ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Каменев Анатолий Иванович
Береги мать...

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    "Осталось в памяти его последнее напутствие: "Скоро я умру. Оставляю тебя, милый, и мать твою в нужде. Но ты не печалься - Бог не оставит вас. Будь только честным человеком и береги мать, а все остальное само придет. Пожил я довольно. За все благодарю Творца. Только вот жалко, что не дождался твоих офицерских погон"... (А.Деникин)


  
  
  

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ РУССКОГО ОФИЦЕРА

(из библиотеки профессора Анатолия Каменева)

   0x01 graphic
   Сохранить,
   дабы приумножить военную мудрость
   "Бездна неизреченного"...
  
   Мое кредо:
   http://militera.lib.ru/science/kamenev3/index.html
  

0x01 graphic

Гера в повозке, запряженной павлинами

  

А. Деникин

БЕРЕГИ МАТЬ...

(Фрагменты из книги "Путь русского офицера")

  

"Хорошая мать стоит сотни учителей".

Джордж Герберт

Преподаватели

  
   Кто были нашими воспитателями в школе?
   Перебирая в памяти ученические годы, я хочу найти положительные типы среди учительского персонала моего времени и не могу. Это были люди добрые или злые, знающие или незнающие, честные или корыстные, справедливые или пристрастные, но почти все -- только чиновники.
   Отзвонить свои часы, рассказать своими словами по учебнику, задать "отсюда досюда" -- и все. До наших душонок им не было никакого дела. И росли мы сами по себе, вне всякого школьного влияния. Кого воспитывала семья, а кого -- и таких было не мало -- исключительно своя же школьная среда, у которой были свои неписаные законы морали, товарищества и отношения к старшим -- несколько расходившиеся с официальными, но, право же, не всегда плохие.
   Зато типов и фактов анекдотических не перечесть.
  
   Вот учитель немецкого языка, невозможно коверкавший русскую речь. Ни мы его не понимали, ни он нас. На протяжении нескольких часов он поучал нас, что величайший поэт мира есть Клопшток. Так надоел со своим Клопштоком, что слово это стало у нас ругательной кличкой.
  
   Сменивший его другой учитель К. был взяточником. Обращался, бывало, к намеченному ученику:
   -- Вы не успеваете в предмете. Вам необходимо брать у меня частные уроки.
   Условия известны: срок -- месяц; плата -- 25 рублей; время занятий -- два-три раза в неделю по полчаса. Хороший балл в году и на экзамене обеспечен. Дешево!
  
   С таким же предложением К. обратился как-то и ко мне. Я ответил:
   -- Платить нам за уроки нечем. А на тройку я знаю достаточно.
  
   Казалось бы, в крае, подвергавшемся русификации, преподавание русской литературы не только с воспитательной, но хотя бы с пропагандной целью должно было быть поставлено образцово. Между тем наши учителя облекали свой предмет в такую скуку, в такую казенщину, что могли бы отбить не только у поляков, но и у нас, русских, всякую охоту к чтению, если бы не природное влечение к живому слову, если бы не внедренная в нас жажда к самообразованию.
  
   В Ловиче прикладную математику (4 предмета) преподавал В. -- человек больной -- полупаралитик. Не то по природе, не то от болезни -- злой и раздражительный. Приходил в училище редко, никогда не объяснял уроков, а только задавал и спрашивал. При этом без стеснения сыпал единицы и двойки. Наши тетрадки с домашними работами возвращались от него без каких-либо поправок, очевидно не проверенные, и только скрепленные подписью... с росчерком его жены. Начальство знало все это, но закрывало глаза -- учителю не хватало двух или трех лет до полной пенсии.
   Класс наш, наконец, возмутился. Решено было заявить протест, что возложено было на меня. Я, как "пифагор", подвергался меньшему риску от учительского гнева.
  
   Когда В. вошел в класс, я обратился к нему:
   -- Сегодня мы отвечать не можем. Никто нам не объяснил, и мы не понимаем заданного.
   В. накричал, обозвал нас дураками за то, что мы "не понимаем простых вещей", не объяснил, а стал спрашивать. Но отметок в этот день все же не поставил.
  
   Отец одного из моих товарищей, несправедливо недопущенного к экзаменам, Нарбут, подал жалобу попечителю Варшавского учебного округа, нарисовав всю картину оригинального преподавания В. Жалоба была оставлена без последствий, но В. был отстранен от производства выпускных экзаменов, и из Варшавы был прислан для этой цели один из профессоров Варшавского университета. Но так как, паче чаяния, экзамены сошли благополучно, то В. оставили... дослуживать пенсию.
  
   Порядок письменных экзаменов при выпуске был таков: учителя всего округа посылали секретным порядком попечителю проекты экзаменационных тем (или задач) по своим предметам; попечитель избирал основную тему и запасную -- для всех училищ одинаковую -- и пересылал их на места в запечатанных конвертах, которые вскрывались в час экзамена. Экзаменационные работы посылались потом в округ, где, на основании их, начальство судило об успешности преподавания. Случилось так, что два года подряд выпускные работы по "приложению алгебры к геометрии" оказывались неудовлетворительными и вызывали выговоры учителю чистой математики Г. Поэтому Г. сказал одному из моих товарищей, с семьей которого он был в дружеских отношениях:
   -- Хотя это государственное преступление, но я дам тебе для класса проект моего задания. Под одним только условием -- чтобы об этом не знал Я-ский. Я ему не доверяю.
   Должен признаться, что, согласно неписаному кодексу школьной морали, эта неожиданная "помощь" была воспринята нами вовсе не как "преступление", а как средство самозащиты. Тем более что оказана она была не "любимчикам", а всему классу. Совершенно так же школьная мораль расценивала "списывание" и подсказывание, шпаргалки и всякий другой обман учителей, если только он не шел вразрез с интересами других товарищей.
  
   Я-ского, который жил на одной квартире со мной, обойти было, конечно, невозможно, ибо был он порядочный человек и хороший товарищ. Г. ошибался в нем. По поручению класса, мне пришлось долго повозиться с ним, чтобы, не объясняя мотивов, заставить его заняться решением этой задачи.
  
