ArtOfWar. Творчество ветеранов последних войн. Сайт имени Владимира Григорьева

Макаров Андрей Викторович
Конец связи

[Регистрация] [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения] [Окопка.ru]
Оценка: 4.41*14  Ваша оценка:

  Андрей Макаров
  
  Конец связи
  
  Поезд, медленно извиваясь на поворотах, зеленой гусеницей вползал в город. Нескорый и нефирменный, сбитый из собранных из отстоя старых ржавых вагонов, он останавливался здесь лишь на три минуты и полз дальше, в глубь России. Единственный приличный вагон СВ обцепили плацкартными да общими. Проводник седьмого плацкартного прикупил на одной из остановок самогону и соленых огурцов и теперь, на второй день пути, напробовавшись того и другого, окончательно окосел и закрылся в служебном купе.
  - Белье давай! Чаю!.. - дергали ручку пассажиры.
  - Идите вы на... - отвечал проводник, все тише и тише.
  Серега в числе других подергал запертую дверь. Белье ему, наоборот, надо было сдать и получить назад казенный билет и талон за использованную постель.
  Но за дверью уже ничего не отвечали, сквозь стук колес доносился лишь густой с переливами храп. А уже и станция показалась в грязном окне, поезд замедлил ход, и Серега бросился за сумкой и кителем. Он схватил вещи и стал пробираться в тамбур. Шел, зло пиная скрученное в шар белье. Его шитая на заказ фуражка с высокой тульей цеплялась за чьи-то выставленные в проход ноги. Дверь вагона оказалась заперта, и пришлось перейти в следующий. Это был тот самый СВ - спальный вагон с двухместными купе, ковровой дорожкой по полу, цветами в горшках и солидными пассажирами, которые неохотно втягивали животы в свои купе, пропуская спешащего офицера.
  Разный здесь ехал народ, но, конечно не чета младшему лейтенанту. За отодвинутыми дверьми выглядывали с вешалок дорогие пиджаки, воздушно легкие и умопомрачительно красивые платья и, Сергея аж передернуло, китель прапорщика с ленточкой награды!
  - Кладовщики, ворюги, - пробормотал он, с сумкой наперевес пробираясь по узкому коридору.
  Повстречавшаяся проводница в форменной курточке с тремя стаканами чая в высоких темного металла подстаканниках даже не повернула головы, лишь, распластавшись по стеночке, развела руки с чаем, словно пытаясь обнять его.
  Свистнул тепловоз, когда Сергей, волоча сумку, выскочил в тамбур и схватился за щеколду. Тяжелая дверь распахнулась, поехала вверх площадка, освобождая путь к ступенькам, и он успел спуститься на перрон, прежде чем поезд тронулся.
  Здесь одиноко топтался толстенький плотный полковник. Он повернулся к Сергею, посмотрел сначала на его погоны младшего лейтенанта, потом повернулся к проплывающему мимо вагону. "Спальный вагон 18 мест" - было написано там. Полковник как-то хитро ухмыльнулся и козырнул.
  Надо было козырнуть в ответ, более того, ему следовало козырнуть первым, но для этого следовало поставить сумку, а под ногами растеклась грязная мазутная лужа.
  Полковник подошел строевым шагом и протянул руку за сумкой.
  - Как доехали? - спросил он.
  - Нормально, только в вагоне жарко, как в сауне, - ответил Сергей, не отдавая свой баул.
  В этот момент вновь загудел тепловоз. Гудок наложился и перекрыл Сережины слова, оставив только "...как в сауне". Полковник кивнул:
  - Сауна готова. Будет, будет сауна, а потом под гармошку попляшем.
  Сергей, недоуменно, глянул на него:
  - Мы законы знаем. Москвичам всегда сначала сауна, а потом они под гармошку пляшут.
  Мимо бодро простучали колеса последнего вагона, и младший лейтенант, наконец, смог как следует рассмотреть полковника.
  Тот был какой-то древний и чересчур ветеранистый, в форме старого образца, пэша - полушерстяной цвета хаки, со звездами на таких же старых пуговицах. Его круглое лицо казалось сделанным из вулканической пемзы. Такое бугристое, что об него хотелось потереть пятки. И еще глаза... Маленькие спрятавшиеся в складках глаза было не поймать, только Сергей отворачивался, как чувствовал быстрый и острый как укол взгляд. Поворачивался, и тот снова смотрел куда-то в сторону, продолжая бодро говорить.
  "А может, он сумасшедший?! - мелькнула мысль, - еще изловчится, да укусит сзади за ногу..."
  И не уловив, о чем его спросил полковник, сам в свою очередь ляпнул:
  - Пуговицы у вас со звездами, старого образца.
  - Понял, виноват, - немедленно отозвался полковник, - устраним, немедленно устраним, - он бросил взгляд на Серегины погоны и добавил, не решаясь назвать его мелкое звание: - товарищ начальник.
  На площади перед вокзалом роился народ, и Сергею сразу стало легче. Стояли ларьки, мужики пили пиво из бутылок, женщины сидели длинным рядом, торгуя семечками, орал какой-то замурзанный ребенок. Тетка в грязном белом фартуке продавала с тележки жирные и плоские, как блины, чебуреки. Все было как всегда.
  - Разрешите, здесь уж, не в суете, представиться, - рявкнул полковник, - полковник Гнилопа, командир местной воинской части.
  - Младший лейтенант Чаечкин, командированный, - смущенно пробормотал Серега, - можно просто Сергей.
  - Понял, легенду понял, - понизив голос, ответил Гнилопа и властно махнул рукой. - Телеграмма получена.
  Тут же, отозвавшись на его жест, подкатил зеленый УАЗик с брезентовым верхом, водитель-прапорщик выскочил, обежал машину и, одновременно козыряя, распахнул переднюю дверцу.
  - Па-а-апрашу, - указал рукой полковник на командирское место, - извините, "волги" нет, так по-армейски, на "козлике", па-а-апрашу вперед.
  - Да что вы, - не согласился Сергей.
  - Ваше законное, - не сдавался командир.
  - Только после вас, - не решался младший лейтенант.
  В конце концов, оба влезли назад. Пока ехали, Гнилопа, не давая слова вставить, тарабанил про проплывающие за окном достопримечательности:
  - Птицефабрика - крупнейшая в регионе, - мимо плыли низкие и длинные, похожие на бараки корпуса. - Наши Черемушки, - махнул он рукой в сторону стандартных панельных коробок. - Церковь, - ткнул он почему-то в ровную гладь пруда, - говорят, красивейшая в округе, только ее, когда реку поворачивали, залило, вся под воду ушла. А это, - голос его окреп, - наша краса и гордость, кормилица и поилица.
  За лобовым стеклом возникли и приближались странные сооружения, похожие на поставленные на попа огромные катушки ниток, сверху змеился легкий дымок. За ними виднелись уже обычные производственные корпуса, поднятые наверх, тянущиеся вдоль дорог трубы теплотрасс.
  - Вот она - станция атомная, считай, пол-Европы греем да освещаем. Усовершенствованный проект. Полтора Чернобыля!
  По дороге к станции проскочили город - маленький сжавшийся вокруг площади центр. Видимо, ожидались выборы, весь город завесили листовками и плакатами.
  - Не по выборам к нам? - словно подтверждая, осторожно поинтересовался полковник.
  Сергей не успел ответить. Надвинулся высокий с кольцами колючки поверху забор. На самом заборе жирно - нельзя не заметить, намалевали: "Стой! Запретная зона!! Часовой стреляет без предупреждения!!!"
  На КПП жуткая настороженная рожа приблизилась к самому окошку, поводила глазами по салону. Увидев полковника, часовой выпрямился, лицо стало бессмысленно бравым, откозырял, и машина без досмотра проскочила ворота. Слева и справа осталась вспаханная контрольно-следовая полоса. Сверкали фарфором изоляторы, телекамеры, не мигая, сурово смотрели объективами на всех входящих и въезжающих.
  Чаечкин поежился. Но они уже катили к утопающему в зелени двухэтажному домику комендатуры. А здесь все было тихо и мирно. Свежевыкрашенный штакетник, поставленные покоем скамеечки, где курили у обреза прапорщики, один был почему-то с баяном, беседка, какая-то легкомысленная выложенная цветной плиткой дорожка к крыльцу и даже небольшой фонтанчик, пускающий струйку в поросшую зеленью чашу.
  У фонтана машина остановилась, Гнилопа первым выскочил, распахнул дверцу.
  - Что вы, что вы, - стеснительно забормотал Чаечкин, сползая с высокого сиденья.
  Прапорщик с баяном уже был около машины. Он растянул меха, и накатила мелодия, что-то среднее с маршем и "к нам приехал, к нам приехал..."
  Прапорщики, отставив сигареты, встали со скамеек по стойке смирно.
  Гнилопа рукой отстранил выскочившего с рапортом дежурного, сунул ему Серегину сумку, и втроем они зашагали в комендатуру.
  Кабинет Гнилопы был на втором этаже, перед ним приемная, где вытянулся за своим столом по стойке смирно заменявший секретаря еще один прапорщик - старший. В самом кабинете за красной дерматиновой дверью оказались три окна, длинный полированный стол для заседаний, строгий колючий цветок, телевизор и вентилятор. На приставленном к длинному столу столике поменьше стояли в два ряда пять телефонов - от простого армейского, с ручкой на боку, до желтого слоновой кости со старым, еще советским гербом. Один черный обилием белых переключателей и клавиш и напоминал пианино. А сверху смотрел со стены на все это бюрократическое великолепие Президент - босой, как Лев Толстой на известной картине, но не в белой блузе, а похожем на нее кимоно.
  Гнилопа схватился обеими руками за кнопки и рычажки на хитром телефоне, защелкал ими, одновременно отдавая отрывистые, как команды, распоряжения:
  - Чаю... Гостевой набор... Сувениры...
  За дверьми словно только этого и ждали. Немедленно в кабинет вплыла ядреная, с задорно торчащей из формы грудью и крутой круглой попой, прапорщица, внесла гжельский расписной цветочно-ягодный поднос. На нем были заварной чайничек, сахар, нарезанные колбаса, сыр и хлеб. В деревянной плошке желтел мед. Следом еще один прапорщик втащил электрический недовольно булькающий самовар, за которым змеился по полу длинный черный провод.
  Все это поставили на большой стол. Чаечкин хоть и проголодался в дороге, но, глядя на такое великолепие, все больше смущался.
  - Р-располагайтесь, - широким жестом пригласил его Гнилопа, - чайку с дороги. А может, - он подмигнул, - чего покрепче?
  - Мне кажется, вы меня с кем-то путаете, - наконец решил внести ясность Сергей. - Я приехал...
  - Как же, как же, - зарокотал полковник, - телеграмму получили. С проверочкой, значит, к нам. Он взял со стола бланк и протянул Сергею.
  "прибывает специалист чаечкин для проверки ИТСО полковников" - в строчку без точек и запятых значилось в телеграмме.
  - Вы не сомневайтесь, ИТСО у меня в порядке - кашлянул командир, - я диспансеризацию прошел, к строевой годен без ограничений.
  - ИТСО - это инженерно-технические средства охраны, - вздохнул Чаечкин.
  - Охраны полковников... - понимающе кивнул Гнилопа.
  - Каких полковников?! Это фамилия командира моего - Полковников. Майор Полковников. А ИТСО - мы же проезжали на КПП, колючая проволока, телекамеры, датчики всякие, сигнализация...
  Гнилопа все еще был в недоумении. Ворочал услышанное, так и этак, примеряя к себе.
  - Я-то из российской армии пришел, нет там, никаких ИТСО. Все просто. Танки, пушки, самолеты. А тут видишь... Говоришь, майор тебя послал? А лет-то тебе ж не меньше чем тридцать, а ты младший лейтенант! Быстро нынче в столицах растут. И форма-то новенькая, не обмятая. Из прапоров, что ли?
  - Тридцать три мне, - уточнил Сергей, смутившись за свое мелкое, впору для девятнадцатилетнего пацана после офицерских курсов, звание.
  - Во-во!
  - Кафедра военная была в техникуме. Всем младших лейтенантов давали и в запас. По связи. А тут институт наш научный секретный сократили, я и призвался.
  Он протянул удостоверения личности и командировочное.
  - По связи, говоришь..., - зарылся полковник в бумаги, - Не знаю. Складно звонишь. Ты, вона, чистенький да гладенький, младший лейтенант, а в СВ приехал. Не знаю...
  - Да я в плацкарте ехал, проводник напился, дверь вагона не открыл...
  - Билет покажь, - спокойно и трезво попросил Гнилопа.
  - Нету билета, у проводника пьяного остался.
  Гнилопа долго и задумчиво, как бы оценивая, смотрел то на бумаги, то на Чаечкина. Тут в дверь постучали и стали заносить какие-то коробки. Это видимо и был гостевой набор и сувениры. Прапорщики занесли макет той самой атомной станции, что они проезжали, напоминавшей теперь декорацию для кукольного спектакля. В большом пакете угадывались какие-то продукты. Рукояткой лопаты торчала палка копченой колбасы, какие-то банки прорисовывали свои круглые бока, зеленой кочерыжкой в прореху выставилась верхушка ананаса. Последний занес огромное хрустальное ружье заполненное по самый срез ствола коньяком.
  Чаечкин, оглядев все это великолепие, не в первый раз пожалел, что он не генерал или хотя бы не какой-то важный полковник, и грустно подумал, что не станет им и никогда не будет отстреливать себе в рюмки коньяк из такого вот замечательного хрустального ружья.
  - Уноси! - словно подтвердив его мысли, скомандовал Гнилопа и, нажав клавишу, склонился над хитрым телефоном с пультом. - Сауну в исходное, гармошку в клуб.
