933 году на Крещение все было как обычно и китайцы не меньше русских радовались крестному ходу. Не пытались запретить его и японцы...
  
   27
  
  В 1932 году был полностью оккупирован весь северо-восточный Китай. Таким образом, японцы отторгли Манчжурию от Китая и образовали марионеточное государство Маньчжоу-го. Свежеиспеченную страна объявили правопреемницей Китая, как совладелицу КВЖД. Не долго думая, японцы стали диктовать свои условия советскому руководству дороги, и если оно артачилось, просто захватывали станции, паровозы, мастерские... Поспорить, стать в "позу", как в диалоге со слабым Китаем, и ввести войска, как в 1929 году, СССР не мог. Война с мощной Японией была самоубийственна для страны, где продолжалась борьба за власть между внутрипартийными группировками, начались глобальные эксперименты по коллективизации и индустриализации. Японцы неуклонно и методично подталкивали советское руководство к продаже своей доли участия в КВЖД Маньжоу-го, то есть фактически Японии. Почти два года шел упорный торг...
  А что обыватель? Как ни странно для рядовых русских харбинцев эти первые годы японского владычества стали куда более спокойными, чем все предыдущее время "троевластия", хотя, конечно, были они далеко не столь сытные. Ведь японцы установили строгий, регламентированный порядок и никаким "варнакам-мазурикам", ни русскому хулиганью, ни китайским хунхузам разгуляться не позволяли, от чего в былые годы обыватель очень страдал. Например, в конце двадцатых - начале тридцатых годов мирный народ особенно сильно "доставали" хунхузы, специализирующиеся на похищениях людей с последующим требованием выкупа за них, или промышлявшая тем же ремеслом банда некоего Корнилова. Таким образом, жизнь русской диаспоры в Харбине катилась по прежней "накатанной" колее. Для русского обывателя-интеллигента, например, гастроли известного артиста были куда значимее политических и экономических перипетий. И в процессе этого, в меру ухабистого, но сглаживаемого различными житейскими "рессорами" пути, на Решетниковых, наконец, снизошла Божья благодать - Полина забеременела. Случилось это во второй половине 1933 года и все, что творилось вне их семьи, супругов уже особо не занимало. Беременность проходила нормально, и в апреле 1934 года Полина благополучно разрешилась девочкой, которую назвали Олей...
  