   Но тут возник другой вопрос: имеем ли мы нравственное право воспользоваться такой льготой, если варшавские семиклассники ею не воспользуются и многие могут "срезаться"... Класс решил, что это было бы нечестно. Снарядили в Варшаву тайно посланца, который повидался там со своими приятелями -- тамошними семиклассниками, взял с них ганнибалову клятву о сохранении тайны, передал им задание и благополучно вернулся.
  
   Настал день экзамена. Нас рассадили за отдельные столики, комиссия вскрыла конверт, и учитель написал на доске текст задания.
   Увы! Задача другая и притом, на первый взгляд, очень трудная...
   Читаю условие... Что за чепуха! Нет никакого смысла. Перечитываю еще раз -- конечно, чепуха. Переглядываюсь с "пифагорами". Те глазами и жестами высказывают свое недоумение.
   Встал, подал свой штампованный лист пустым:
   -- Задание составлено неверно.
   За мной -- другие. Члены комиссии давно уже недоуменно беседовали между собою шепотом. Пошли на совещание с директором... Оказалось впоследствии, что чиновник окружной канцелярии при переписке задания пропустил одну строчку, благодаря чему оно потеряло смысл...
   Скоро комиссия вернулась, вскрыла запасной конверт.
   Ура! Задание Г.
   Нечего говорить, что и у нас, и в Варшаве экзамен по "приложению алгебры к геометрии" прошел блестяще, а Г. получил благодарность от окружного начальства.
  
   Веселыми были экзамены по Закону Божию.
   Знали мы предмет неважно. Законоучитель-ксендз, для сохранения лица, расписывал, бывало, программу заранее между выпускными; каждый подготовлял один -- свой билет и отвечал именно по этому билету, а не по тому, который вытаскивал на экзамене. Трудно было начать, и потому изощрялись по-разному:
   -- Прежде чем перейти к событиям... (тема законного билета), необходимо бросить взгляд на... (тема билета незаконного)...
   Председатель комиссии инспектор слушал невнимательно, и все сходило с рук.
  
   Призывает нас, четырех выпускных-православных, отец Елисей и говорит:
   -- Наслышан я, что ксендз на экзамене плутует. Нельзя и нам, православным, ударить в грязь лицом перед римскими католиками. Билет -- билетом, а спрашивать я буду вот что...
   Указал каждому тему.
   -- А потом, будто невзначай, задам еще по вопросу. Вас спрошу: "Не знаете ли, какой двунадесятый праздник предстоит в ближайшее время?" Вы ответите и объясните значение праздника. А вас спрошу: "Не знаете ли -- какого святого память чтит сегодня святая церковь?" . Вы ответите... "А чем примечательна его кончина?" Вы ответите: "Распилен был мучителями деревянной пилой". А вас я спрошу...
  
   Мне достался двунадесятый праздник, и потому все сошло правдоподобно. Но товарищ мой бедный, которому досталось сказание про деревянную пилу, под пронизывающим, насмешливым взглядом инспектора, понявшего инсценировку, краснел, пыхтел и так и не докончил жития.
   Но довольно.
  
   Исключение представлял учитель чистой математики, Александр Зиновьевич Епифанов. Москвич, старообрядец, народник, немного толстовец -- он приехал в наш городишко тотчас по окончании Московского Технического училища, с молодою женой, и сразу привлек к себе внимание всех обитателей. Прислуги они не держали. И когда соседи увидели, что "пани-профэссорова" сама стирает белье и развешивает его на дворе, а "пан-профэссор" выносит ведра во двор в помойную яму (водопровода и канализации в то время не было), то удивлению и осуждению не было границ. А когда рабочие привезли "пану-профэссорови" мебель, и он, после установки, усадил их вместе с собой и женой обедать, об этом говорил весь город, толкуя событие на все лады. Одни решили -- "тронутый", другие, качая голорой, произносили мало понятное слово -- "социалист". А жена жандармского подполковника по секрету передавала моей матери, что над Епифановым установлен негласный надзор...
  
   Епифанов никакой "противоправительственной деятельностью" не занимался и, конечно, никакой "политики" не касался в беседах со своими питомцами. А влиянием на них пользовался большим. В качестве классного наставника, он вникал в нашу жизнь, старался найти причины проступков и неуспешности, помогал советами, защищал от неумеренного гнева инспекторского и умел наказывать и прощать так, что все мы чувствовали справедливость его решений.
  
   Однажды мы -- человека четыре -- зашли к нему на дом за какими-то разъяснениями. Принял радушно, угостил чаем, пригласил заходить вечерами, "когда появятся волнующие вопросы". Заходили не раз. Не морализируя, не навязывая своих мнений, на темы литературные и просто житейские, в свободных спорах, что нам особенно льстило, он незаметно внушал нам понятие о добре, правде, о долге, об отношениях к людям.
   Много добрых семян заложил в молодые души Александр Зиновьевич Епифанов.
  
   Однажды вечером помощник классных наставников, проверяя ученические квартиры, не застал меня и других дома и узнал, что мы находимся у Епифанова. Училищное начальство тотчас же приказало прекратить эти посещения.
  
   Во Влоцлавске Епифанов не ужился. Перевели, помимо желания, в Лович. В Ловиче также не пришелся ко двору. После бурного протеста против поощрявшегося начальством "доносительства", был переведен на низший оклад в Замостье, где находилась тогда не то прогимназия, не то ремесленное училище.
   Дальнейшая судьба его мне неизвестна.
  
   Меня отец не "поучал", не "наставлял". Не в его характере это было. Но все то, что отец рассказывал про себя и про людей, обнаруживало в нем такую душевную ясность, такую прямолинейную, честность, такой яркий протест против всякой человеческой неправды и такое стоическое отношение ко всяким жизненным невзгодам, что все эти разговоры глубоко западали в мою душу.
  
   Невзирая на возраст, был он здоров и крепок. Помню, шли мы с ним как-то по городу и встретили подростка лет пятнадцати, который стоял над тяжелым мешком с мукой и плакал. Снял мешок с плеч, чтобы отдохнуть, а взвалить обратно не мог. Отец поднял мешок, вымазавшись в муке, и тут же схватил... солидную грыжу. Это была первая в жизни болезнь или повреждение, если не считать раны в руку, нанесенной польским косиньером в рукопашной схватке и оставившей довольно глубокий след. Рану отец считал не серьезной и в формуляр не заносил.
  