  - А продукты сразу ко мне домой, - повернулся он к прапорам, - там жена знает, что куда. И поросенка, скажите ей, назад в морозильник. Давай мы, лейтенант мой младший, чайку все же попьем. Колбасу-то, что нарезали, все одно назад не слепишь.
  Чего покрепче он уже не предлагал.
  За чаем Гнилопа подвинул к себе мед и лазил в плошку один и все еще по инерции его пытал, кто он, да откуда и кого в Москве знает. Особливо из генералов. Но Чаечкин генералов не знал совсем, даже фамилию командующего путал, и полковник вскоре окончательно успокоился.
  - Ладно, - бросал он, кося на младшего лейтенанта цепким хитрым глазом, - жить у меня будешь, на всякий случай. Сколько там у тебя командировка? Десять дней? Так мы ее сократим! Штампики поставим как надо и дуй себе до дома. А насчет ИТСО этой напиши, дескать все в норме, а я тебе бумагу выправлю и печать поставлю и потом в дорожку колбаски, да булочек всяких положу. Хорошо у меня прапорщики булочки пекут! Посидишь денек с моей старухой под присмотром и шабаш...
  - Я не могу только сидеть, - отставил чашку Чаечкин, - мне надо осмотреть все.
  - Чего тебе смотреть? Там объекты! Нужен допуск.
  Сергей достал из нагрудного кармана закатанный в пластик квадратик с красной поперечной полосой и жирной сиреневой печатью.
  Гнилопа придирчиво рассмотрел пластик, считал печать, поползал по завитушкам подписи.
  - Генерал подписал. Сам. А говоришь, никого не знаешь. Поехали ко мне, отдохнем с дороги.
  Он снова нажал на кнопку, и в дверях появился его помощник-секретарь - старший прапорщик.
  - Домой поедем, подавай "козла".
  - Есть, - ответил прапорщик густым тяжелым басом, - откозырял, но руку от фуражки не отнимал, - там к вам посетитель.
  - Кто такой? - поморщился полковник.
  - Наш человек, прапорщик, на службу.
  За ним уже виднелся скромно покашливающий в кулак прапор.
  Прапор как прапор, даже с медалью. У Чаечкина уже и так от них в глазах рябило.
  - Заходи, чего жмешься? - бросил Гнилопа, глянув на часы.
  - Тащ-щ палк-ник! - прапорщик пролез в кабинет и заорал, выпучив глаза и приложив руку к фуражке, а дальше вообще было ничего не разобрать.
  - Хорошо, хорошо, понял, - взял и раскрыл полковник протянутую папку.
  - Так, отслужил на Кавказе два года с правом выбора места службы и выбрал сюда. Почему к нам?
  - Передовой рубеж. Боевая охрана мирного атома. Готов все отдать службе.
  Ответ Гнилопе понравился. И сам прапорщик, похоже, тоже. Все чин чинарем. Сорок лет, морда хитрая, пропитая.
  - Во-во молодец! Это я запомню, что отдать. А то все забрать норовят что-нибудь, пусть хоть кто-нибудь отдаст. Ты не волнуйся, все отдашь. - Он повернулся к своему помощнику-водителю: - Устроить, обеспечить койкой, отвести в столовую. Ну и нечего расслабляться, за работу, товарищ!..
  Жил Гнилопа не так далеко. Машина со всеми поворотами и светофорами домчалась минут за двадцать. Сразу, как кончались панельные многоэтажки, и начинались совсем сельские с огородами улицы, и притулился домик Гнилопы. На самом косогоре. Из-за этого косогора дом получился хитрым. На улицу выходил один этаж в три скромных окна. За палисадником посаженные сплошь, без клумб, цветы. Но за домом земля круто уходила вниз и, если зайти за него, то здесь получалось уже три этажа, и не бессмысленные цветочки росли на крутом склоне, а стояли фруктовые деревья, блестели стеклами крыш теплицы, и из сарая в сторонке доносилось густое басовитое похрюкиванье.
  - Так и живу, - развел руками Гнилопа, показывая свои владения, - сколько раз в квартиру мог переехать, и в старом доме капитальном и в новостройке, а вот люблю землю, тянет меня к ней.
  В небольшом с виду доме оказалось столько коридорчиков и комнаток, лестниц, куда-то наверх и вниз, что Чаечкин, отправившись помыть с дороги руки, едва не заблудился.
  Когда он, наконец, выпутался из этих лабиринтов в кухню-гостиную, обеденный стол был уже накрыт. Под столом небольшая широкомордая собака радостно приветствовала гостя, молотя по полу обрубком хвоста. Над столом махали маятником ходики. Сам Гнилопа, уже без кителя, но все еще в форменной рубашке с галстуком, сидел за накрытым столом. Между плитой и столом челноком сновала хозяйка. Невысокая, не тонкая и не толстая, вся какая-то средняя, и ровная, как колода, с тонким злым лицом. Белесые редкие волосы собраны и скручены на затылке в тугой кукиш. Видимо, для гостя было надето плотное, как портьера, коричневое платье, а спереди заплатой смотрелся небольшой кружевной передник.
  Гнилопа окончательно расслабился, снял галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, руку закинул на соседний стул.
  - Ульяна - жена моя, - представил он хозяйку, и Чаечкин приложился к маленькой, сухой, поданной крючком ручке.
  - Я люблю, чтобы все по-простому, - пояснил полковник. - Относительно всех этих ваших нынешних московских яств не в курсе. Не просветили пока. Поэтому устриц или там лобстера какого у меня не проси. Не водятся лобстеры. Утка вот есть. - Показал он на всю словно лаковую коричневую утку в центре стола.
  Помимо утки, на нем стояли разные соленья, грибочки, картошечка доходила в кастрюльке, замотанная полотенцем. Было на нем и то, что заносили днем в кабинет прапорщики.
  А сам Гнилопа, словно опровергая то, что стоит на столе, вещал:
  - Без разносолов живем, что солдатам, то и мне. Тушенка солдатам - тушенка и мне. Гречка, картошка - так и мне то же самое. Мясо, крупы, жиры. Овощ какой, тоже мой организм принимает. Вот, говорят, пища, перед тем как организм покинуть, два дня перевариваться должна. А у меня вот сразу выходит. Прямая кишка совсем, мне доктор сказал, ну может, чуть-чуть кривая, - подумав, уточнил он.
  - Вы уж не взыщите, - влезла в разговор хозяйка, - все своим трудом.
  Полковник добрым взглядом оглядел накрытый стол. Потом полез в холодильник и достал сразу запотевшую большую вычурную бутылку.
  - Да, вот жизнь, какая штука. Вода и водка - одна буква всего добавлена, а сколько смысла! Что по этому поводу ученые в Москве думают?
  Сергей не успел сказать, что думают по этому поводу столичные ученые, поскольку Гнилопа уже мастерски, едва ли не одним движением, разлил водку по трем ребристого стекла стопочкам.
  - Ну, давай, Серега, со знакомством! Ты уж прости, что я тебя не по столичному, а по простому, по нашему. Нравишься ты мне...
  Они выпили, и хозяйка, жеманясь для вида и чуть не отвернувшись, выпила с ними. И Гнилопа сразу налил по второй.
  Чаечкин, прослужив полгода, уже знал, что будет дальше. "Между первой и второй промежуток небольшой", потом "третий тост", потом, "чтобы за нас не пили третий", следом, стоя, за дам - "За Гнилопу жену и за отсутствующую здесь, да и вообще пассию неженатого пока Чаечкина", а потом он упадет лицом в салат и будет спать тяжелым сном прямо здесь, если его не оттащат в койку добрые руки.
  А мадам Гнилопа как раз и подвигала ему широким жестом бадью с оливье. Полковник же, что-то говорил и говорил:
  - ...не тебя я, сынок, ждал. Мне верный человечек сбросил, что едут ко мне важные люди, дескать, готовься. А кто и зачем, так он и сам не знает. Знает только, что билет в СВ заказали. Я-то забор покрасил, плевательницу поставил, портреты повесил, книги всякие в библиотеку да журналы служебные подновил и вот жду. Музей отремонтировали, губернатор помог. Поросенка, специально, молочного, в морозилке держу. Подарки заготовил, сауну каждый день кочегарят. А тут вот ты приехал. Эхе-хе-хе, тяжко оно командиром-то быть.
  Чаечкин поднял зашумевшую голову. Полковник уже развалился без рубашки в темно-зеленой казенной майке и крепкой рукой, взяв бутылку за витое горло, клонил ее к стаканчику.
  Жена его, упершись подбородком в руку, сидела напротив и смотрела на мужчин.
  - Ну, что сидишь, - почесав шерсть под майкой, повернулся к ней Гнилопа, - подавай, что ли, горячее.
  Хозяйка захлопотала. Полковник подождал, пока она не повернулась к нему боком, и пожаловался:
  - Убил бы выдру, - сказал он ласково и печально, - да стерлись за столько лет. Да не дергайся, - махнул он рукой вздрогнувшему было Чаечкину, - у нее левое ухо глухое. Всем хороша, но раз предала меня, как декабриста, потом расскажу.
  - Товарищ полковник, - наконец, решил Сергей задать давно мучавший его вопрос, - а почему у вас фамилия такая? Она древняя или по происхождению знатному?
  Полковнику он, видимо, этим вопросом наступил на старую мозоль, и тот сразу разлил по стопкам.
  - Я же по бате Гнилопа, а по мамке Олеандров. Мог бы быть полковник Олеандров. Или, даже, генерал. Когда в шестнадцать лет паспорт получал, думал по мамке записаться, да батя с пути сбил. Сказал, если на мою фамилию запишешься - велик куплю. Очень я тогда велосипед хотел.
  - А вы б, когда женились, у супруги фамилию взяли или двойную составили.
  - Да хрен редьки не слаще - Хохуля она по матери. Ульяна Хохуля. Улечка. Вот. А двойную взять - вообще гадость получается. А происхождение и древность, так видно кто-то из предков деревенских серился крепко, вот его и прозвали гнилая попа. Так и в фамилию перешло.
  Гнилопа помрачнел, снова взял бутылку за горло. Рука его уже не была такой твердой, и несколько капель пролились на скатерть, оставив темное мокрое пятно. Но говорил он все так же ясно и связно.
  - Давай за происхождение, что ли? Говорят, фамилия ничего не значит. Как бы не так! Вот тебе с твоей, только если по флотской части идти. А с моей, карьеры не сделаешь ни в армии, ни на гражданке. Когда еще при социализме начали в космос всяких там братских космонавтом брать, так болгары от себя какого-то Какалова отрядили. Правда, когда тому объяснили, что или он отныне не Какалов или в космос не полетит, то он быстро в ЗАГС побежал фамилию менять.
  - И какую ему дали? - влез, наконец, в разговор Чаечкин.
  - Не помню. Вроде Иванов, или другую народную. Фамилия это... родословная, как дворянство раньше. Вот, громкие есть: Багратион, Суворов, Жуков, Рокоссовский. За такими фамилиями следом и слава, и родословная, и карьера. А вот у меня, полковника, родословной нет. - Пригорюнился он. - Мамка-батя, а что там глубже, если копнуть, черт его знает. А у моей собаки есть, и медалей у нее больше чем у меня за тридцать лет службы.
  Собака и сейчас лежала под столом, щерясь широкой бульдожьей мордой.
  Гнилопа посмотрел на ее хамскую морду и, непонятно за что, отвесил пендаль. Псина огрызнулась и, недовольно ворча, убралась за диван.
  Супруга протопала к столу, поставила смену тарелок и что-то еще шипящее и пускавшее вверх пар на широкой сковороде. Потом заторопилась назад к плите, встав к ним правым боком.
  - За женщин пили? - наклонился к нему Гнилопа. - Женщины мне верблюдов напоминают. Терпеливые. Не пить могут долго. Только у того груди на спине и волосом поросли.
  Неожиданно его жена, дернув кукишем на затылке, повернулась от плиты:
  - А мужики мне напоминают слонов. Им бы пожрать да хобот залить. Только вот недоразвитые в некоторых местах. Кофе потом будете?..
  Чаечкин уже успел не в лад выпить, и полковник, хитро глянув в его стакан, отставил свой и потянулся к водке.
  - Ты пей, пей. Человек он, когда выпьет, мягчеет. И язычок-то развязывается. Мы еще и про ИТСО твое, что для полковников, поговорим.
  Но Сергей пить уже не мог. Он нетвердо поднялся и отправился искать туалет. В бесконечных коридорах и лестницах быстро запутался. Словно видения промелькнула где-то вдали девушка, раздался чей-то легкий смех. Он уселся на какую-то коробку, чтобы передохнуть и, привалившись к каким-то тряпкам, заснул, будто провалился куда-то. И уже не слышал и не помнил, как его куда-то под руки вели, раздевали и укладывали.
  Когда он проснулся, неясный свет падал из задернутого занавеской окошка, и очертания предметов едва виднелись, теряясь в сумраке. Чаечкин шевельнулся, и тут же с готовностью скрипнули пружины широкой кровати. Ему было жарко, он задыхался под толстым стеганым одеялом, а огромная подушка под головой оказалась легкой и невесомой, как пух, которым она набита. На часах, лежавших рядом на тумбочке было девять часов - непонятно утра или вечера. Сергей встал, подошел к окну и отдернул занавеску. Похоже, все же утро - слишком уж ярко и высоко светило солнце.
  Без занавески можно было разглядеть нехитрую обстановку. Кроме тумбочки в комнате оказались шкаф, пара стульев - на одном из них лежала его сумка - и большой стол, на котором стояли бутылка пива и стакан, рядом открывашка.
  Чаечкин сглотнул сухим горлом, схватил открывашку и бутылку. Они как-то долго не сходились, наконец, все сладилось, и пена из переполненного стакана полилась на стол, и только тут он заметил, что под открывашкой лежали какие-то документы. Кося глазом, он бережно выпил пиво и только тогда принялся за бумаги.