  Советская часть русской диаспоры в Маньчжурии до нашествия японцев надеялась переждать трудные времена, наступившие на Родине, в Маньчжурии. К тому же советское руководство пошло по стопам царского правительства и организовало относительно неплохие условия работы и жизни на КВЖД, опять же значительно лучшие, чем в самом СССР. В результате, в первую очередь среди местных рабочих и служащих стали преобладать сильные просоветские настроения, побудившие многих принять советское гражданство. К началу 30-х годов количество советских граждан в Маньчжурии превысило число эмигрантов без гражданства. Но не менее ста тысяч человек предпочитали быть именно таковыми, несмотря на то, что с каждым годом процент "белых" влачивших довольно жалкое существование увеличивался. Даже те, кто имел средства в двадцатые годы, либо их проживали, либо разорялись из-за неудачных вложений. Все большее количество эмигрантов опускали руки, сталкиваясь с бесперспективностью жизни. Далеко не все могли уехать в Америку или Австралию, не говоря уж о Европе. Для въезда в те страны необходимо было преодолеть определенный "имущественный барьер". Например, при въезде даже в небогатую Мексику требовалось иметь с собой не менее двухсот долларов наличности на человека, а в Канаду аж пятьсот. Для многих обнищавших к середине тридцатых годов русских эмигрантов этот "барьер" стал непреодолимым. Потому вернуться в Россию, то есть в СССР, казалось выходом из тупика. Особенно подверженная колебаниям интеллигенция буквально "жила на чемоданах". И, в то же время, немало даже обладателей советских паспортов опасались возвращения в СССР, так как харбинские "белые" газеты постоянно печатали информацию о тяжелой жизни в СССР, о раскулачивании и голоде начала 30-х годов... Имел место и некий парадокс. В то время как советская пропагандистская машина призывала под знамена коммунизма все новых приверженцев, советская административная верхушка КВЖД, работники консульства, торгпредства, не упускали возможности насладиться чисто буржуазным бытом, имевшим место в Харбине: роскошные особняки с прислугой, яхты, рестораны, дорогие магазины, ателье...
  Все это, колебания рядовых русских и роскошная жизнь начальства, кончились с укреплением власти японцев. Они не сразу, но где-то уже через полгода-год после наводнения устроили-таки советским харбинцам "веселую" жизнь: аресты, задержания, обвинения в шпионаже. В таких условиях многие готовы были даже отказаться от советского гражданства, или поскорее ехать в Союз, где тоже творилось непонятно что. Нелегко приходилось "красным", а белоэмигрантов, в свою очередь, все сильнее "душили" экономические обстоятельства. Отголоски мирового экономического кризиса привели к тому, что и в Харбине произошел резкий спад деловой активности. Заколебался даже такой столп как фирма "Чурин и Ко". В конце-концов русские хозяева вынуждены были продать ее Гонконг-Шанхайскому банку, принадлежавшему в основном английскому капиталу. Но когда это случилось, особых изменений в деятельности фирмы не произошло, сменилось только высшее руководство, да и то не полностью, а почти все остальные служащие остались на местах. Значительно хуже получилось, когда японцы перестали взирать на экономическую жизнь города со стороны и полностью национализировали фирму. Прежде всего, они уволили всех сотрудников с советскими паспортами, да и остальным постоянно давали понять - кто сейчас здесь хозяин. Иван хоть и удержался на своем месте, но японский диктат переносил на первых порах с определенным трудом. Пожалуй, в городе не осталось ни одного, ни русского, какой бы он ни был "окраски", ни китайца, кто бы не жалел о "старом добром времени", двадцатых годах. Японцы постепенно установили военную диктатуру, которую осуществлял командующий Квантунской армии. Они стали требовать закрытия большинства русских высших учебных заведений, или перевода их на японский язык. Один за другим закрывались русские ВУЗы, которых в Харбине к началу 30-х годов насчитывалось восемь, и преподававшие там профессора оставались без работы. Вынужденно сворачивали свою торговую деятельность и многие русские купцы, сумевшие выстоять даже против экономического кризиса - против японского давления все было бессильно. И логическим завершением всего этого процесса стала продажа в марте 1935 года железной дороги, в которую Россия вбухала немерянные средства, людские и моральные ресурсы - ее продали фактически за бесценок
  После продажи КВЖД совслужащие получили два месяца сроку, чтобы покинуть Манчжурию. Среди них началась настоящая паника. Отлично зная тяжелое материальное положения в СССР, они кинулись впрок закупать всевозможные товары. В то же время бывшие высокопоставленные руководители КВЖД распродавали по бросовым ценам шикарную обстановку своих квартир, антиквариат, библиотеки... Как и ожидалось, не все из совслужащих поехали в СССР, кто сумел сколотить деньги подались совсем в другую сторону, в Шанхай, где либо оседали в тамошней русской колонии, либо уезжали в Америку и Европу. Вместо них на дорогу приходили японцы... и были восстановлены немало бывших служащих из "белых" русских. Любая "медаль" имеет две стороны, так и японская оккупация. В новых условиях некоторые безработные и нищенствующие белоэмигранты вдруг оказались востребованными и не только железнодорожные служащие. Японцы стали морально и главное материально поддерживать военные эмигрантские организации, тот же РОВС. Для всеобъемлющего контроля и руководства русскими эмигрантами под эгидой японцев в декабре 1934 года создали "Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурии" (БРЭМ). Под "зоркое око" БРЭМ попали все без исключения общественные и политические эмигрантские организации, начиная от антисоветского РОВС и кончая аполитичным Беженским комитетом...
  