  

0x01 graphic

  

Больной муж, 1881.

Художник Василий Максимович Максимов

  
   Только последние годы жизни отец стал страдать болями в желудке. Лечиться не на что было, да и не привык он обращаться к врачам. Пользовался несколько лет подряд каким-то народным средством. К весне 1885 года отец не вставал уже с постели; сильные боли и непристанная икота; приглашенный врач определил -- рак в желудке.
   Мать не отходила от постели больного, меня на ночь выдворяли в соседнюю комнату.
  
   Стал отец часто и спокойно говорить о своей близкой смерти, что наполняло мое сердце жгучей болью.
   Осталось в памяти его последнее напутствие:
   -- Скоро я умру. Оставляю тебя, милый, и мать твою в нужде. Но ты не печалься -- Бог не оставит вас. Будь только честным человеком и береги мать, а все остальное само придет. Пожил я довольно. За все благодарю Творца. Только вот жалко, что не дождался твоих офицерских погон...
  
   Шли дни великого поста. Отец часто молился вслух:
   -- Господи, пошли умереть вместе с Тобою...
   В страстную пятницу я был в церкви на выносе плащаницы и пел, по обыкновению, на клиросе. Подходит ко мне знакомый мальчик и говорит:
   -- Иди домой, тебя мать требует.
   Прибежал домой -- отец уже мертв.
  
   Исполнилось желание его -- умереть в страстную пятницу. Самовнушение или милость Божия?
  
   На третий день Пасхи отца похоронили.
   Хор музыкантов 1-го Стрелкового батальона играл похоронный марш; сотня пограничников проводила гроб в могилу тремя ружейными залпами; могилу засыпали землей, и мы с матерью -- жалкие и несчастные в тот день, как никогда -- вернулись в свой осиротевший дом.
   Для могильной плиты приятель отца, ротмистр Ракицкий, составил надпись:
   "В простоте души своей он боялся Бога, любил людей и не помнил зла".
  
   * * *
  
   Со смертью отца материальное положение наше оказалось катастрофическим.
   Мать стала получать пенсию всего 20 руб. в месяц. Пришлось мне, хотя я и сам был тогда еще юн и не тверд в науках, репетировать двух второклассников. За два урока получал 12 руб. в месяц. Никакого влечения к педагогической деятельности я не имел, и тяготили меня эти занятия ужасно. В особенности зимой, когда рано темнело. Вернувшись из училища часа в 4 и наскоро пообедав, бежал на один урок, потом -- в противоположный конец города на другой. А тут уж и ночь, да свои уроки готовить надо...
   Никакого досуга ни для детских игр, ни для Густава Эмара. Праздника ждал, как манны небесной.
  
   Года два еще кое-как перебивались, наконец стало невмоготу.
   На "семейном совете" (мать, нянька и я) решили попытаться получить разрешение на держание ученической квартиры. Пошли с матерью к директору Левшину. Тот дал разрешение на квартиру для 8 учеников. Нормальная плата была 20 руб. с человека. Так как к тому времени повысилась сильно моя школьная репутация ("пифагор"), то меня же директор назначил "старшим" по квартире.
  
   С тех пор, если и не было у нас достатка, то кончилась та беспросветная нужда, которая висела над нами в течение стольких лет.
   К этому же времени относится и резкое изменение нашего "семейного статута". Школьные успехи, некоторая серьезность характера, вызванная впечатлением от кончины отца и его предсмертного наказа -- "береги мать"... и участие в добывании средств на хлеб насущный -- с одной стороны. С другой -- одиночество моей бедной матери, инстинктивно искавшей хоть какой-нибудь опоры, даже такой ничтожной, какую мог дать 15-летний сын... Все это незаметно создало мне положение равноправного члена семьи. Меня никогда больше не наказывали и не пилили. Мать делилась со мной своими переживаниями, иногда советовалась по. вопросам нашего несложного домашнего быта.
  
   Со времени производства моего в офицеры мать жила при мне до самой своей смерти последовавшей в Киеве, в 1916 году, когда я был на войне и командовал уже корпусом.

Выбор карьеры

   В первый год моей жизни, в день какого-то семейного праздника, по старому поверью, родители мои устроили гадание: разложили на подносе крест, детскую саблю, рюмку и книжку. К чему первому дотронусь, то и предопределит мою судьбу. Принесли меня. Я тотчас же потянулся к сабле, потом поиграл рюмкой, а до прочего ни за что не захотел дотронуться.
   Рассказывая мне впоследствии об этой сценке, отец смеялся:
   -- Ну, думаю, дело плохо: будет мой сын рубакой и пьяницей!
  
   Гаданье и сбылось, и не сбылось.
   "Сабля", действительно, предрешила мою жизненную дорогу, но и от книжной премудрости я не отрекся. А пьяницей не стал, хотя спиртного вовсе не чуждаюсь. Был пьян раз в жизни -- в день производства в офицеры.
  
   Рассказы отца, детские игры (сабли, ружья, "война") -- все это настраивало на определенный лад. Мальчишкой я по целым часам пропадал в гимнастическом городке 1-го Стрелкового батальона, ездил на водопой и купанье лошадей с Литовскими уланами, стрелял дробинками в тире пограничников. Ходил версты за три на стрельбище стрелковых рот, пробирался со счетчиками пробоин в укрытие перед мишенями. Пули свистели над головами -- немножко страшно, но занятно очень, придавало вес в глазах мальчишек и вызывало их зависть...
   На обратном пути вместе со стрелками подтягивал солдатскую песню:
  
   Греми слава трубой
За Дунаем, за рекой
   .
   Словом, прижился к местной военной среде, приобретя знакомых среди офицерства и еще более приятелей среди солдат.
  
   У солдат покупал иной раз боевые патроны -- за случайно перепавший пятак или за деньги, вырученные от продажи старых тетрадок; сам разряжал патроны, а порох употреблял на стрельбу из старинного отцовского пистолета или закладывал и взрывал фугасы.
  