  Это оказалось его командировочное удостоверение, только уже отмеченное "прибыл-убыл" с жирным сиреневым оттиском печати поверху. Причем убыл он, как бы, через неделю. Здесь же был железнодорожный билет в купе на московский поезд, сегодняшнее число. Отдельно лежал стандартный лист со штампом воинской части в углу и ее же печатью под текстом. На бланке было отпечатано ходатайство к далекому московскому начальству о поощрении младшего лейтенанта Чаечкина за то, что он работал в командировке, не покладая рук, и оказал практическую помощь командованию не только в обнаружении, но и устранении выявленных недостатков. Отдельно, в акте, были перечислены и выявленные недостатки. Какой-то прапорщик, в ходе проверки, оказался нестрижен, что-то из оборудования выслужило срок и требовало замены. Была подколота и копия приказа с актом об эпиляции головы прапорщика и ходатайство к командованию о выделении денег для ремонта и закупки нового оборудования.
  Все было как положено подписано. Правда, почему-то не Гнилопой, а его замом.
  Прочитав все это, Чаечкин вновь наполнил стакан. Допив бутылку, взялся за сумку. Она оказалась неожиданно тяжела и плотно набита. Сдвинув его нехитрый командировочный набор, почти все место заняли обещанные вчера упакованные в бумажный пакет булочки, банки с тушенкой и рыбными консервами, бутылка водки - на этикетке кулак с оттопыренным вверх большим пальцем и название "Атомная!" (видимо от спонсоров), сувенирный макет АЭС в одну трехсотую от натуральной величины, набор открыток с видами городка и даже новенький камуфляж его размера. А сверху лежал подарочный дорожный набор - под целлофаном виднелись бритва, помазок, гель, раздвижной из вставленных друг в дружку колец стаканчик и еще что-то красивое и блестящее. 'В путь!' - назывался набор.
  Намек был более чем прозрачным.
  Он еще покрутился по комнате. Тумбочка оказалась пустой. В шкафу аккуратно висела на вешалке его чистая и выглаженная форма. Он приподнялся, чтобы снять фуражку, и увидел среди пыли и сора старые грамоты со знаменами и медальным профилем Ленина, да скрученный в рулон ватман.
  Слежавшаяся бумага долго не хотела раскручиваться, упрямо сходясь краями. Это оказалась давняя стенгазета "День части", вся уже пожелтевшая, с выцветшими подписями под снимками. Оказалось, что когда-то в части много бегали, прыгали и под кумачовыми лозунгами толкали с трибуны речи. Запомнился снимок с лысой хитрой мордой на фоне весов и едва читаемой подписью: "Подполковник Кулиджан делит мясо". И другой: 'Раздача батонов личному составу'. Стенгазета была, видимо, конца восьмидесятых еще прошлого века, когда были в ходу продуктовые наборы, продовольственные заказы и всеобщий дефицит.
  Газета поехала назад на шкаф, а Чаечкин, споро одевшись, пошел искать хозяев. Немного поплутав в доме, он уловил запах готовящейся еды и, уже по нему, вышел на кухню, где так славно посидели вчера.
  Здесь у плиты хлопотала хозяйка, и широкомордый породистый пес с родословной приветливо щерился и махал ему обрубком хвоста.
  - Что ж так рано поднялись? - тепло улыбнулась Ульяна. - Спали бы и спали, до поезда еще четыре часа, да и впереди путь не близкий. Курочку, вот, вам в дорогу спроворю.
  Она еще не успела накрутить свой кукиш на затылке, и волосы спадали на плечи жидкими прядями. На сковородке и верно бесстыдно распласталась уже коричневая, словно загорелый южный курортник, курочка.
  - А где товарищ полковник? - поинтересовался Чаечкин, только сейчас сообразив, что не знает ни имени, ни отчества хозяина.
  - Так на службе, на службе с утра, как солнышко встало, он у меня такой. Вы сидайте, сейчас завтракать будем.
  Кусок не лез в горло. Даже когда младший лейтенант мазал его маслом. Он попробовал намазать медом, и кусок все равно не лез, пока его не подтолкнули пальцем. Чаечкин не представлял, что вот так, не отработав в командировке ни дня, можно взять и уехать. И потом все оставшиеся дни просто валяться дома на диване? И хоть бумаги в порядке, и даже благодарность ему выправлена, но нельзя же вот просто так взять и уехать из первой командировки. А вдруг это вообще какая-то хитрая проверка, затеянная его начальником майором Полковниковым? К тому же он вспомнил, что дома как раз начался ремонт и, вернись он раньше времени, ему придется наравне с родственниками штукатурить и красить. И он твердо решил остаться до конца командировки. "Именно так, по закону и по совести, - успокоил себя младший лейтенант. - Да и чего уезжать раньше? Курицу, вот, жарят".
  - Хозяйка, сама часть-то где? Как мне туда добраться?
  - А? - сморщилась та, повернувшись боком, - извини, милок, на левое ухо слаба, - подтвердила она сказанное накануне Гнилопой.
  - Мне в часть надо, - почти уже кричал Чаечкин, - автобус туда никакой не едет?
  - Едет-едет, - дробно кивала она головой, - едет машина, прямо на вокзал вас отвезет. За вами машинка придет, и сразу в поезд. Сам-то, как расстраивался, что проводить не может!
  Старуха явно косила под глухую.
  Он подошел вплотную наклонился и, сложив ладони рупором, гаркнул в самое ухо:
  - Телефон есть?
  - Отключили.
  - На какой улице воинская часть, ее номер, имя-отчество командира?
  Хозяйка молчала, поджав губы.
  Чаечкин все же справился с завтраком и, нацепив фуражку, отправился в город.
  В конце концов, атомная станция вчера была видна из любого места и сориентироваться можно по ней, да и любой прохожий в небольшом городке наверняка подскажет, где стоят военные.
  По вихляющей выложенной плиткой дорожке он прошел через цветник к калитке. Оглянувшись уже с улицы, заметил в окне за отогнутой занавеской хозяйку. В ее руке был сотовый телефон.
  - Вот тебе и глухая! - пробормотал он и захлопнул калитку.
  На пустой улице неспешно прогуливались куры. Они, внимательно, склонив голову набок, рассматривали пыльную дорогу. Стоило одной что-то углядеть среди примятой травы, следовал яростный быстрый клевок, и остальные куры мчались к товарке, поинтересоваться, что там, на обочине нашлось вкусненького.
  Сергей посмотрел налево-направо, а везде вдаль уходила улица с рядом частных домов. Проехал мимо на велосипеде сосредоточенный мужик в ватнике. К рулю был прицеплен пустой громыхающий бидон.
  Чаечкин еще только собрался спросить, как пройти к воинской части, но мужик прижал голову, яростно закрутил педали и промчался мимо.
  Наконец, вдали показался прохожий, и Сергей бодро пошагал навстречу. Это оказался тот самый прапорщик, что вчера, прибыв, представлялся командиру.
  - Здравия желаю, товарищ младший лейтенант! - отрапортовал он, глядя на Чаечкина влюбленными глазами.
  - Вольно, вольно, - легко махнул тот рукой около фуражки, обозначая приветствие. - Да, вот что, как тут к части пройти?
  - Я провожу, - с готовностью отозвался прапорщик и уверенно повел его по улице назад, мимо дома Гнилопы. Вскоре частные домики исчезли, улица стала шире, и вдоль нее пошли обычные многоквартирные дома. Сразу показались и корпуса атомной станции.
  Чаечкин окончательно успокоился. Город был ему куда привычней, здесь он не заплутает.
  - А вы что тут делали? - поинтересовался он у спутника. - Звать-то вас как? А то все по званию.
  - Да, по-простому, Лехой зовите. Хожу вот. Знакомлюсь с новым местом дислокации. Ночь отдежурил, вместо отсыпного решил прогуляться, квартирку подыскать.
  - Ну и как вам, Леха, первое дежурство?
  Сергею было абсолютно все равно, как прошло у прапорщика первое дежурство, но все-таки тот вывел офицера с затерянной улицы, и его можно было удостоить разговором.
  - Так что, хорошо прошло, - немедленно отозвался он, - и народ хороший, душевный. Есть, конечно, моменты. На четвертом участке часть заграждения разобрана, телевидение плохо работает, камера куда-то в сторону повернута, да вообще от нее один корпус, а начинку давно слямзили, и КСП давно не вспахивалась - слежалась ровно асфальт, какие уж там следы...
  Чаечкин остановился, достал записную книжку и, потея от удовольствия, записал все это.
  - А колючка, "Егоза", знаешь, такая кольцами скрученная и на ней насечки острые - она-то на месте?
  - На месте, кивнул прапор, - только под ней забора и нет, провисла на столбах, а внизу иди, кто хочешь и неси, что угодно.
  - И несут? - озабоченно спросил младший лейтенант.
  Прапорщик в ответ только вздохнул.
  Они шли через город, который только проснулся. Все, кому надо было ехать или, точнее, по местным невеликим расстояниям идти на работу, давно трудились, и теперь выходил на улицы лишь народ праздный. Пенсионеры выгуливали внуков, молодежь собак, хозяйки спешили на рынок, неприятные похмельные личности шатались, чтобы сойтись где-нибудь на задах магазина, наскрести мелочи на бутылку.
  Город был завешен транспарантами, призывающими граждан не пропустить скорые выборы. Все заборы, столбы, подъезды обклеили листовками кандидатов. В них те обещали поделиться с горожанами всем, чем имеют. Директор местной АЭС сулил каждому избирателю по 100 киловатт электроэнергии бесплатно. Втянувшийся в предвыборную гонку сельский босс, глава птицефермы, снявшийся со смущенной несушкой на руках, уверял: "Мои яйца лучшие в Евразии!" Еще один - бывший майор спецслужб - с цепким пронзительным взглядом чекиста - глядел с плакатов, подняв в руке толстую книжку. Подпись была угрожающей: "У меня про всех записано!"
  На одном из перекрестков стояли агитаторы с надетыми на себя плакатами и совали в руки редким прохожим листовки.
  - Голосуй, не голосуй... - не договорил прапор и в очередной раз взял его за рукав на повороте, - нам сюда, товарищ млдш-ш-ш-лейтнант.
  Город проскочили быстро, и начался забор, огораживающий огромную территорию атомной станции. Поверху кольцами свернулась колючка, на изоляторах натянуты провода. Навстречу на протоптанной вдоль забора тропинке то и дело попадались по одному, по два работяги, тащившие кто несколько труб из нержавейки, кто какой-нибудь ящик или мешок. Сразу трое несли, надрываясь - Чаечкин не поверил своим глазам - урановую сборку от реактора.
  - Макет, - успокоил его прапорщик, - с учебного комбината при АЭС стянули, наверное, на даче куда-нибудь приспособят.
  Попался навстречу мужик с тачкой, в которой громоздились несколько упакованных в плотную бумагу пакетов. Видно тяжелых, вены на руках мужика вздулись, по лбу струился пот, но он споро катил тачку.
  Наконец, они дошли до свежего пролома в заборе. Здесь была словно муравьиная тропа, по которой и тащили со станции всякое добро. Впрочем, и назад люди шли, чтобы срезать путь, минуя проходную, правда, уже пустые, без груза.
  За проломом до комендатуры было уже рукой подать. Перед самой калиткой прапорщик вильнул куда-то в сторону и пропал, а Чаечкин, поправив фуражку, пошел к командиру.
  Контролер на вертушке пропустил его и тут же снял трубку полевого телефона, второй рукой накручивая ручку индуктора.
  В приемной старший прапорщик вскочил со своего места и, растопырив руки, загородил дорогу.
  - Нельзя! У товарища полковника кандидат в депутаты - начальник АЭС! - сообщил он торжественным шепотом.
  Впрочем, алчущий иной власти директор долго не задержал. Он выскочил довольный и, не повернув головы, зачесал на выход, помахивая папочкой.
  Сергей постучал и вошел. Гнилопа, стоя к нему спиной, закрывал сейф. Он, видимо, принял доклад часового и теперь лучился от непонятной радости.
  - О! А вот и наша потеря. Не уехал! Видать понравилось тебе у меня. А я уж твоим в Москву позвонил, в угадайку с ними поиграл. Спрашиваю дежурного: "Есть у вас капитан Полковников?". Какой капитан? - возмущаются, - Майор! "Хорошо, говорю, подполковником будет. А есть такой младший офицер-переросток, фамилию не помню, то ли альбатросов, то ли бакланов". Есть говорят такой, младший лейтенант по фамилии Чаечкин, а прозвище у него и точно "баклан". А где он? В командировке. Где в командировке? А у вас! А я им говорю: "Я и сам знаю" и трубку повесил.
  Гнилопа довольно засмеялся, встал из-за стола, потянулся и вышел.
  - Хорошо, что вернулся, билетик-то мы твой купейный сдадим. Все для войск экономия. Так что не взыщи, не захотел в мягком, так назад теперь в жесткой плацкарте поедешь с народом, чтоб, значит, не отрываться от корней. И камуфляж верни, не по чину подарок. Больше чем на портянки ты пока не тянешь.
  Гнилопа напоминал младшего школьника, решившего какую-то сложную задачу.
  - Ну что, фендрик? Чаю с сушкой хочешь? Не хотел в купе уехать, так в комнате отдыха караула до утра перекантуешься, с караулом с котелка и питайся.
  Покоробленный столь вольным обращением Чаечкин, достал из нагрудного кармана сложенную вчетверо бумагу и рабочий блокнот.
  - Вы мне, товарищ полковник, готовый акт проверки положили. Так там не все указано, надо впечатать.