  Пока дочке не исполнился год Полина кормила грудью, не работала и буквально не отходила от нее боясь, что с этим "божьим даром", так долго ими ожидаемым, может что-то случиться. Но девочка с рождения росла здоровенькой, почти не болела, и постепенно тревога за нее утихала. Подруги-сослуживицы регулярно навещали Полину и держали ее в курсе новостей. Ей в конце-концов наскучило сидеть дома и, несмотря на противодействие мужа, в мае 1935 года она решила вернуться на службу, а заботы о дочурке перепоручить няне, которую собиралась нанять. Но в тот день, когда она после более чем годичного перерыва пошла в свой Беженский комитет "на разведку", вопрос с няней еще решен не был, и дома с Оленькой остался отпросившийся на своей службе Иван... Сидеть с малышкой, начавшей произносить первые слова и делающей пока еще не очень уверенные шаги своими ножками, было в общем-то не трудно: вовремя накормить с ложечки, да вывести гулять, ну иногда поносить на руках, когда дочка особенно настойчиво просилась "на лучки", ну и само-собой при необходимости переодевать. Верная служанка Ли вскоре после наводнения вышла замуж и сама недавно родила, но не желая терять хорошее место, она, договорившись с Полиной, на время своего отсутствия устроила к Решатниковым свою семнадцатилетнюю двоюродную сестру, такую же честную и работящую, как она сама. Сяо, так звали эту девушку, в свою очередь всячески пыталась понравиться хозяевам, выказывая явное желание ухаживать за их маленькой дочкой. Вне всякого сомнения, она хотела, чтобы после возвращения сестры, Решетниковы ее наняли в качестве няньки...
  В тот день Сяо сходила на базар за продуктами, потом занималась уборкой и приготовлением обеда, ненавязчиво давая понять Ивану, что и с ребенком с удовольствием займется. Но тот "заинструктированный" женой: "от Оленьки ни на шаг", не решился отдать ребенка на попечение молодой прислуги, хоть до того сама Полина неоднократно доверяла Сяо дочку, и та показала себя заботливой нянькой. Иван думал, что жена вернется домой где-то к обеду, но ее не было. И после обеда она не появилась. Сяо уже приготовила ужин и, распрощавшись до следующего утра, ушла к себе домой в Фудзядян. Иван совершил вечернюю прогулку с дочкой по их двору и саду, прислушиваясь к грохочущим за забором трамваям, надеясь, что Полина приедет именно на этом... Полина появилась лишь после восьми часов вечера уставшая, но в то же время довольная. Выслушав упреки мужа за беспокойство, вызванное ее непонятной задержкой, она, в процессе "контрольного осмотра" дочки, даже не отреагировала на них, правда мимоходом похвалила Ивана за то, что ребенок "сухой" и по всему чувствует себя превосходно. Она тут же быстро и умело укачала до того, казалось, и не собиравшуюся спать малышку, положила ее в кроватку, и только после этого вышла ужинать, одновременно удовлетворяя интерес мужа касательно того, где же она столько времени пропадала:
  - Ох, Вань, где я только не была, и с кем только не встречалась. И в комитете была, и к сослуживицам домой приходилось ездить, потому как многие уже в комитете не служат, и обедала у знакомых. Зато все, что хотела узнала. А изменений за то время, что я дома сидела, произошло столько - в голове не умещаются. Потому и задержаться так пришлось.
  - А ты все и не умещай, ты мне скажи главное, будет ваш Беженский комитет функционировать, разгоняют его японцы или нет, верны те сведения, или просто так слухи?- нетерпеливо спросил Иван, явно не собираясь выслушивать слишком пространные объяснения жены, ибо уже не злился на жену, а просто смотрел на нее и...
  Полина после родов и последовавшего потом вынужденного сидения дома так раздобрела, что теперь как никогда ранее "художественной пышностью" тела напоминала свою мать. Видя, что мужа явно радуют эти ее превращения, она выказывала притворное недовольство, что теперь ей придется в очередной раз обновлять гардероб. Вот и утром, одеваясь для выхода в город в свое "рабочее" платье, Полина отметила, что то буквально "трещит" на бедрах и груди. Правда про то, что буквально весь день она "ловила" красноречивые взгляды мужчин, которых притягивали именно эти, наиболее туго обтянутые места... про это она мужу не стала говорить. Даже совсем чуть-чуть окунувшись в свою прежнюю харбинскую жизнь, она поняла, что не сможет больше сидеть дома, ее неудержимо тянуло туда, к общению, магазинам, балам, кинематографу, театрам... службе.
  