   Будущая офицерская жизнь представлялась мне тогда в ореоле сплошного веселья и лихости.
   В нашем доме жили два корнета 5 Уланского полка. Я видал их не раз лихо скакавшими на ученье, а в квартире их всегда дым стоял коромыслом. Через открытые окна доносились веселые крики и пение. Особенно меня восхищало и... пугало, когда один из корнетов, сидя на подоконнике и спустив ноги за окно, с бокалом вина в руке, бурно приветствовал кого-либо из знакомых, проходивших по улице. "Ведь третий этаж, вдруг упадет и разобьется!.."
  
   Через 25 лет во время японской войны мы вспоминали мое детское увлечение: бывший корнет, теперь генерал Ренненкампф -- прославленный начальник Восточного отряда Маньчжурской армии, и я -- его начальник штаба...
   По мере перехода в высшие классы, свободного времени становилось меньше, появились другие интересы, и "воинские упражнения" мои почти прекратились. Не бросил только гимнастики и преуспевал в "военном строе", который был введен в училищную программу в 1889 году.
  
   Во всяком случае, когда я окончил реальное училище, хотя высокие баллы по математическим предметам сулили легкую возможность прохождения любого высшего технического заведения, об этом и речи не было.
   Я избрал военную карьеру.
  

В военном училище

  
   В конце 80-х годов для комплектования русской армии офицерами существовали училища двух типов:
  
  -- Военные училища, имевшие однородный состав по воспитанию и образованию, так как комплектовались они юношами, окончившими кадетские корпуса (средние учебные заведения с военным режимом).
  -- И юнкерские училища, предназначенные для молодых людей "со стороны" -- всех категорий и всех сословий. Огромное большинство поступавших в них не имело законченного среднего образования, что придало училищам этим характер второсортности. Военные училища выпускали своих питомцев во все роды оружия офицерами, а юнкерские -- только в пехоту и кавалерию в звании среднем между офицерским и сержантским, и только впоследствии они производились в офицеры.
  -- В 80-х годах соотношение выпускаемых из военных и юнкерских училищ было 26% и 74%.
  
   Путем постепенных реформ перед Первой мировой войной, в 1911 году все училища стали "военными", и русский офицерский состав по своей квалификации не уступал германскому и был выше французского.
  
   В 1888 году создано было училище третьего типа, под названием "Московское юнкерское училище с военно-училищным курсом". Программа и права были те же, что к в военных училищах, и принимались туда вольноопределяющиеся (солдаты) с законченным высшим или средним образованием гражданских учебных заведений. Потребность в нем так назрела, что стены его не могли вместить желающих.
  
   Поэтому такие же курсы были открыты при Киевском юнкерском училище, куда я и поступил осенью 1890 года, предварительно записавшись в 1-й Стрелковый полк, квартировавший в Плоцке.
   Собралось нас там 90 человек. Для классных занятий мы были распределены по трем отделениям с особым составом преподавателей, а во всех прочих отношениях -- размещения, довольствия, обмундирования и строевого обучения -- нас слили с юнкерами "юнкерского курса". Большие преимущества наши по правам выпуска вызывали в них невольно ревнивое чувство.
  
   Училище наше помещалось в старинном крепостном здании со сводчатыми стенами-нишами, с окнами, обращенными на улицу, и с пушечными амбразурами, глядевшими в поле, к реке Днепру.
   Началась новая жизнь, замкнутая в четырех стенах, за которыми был запретный мир, доступный только в отпускные дни. Строгое и точное, по часам и минутам, расписание повседневного обихода... День и ночь, работа и досуг, даже интимные отправления -- все на людях, под обстрелом десятков чужих взоров.
  
   Для людей с воли -- гимназистов, студентов -- было ново и непривычно это полусвободное существование. Некоторые юнкера поначалу приходили в уныние и, тоскливо слоняясь по неуютным казематам, раскаивались в выборе карьеры. Я лично, приобщившийся с детства к военному быту, не так уж тяготился юнкерским режимом. Но и я, вместе с другими, в тихие ночи благоуханной южной весны не раз, бывало, просиживал по целым часам в открытых амбразурах, в томительном созерцании поля, ночи и воли... Бывали и такие "непоседы", что, рискуя непременным изгнанием из училища, спускались на жгутах из простынь через амбразуру вниз, на пустырь. И уходили в поле, на берег Днепра. Бродили там часами и перед рассветом условленным свистом вызывали соумышленников, подымавших их наверх.
   А на случай обхода дежурного офицера -- на кровати самовольно отлучившегося покоилось отлично сделанное чучело.
  
   По тем же причинам отпускные дни (нормально -- раз в неделю) были весьма ценными для нас, а лишение отпуска (за дурное поведение или неудовлетворительный балл) -- самым чувствительным наказанием. Поэтому лишенные отпуска или нуждающиеся в нем в неурочный день уходили иногда в город самовольно -- тайком. Возвращались обыкновенно через классные комнаты, расположенные в нижнем этаже. Там юнкера готовились по вечерам к очередной репетиции.
   Случился раз грех и со мной. Вернувшись из самовольной отлучки, стучу осторожно в окно своего отделения. Приятели услышали. Один становится на пост у стеклянных дверей, другой открывает окно, в которое бросаю штык, фуражку и шинель; потом прыгаю в окно и тотчас же углубляюсь в книгу. Потом уже общими усилиями проносятся в роту компрометирующие "выходные" предметы. Труднее всего с шинелью... Одеваю ее в накидку и с опаской иду в роту.
   Навстречу, на несчастье, дежурный офицер.
   -- Вы почему в шинели?
   -- Что-то знобит, господин капитан.
   У капитана во взгляде сомнение. Быть может, и самого когда-то "знобило".
   -- Вы бы в лазарет пошли...
   -- Как-нибудь перемогусь, господин капитан.
   Пронесло. От исключения из училища спасен.
  