  - Что там тебе впечатать надо? - Недовольно скосился Гнилопа. - Надо, так я тебе сам впечатаю, так что мало не покажется.
  - В акт проверки. - Сергей был сух и официален. - Контрольно-следовая полоса не распахана и находится в неудовлетворительном состоянии, камеры технического телевидения разграблены и, вообще, проломы в заборе, через которые осуществляется вынос имущества!
  - А ты, я вижу, глазастый, и когда успел? - расстроился полковник. - Ладно, будет тебе к чаю мармелад. А вечером, так уж и быть, к моей старухе поедем. А то шастаешь, где не попадя. Заодно и праздник отметим.
  - Какой праздник?
  - Как какой? - Полковник повернулся к перекидному календарю. - Сам посмотри сколько людей знаменитых сегодня родилось. И свой у нас есть, местный, выборы надвигаются. Торжество народной демократии.
  В дверь постучали. Всегдашний помощник командира - молчаливый старший прапорщик - занес и поставил на стол поднос с двумя стаканами чая в высоких подстаканниках и какое-то глубокое блюдо, накрытое белой салфеткой. Здесь же лежал конверт со штампом "Российские железные дороги".
  Командир подождал, пока помощник также молча не вышел.
  - А пока, до вечера, давай, в музей станции сходи, в клуб части иди, там тебя ветераны на лекцию ждут, с утра сползлись.
  - Нет, - помотал головой младший лейтенант, - мне бы встретиться с комендантом, осмотреть охрану объекта, проверить сигнализацию, формуляры и поговорить с техниками.
  - Поговорить тебе?.. - усмехнулся полковник, - ну поговори, поговори... Только подожди минут пять, чайку, вон, попей.
  Он вышел, а Чаечкин, найдя на блюде мягкую душистую булку, щипал ее потихоньку, выковыривая по давней привычке изюм. Сергей расковырял ее до конца, накатал мелких, как недоразвитые колобки, шариков, выпил чай, встал и, приготовив блокнот, пошел искать новые недостатки для отчета.
  В приемной командира его уже ждали. Навстречу поднялась с потертого диванчика гарная дивчина. Ее затянуло (или затянули) в камуфляж так, что никакие прелести тела не только не прятались, а наоборот, подчеркивались. Что вот она грудь, попка, ляжечки - смотрите все. А соберешься с духом и ткнешь, так верно час колыхаться будет, если, конечно, под настроение та не врежет с разворота.
  - Девушка? Девушка... Девушка! - растерялся Чаечкин, - вы вот, а я вот, из Москвы приехал. А вы, верно, к командиру?
  - Ни, - потянула она, опустив длинные, как опахала, ресницы, - я вас с утра шукаю. Меня командир к вам прикрепил.
  Пропал Чаечкин! Куда там кто-то к нему прикрепил. Он сам прикрепился так, что ладонь, которую он лодочкой сунул дивчине, так к ее руке и прилипла. Ни за что не хотела выниматься назад, и так они и пошли по территории, только Чаечкин гарцевал, высоко вздымая свои длинные худые ноги и, захлебываясь, что-то рассказывал.
  Прапорщикам, что целый день сосредоточенно курили в беседке, донеслось лишь, что разговор явно не служебный, и младшего лейтенанта в нем заносило, поскольку он беззастенчиво хвастал (врал), что дружит с Киркоровым, работая у него после службы на подпевках, и с Децлом на дружеской ноге, и они даже на днях втроем в шикарном ночном клубе били Борю Моисеева.
  - Пропал младший лейтенант, - вздохнул его знакомый прапорщик - тот самый новосел в части и лишь покачал головой, глядя им вслед.
  Надо честно сказать, что с девушками Чаечкину не везло, не котировался у них Чаечкин. На службе девы, кидавшие взгляд на двадцатилетних лейтенантов, в упор не видели тридцатитрехлетнего Чаечкина, а уже заматеревшие крали, строившие планы на тридцатилетних майоров-подполковников, смотрели мимо тоскующего младшего лейтенанта.
  Даже разведенки, маявшиеся с детьми, интересовались не им самим, его душой или хотя духовными запросами, а первым делом задавали пошлые вопросы про жилищные условия, дачу и машину.
  Сколько раз Чаечкин говорил им: "Давайте раскинем крылья и полетим навстречу друг другу". Но девушки, женщины и даже тетки лишь в недоумении пожимали плечами. Они если и двигались навстречу, то не летели, а шли, попирая землю, тяжело и основательно ставя ступни, и раскидывали не крылья, а диван-кровать, а иногда и вовсе трубчатую суставчатую раскладушку. Москвички!..
  А тут, оказываются, вдали от Москвы, еще остались неиспорченные излишками цивилизации тургеневские девушки пятидесятого размера. Что-то такое и "нес" Сергей девушке, а та лишь вздыхала и не смела поднять ресницы. Лишь в середине дня, почувствовав, что стал заговариваться и несет уже явную ботву, он поинтересовался, как девушку зовут, и чем она в части занимается.
  - Оксана... Так я ж кинорадиомеханик в местном клубе...
  - Так я еще ваш клуб не видел, - расправил он плечи, - а мне все-все надо в части осмотреть. Пойдемте в клуб! В клуб!
  - Ни, - печально потянула дивчина, - сначала в музей, там ветераны ждут.
  Ветераны действительно ждали. В своей старой форме с потускневшими медалями, длинными морщинистыми шеями и пигментными пятнами на коже они напоминали черепах и медленно перемещались между стендами, прозрачными ящиками с экспонатами, развешанными по стенам знаменами.
  Оксана сдала его с рук на руки, пообещав вернуться к концу экскурсии, и куда-то упорхала.
  Деды, звеня медалями, немедленно взяли Чаечкина в кольцо и повели к главному экспонату - диораме: "Войсковой наряд задерживает расхитителя - нарушителя режима". На ней нарушитель с мешком за спиной уже перекидывал ногу через забор, раненый им этим же мешком солдат лежал на КСП, слабеющей рукой показывая на нарушителя подбегающему войсковому наряду.
  Случай, как доложил один из ветеранов, действительно имел место. Более того, до сих пор и старший наряда, и солдаты, оставшиеся на контракт, были живы и продолжали работать и служить. Даже расхититель, получивший тогда полгода условно за хищение пищевых отходов, отсидел свое и вернулся на прежнее место в станционной столовой. Не повезло только собаке. Она до нынешних дней дожила лишь в виде чучела в музее. Чаечкина подвели к стеклянному ящику и даже открыли крышку, позволив почетному гостю потрогать пожелтевшие от времени шерсть и зубы в оскаленной пасти.
  Потом пошли экспонаты рангом пониже. Сильно потрепанные ботинки, в которых прапорщик Шептало на спор в свой отпуск прошел пешком от части до Москвы. Копия значка "Турист СССР", которым его наградили. Приветствия от части различным съездам комсомола и партии и их ответные приветственные телеграммы. Фотографии передовых воинов и зачинателей социалистического соревнования. Всем этим его потчевали не меньше часа. Чаечкин не раз пытался свернуть программу, но ветераны с указками, как со шпагами, преграждали ему путь и, как он ни пытался вырваться, экскурсию провели по полной программе.
  Под конец ему принесли обшитую красным бархатом Книгу почетных гостей, и Сергей лихо расписался аккурат между своим министром и невесть как сюда попавшим депутатом Госдумы.
  Оксана стояла у дверей музея с одуванчиками в руках. Стоило ей, вытянув губы, подуть, и белые парашютики с цветка веселой стайкой летели по ветру, облепляя лицо, волосы, форменное платье, руки. Она трясла головой и заливисто смеялась.
  Чаечкин замер в дверях на выходе в охотничьей стойке, как сеттер на утку.
  - Товарищ младший лейтенант, товарищ младший лейтенант! - За локоть его нетерпеливо дергал Леха-прапорщик.
  - Чего тебе? - недовольно повернулся тот.
  - Дурят вас. Музей этот из списанных на станции шлакоблоков собрали. А на него губернатор тринадцать миллионов выделил. Как спонсорскую помощь защитникам отечества. А у командира потом в доме с задней части из одного этажа три стало...
  - Да ну тебя! - выдернул руку Чаечкин, - какой еще губернатор, спонсоры? Я вообще не потому вопросу приехал, а ты лезешь со всякой ерундой.
  - Эх, товарищ младший лейтенант!.. - махнул рукой прапорщик, а тот уже сбежал с крыльца построенного, оказывается, из списанных блоков музея.
  Оксана повернула к нему круглое смеющееся лицо:
  - Познакомились с историей, товарищ младший лейтенант?
  - Что история, Ксана?! Вся история сегодня делается. Эх, Ксана! У вас одуванчики, сплетите-ка мне веночек.
  Они за руку пошли за музей. Здесь был дивный поросший чертополохом глухой уголок. Понизу змеились вдоль стены корпуса станции какие-то трубы, из одной прохудившейся, била строго вверх, как из свистка паровоза, тонкая белая струйка пара. Оксана собирала одуванчики на веночек, а Чаечкин, усевшись на трубу, стал ей рассказывать о своем одиночестве, о том, как он устал без понимания, женского тепла и ласки. Делал какие-то туманные намеки насчет судьбы, которая дарит неожиданные встречи. И ему действительно становилось теплей, хотя, может быть, от горячей трубы. А девушка, слушая его речи, покраснела, хотя, может быть, оттого, что, будучи в теле, нагибалась за цветочками.
  Неважно. Они ворковали уже рядышком на трубе, как голубки, и на голове у Чаечкина косо сидел веночек из одуванчиков, словно лавровый у римского патриция.
  - А вам не хотелось бы уехать далеко-далеко с хорошим человеком?.. - С хорошим-то, чего не уехать?.. - А вы хотели бы получить руку и сердце? - Руку? Сердце? А целиком нельзя?.. - А вы мне кино покажете?..
  Сюда не залетал ветер, бил шипя пар, девушка качала ногами, отвечая кавалеру рассеянно и невпопад.
  Природа располагала, и младший лейтенант взял быка за рога, с замиранием в сердце спросив:
  - Оксаночка! Уедем со мной, в Москву! Я вас с мамой познакомлю.
  Оксана вздыхала и терлась об него круглым покатым плечом:
  - Уедем, уедем, да только осенью.
  - Почему осенью? - в неге и томлении уточнял Чаечкин.
  - Так кабанчика забьем и поедем.
  "Хозяйственная!.." - умилялся Сергей...
  - Так вот, как она, значит, радиация на молодых действует!
  Перед трубами с фуражкой в руке стоял полковник Гнилопа. Он по-доброму щурился, и второй рукой показывал надпись на кирпичной стене, аккурат за молодыми:
  "Внимание! Зона точечного заражения! Проход без остановки!"
  Чаечкин соскочил с трубы, как ошпаренный, следом сдернул Оксану и так и стоял, не отпуская ее руку.
  - Ничего, ничего, - засмеялся Гнилопа, - в небольших дозах оно, ученые говорят, даже способствует. Что это у вас, товарищ москвич, головной убор какой-то странный? Или действуют уже эти нуклиды и нитрины?
  Сергей, покраснев, сдернул венок.
  - Да мы тут с девушкой...
  - Не девушка, а младший сержант.
  - Виноват. С товарищем младшим сержантом после экскурсии в музее...
  - Так экскурсия-то три часа как закончилась! Скоро уж солнце сядет. Эх, вы, молодо-зелено. Хватит вам миловаться, прощайся до завтра и поехали ко мне обедать и уж сразу ужинать.
  И Чаечкин, сидя на заднем сиденье командирской машины, еще не раз оглянулся на тающую вдали девичью фигурку. Ему очень хотелось помахать рукой, но он стеснялся.
  
  * * *
  
  В доме у Гнилопы все было как вчера, только стол без скатерти, закуска попроще, стандартная, офицерская, из пайка. Тушенка, рыбные консервы в чем-то кроваво-томатном, вареная колбаса и картошка, вычурную бутылку дорогой водки сменил графинчик с чем-то мутным, домашним. А стопочки словно подросли до маленьких граненых стаканчиков.
  Хлопочущая у плиты хозяйка встретила его обыденно, без улыбок, как поднадоевшего гостя, который все сидит и не уходит и которого девать, в общем-то, некуда. Даже собака не подняла головы, спала под столом, завалившись набок и при этом смачно, совсем по-человечески храпела.
  Гнилопа скинул форму, оставшись в зеленой мятой жеваной майке. И наливал в этот раз уже сначала себе, а потом Сергею.
  - Ну что, фендрик? Прикатил сюда, как ревизор гоголь-могольский, напугал старика. Жду, на вокзале у СВ марширую. А тут ты из него вылез. Небось, хотели Гнилопу скушать? Так Гнилопу многие хотели скушать, особливо по молодости, да подавились, и где они теперь? А Гнилопа вот он, - развел он жирные белые поросшие жестким черным волосом руки с толстыми и мягкими, как сардельки пальцами, - полковник и командир.
  Он замолчал и глянул в зеркало на стене, словно ища в нем подтверждений своих завоеванных за годы высот. Но что-то ему там не понравилось, и продолжил он грустно:
  - Хотя непросто, ой как непросто все в жизни дается!
  Хозяйка поставила на стол дымящуюся картошку, глубокую тарелку квашеной капусты, грубо по-солдатски нарезала колбасу.
  - Кушайте уж. Почивать знаете где, - совсем нелюбезно заметила она Сергею, глянула сначала на полный графин, потом на супруга, тяжело вздохнула и ушла, свистнув за собой собаку.
  Они остались вдвоем. Полковник тоже вздохнул, словно решаясь приняться за тяжелую работу, и, наконец, взялся за графин. Мутный самогон шибанул отвратительным дрожжевым запашком, едва сняли пробку.