  - Никто никого официально не разгоняет, но скорее всего Беженский комитет действительно скоро прикажет долго жить. Да, и наш председатель Колокольников подал в отставку, после того как японцы потребовали от него, чтобы комитет зарегистрировался в БРЭМ...
  Несмотря на вроде бы сквозившее в словах жены сожаление, никакого упаднического настроения Иван у нее не наблюдал. И он отлично научившийся "чувствовать" ее, сделал безошибочный вывод:
  - Насколько я понял, ты уже нашла выход из создавшейся ситуации?
  - Не я... мне его мои сослуживицы подсказали. Кстати помнишь, я тебя просила поподробнее разузнать про БРЭМ?- Полина допила свой чай и окончательно насытившись, неожиданно широко улыбнулась и с удовольствием потянулась, показывая что очень довольна результатами прошедшего дня.
  - Помню, сейчас кто только про него не судачит, про этот БРЭМ. Говорят, японцы его специально организовали, чтобы на всех русских здесь этакую уздечку накинуть и управлять. Китайцев они вон в открытую давят, а с нами хитрее хотят, через БРЭМ. А ты не туда ли собралась на службу поступать?- удивленно спросил Иван.- Не советую Поля. По себе знаю, с япошками тяжело ладить, это не китайцы, они себя выше нас считают. Вон даже Колокольников ваш...
  - Ваня, я все понимаю, но к сожалению выбора нет,- Полина решительно перебила мужа.- Почти все функции нашего комитета БРЭМ берет на себя, и главное, финансирование, и городское, и со стороны японцев пойдет туда. Комитету просто нечего будет делать, и его никто не будет финансировать. Это вопрос решенный. Наши из комитета уже многие перебрались в БРЭМ, я с ними разговаривала, и они в один голос мне то же советуют. Там организован специальный отдел, который занимается трудоустройством русских эмигрантов, работой с благотворительными организациями и всем прочим, чем собственно я и занималась в комитете,- неспешно, время от времени, поглядываю через открытую дверь в соседнюю комнату на кроватку дочурки, убеждала она мужа.
  Но Иван вот так сразу не готов был с ней согласиться:
  - А я так думаю, лучше тебе дома сидеть и ни на какую службу не ходить. Запас у нас, слава Богу, еще есть, можешь себе позволить... Вон ребенком занимайся. Тем более, что ты няньку брать никак не решишься.
  - Можешь считать, что я уже решилась. Наймем Сяо, она так хочет к нам в няньки и видно, что Олюшку любит, да и та к ней уже тянется,- легко отбила эту "атаку" Полина.- А если я дома и дальше стану сидеть, то в конце концов просто лопну, и так скоро ни во что не влезу,- она кокетливо скосила глаза на свои туго обтянутые халатом бедра.
  - Ничего, вон мать твоя дома сидела и не лопнула, наоборот, превосходно смотрелась, и ты такая же будешь. А что касается Бюро... Ну, не знаю Поля, как ты с японцами будешь...- вновь начал возражать Иван.
  - Да там почти нет японцев, я специально сегодня подробно расспрашивала тех наших кто там, в Бюро, уже работает. Они просто осуществляют общий патронаж, а конкретно все там решают русские. Во главе Бюро стоит, кстати, военный, генерал-лейтенант Рычков. Что нибудь слышал о нем?
  Иван собрал на лбу морщины и после паузы изрек:
  - При ставке Верховного этих генералов тыловых как блины пекли, чтобы их всех знать... Хотя про этого что-то припоминаю, он кажется за какое-то снабжение отвечал... вроде даже под следствием был за махинации.
  - Да, наплевать кто он. Говорят, он старый и больной и его скоро заменят. А меня, знаешь, кто туда зовет? Мой бывший начальник. Помнишь они с женой у нас в гостях на мои именины в 31-м году были?... Так вот, он уже в том Бюро служит и возглавляет тот самый отдел, который отвечает за благотворительность. Я сегодня с ним встречалась, и он буквально умолял меня идти к нему... Сам же знаешь, что-что а свою работу я знаю. Обещал со временем меня одним из своих заместителей сделать... В общем, Ваня, я поступаю на службу в Бюро, и пожалуйста не отговаривай меня,- вынесла окончательный вердикт Полина.
  - Да уж где мне тебя отговорить, раз ты так решила, то это бесполезно,- безнадежно махнул рукой Иван.
  - Ну, чего ты... не злись. Все будет хорошо, вот увидишь...
  Полина по примеру Ивана иногда, чтобы сгладить последствия подобных спорных ситуаций, прибегала к тому же способу, что и он. И хоть они были уже далеко не юны, но это "средство" срабатывало неизменно. Сейчас она стала ластится к нему, прижиматься, целовать своим излюбленным методом, проникая языком в рот... От этого занятия их оторвала дочурка, громким криком возвещая о своем пробуждении и о том, что она описалась во сне. Полина кинулась к ней, успокоила, переодела, вновь уложила спать...
  Иван успевший "завестись" ждал продолжения. Несмотря на то, что ему уже исполнилось сорок лет, он был крепок, здоров и с неослабевающей силой по-прежнему любил свою жену. Однако, как только дочка заснула и уже он, "перехватив инициативу", стал "приставать" к ней, Полина вдруг воспротивилась, ибо вспомнила нечто для нее очень важное, что узнала при общении с сослуживцами:
  - Ваня!... Подожди, я тебе кое что должна сообщить,- она решительно высвободилась из объятий Ивана.- Представляешь, в конце этого года, или в будущем сюда с гастролями приедет Вертинский,- лицо Полины выражало одновременно восторг и восхищение.- Сначала он в Шанхай приезжает, а потом к нам, в Железнодорожном собрании будет выступать.
  - Ну, что ж, хорошо, сходим, послушаем,- совсем без восторга, а с нарочитой обидой в голосе, что его оторвали от такого приятного занятия из-за какого-то пустяка, отреагировал Иван.
  Но Полина уже, что называется, перестроилась на "другую волну", и говорила только о предстоящих гастролях звезды русской эмигрантской эстрады. Потом она переключилась на то, что наблюдала при сегодняшнем посещении магазинов:
  - Ой Вань, хоть и ты мне говорил и другие про то, что эти совслужащие сейчас в магазинах творят, но пока сама не увидела не поняла, что это такое. Везде очереди, гребут буквально все, продукты, одежду. Сама была свидетельницей, как одна по всему небедная женщина в ювелирном одних колец золотых штук двадцать купила, у часовщика очередь, все по двое-трое часов берут, и ручных, и будильников, и настенных. Фотоаппараты, велосипеды, обувь, отрезы ткани, все в драку, берут, тащат. В бакалее кофе и прочие долгохранящиеся продукты целыми тележками вывозят. В шляпный зашла и тут же вышла, битком забит, в вашем чуринском универсальном такая же картина, в отдел готового платья не смогла пробиться, и все ателье заказами забиты. Так сегодня ничего из одежды на себя и не смогла ни купить, ни заказать. Придется ждать пока эти проглоты в совдепию уедут. Слава Богу немного им тут осталось, через три неделе срок истекает, что им японцы установили... Но меня не это удивляет. Ведь знают же куда едут, что там и есть нечего, и одеть тоже, не знали бы с прилавков так все не мели. Знают, а все одно едут...
   Иван терпеливо переждал все эти "порывы", после чего возобновил свои "поползновения". Впрочем, Полина уже больше не противилась... Обычным ритуалом перед тем как лечь в постель у супругов стало совместное стояние у кроватки дочурки. Полина всякий раз смахивала слезу, видя как Оля тихо посапывает, осеняла ее крестом...
  