   Возвращались юнкера из легального отпуска -- к вечерней перекличке. Опоздать хоть на минуту -- Боже сохрани.
   Пьянства, как сколько-нибудь широкого явления, в училище не было. Но бывало, что некоторые юнкера возвращались из города под хмельком, и это обстоятельство вызывало большие осложнения: за пьяное состояние грозило отчисление от училища, за "винный дух" -- арест и "третий разряд по поведению", который сильно ограничивал юнкерские права, в особенности при выпуске. Если юнкер не мог, не запинаясь, отрапортовать дежурному офицеру, то приходилось принимать героические меры, сопряженные с большим риском. Вместо выпившего рапортовал кто-либо из его друзей, конечно, если дежурный офицер не знал его в лицо.
   Не всегда такая подмена удавалась. Однажды подставной юнкер К. рапортовал капитану Левуцкому:
   -- Господин капитан, юнкер Р. является...
   Но под пристальным взглядом Левуцкого голос его дрогнул, и глаза забегали. Левуцкий понял:
   -- Приведите ко мне юнкера Р., когда проспится.
   Когда утром оба юнкера в волнении и страхе предстали перед Левуцким, капитан обратился к Р.:
   -- Ну-с, батенька, видно, вы не совсем плохой человек, если из-за вас юнкер К. рискнул своей судьбой накануне выпуска. Губить вас не хочу. Ступайте!
   И не доложил по начальству.
  
   Юнкерская психология воспринимала кары за пьянство как нечто суровое и неизбежное. Но преступности "винного духа" не признавала, тем более что были мы в возрасте 18-23 лет, а на юнкерском курсе и под 30; что в армии в то время производилась по военным праздникам выдача казенной "чарки водки", да и училищное начальство вовсе не состояло из пуритан...
  
   Вообще воинская дисциплина в смысле исполнения прямого приказа и чинопочитания стояла на большой высоте.
   Но наши юнкерские традиции вносили в нее своеобразные "поправки". Так, обман, вообще и в, частности наносящий кому-либо вред, считался нечестным. Но обманывать учителя на репетиции или экзамене разрешалось. Самовольная отлучка или рукопашный бой с "вольными", с употреблением в дело штыков, где-нибудь в подозрительных предместьях Киева, когда надо было выручать товарищей или "поддержать юнкерскую честь", вообще действия, где проявлены были удаль и отсутствие страха ответственности, встречали полное одобрение в юнкерской среде. И наряду с этим кара за них, вызывая сожаление, почиталась все же правильной...
   Особенно крепко держалась традиция товарищества, в особенности в одном ее проявлении -- "не выдавать". Когда один из моих товарищей побил сильно доносчика и был за это переведен в "третий разряд", не только товарищи, но некоторые начальники старались выручить его из беды, а побитого преследовали.
  
   Ввиду того, что по содержанию нас приравняли к юнкерскому курсу, жили мы почти на солдатском положении. Ели чрезвычайно скромно, так как наш суточный паек (около 25 копеек) был только на 10 копеек выше солдатского; казенное обмундирование и белье получали также солдатское, в то время плохого качества. Большинство юнкеров получали из дому небольшую сумму денег (мне присылала мать 5 рублей в месяц). Но были юнкера бездомные или очень бедных семей, которые довольствовались одним казенным жалованием, составлявшим тогда в месяц 22Ґ (рядовой) или 33 копейки (ефрейтор). Не на что было им купить табаку, зубную щетку или почтовые марки. Но переносили они свое положение стоически.
  
   Вообще условия жизни в училище отличались суровой простотой и скромностью, являясь хорошей школой для вступления в обер-офицерскую жизнь. Надо заметить, что в начале 90-х годов младший офицер получал в месяц около 50 рублей содержания. И хотя до революции дважды увеличивалось содержание, но стандарт офицерской жизни стоял всегда на низком уровне. И потому, когда во время революции митинговые ораторы большевистского лагеря причисляли к буржуазии, ими ненавидимой и истребляемой, офицерство, это была неправда: русский офицерский корпус в главкой массе своей принадлежал к категории трудового интеллигентного пролетариата.
   * * *
  

0x01 graphic

  

Портрет генерала и государственного деятеля Михаила Ивановича Драгомирова, 1889

Художник И.Е.Репин

  
   Строевое образование во всех училищах стояло на должной высоте.
   Военная муштра скоро преображала бывших гимназистов, семинаристов, студентов в заправских юнкеров, создавая ту особенную выправку, которая не оставляла многих до смерти и позволяет отличить военного человека под каким угодно платьем.
  
   Проходили мы всю солдатскую службу обстоятельно -- первый год в качестве учеников, второй -- в роли учителей молодых юнкеров. Строевыми успехами мы гордились, роты соревновались одна с другой. Понятно поэтому, какую горькую обиду испытал я и все мы, когда командующий войсками округа, знаменитый генерал М. Драгомиров, произведя однажды смотр училищу, нашел полный беспорядок в строю и прогнал нас с учебного плаца... Дело в том, что к тому времени по программе пройдены были только взводные ученья, а Драгомиров, не зная, приказал произвести батальонное.
   Недоразумение, впрочем, скоро разъяснилось. Зато какая радость охватила всех нас, когда в другой раз на маневре генерал горячо поблагодарил нас. Мы приняли участие тогда в производившемся в первый раз в русской армии ученье с боевыми патронами и стрельбой артиллерии через головы пехоты. До этого драгомировского нововведения, из-за опасения несчастного случая, впереди батарей в огромном секторе артиллерийского обстрела пехота не развертывалась, что искажало совершенно картину действительного боя. Артиллеристы, по-видимому, нервничали, и снаряды падали иногда в опасной близости от нас. В юнкерских рядах не произошло ни малейшего замешательства, и ученье вообще прошло блестяще.
  
   Во время классных занятий всегда тишина и порядок. Только на уроке французского языка юнкера позволяли себе всякие вольности. Военные предметы и подсобные к ним проходились основательно, но слишком теоретически. Позднее, во время "военного ренессанса" (после японской войны) программы изменились в лучшую сторону. Гражданские предметы давали знание, но не повышали общее образование, которое считалось законченным в среднем учебном заведении.
   Из общих предметов проходили Закон Божий, два иностранных языка, химию, механику, аналитику и русскую литературу. Характерно, что из-за боязни, вероятно, занесения "вредных идей", только древнюю...
  