  - Я ж служить начинал в самое тяжелое время. - Звякнуло горло о стакан, - уж нас сокращали-сокращали. Только начал на летчика-истребителя учиться, и на тебе в небе - сокращение. Только-только историю авиации начали проходить, про дедушку Можайского, да бумажные самолетики вертеть. Что же думаю, опять в колхоз ехать, в земле ковыряться?! Так я письмо маршалу Гречке написал, что не могу и не мыслю себя... Меня тогда в танковое училище, сразу на второй курс. Так ведь и там, только римские колесницы прошли, да зачет по тачанке сдали - сокращение в бронетанковых войсках! Но тут уже, видят - человек тертый, в партию вступил, и перевели меня в училище политическое на воспитателя учиться. Вот и получился я в результате, считай политический воин-универсал.
  Серега, притомившись за хлопотный день, наворачивал за обе щеки, опустошая консервы, банку за банкой. Капусту из тарелки брал большими, свисавшими с пальцев, как серпантин, гроздьями. И даже Гнилопа, прервав свой рассказ, ему заметил:
  - Ты, паренек, полегче, все-таки это не еда, а закуска.
  Некоторое время доносилось лишь их равномерное чавканье. Потом Гнилопа сосредоточенно качнул графином себе и Сергею, чокнувшись, выпил и продолжил вспоминать:
  - Ты вона, какой молодой и красивый. Весь столичный. Я, правда, лейтенантом-то помоложе был, но тоже жизнь не сахар. Пришел после выпуска в политотдел, на севере, а там еще фронтовики сидят, окопались, не выгонишь. Ну и давай им целый день за бутылкой бегай - вот и вся политработа.
  Ну и добегался. Меня на проходной генерал с полной авоськой поймал. А та, драная оказалась. Я его увидел, перепугался, и прямо рукой с авоськой и козырнул. А бутылки эти из-под поднятой руки одна за одной на плац. Вдребезги! Ну, генерал скривился и сказал: "Уберите этого идио...", в общем, иди подальше, значит!
  А я уже старшим лейтенантом был и поехал, значит, на юг, а там и место оказалось с повышением. Преподавателем в училище. И надо же мне было на кафедре в научный спор ввязаться. Там доцентишка какой-то стал доказывать, что снаряд летает по законам баллистики. А я ему, как в политическом училище самого учили и отвечаю, что это может, где-то на Западе снаряд так летает, на то они и негров линчуют, а наши снаряды после 1917 года летают по нашим марксистко-ленинским законам. Он раскипятился, мел схватил, что-то там на доске чертит. А я ему, как в политучилище вбивали: учение Маркса-Энгельса-Ленина правильно, потому что оно верно. А вы с этим не согласны, товарищ? Вы, прежде всего доцент или коммунист?
  Такой вот научный спор вышел.
  - И кто победил в споре? - поинтересовался Чаечкин.
  - В дискуссии.
  - Нет, не все же?
  - Я! - гордо сказал полковник. - Тогда как раз училищу одно место в академии выделили. И должны были доцента этого отправить. А после этой дискуссии сам замначальника по науке предложил меня. "Пусть, - сказал, - уезжает, погрызет гранит науки молочными зубами".
  - А чье учение-то, вы сказали, было - Леннона? - невпопад встрял Чаечкин.
  - Что?! Тьфу! Какого еще Леннона? Ленина. Единственно верное на тот момент и всепобеждающее. Пока его самое не победили.
  Гнилопа вновь взялся за уже ополовиненный графинчик. Его, видимо, переполняли какие-то старые обиды, и он, может, потому и привез домой, а не оставил в карауле Сергея, потому что хотел до конца выговорить, выплеснуть их свежему человеку.
  Он смачно выпил, с хрустом раскусил огурчик, достал со дна кастрюли и покатал на ладонях горячую картофелину.
  - Ну вот, так в академии все нормально было. Даже на медкомиссии меня отметили и сказали, что мое серое вещество оно особенно серое. А после академии, сколько "купцов" со всех округов приезжало, никто меня что-то не брал. И меня в столице оставили. А я после академии уже майора получил. И направили меня в такие высоты, что тебе, младший ты мой лейтенант, они и не светят, даже в самом светлом будущем. Не то, что при генералах - при маршалах был! Осмотрелся - везде люди, жить можно. И работа не бей лежачего. Поздравления, речи да панихиды для начальства писать. У каждого в отделе полный ящик "костылей"...
  - Инвалиды-фронтовики были? - переспросил, отставив вилку, Чаечкин.
  - Какие инвалиды? "Костылей", говорю. Лежит бумажка "Уважаемый...! Никогда бы не поверил, что вам, такому боевому и заслуженному, уже исполнилось..." только вписывай, кому не веришь Иван Иванычу или Семен Семенычу, да сколько лет тому стукнуло. И так далее и такие вот болванки - "костыли" на все случаи жизни. Юбилеи, похороны, поздравления. Живи - не тужи. Но я тебе, говорю, народ тертый. Все блатные, крученые-верченые, и "съели" Гнилопу. Это сейчас я сам кого хошь съем, а тогда расслабился... Надо было какому-то генералу к юбилею поздравление составить. Там две папочки было: черная на похороны, красная на юбилеи, и мне кто-то в них листики и подменил. В общем, получилось не за здравие, а за упокой. Маршал подписал, не глядя. А там и незабвенный, и не верю, что не жив и не с нами, и пусть земля тебе будет пухом... Номер шлепнули и отправили. И в Красной Звезде опубликовали. Юбиляр газету получил, прочитал и не знает, что делать. Взял, да и правда, сдуру помер. Ну, а маршал к себе кадровика вызвал, глобус свой - был у него в кабинете такой глобус, большой как ядро от Царь-пушки - раскрутил и пальцем ткнул. Потом с кадровиком смотрят - палец в Апеннины попал. "Вот хрен ему, - сказал маршал, - а не загранкомандировка". На второй раз он, аккурат, в Киев угодил. Хороший город, культурный, но тоже ему что-то не понравилось. И уж на третий раз он прицелился, глобус ногой придержал и прямо в Якутию ткнул, зараза.
  Мне кадровик тут же предписание, проездные выписал, и поехал я на восточные рубежи. Неделю поездом, потом на барже какой-то, и еще на волокуше, что на санях и летом за трактором тягают.
  Приоткрылась дверь, просочилась в щелку собака, завозилась у стола и преданно завиляла обрубком хвоста, встала на задние лапы, выпрашивая кусок.
  Гнилопа перебрал колбасу, нашел и бросил кружок с неразмолотым хрящиком. Пес на лету, только зубы щелкнули, поймал кусок, проглотил его и тут же, развернувшись, потопал к двери.
  Некоторое время они помолчали, также в тишине без слов и тостов выпили, и Гнилопа продолжил:
  - И тут я узнал, почем фунт лиха! Часть сокращенно-кадрированная. Да что там часть - по дыре и воинство. Штаб и амбар под склад, при нем прапорщики. Но я - командир. Меня же с повышением туда сослали. Тайга... Кричи - не кричи, никуда не докричишься. Наш домик, якутское стойбище. А три шага в сторону - чащоба. На дерево поваленное станешь, а оно и развалится. Может, сто лет до этого так лежало.
  Моя-то сказала, что она не декабристка, какая - следом за мной через всю страну пылить. Вот, говорит, заслужишь у родины прощение, тогда и я тебя приму. И я там один, среди оленей. А прапора, сволочи, мне бутылочку выкатят, дичи какой с охоты принесут, сготовят, я в своем домике и сижу, как декабрист, и года считаю.
  И полюбил там уголовный кодекс читать. С комментариями. Все высчитывал, на сколько меня по нему сюда сослать могли. Получалось, за хулиганку я уже отсидел, за грабеж тоже и даже за непреднамеренное убийство того самого генерала отмотал. А я все сижу и сижу. А прапора эти, суки, мне бутылочку принесут, бумажку какую-нибудь на подпись подсунут, а сами тем временем из амбара все и выносят. И добро они, ведь не вывезешь, своим ходом по реке по течению спускали. А там уж верные люди ловили. Так-то вот. И когда первая же комиссия приехала, оказалось, что не только в этом амбаре, да и самого амбара уже и нету. Разобрали до досточки и сплавили по могучей сибирской реке...
  Прокурор прилетел - птица хищная... дело завели... Я же везде, где не надо, уже расписался. Прапоров-то этих только и видели. Разом поувольнялись, и ищи их, свищи. Думал все уж, пропал Гнилопа.
  Да тут, на радость, арсенал у моряков на Тихом океане взорвался. Следователи да начальство пошептались, в общем договорились. Сколько на тот взрыв в округе списали!.. Ни одна буря столько не уничтожит, как наши люди. Так что амбаром больше, амбаром меньше. Короче, акт сочинили, что взрывной волной все добро разнесло, подняло и унесло через тайгу в океан, в пучину, где оно и сгинуло. Ну и все, что я за эти годы заработал, получается, та волна унесла...
  И сказали мне: "Собирайся Гнилопа, поедешь ты туда, куда Макар телят не гонял". А я уж думал, глуше моей дыры ничего нет. Один генерал в комиссии по амбару прямо сказал, что на Курилы меня законопатит лет на пятнадцать. А там-то, мне разъяснили, машина времени особая работает. Год на два меняет. Я, было, не поверил, но один солдат, его из физического института выгнали, объяснил, что, то ли относительность, какая есть, то ли Допплера закон в думе приняли, и за эти пятнадцать лет тут уже тридцать пройдет. И я, когда на материк вернусь, никого уже не узнаю и не увижу, как космонавт галактический.
  Гнилопу окончательно развезло, и он заплакал тяжелыми мужскими слезами.
  Чаечкин ничего не понял из его рассказа, но ему стало страшно и жалко полковника. Он представил, как еще молодой Гнилопа, вернувшийся со ссылки на эти страшные, со сдвигом по времени, острова бродит среди прежних друзей - седых, как лунь, стариков, и его никто не узнает.
  - Травили они меня, как царь Пушкина. И как этим Допплерам позволяют такие законы сволочные принимать. - Голос его снова окреп, и он помотал задранным пальцем, - Но я-то с той самой поры никогда никому ничего не подписываю!
  Графин опустел, механическая птица в часах на стене в очередной час прокаркала, что давно ночь и спать пора.
  Снова открылась дверь. Из темноты привидением вплыла хозяйка в ситцевом, накинутом прямо на ночную рубашку, халате. Волосяной кукиш на ее затылке был размотан и превратился в жидкие непонятного цвета редкие волосики, висевшие по бокам, как сосульки.
  - Ироды! - начала она с порога, - совесть-то поимейте! Вставать уж скоро, а вы не ложились.
  - Сейчас, сейчас, мать, - Гнилопа говорил тяжело, с трудом подбирая слова, - мать, мы уж и допили все.
  Графин и правда был пустой и, завалившись, лежал на боку, но уходить полковник не торопился и даже положил мягкую руку Сергею на колено, чтобы и тот не спешил.
  Едва хозяйка исчезла, также неожиданно, как и появилась, он приложил палец к губам, пошатываясь встал.
  - Сейчас, сейчас, не торопись...
  Он осторожно, рукой придерживаясь за стену, вышел в коридор и пошел также по стеночке, пока не пропал из виду, словно пройдя сквозь стену. Скрипнула какая-то дверь, потом раздался неясный грохот, и все стихло.
  Чаечкин еще немного посидел и, также нетвердо, пошел следом. В коридоре в стене оказалась маленькая дверца. Оклеенная обоями в цвет, она была неотличимой, за ней бесшумно раскачивалась на толстом проводе пыльная лампа. Качаясь, она выхватывала вырисовывала кругами света из темноты широкие, уходящие вниз ступени, грубые кирпичные стены. По ним шли полки заставленные ящиками, толстыми смотанными в рулон отрезами сукна, висели связанные как рыба на кукане сапоги. Рядком стояли шины от давно уже не выпускавшихся автомобилей, а в самом внизу на каком-то тряпье лежал в обнимку с огромной полной бутылью невозможной величины Гнилопа. Потревоженная самогонка еще колыхалась за толстым стеклом, а он уже храпел со счастливой улыбкой на лице.
  Сергей тихонько прикрыл дверцу и нетвердой походкой отправился искать место, где ночевал вчера.
  Лег он поверху, не расстилая кровати. Сон пришел быстро, но был тяжелым и мутным. С тяжелой погоней и, одновременно, бегством. Чаечкин, задыхаясь, почему-то по железнодорожному пути бежал за Оксаной. А та легко, в обнимочку с прапорщиком-скороходом в исторических ботинках уходила вперед.
  Сергей спотыкался о шпалы, падал, хватая руками жухлую придорожную траву и испачканную мазутом щебенку, а следом уже настигало его чучело собаки. Чучело гавкало, роняло клочковатую пену с оскаленной морды и, казалось, вот-вот должно было схватить его.
  А вдоль дороги, словно столбы, стояли ветераны и грозили ему своими скрученными подагрой пальцами, совали под ноги указки, и что-то зло и неразборчиво кричали.
  Кричали почему-то женскими визгливыми голосами, а потом еще и стали трясти, так что голова об эти самые столбы то и дело стукалась, и было очень больно.
  Чаечкин замычал и проснулся. В окно бил солнечный свет, и склонившееся над ним лицо хозяйки было темным и страшным.
  - Вставай! Вставай! Разоспался тут...
  Она трясла его так, что голова, мотаясь по подушке, билась о спинку кровати. Наконец, растолкав его, она, ворча, удалилась, оставив дверь открытой нараспашку.
  Сергею было очень плохо. Все вокруг было противным и раздражало. Яркое солнце за окном лучом сверлило лицо, кровать визгливо скрипела прямо по ушам, один ботинок убежал далеко под кровать, и не было сил встать на колени, чтобы достать его оттуда. Он просто боялся, что встать потом просто не сможет, и так и будет ходить на карачках, пока не полегчает. К тому же во рту было гадко, и сухой обметанный язык царапал зубы.