   Рождение дочери вдохнуло новый смысл в жизнь Решетниковых. В случившемся они увидели проявление Высшего Промысла. Теперь как никогда прежде верилось, у них все будет озарено светом этой Благодати, что впереди их ждет только счастье, грядут события, которые позволят в конце-концов им и их дочери вернуться на Родину. Как никогда верилось, что Советы вот-вот рухнут, все равно как, перегрызшись за власть, или по-другому, и в России восстановится естественный, такой же как во всем остальном мире порядок вещей. До 35-го года, пока в Харбине ходили советские газеты, они следили как в СССР уничтожали "врагов народа", "вредителей", "кулаков"... и, казалось, Россия от всех внутренних неурядиц и экспериментов должна взорваться и смести эту власть. Иван и Полина, также как и многие другие белоэмигранты, даже читая советские газеты, видели меж строк только то, что хотели видеть. У них не откладывалось в сознании, что по всей стране идет грандиозное строительство в первую очередь предприятий тяжелой индустрии, металлургических, автомобильных, тракторных заводов, закладываются шахты и рудники... Даже известие о том, что в Усть-Каменогорске начато строительство ГЭС и крупнейшего свинцово-цинкового комбината не заострило их внимания. СССР готовился к большой войне, и все строил для этой войны: металлургические и тракторные заводы - для производства танков, свинцово-цинковый комбинат - для отливки пуль. Запускался в зачаточной стадии механизм невиданной в мировой истории гонки вооружений. Этим пронизывалось сознание миллионов людей, целого поколения, чтобы в том сознании не оставалось места ни для чего другого, и в первую очередь, для тихого, мещанского, обывательского... естественного. Но это неестественное было настолько привлекательно, неожиданно, новаторски-свежо, что в тридцатых бесовски-завлекательную бессмысленность всего этого трудно было распознать, как в самом СССР, так и "глядя" из Харбина. Не осознавали этого и Иван с Полиной, они окрыленные рождением дочери, как никогда верили: "Мы вернемся... обязательно вернемся!".
  
   Конец первой книги
  
  
  
  

Оценка: 9.20*10  Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2015