   Если три четверти юнкерской энергии и труда уходило на преодоление науки, то так же, как и в моем реальном училище, четверть шла на проказы. "Шпаргалки", в особенности для химических формул и для баллистики, писались на манжетах или на листках, выскакивавших из рукава на резинке... На репетиции по Закону Божию выходили прямо с учебником... Для письменного экзамена по русскому языку производилась заранее разверстка билетов, каждый юнкер заготовлял одно сочинение, они раскладывались в порядке номеров по партам. И во время экзамена юнкер, взяв билет, садился на то место, где лежала его шпаргалка... И т. д.
  
   Я учился хорошо, и редко приходилось прибегать к фокусам. Вот разве только на репетициях по французскому языку... Мой однополчанин Нестеренко, хорошо владевший языком, обыкновенно сдавал репетицию за троих, дважды переодеваясь. В мундире с чужого плеча, то с подвязанной щекой, то с леденцом во рту, чтобы изменить голос -- он имел вид глубоко комичный. Француз никого не помнит в лицо. Нестеренко переводит с французского умышленно не бойко -- словом, на 8-9 баллов. Но вот однажды, сдавая репетицию за меня, он забылся и прочел французский текст с таким хорошим акцентом, что француз насторожился и замолчал. А Нестеренко ждет подсказа и, не дождавшись, переводит, да переводит.
   Француз, разобрав в чем дело, торжественно поднялся, взял под руки нас обоих и повел к инспектору классов.
   -- Ваше превосходительство, не губите... И весь класс речитативом запел:
   -- Не-гу-би-те!..
   Француз довел нас только до дверей и отпустил с миром.
  
   Быт необыкновенно живуч. В воспоминаниях моего однокашника, окончившего училище через восемь лет, я нашел такое же точно описание юнкерских проказ, с небольшими только "техническими усовершенствованиями"...
  
   * * *
  
   Так или иначе, мы кончали училище с достаточными специальными знаниями для предстоящей службы. Но ни училищная программа, ни преподаватели, ни начальство не задавалось целью расширить кругозор воспитанников, ответить на их духовные запросы. Русская жизнь тогда бурлила, но все так называемые "проклятые вопросы", вся "политика" -- понятие, под которое подводилась вся область государствоведения и социальных знаний, проходили мимо нас.
  
   Надо сказать, что ни в одной стране университетская молодежь не принимала такого бурного и деятельного участия в политической жизни страны, как в России. Партийные кружки, участие в революционных организациях, студенческие забастовки по мотивам политическим, сходки и "резолюции", "хождение в народ", который, увы, так мало знала молодежь ("Новь" Тургенева и др.) -- все это заполняло студенческую жизнь. В одном из отчетов Петербургского Технологического института приведены были такие данные об участии студентов в политической жизни: состоявших в партийных организациях -- 80%, беспартийных -- 20%. Причем "левых" -- 71%, "правых" -- 5%...
  
   Подпольная литература того времени, составлявшая во многих случаях духовную пищу передовой молодежи, углубляла отрыв студенчества от национальной почвы, смущала разум, обозляла сердца. "Отсталость" в этом отношении юнкеров была одной из причин отчуждения их от студенчества, в большинстве смотревшего на военную среду, как на нечто чуждое и враждебное.
  
   Военная школа уберегла своих питомцев от духовной немочи и от незрелого политиканства. Но сама, как я уже говорил, не помогла им разобраться в сонме вопросов, всколыхнувших русскую жизнь. Этот недочет должно было восполнить самообразование. Многие восполнили, но большинство не удосужилось.
  
   В нашем училище начальники приказывали, следили за выполнением приказа и карали за его нарушение. И только. Вне служебных часов у нас не было общения с училищными офицерами. Но тем не менее вся окружающая атмосфера, пропитанная бессловесным напоминанием о долге, строго установленный распорядок жизни, постоянный труд, дисциплина, традиции юнкерские -- не только ведь школьнические, но и разумно-воспитательные -- все это в известной степени искупало недочеты школы и создавало военный уклад и военную психологию, сохраняя живучесть и стойкость не только в мире, но и на войне, в дни великих потрясений, великих искушений.
  
   Военный уклад перемалывал все те разнородные социальные, имущественные, духовные элементы, которые проходили через военную школу.
   Студент Петербургского университета Н. Лепешинский -- брат известного социал-демократа, сделавшего впоследствии карьеру у большевиков, был исключен из университета за революционную деятельность, без права поступления в какое-либо учебное заведение, словом -- с "волчьим билетом". Лепешинский сжег свои документы и держал экзамен за среднее учебное заведение экстерном, в качестве получившего якобы домашнее образование. Получив свидетельство, поступил в Московское училище.
   После нескольких месяцев пребывания в училище, где Лепешинский учился и вел себя отлично, вызвали его к инспектору классов, капитану Лобачевскому.
   -- Это вы?
   Лепешинский побледнел: на столе лежал проскрипционный список, периодически рассылаемый министерством народного просвещения, и в нем -- подчеркнутая красным карандашом его фамилия...
   -- Так точно, господин капитан.
   Лобачевский посмотрел ему пристально в глаза и сказал:
   -- Ступайте.
   И больше ни слова.
  
   Велика должна была быть уверенность Лобачевского в "иммунитете" военной школы.
   Лепешинский вышел вместе со мной во 2-ю Артиллерийскую бригаду. Кроме большого скептицизма, ничто не обличало его прошлое. Служил усердно, в японскую войну дрался доблестно и был сражен неприятельской шимозой.
  
   Я остановился ни этих вопросах потому, что наш военный уклад имел два огромных, исторического значения последствия.
   Недостаточная осведомленность в области политических течений и особенно социальных вопросов русского офицерства сказалась уже в дни первой революции и перехода страны к представительному строю. А в годы второй революции большинство офицерства оказалось безоружным и беспомощным перед безудержной революционной пропагандой, спасовав даже перед солдатской полуинтеллигенцией, натасканной в революционном подполье.
  