  По своей давней привычке находить во всем положительное Чаечкин, поправил сбившуюся одежду и отметил, что ему хоть не придется одеваться. Да и собираться тоже. Сумка стояла рядом худая, без вчерашних подарков. Рядом на столе лежал билет. Гнилопа не обманул. Плацкартный вагон, боковое верхнее место. Крайнее, у туалета.
  Только он подумал об этом, как его стало тошнить. Спотыкаясь, он выскочил из комнаты и, путаясь в ногах, побежал на улицу.
  Солнце резануло по глазам, и с огорода он шел, прижав к глазам ладонь. В тени под скатом крыши стояла бочка с дождевой водой, в которой плавали, невесть как туда попавшие, сосновые иголки, и чертила воду водомерка.
  Сергей наклонился. В отражении он был нехорош. К тому же по помятому и в отражении лицу ездило взад-вперед, словно зачеркивая его, насекомое. Зачерпнув воду ладонью, он сполоснул лицо и попил. Вода оказалась ржавой и теплой и острым ручейком стекала в воспаленный желудок.
  Стало чуть полегче, и, как всегда, среди других мыслей, тяжелых и неповоротливых, буравила мозг одна вечная - зачем жить, если это так противно? И сразу, как молния озарило - Оксана! Вот зачем жить! Они же, расставаясь, договорились встретиться сегодня. А еще вчера вечером он, слушая Гнилопу вполуха, решил с утра позвонить своему начальнику Полковникову и оформить сюда перевод. Срочно! Немедленно! И он вообще отсюда не поедет, а личное дело ему вышлют почтой или курьером.
  Прикрыло солнце облачко, и сразу стало легче. Появился, забрезжил впереди смысл жизни. К черту Москву! Они поженятся, купят, нет, построят домик. Он будет заниматься своим ИТСО, распахает контрольно-следовую полосу, будет служить офицером. Кстати, а почему в этой части офицеров нет? Только Гнилопа и прапорщики, которых Чаечкин даже не мог различить? Но ладно...
  Вода в бочке успокоилась, и он снова оглядел себя.
  - Хорош! - сзади стояла хозяйка с его сумкой в руках, - что мой старый дурак, что молодой. Но мой-то на службе с утра, а ты давай на вокзал. По улице налево до конца и там автобус.
  "А она хорошо слышит!" - подумал Сергей и поехал на вокзал, только не для того, чтобы уехать, а сдать билет.
  За калиткой оказалось, что жизнь все же не так хороша, и рано он с ней примирился. Раздражало все: пыльные замурзаные куры, орущий за забором тонким визгливым голоском ребенок, сумка на плече тянула в сторону, сама улица, которая вместо того, чтобы расстелиться прямо и ровно, петляла так, что его заносило на поворотах. Два раза он останавливался у колонок, с трудом нагибаясь и, ловя ртом тугую тяжелую струю, пил.
  В автобусе было пусто. Сев у окна, Чаечкин поглядел было в окно, но мелькающий пейзаж раздражал. У рынка салон заполнили женщины с сумками и тележками. Разговаривая между собой, они орали как птицы. Одна нависла прямо над ним. Круглое загорелое лицо с тонкой паутинкой морщин, в каждой руке по полной сумке.
  Сергей был в форме и, собравшись с силами, хриплым голосом предложил:
  - Мамаша! Место уступить?
  - Сиди, сынок, - вздохнула та, - тебе сейчас тяжелее, чем мне.
  Автобус выехал к вокзалу, развернулся на площади и остановился.
  Деньги за сданный билет вместе с мелочью Сергей ссыпал в конверт.
  Теперь надо было добраться до части, отдать деньги Гнилопе, сказать ему, что остается здесь служить, позвонить в Москву Полковникову и, сразу, к Оксане. Ну и еще бы по дороге еще пива попить. Да, окончательно решил он, пива и к Оксане.
  Так он и шел, размышляя обо всем этом. Город вовсю готовился к выборам. На школах появились вывески с номерами избирательных участков, ветерок вяло шевелил разбросанные повсюду листовки с радужными физиономиями кандидатов.
  Ближе к центру появились и агитаторы. Растопырив руки, они назойливо тормозили прохожих, совали им какие-то бумажки, газеты.
  Чаечкин ловко обогнул их и свернул в широкие стеклянные двери пивного павильона под манящей вывеской "ТрактирЪ". Так со старинным твердым знаком в конце значилось на вывеске. Но внутри все было как обычно. Замызганный пол, обшарпанные высокие столики, за которыми ели стоя. Хотя здесь больше не ели, а закусывали.
  Столики без стульев были, верно, чтоб посетители не "засиживались". Но все равно здесь, несмотря на рабочий день, было не продохнуть, сизый дым плавал под потолком клубами, как облака.
  Чаечкин схватился за кружку с пивом и не успокоился, пока ее не выпил. Утолив жажду и сразу повеселев, он вспомнил, что еще толком не завтракал и не обедал, и заказал борщ, лангет с вермишелью и чай. Борщ плеснули в железную крутобокую миску, вермишель с лангетом лежали в пластмассовом корытце, чай налили в граненый стакан с закрученной в карусель стайкой лохматых чаинок, и теперь он ходил по залу с заставленным подносом, пытаясь найти свободное место.
  Наконец, притулился четвертым к разношерстной кампании мужиков, не стесняясь распивающей водку. Судя по тому, что говорили они о политике, бутылка была не первой. Обсуждали партии, движения и за кого голосовать на приближающихся выборах. Они горячились, толкались и дергали друг друга за рукав, пытаясь сказать, что-то несомненно важное.
  Дед, еще крепкий суховатый, видно, отставник лет за шестьдесят в старом, скроенном, как китель, пиджаке. Мужик средних лет с дубленым обветренным лицом много повидавшего человека, в телогреечке и кирзовых сапогах. И вьюнош долговязый лет двадцати, в затрепанных джинсах с цветочком на колене и конским хвостом волос, перевязанным плетеной веревочкой.
  - Да, - дед следил, как мужик в кирзачах быстро и споро разливал водку, - никто меня не убедит, опять буду за коммунистов голосовать. Негоже на старости лет убеждения менять. Сорок лет в партии! - Он выпил и сладко зажмурился, то ли вспоминая партию, то ли эти сорок лет, может просто, приняв стаканчик. - Я буду за КГБ, за ее передовой отряд, голосовать, вот майор на плакатах: все про всех знает!
  - Ни хрена он не знает твой майор! - авторитетно заявил мужик в ватнике. - Знал бы все про всех, так был бы не майор, а генерал-майор. Да и что он может знать? Что все воры? Э-ка удивил?! Это и так все знают. Голосовать, так за Петуха этого районного, у которого самые большие яйца! Нам под это дело, агитаторы говорили, иностранные инвестиции дают. Только пусть их сначала народу предъявит.
  Он так разговорился, что забылся и поставил стакан. Обнаружив это с огорчения сплюнул и немедленно выпил, а выпив машинально слазил вилкой в кювету Чаечкина и прихватил его лангет.
  Парню в джинсе видимо ничего не оставалось, как представлять третью силу. Он уже закусил и теперь неторопливо выложил главный аргумент своего кандидата:
   - Директор атомной, каждому, кто за него проголосует по сто киловатт пообещал бесплатно!
   - Это подкуп! - возмутился дед.
  - Ага, подкуп?! - ухмыльнулся мужик, - купил он меня?! Что мне его сто киловатт бесплатно, если я и так уже три года не плачу?..
  Все засмеялись, а Чаечкин, проводив взглядом лангет, принялся за вермишель.
  - Второй тур все решит, - многообещающе заметил дед.
  - Ничего он и не решит. - Вьюнош достал калькулятор и начал быстро нажимать клавиши. - Так, на атомной работает... да столько же на птицефабрике... и пенсионеров, аккурат, столько же. Значит, атомщики за своего, колхозники за своего, пенсионеры за ветерана этого.
  Вот и все. Всех поровну. Политический тупик...
  Они еще помолчали, а потом, неожиданно дружно запели какую-то старую из тех, что выводили когда-то на демонстрациях, песню.
  Сергей, проворонив лангет, доел вермишель и теперь, попивая чаек, давил в себе желание подпевать.
  Отставив пустой стакан, он с трудом выбрался из переполненного зала к выходу. А на крыльце топтался, явно поджидая его, старый знакомый - прапорщик Леха.
  Он сразу потащил его подальше от чужих глаз в подворотню, там приник и стал горячо нашептывать на ухо новости.
  - Товарищ младший лейтенант, товарищ младший лейтенант! Командир двоих верных прапоров на вокзал послал, посмотреть, что вы уехали. А вас там и нет. В гарнизоне тревога, приказано вас искать и к товарищу полковнику доставить. Всех разбили на патрули, служебным собакам дали какой-то веночек понюхать, город на квадраты поделили и ищут. Кто вас поймает - премия. Ваша голова (Чаечкин мгновенно ужаснулся), то есть нет, фуражка, и китель. А вы вот в моем квадрате оказались.
  - Он что, совсем с дуба упал? Я остаюсь и здесь служить буду. Сейчас вот позвоню майору Полковникову в Москву!
  - Позвоните, позвоните... А то, говорят, вы его самую главную тайну узнали.
  - Какую еще тайну? - скривился Чаечкин, - про музей этот что ли? Да шут с ним... Чего он лезет? Мне на свидание пора. Что мне эти миллионы?! - размахнулся Чаечкин и в душевном порыве и положил руку на плечо прапорщику. - Поверь, Леха, влюбленный бедняк счастливее старого лупоглазого с бугристой мордой короля или даже полковника.
  - Правда?! - только и спросил его прапорщик и продолжил тревожно и убедительно. - Так-то оно так, только лучше вы ему сначала покажитесь. А то, как бы чего не вышло. А тайна, что офицеров у него нет, все поувольнялись.
  - Давно уж сам заметил, - пренебрежительно кивнул Сергей. - Ну, ладно, пошли...
  И они свернули в подворотню и пробирались переулками, скрываясь от патрулей. Прапорщик все старался забежать вперед и донимал Чаечкина вопросами:
  - Выборы тут у нас, а у меня сомнение, я человек новый, за кого голосовать, не знаю. А ну, как не того выберу!..
  - Да посмотри, у кого рожа приятней, и голосуй, - пожал плечами Сергей. - Все одно ничего хорошего не будет.
  - И еще, у нас, сказали, усиление вводят, вас поймают и потом всех в части закроют, так как там у нас выборы эти пройдут?.. Товарищ младший лейтенант, вы с командиром нашим на короткой ноге, поинтересуйтесь у него, за кого голосовать лучше? И как там все у нас будет со свободным волеизъявлением?
  - Ладно. Да как же я тебе скажу, где тебя искать-то?
  - А вы вот брелочек возьмите, боевой трофей еще с Чечни. только кнопку нажмите, я и прибегу. Если узнаете или просто помощь, какая будет нужна.
  - Ну да, трофей с Чечни?! - засомневался Чаечкин, - нажму, а оно, как рванет вместе с атомной станцией.
  - Да нет, вот смотрите...
  Прапорщик нажал кнопку, и сразу в его кармане, что-то запикало.
  - Хорошо. - Сергей достал из кармана связку ключей и прицепил брелок. - Как узнаю - нажму, вызову...
  За разговором незаметно дошли до забора станции. Но прежняя дыра была заделана свеженьким кирпичом. Темно блестела еще сырая штукатурка. Поверху натянули колючку, провода на изоляторах предупреждали, что ограждение под током. С обеих сторон возмущенно шумели работяги, обнаружив преграду на привычном пути.
  - Вот те на! - почесал голову прапорщик, - и когда успели?
  - Пошли на КПП, - предложил Сергей.
  - Да нет, там вас разу повяжут. Ладно, тут недалеко еще ворота есть, в каком-нибудь грузовике заедем, их обычно не досматривают.
  Но их план едва не сорвался. На воротах стоял усиленный войсковой наряд: нырял под тенты в кузова машин, совал зеркальца под рамы, осматривая потайные места, и даже протыкал насквозь острым, как шпага, щупом опечатанные грузы.
  Сергей представил, что и его так могут проткнуть, спрятавшегося и невольно поежился.
  Они стояли, то и дело выглядывая из-за угла, не зная, что делать, как вдруг из кустов вылезла огромная черная с желтым овчарка. Собака села напротив, оскалив ужасную пасть, и стала равномерно и громко гавкать.
  На лай следом из кустов вылезли три милиционера. Старший -невысокий лейтенант и два рослых сержанта. Сержанты шли, наставив на них короткие автоматы. У офицера в одной руке был пистолет, в другой большая с лист фотография Чаечкина. Видно ее увеличили с его же удостоверения личности. Увеличенный Чаечкин вид имел подозрительный и напоминал сразу несколько чеченских террористов.
  - Он! - ткнул в Сергея милиционер, сверившись со снимком. - Всем оставаться на месте. Спецмилиция!
  - Отбой, ребята, - вышел вперед прапорщик, подняв руку ладонью вверх, будто приветствуя кого-то с трибуны, - конец учениям. Считайте, отстрелялись на пятерку.
  - Тьфу! - с досадой плюнул один из сержантов, перевесив автомат за спину. - Опять условный нарушитель. Ну что за служба, что за жизнь! Хоть бы одного настоящего повязать.
  - Ученье - свет! - наставительно заметил офицер и, скомкав, бросил фотографию.
  Второй сержант уже достал пачку сигарет, и милиционеры с готовностью задымили.
  Собака перестала лаять и завиляла хвостом.