   И второе последствие, о котором человек социалистического лагеря, вряд ли склонный идеализировать военный быт, говорит:
   "Интеллигент презирал спорт так же, как и труд, и не мог защитить себя от физического оскорбления. Ненавидя войну и казарму, как школу войны, он стремился обойти или сократить единственную для себя возможность приобрести физическую квалификацию -- на военной службе. Лишь офицерство получило иную школу, и потому лишь оно одно оказалось способным вооруженной рукой защищать свой национальный идеал в эпоху гражданской войны".
   Без этих двух предпосылок невозможно понять ход русской революции и гражданской войны 1917-1920 годов.
  

Выпуск в офицеры

  
   После окончания двухлетнего курса, перед выходом в последний лагерный сбор, устраивались "похороны" с подобающей торжественностью.
  
   Хоронили "науки" (учебники) или юнкера, оканчивающего курс по "третьему разряду" -- конечно, с его полного согласия.
   За "гробом" (снятая дверь) шествовали "родственники", а впереди "духовенство", одетое в ризы из одеял и простынь. "Духовенство" возглашало поминание, хор пел -- впоследствии, когда заведены были училищные оркестры -- чередуясь с похоронными маршами. Несли зажженные свечи и кадила, дымящиеся дешевым табаком. И процессия в чинном порядке следовала по всем казематам до тех пор, пока неожиданное появление дежурного офицера не обращало в бегство всю компанию, включая и "покойника".
  
   Никто из нас не влагал в эти "похороны" кощунственного смысла.
   Огромное большинство участников были люди верующие, смотревшие на традиционный "обряд", как на шалость, но не кощунство. Подобно тому, как не было кощунства в русском народном эпосе, представлявшем в песнях (южные "колядки") небесные силы в сугубо земной обстановке и фамильярном виде.
  
   Юнкера отлично разбирались в характере своих начальников, подмечали их слабости, наделяли меткими прозвищами, поддевали в песне, слегка вуалируя личности. Про одних с похвалой, про других зло и обличительно. Певали, бывало, под сурдинку в казематах, а теперь перед выпуском -- даже всей ротой, в строю, возвращаясь с ученья. Начальство не реагировало.
  
  
   Перед выходом в последний лагерь происходил важный в юнкерской жизни акт -- разбор вакансий.
   В списке по старшинству в голове помещались фельдфебеля, потом училищные унтер-офицеры, наконец юнкера по старшинству баллов.
  
   Еще в начале первого курса со мной случился неприятный казус. Я относился к юнкерам "юнкерского курса" без всякой предвзятости и имел среди них не мало друзей. Совершенно неожиданно друзья эти стали избегать меня, а юнкерское начальство (первый год все оно было юнкерского курса) стало преследовать меня наказаниями и своей властью, что в отношении других не практиковалось, и докладом дежурному офицеру. За что -- мы не могли понять -- ни я, ни мои товарищи. Наконец, один из моих приятелей (юнкерского курса) по секрету объяснил мне, что юнкерское начальство нашей роты (1-й) сговорилось наказать меня за оскорбление, нанесенное всему юнкерскому курсу: я будто бы во время вечерней подготовки в классах, когда в наше отделение зашел один из юнкеров "юнкерских курсов", сказал:
   -- Терпеть не могу, когда к нам заходят эти шморгонцы...
  
   Юнкер этот обознался: такой инцидент действительно имел место, но сказал эту фразу не я, а юнкер 2-й роты Силин. Силин, очень порядочный человек -- пошел тотчас же в 1-ю роту и заявил фельдфебелю, что произнес эту фразу он. После этого преследования сразу прекратились, отношения с приятелями возобновились, но мой кондюит был безнадежно погублен: до конца года я оставался во 2-м разряде по поведению и, несмотря на хорошие баллы, не был произведен в училищные унтер-офицеры.
  
   Прошел второй год -- без взысканий и с выпускным баллом 10,4. Меня произвели, наконец, и, таким образом, хорошая вакансия была обеспечена.
  
   На юнкерской бирже вакансии котировались в такой последовательности:
  
  -- гвардия (1 вакансия),
  -- полевая артиллерия (5-6 вакансий),
  -- инженерные войска (5-6 вакансий),
  -- остальные пехотные.
  
   Наш фельдфебель взял единственную вакансию в гвардию.
   В позднейших выпусках их было больше. Но гвардейские вакансии не общедоступны. Хотя такого закона не существовало, но по традиции в гвардию допускались лишь потомственные дворяне. На этой почве выходили большие недоразумения, когда не предупрежденные о таких порядках юнкера -- не дворянского сословия брали гвардейские вакансии.
   Выходили иногда громкие истории, доходившие до государя, но и он не мог или не хотел нарушить традицию: молодые офицеры, претерпев моральный урон, удалялись из гвардейских полков и получали другие назначения.
  
   Я взял вакансию во 2-ю Артиллерийскую бригаду, квартировавшую в городе Беле Седлецкой губернии, которая впоследствии, по Рижскому договору 1920-го года, перешла к Польше.
  
   Помню, какое волнение и некоторую растерянность вызывал в нас акт разбора вакансий. Ведь помимо объективных условий и личных вкусов, было нечто провиденциальное в этом выборе тропинки на нашем жизненном пути, на переломе судьбы.
   Этот выбор во многом предопределял уклад личной жизни, служебные успехи и неудачи -- и жизнь, и смерть. Для помещенных в конце списка остаются лишь "штабы" с громкими историческими наименованиями -- так назывались казармы в открытом поле, вдали от города, кавказские "урочища" или стоянки в отчаянной сибирской глуши. В некоторых из них вне ограды полкового кладбища было и "кладбище самоубийц", на котором похоронены были молоденькие офицеры, не справившиеся с тоской и примитивностью захолустной жизни.
  
   Судьба разбросала нас по свету, по разным станам. Среди моих однокашников Киевского училища, выпуска 1892 года, только двое выдвинулись на военном поприще.
  
   Военно-училищный курс окончил тогда, выйдя подпоручиком в артиллерию, Павел Сытин. Впоследствии он прошел курс Академии Генерального Штаба и был возвращен в строй. В конце первой мировой войны в чине генерала командовал артиллерийской бригадой. С началом революции неудержимой демагогией и "революционностью" ловил свою фортуну в кровавом безвременье. И преуспел: поступив одним из первых на службу к большевикам, занял вскоре, но ненадолго, пост главнокомандующего Южным красным фронтом.
   Это он вел красные полчища зимою 1918 года против Дона и моей Добровольческой армии...
  
   Юнкерский курс окончил, выйдя подпрапорщиком в пехоту, Сильвестр Станкевич. Свой первый Георгиевский крест он получил в китайскую кампанию 1900 года, командуя ротой сибирских стрелков, за громкое дело -- взятия им форта Таку. В первой мировой войне он был командиром полка, потом бригады в 4-й Стрелковой "Железной дивизии", которой я командовал, участвуя доблестно во всех ее славных боях; в конце 1916 года принял от меня "Железную дивизию". После крушения армии, имея возможность занять высокий пост в нарождавшейся польской армии, как поляк по происхождению, он не пожелал оставить своей второй родины: дрался искусно и мужественно против большевиков во главе Добровольческой дивизии в Донецком бассейне против войск... Павла Сытина. Там же и умер.
  
   Трагическое раздвоение старой русской армии: два пути, две совести.
  
   * * *
  
   Близится день производства.
   Мы чувствуем себя центром мироздания. Предстоящее событие так важно, так резко ломает всю жизнь, что ожидание его заслоняет собою все остальные интересы. Мы знаем, что в Петербурге производство обставлено весьма торжественно, происходит блестящий парад в Красном Селе в Высочайшем присутствии, причем сам Государь поздравляет производимых. Как будет у нас -- неизвестно: в Киеве, за время его существования, это первый офицерский выпуск.
  
   4 августа вдруг разносится по лагерю весть, что в Петербурге производство уже состоялось, несколько наших юнкеров получили от родных поздравительные телеграммы... Волнение и горечь: про нас забыли... Действительно, вышло какое-то недоразумение, и только к вечеру другого дня мы услышали звонкий голос дежурного юнкера:
   -- Господам офицерам строиться на передней линейке!
  
   Мы летим стремглав, на ходу застегивая пояса. Подходит начальник училища, читает телеграмму, поздравляет нас с производством и несколькими задушевными словами напутствует нас в новую жизнь.
   И все.
  
   Мы несколько смущены и даже как будто растеряны: такое необычайное событие и так просто, буднично все произошло... Но досадный налет скоро расплывается под напором радостного чувства, прущего из всех пор нашего преображенного существа. Спешно одеваемся в офицерскую форму и летим в город. К родным, знакомым, а то и просто в город -- в шумную толпу, в гудящую улицу, чтобы окунуться с головой в полузапретную доселе жизнь, несущую -- так крепко верилось -- много света, радости, веселья.
  
   Вечером во всех увеселительных заведениях Киева дым стоит коромыслом. Мы кочевали гурьбой из одного места в другое, принося с собой буйное веселье. С нами -- большинство училищных офицеров.
   Льется вино, затеваются песни, сыплются воспоминания... В голове -- хмельной туман, а в сердце -- такой переизбыток чувства, что взял бы вот в охапку весь мир и расцеловал!
   Потом люди, столики, эстрада -- все сливается в одно многогранное, многоцветное пятно и уплывает.
  
   В старой России были две даты, когда бесшабашное хмельное веселье пользовалось в глазах общества и охранителей порядка признанием и иммунитетом.
   Это день производства в офицеры и еще ежегодный университетский "праздник просвещения" -- "Татьянин день". Когда, забыв и годы, и седины, и больную печень, старые профессора и бывшие универсанты всех возрастов и положений, сливаясь со студенческой молодежью, кочевали из одного ресторана в другой, пили без конца, целовались, пели "Gaudeamus" и от избытка чувств и возлияний клялись в "верности заветам", не стесняясь никакими запретами.
  
   * * *
  
   Через два дня поезда уносили нас из Киева во все концы России -- в 28-дневный отпуск, после которого для нас начиналась новая жизнь.
  

А. И. Деникин

Путь русского офицера. -- М.: Современник, 1991. 

  
   См. далее...
  
   0x01 graphic
  
   Информация к размышлению
  
   Вечный Узник 139k "Фрагмент" Политика. Размещен: 09/02/2015, изменен: 09/02/2015. 140k. Статистика.
   ТАТУ - артиллерийско-техническое... "Прохладный Вертоград". Охота. "Сотвори себя или загуби..." Службу выбирают, но не все..."Выбирайте: Туркестан, Забайкалье ... Сибирь!"
   http://artofwar.ru/editors/k/kamenew_anatolij_iwanowich/wechnyjuznik.shtml
  
  
   Тени исчезают в полдень 69k "Фрагмент" Политика. Размещен: 10/02/2015, изменен: 10/02/2015. 69k. Статистика.
   Из технарей ... в политработники. Перевертыш. "Написанное пером, не вырубишь топором". Книги - мои друзья, советчики и путеводители в мире истории и современности. "Пишущий раб". Были ли убеждения? Новый "друг" лучше старых друзей... На кого поставить в очередной раз? Н. Попель. Жуков: "Комиссарить вздумал"...
   Иллюстрации/приложения: 17 шт.
   http://artofwar.ru/k/kamenew_anatolij_iwanowich/teniischezajutwpoldenx.shtml
  
  
   Рубикон и меч возмездия 72k "Фрагмент" Политика. Размещен: 11/02/2015, изменен: 11/02/2015. 73k. Статистика.
   В чем наша беда? Суд чести. Когда был перейден Рубикон? "Полития" (Аристотель). Порок системы. Рыба гниет с головы... (Сталина). Почему велико влияние дурного примера? "Истинные сыны отечества" (Екатерина Великая). Лицемерие брежневской эпохи. Паразитизм Горбачева и Яковлева. "Узри в корень"... "Совещание" - это "театр одного актера"... Информация для размышления: Военная карьера у нас и за границею. Выводы после прочтения...
   Иллюстрации/приложения: 26 шт.
   http://artofwar.ru/editors/k/kamenew_anatolij_iwanowich/rubikonimechwozmezdija.shtml
  

0x01 graphic

  

Новичок. 1893.

Художник Богданов Иван Петрович

  

 Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2015