  - Ничего, - потянулся за сигаретой прапорщик, - мы с вашей помощью и дальше поиграем. Надо нарушителя - товарища младшего лейтенанта - на объект провезти, и там еще у нас 'зарница' будет.
  - Не проблема, - лейтенант с готовностью бросил и затоптал начатую сигарету.
  За кустами притулился желтый с синей полосой уазик, в него все и погрузились. Чаечкина с прапорщиком спрятали сзади в наглухо закрытом собачнике. Овчарка, ворча, с трудом устроилась на полу между ними.
  - Что это еще за спецмилиция? - поинтересовался Сергей, держась за решетку на маленьком окошке.
  - Специальная на важных государственных объектах. Подчиняется напрямую Москве. Они работяг пасут, ну и нас заодно, а мы-то только за периметром и приглядываем.
  На воротах их не задержали, разом подняв шлагбаум, и уазик покатил по территории станции.
  У домика комендатуры было непривычно пусто. Видно, все действительно прочесывали город. Чаечкин глянул на штаб и повернул, было в другую сторону.
  - Меня у музея ждут, - бросил он прапорщику.
  - Неудобно, товарищ младший лейтенант, надо хоть для приличия отметиться, доложиться командиру.
  И Сергей, вздохнув, с явной неохотой пошел к полковнику.
  Прапорщик на вертушке в штабе изумленно посмотрел на него и сразу схватился за телефонную трубку.
  Гнилопа мрачно сидел в своем кабинете.
  - Вот он, голубок! Сам припорхал.
  Затренькал какой-то из телефонов, и он лишь снял и сразу бросил трубку. Полковник поднялся, навис над столом.
  - К тебе, вошь, с уважением, а ты на шею сесть норовишь! Напоили-накормили. Спать уложили. Вещички собрали, билетик ему прямо к постельке... Ты, почему не уехал?!
  Чаечкин подумал обидеться ему на "вошь" или сделать вид, что не заметил. Решил "не заметить", шагнул к столу и положил конверт.
  - Здесь деньги за билет. Я остаюсь. Навсегда. Мне необходимо позвонить в Москву майору Полковникову.
  Конверт Гнилопа смахнул в ящик стола, внимательно посмотрел на Сергея, потом сложил свои сарделечные пальцы в большую узловатую дулю и сунул ее под нос Сергею.
  - На! Звони вот по ней! Москвичи-Москвачи!.. Все. Конец связи. Сиди здесь и из кабинета ни шагу.
  - Это что? Арест?
  - Арест? Да, моя воля, я бы тебя расстрелял, за то, что нос суешь, куда не надо. - Он помолчал, словно сожалея, что не может вот просто взять и шлепнуть Чаечкина. - Это усиление перед выборами. Согласно распоряжения командования вход и выход посторонним запрещен. А уж вошел, так не выйдешь. Сиди.
  И они сели. Гнилопа за свой командирский стол, а Чаечкин в уголке на стульчик, поставив у ног сумку. Полковник то и дело отрывисто давал разные команды в свой министерский телефон, выхватывал наугад из стопки и читал какие-то бумаги, а младший лейтенант, пересмотрев портреты военачальников на стенах, от тоски грыз ногти и все пытался представить, где теперь Оксана. В музее с ветеранами? Или в клубе крутит кино? Или крутит, но не кино... И чего он тут вообще ждет?
  - Чего-чего? - словно услыхав его пробормотал Гнилопа, - вот к ночному поезду тебя с комфортом и доставят, и в поезд посадят, и в купе на кривой гвоздь запрут. А вдогонку твоему Полковникову телеграмму отправим, что старших не уважал, не в свои дела лез. К тебе как к человеку. Кормят, поят, экскурсии устраивают...
  - Нужны мне ваши экскурсии, - надулся Чаечкин. - Чего я на них не видел, дедов, что ли этих в музее, молью траченных?
  - Ветеранов не трожь! Это бездонный кладезь мудрости! - поднял палец Гнилопа, - и мы никому не позволим...
  - А сам музей, ему новому красная цена миллион, из старых шлакоблоков собрали, а на его только ремонт губернатор пятнадцать отпустил. И куда деньги делись?
  - Ты откуда про ремонт узнал, - тяжело спросил полковник. - Кто стукнул?
  - Кулиджан. - Не к месту вспомнил Сергей подполковника на старой стенгазете.
  - А что Кулиджан? Кулиджан давно в своей Армении генерал, поднимает местные вооруженные силы. И прапорщик Саакян с ним. Старшина Чойкишвили в Тбилиси. Лейтенант Попсуйко, тот на незалежной своей, тоже уже наверное какой-нибудь гетман. Капитан Джумбаев в суверенном Казахстане... Разлетелись, расползлись питомцы. Что они? Ты лучше скажи, кто тут под меня роет?
  - Ветераны рассказали, - мстительно заметил Сергей, - поделились из бездонного кладезя мудрости.
  - Вот суки старые, давно из ума выжили, нищие и тупые, а туда же со своими замечаниями. Дзержинцы ржавые.
  Гнилопа внимательно смотрел на Чаечкина. Плохо смотрел, словно решал, что с ним делать: прихлопнуть как муху или погодить.
  Но тут ожил черный телефон на столе, и прапорщик из приемной доложил:
  - Товарищ полковник, к вам кандидат в депутаты.
  Гнилопа встал, одернул форму.
  В открывшуюся дверь животом вперед вплыл директор птицефабрики. Вживую, в отличие от портретов он появился без курицы и никаких пошлых лозунгов про яйца не нес, а нес пухлый портфель.
  - Пошел вон! - коротко сквозь зубы бросил Гнилопа.
  - Не понял?! - возмутился кандидат, - вы же мне сами звонили! И мы предварительно договорились!
  - Да не вы! - скривился полковник, - проходите, присаживайтесь, товарищ кандидат. Младший лейтенант! Выйди вон!
  Чаечкин подскочил, повернулся к выходу и пошел резать строевым шагом, вложив в него все свое презрение.
  - Полегче-полегче, паркет разобьешь, - донеслось уже из-за двери. - И ни шагу из приемной, жди, пока не вызову.
  А там истуканом сидел старший прапорщик. Он наверняка все слышал и теперь улыбался, показывая золотые зубы. Чаечкин подошел к окну. За ним вдали прошла куда-то Оксана в компании двух военных. Сердце у Сергея бешено заколотилось. "Что ж такое? - подумал он, - я же с утра к ней иду, и все дойти не могу!" Но только он повернул к выходу, как помощник Гнилопы вскочил со своего места, забежал вперед и закрыл дверь на замок.
  - Товарищ старший прапорщик?! - возмутился Сергей.
  - Виноват, - вытянулся тот, спрятав ключ, - приказ командира.
  Но томился он недолго. Из красной двери командирского кабинета шариком выкатился директор птицефабрики. Гнилопа проводил его, а возвращаясь зазвал к себе Сергея.
  Полковник явно подобрел, сыто щурился и смотрел ехидно.
  - Клуб, говоришь. Споры вы, масквачи, чужие миллионы считать. Ой, ты господи, миллионы... Да из тех миллионов, тому дай, тому отстегни...
  - Вы потому и злитесь, что сами в Москву не попали, были там, а не задержались, мимо пролетели. - Чаечкина душила обида. - И амбар у вас в тайге украли.
  - Ну и что?! - Гнилопа был бодр и свеж, будто это и не он вчера целый вечер жаловался на жизнь младшему лейтенанту. - Ты акт почитай. Это документ! Не украли, а унесло вследствие взрыва на тихоокеанском арсенале. Да я и не задержался там потом. Как раз новый командующий части объезжал. Я газетку-то нашу военную с биографией его изучил. Вижу - из танкистов... А тут еще и телеграмма подоспела - отныне в войсках День танкиста отмечать как всенародный праздник. 'Ага!' - смекнул. Чувствую - мой час настал. Ко мне приехал, я момент прочувствовал и вышел на доклад в танкистском шлеме. Доложился, он расспросил, кто я, да откуда. Про танковое училище ему рассказал, про тачанку. Будешь, говорит, в моей команде. Смотрю, а у него в команде все в шлемах, не я один такой умный. Стоят стаей, а он во главе - дурак дураком.
  И сразу место предложили в столице, должность генеральскую нашли. Я только неделю у него и выпросил, у меня как раз в военторге очередь на ондатровую шапку подходила.
  Чаечкин посмотрел на его брюки. Лампасов не было.
  - Чего смотришь? Я шапку купил и в дорогу. Волокуша, баржа, поезд - дорога длинная. Он-то со свитой сразу вертолетом улетел.
  И вот, пока я ехал, там наверху успели разобраться, что он дурак и кроме своих бронетанков ничего не знает. Сняли его. Правда, не совсем. Нашли ему должностишку. Тоже главногенеральскую, непыльную, но такую, чтобы руками ничего не трогал. Правда, квартира поменьше уже полагалась, а машина покороче, не такая черная, и мигалка лишь одна. А команду его, что следом в шлемах ходила, разогнали совсем. Я в поезде ехал и мне телеграммой приказ, тут вот слезть и часть принять. И жалеть меня или сочувствовать не надо! Не тебе жалеть Гнилопу! У меня тут вот - он сжал короткие пальцы и показал волосатый кулак. Я тут власть. И никаким шибздикам из Москвы в мои дела соваться не дам!
  - Зато в генералы вы так и не вышли, - не сдавался младший лейтенант.
  - А что генерал? Генерал без нас ничто! Я это еще когда в Москве служил да речи сочинял, понял. Он и сам, без такой-то матери, порой двух слов не свяжет. Ему такие, как я, слова вкладывают. Напишу листок, и он по нему шпарит. Бывало двоим сразу писал то, что они друг другу говорили. Вот напишу я генералу помельче, что генерал покрупнее не просто талантливый, а местами и гениальный, он так и скажет, и все хлопать будут. А в ответной речи укажу не про достоинства, а про то, что у того, что помельче, недостатки есть. Так он тут же на месте, яростно, как собака блохи, эти недостатки будет искать и вылущивать, да еще и благодарить начальника за науку. Потому, тот, кто наверху, он просто пузырь. И чем выше, тем больше. Ты его ткни, он и лопнет, а на его место новый выскочит. Но пузыри-то перелопать легко, а вот с нами, - расправил он грудь, кто внизу, между народом и начальством, ничего сделать нельзя. Понял, фендрик?..
  - Товарищ полковник, - включилась громкая связь на столе, - к вам кандидат в депутаты.
  - Проси! - Гнилопа за столом встал и принял гордую начальственную позу. - А ты иди, иди лейтенант, не трись тут. День до вечера долгий. Надо будет - вызову.
  Выходя, в дверях Сергей столкнулся тем самым бывшим чекистом, у которого, судя по лозунгу на плакате, было все про всех записано. Чекист в жизни оказался каким-то потертым-потрепанным. Он и сейчас бережно держал в руках эту книжку в коричневом коленкоре.
  Чаечкин уже привычно сел на стул в приемной. "Что, мне так до вечера тут куковать?" - подумал он.
  - У вас связь с Москвой есть? - спросил он помощника командира.
  - Никак нет. Только из кабинета товарища полковника.
  Сергей еще прошелся несколько раз из угла в угол. Потом решительно подошел и открыл командирскую дверь.
  За столом Гнилопа с чекистом склонились над столом, пересчитывая деньги.
  - Двести девяносто девять, триста...
  Сейф за ними был открыт, и на полке виднелись аккуратные и толстенькие, как поросята, пачки.
  - Я же ясно сказал - вон! - взревел полковник, закрывая сейф телом.
  - Мне в туалет.
  - Помощник, выпусти его!
  Открылась волшебная дверь, и Чаечкина выпустили из приемной в коридор. Он одернул китель и, усмехнувшись, направился к выходу.
  Там в тамбуре перед выходом на улицу была вертушка.
  Сергей, не поворачивая головы, толкнул ее, но та не подалась, перекрыв выход.
  Контролер-прапорщик держал ногу на педали, законтрив вертушку.
  Чаечкин еще пару раз бессильно толкнул ее телом.
  - Не велено, - сурово сказал прапорщик, - пройдите к командиру. Без его команды выпускать не велено.
  Сергей бросился назад. Прапорщик на КПП уже снимал телефонную трубку, чтобы доложить о попытке бегства.
  Он стоял в коридоре, прикидывая, как незаметно смыться и не стоит ли выломать решетку в низком окне, и тут услышал-почувствовал, как на втором этаже шлепнула-шепнула красным дерматином дверь командирского кабинета.
  Сергей заметался, не зная, куда спрятаться. Пустой коридор, на стенах стенды и плакаты, с которых сурово смотрели на него в фас и профиль передовые воины. Он пробежался по коридору, дернул ручку туалета. Запертая изнутри дверь не подалась, из-за нее донеслось чье-то деликатное покашливание. Сергей промчался назад, здесь в конце коридора в тупике стоял старый шкаф. Дубовый с забранным стеклом окошком вверху одной створки двери. Он распахнул дверцы, нырнул в пыльное нутро, смяв какой-то свернутый в рулон ватман, отбросив смотанные на древки знамена и сбросив с вешалки тряпки, и закрылся, прочно ухватив изнутри дверцу за торчавший гнутый гвоздик.
  Минут двадцать было тихо, кто-то ходил по коридору, хлопали двери кабинетов.
  - Да здесь он где-то, из части не выходил, верно на толчке сидит, - глухо объяснял кто-то.
  Прошло еще минут пять. Судя по шуму подошло сразу человек шесть, кто-то подергал дверцу.
  - Заперто, - доложил чей-то бас, явно командирского помощника.
  - Чего там запирать, проверяли, пустой. Просто задубел, перекосило, потащим, растрясет и отойдет. С Богом, мужики, - донесся приглушенный голос полковника.
  Шкаф стал заваливаться сначала на бок, потом, подхваченный крепкими руками, крутнулся на ножках, лег в эти самые руки и медленно куда-то поплыл.
  Чаечкин, схватившись за древко, лежал в шкафу на спине и через окошко глядел сначала в темноту, потом, когда шкаф вынесли на улицу, в нем показалось размытое тусклое небо.
  - Тяжелый, черт, - жаловались невидимые голоса, - все руки оттянул.
  - Известно, дуб! Давай-давай, - подбадривал их густой бас помощника командира.
  Шкаф плыл долго. Чаечкин уже укачался, успокоился, отпустил дверцы и положился на судьбу, пускай везет, завозит, вывозит...
  "Лишь бы не сожгли или не закопали..." - мелькнула мысль, и он закрыл глаза.
  - Шабаш! - раздался чей-то крик, - Ставь.
  Вокруг доносился неясный многоголосный гул.
  Шкаф повалился-качнулся и твердо встал на все четыре ножки.
  - А вот шкаф, настоящий шкаф - военный дуб, - прокашлявшись, начал причитать голос явно помощника командира монотонно, как пономарь. - Конверсия. Покупай пока дешево.
  Через несколько минут на его призывы отозвался чей-то тонкий, слегка визгливый голос. Начался спор, дуб это или не дуб. И старший прапор в доказательство стучал по дереву прямо в голову Чаечкина и напирал на то, что был бы не дуб, не был бы такой звонкий и тяжелый.
  Потихоньку дело слаживалось. И визгливый пожелал посмотреть шкаф внутри.
  Дверцы распахнулись и Чаечкин, щурясь от резкого дневного света, держа руках знамя, вылез из шкафа.
  Это была городская барахолка. Торговые ряды и много народа, больше покупателей, чем продавцов. И все они теперь уставились на него. Старший прапорщик - помощник Гнилопы и покупатель стояли рядом. Визгливый оказался тощим высоким мужичонкой, уже доставшим засаленный кошель, чтобы расплатиться за покупку.
  Увидев Сергея, он показал на него пальцем.
  - А чего это у вас лейтенант в шкафу?
  - Так шкаф-то военный, - подумав, сказал старший прапорщик.
  - Ну его на фиг, - решительно спрятал кошель покупатель, - дома поставишь, а они ну как полезут.
  - Я, я возьму! - тут же влезла из толпы какая-то густо крашеная тетка, - Неси его ко мне. Ты полезай назад, касатик.
  Тетка больше смотрела на него, а не на шкаф. Еще Чаечкин поймал тяжелый густой взгляд. Из толпы на него смотрел Гнилопа. Он был в гражданке. В пиджаке цвета морской волны. Когда-то такая ткань шла на парадные кителя, но это было так давно, что все уже об этом забыли, и теперь пиджак Гнилопы смотрелся бы модным, если бы не круглые желтые со сбитыми звездами пуговицы.
  Чаечкин поправил фуражку и, расталкивая покупателей, пошел прочь.
  Он шел по пустым улицам, проверяясь от слежки, делая все, как это описано в детективах. Сергей постоял с расческой у зеркальной витрины, бросая косяки налево и направо, долго читал предвыборную листовку, осматривая улицу через проковыренную дырку, пару раз нагнулся, чтобы "завязать несуществующие шнурки" на казенных туфлях с резинками по бокам. Проскочил через проходной двор и затаился за помойным баком. Просидев там пятнадцать минут, он дождался лишь помятого дедка, вышедшего с ведром из дома напротив.
  Дедок широко махнул ведром, так картофельные очистки и какие-то мокрые ошметки зацепили Сергея.
  Он вылез, напугав дедка, отряхнул мундир и, чтобы окончательно сбить со следа возможных преследователей, переулками потрусил в парк и, поплутав для верности между деревьев, вышел к местной гостинице.
  Свобода пьянила. Правда, теперь, когда он вырвался из-под опеки Гнилопы, на него сразу навалились бытовые проблемы. Надо было что-то есть и где-то жить. Хотя для командировочного - задача привычная. Жить в гостинице, питаться в столовой или бутербродами прямо в номере. А кипятильничек-то лежит в кармане...
  И гостиница "Нуклид" - вот она.
  "Отель Нуклид" - было выписано трубками люминесцентных ламп над козырьком у входа.
  В холле стояла тяжелая обшарпанная мебель, бормотал что-то в углу приглушенный телевизор, и скучала за ребусом за длинной как в баре стойкой администратор.
  - Женский орган, с помощью которого осуществляется оплодотворение. Почему-то из двух слов.
  - Фаллопус родос, - небрежно бросил Чаечкин, - я командированный, мне бы номер дня на три-четыре, пока квартиру не найду.
  - Вам отдельный или с подселением? - поинтересовалась администратор, откладывая газету.
  - Отдельный, конечно, только в пределах..., ну, знаете сколько там командировочному полагается.
  - Отдельный даем только тем, кто на выборах проголосует за директора атомной станции.
  - Без проблем! - Он подумал, что пообещать можно все, что угодно, а ни на какие выборы он и вовсе не пойдет и, скорее всего к этому времени уже уедет.
  Однако все оказалось не так просто. Администратор сразу оформила ему открепительный талон, протянула бюллетень для досрочного голосования. Она проследила, как он поставил крестик напротив директора атомной, забрала бюллетень и опустила его в стоящую рядом опечатанную урну для голосования. И только проделав все это, дала ему заполнять карточку проживающего.
  Номер действительно был отдельный, хоть и очень маленький. Кровать, столик, стенной шкафчик и холодильник. За окном уныло капал дождь. Были видны все те же огромные величиной с дом-высотку дымящиеся тумбы, напоминавшие гигантских шахматных ладей. В них, видимо, охлаждалось что-то ядерное. Телевизора в номере не было. В радиоточке кто-то из прежних жильцов отломал регулятор громкости, и она едва шептала что-то. Работал лишь холодильник. Он, то и дело, запускался и начинал зло трястись.
  Был еще телефон на тумбочке, но на службе в Москве уже закончился рабочий день. Фамилии Оксаны или ее адреса он так еще и не узнал, а других знакомых в этом унылом маленьком городке, кроме Гнилопы и его жены, у него не было. Да им и звонить как-то не хотелось. На тумбочке лежала папка, полная каких-то инструкций. "Жильцу запрещается..." - начиналась верхняя. Запрещалось многое. Курить в номере. И одновременно же бросать окурки в корзины для бумаг. Оставлять гостей на ночь. Зато можно было взять утюг, нитки и иголки, кипяток у горничной на шестом этаже. Там же предлагалось посмотреть телевизор.
  Здесь же в папке была памятка по действиям в случае аварии на атомной станции.
  Все было расписано четко. Надо было сложить вещи в полиэтиленовые мешки, упаковать их в один чемодан весом до пятидесяти килограмм, принять йодистый калий и, максимально закрыв кожные покровы, ползти к автобусу.
  От тоски и безделья он стал читать лежащий здесь же телефонный справочник города. Первая часть со служебными телефонами касалась лишь атомной станции и прочих подобных учреждений, типа 'Атомстроя', 'Атомэнергозапчасти'.
  Дальше по алфавиту шли телефоны квартирные. Он бегло перелистал справочник, пытаясь отобрать все женские фамилии, чтобы имя было на О. Таких набиралось с четверть книжки. К тому же некоторые и не понять мужские или женские. Уже на "А" шел какой-то О. Авила-Гомес с улицы Мира.
  Ему как-то не верилось, что его Оксана - Авила-Гомес. И еще что-то в справочнике цепляло, точнее отсутствие чего-то. Потом он понял. Не было ни одного Рабиновича. На "Р" была лишь подозрительная Равгейша с улицы Набережной. В справочнике не было и Шапиро. Напрочь отсутствовал Каценельбоген. Зато было аж три победоносные колонки Хариных с самых различных улиц. И многие именно на О.
  "Наверное, в 86-м Рабиновичи свалили, - решил Чаечкин, - сразу, как Чернобыль рванул".
  Дождь за окном все шел. Тускло светила единственная пятнадцативаттная лампочка в люстре. И он лег спать на гостиничную кровать с продавленным матрасом. Заснул неожиданно быстро.
  Ночью ему приснились Шапиро и Рабиновичи. Они уже приняли йодистый калий, укутали кожные покровы и, все вместе, ведомые Каценельбогеном, тащили единственный чемодан. Чемодан был очень длинным, один на всех, с рядом ручек поверху, за которые они держались. Евреи шли к автобусу, а Харины со всех балконов торжествующе смотрели им вслед.
  Чаечкин же в этом сне сидел в холле шестого этажа гостиницы, с горничной на коленях и что-то шил или гладил, подумывая при этом, не согнать ли с колен старую и толстую горничную и не позвонить ли Равгейше.
  Проснулся он с ощущением свободы. Радовало все, графин с желтой водой, ржавая поющая труба в туалете и даже унылый вид атомной станции за окном. На часах было уже девять и, не одеваясь, Чаечкин подтянул к себе телефон и снял трубку.
  - Москву мне по срочному! - сказал он невидимой телефонистке и продиктовал семизначный номер, - майора Полковникова!..
  - Полковникова тебе? - на пороге стоял Гнилопа, запыхавшийся с красным лицом. Он был в камуфляже, с полевой сумкой и кобурой на боку. - Как ты мне надоел! Что ты тут шаришься, - он присел к нему на кровать и говорил устало, - Что ты тут шаришься? За полковником должен полковник шариться, минимум майор, а не ты, лейтенант ты мой недоделанный.
  Расстегнув кобуру, он достал платок и отер вспотевшее лицо.
  - Полковник, а шкаф продал! - не нашелся, что еще сказать Сергей.
  - Ой, дитя, он и есть дитя, - вздохнул Гнилопа.
  Длинно зазвонил телефон, и он снял трубку.
  - Москва? Какая Москва? Это напутал товарищ. Отбой Москве, дайте-ка нашу воинскую часть.
  Его, видимо, сразу соединили, и он коротко отдавал команды:
  - Отбой тревоге. И в спецмилицию позвоните, поблагодарите за содействие и сообщите, что поймали. Первая машина с города вернется, сразу к гостинице. Двух прапоров поздоровее с оружием, ящик пустой, гостя нашего на вокзал повезут. Жду... Билетов не будет, багажным отправить. Заколотить в ящик. Малой скоростью. Куда угодно. Лишь бы подальше.
  Трубка улеглась на место. Они сидели и молчали, пока Гнилопа не начал сетовать:
  - Я ж с тобой, как с человеком, все честь по чести: билет - сумочку, подарки, езжай с легким сердцем. Раз, два, а ты все вжик! И сразу влезешь куда. И ищи тебя свищи... Сколько москвичей приезжало - интерес один. Пожрать на халяву, в сауне попариться, под гармошку поплясать и подарки увезти. А сюда, что у них не попросишь, все телеграммы шлют: "Ищите спонсоров". А тут, какие спонсоры? Атомная? Так она и так на себе весь город тащит. Так нам еще в поддержку ликеро-водочный завод определили. А у тех помощь одна. Просим помочь встретить военно-историческую дату, стенды там, агитация наглядная, подарки воинам. А они, знай, машину водки пришлют, и вся часть на рогах. И так народ не просыхает.
  Они еще посидели, пока не зазвонил телефон. Видно подошла машина.
  - Пошли, что ли? - грустно заключил Гнилопа. - Натягивай портки. А то на поезд опоздаем.
  Внизу у самого крыльца пыхтел дымком уазик фургончиком. Два прапорщика с закатанными по локоть рукавами ухмылялись у гостеприимно распахнутой задней дверцы.
  - Сумка-то твоя где?
  - У вас дома осталась, - Чаечкин растерянно оглянулся, - имею право я на последнее свидание перед отъездом? Личное.
  - Чего уж там, и так уже насвиданькался. Сумочку-то с тряпочками твоими тебе вышлем, не сомневайся.
  Деваться было некуда, и он, было, полез в машину, да замер на полпути.
  - Стой! А акт отчетный, это же документ! И все бумаги. У вас же дома и остались. А то я устно там такого понарасскажу про ваши дела. Давайте акт.
  Упоминание об акте полковника смутило. Он глянул на часы, беззвучно выругался и подтолкнул Чаечкина.
  - Давай-давай, на вокзале и напишем. Благо печать в кобуре.
  А Сергей всю дорогу пытался донимать командира.
  - А у вас офицеров-то нет. Все от вас разбежались. Это раз. Неудовлетворительное состояние ИТСО. Это два. Продажа казенного имущества. Три. А четыре...
  - Мели, Емеля... - зевнул Гнилопа.
  Уазик неотвратимо катил к вокзалу. Центр города был запружен народом. Везде стояли гаишные машины, перегородившие улицы. Не мешая другу другу, шли предвыборные митинги. Кандидаты, разводя руки, с трибун явно обещали народу что-то большое.
  - Давай в объезд! - скомандовал полковник, - по окраине мимо моего дома, а то на поезд опоздаем.
  Но и здесь, едва свернули на пыльную улицу, из-за поворота показался канареечного цвета с синей полосой милицейский уазик. Переваливаясь на колдобинах, он развернулся и встал поперек. Синие огни маячков крутились на крыше. Дверцы открылись, из салона вылезли лейтенант с мятым цветком в руке и два сержанта с автоматами. Те самые, которых Сергей встретил вчера у станции. Словно в подтверждение следом выпрыгнула знакомая овчарка.
  Армейский зеленый уазик остановился, едва не ткнувшись в собрата.
  - Всем выйти, машину к досмотру! - скомандовал лейтенант. С цветочком он смотрелся как-то легкомысленно.
  - С ума сошли! - высунул голову полковник, - я командир части.
  - О! А это он! - лейтенант показал пальцем на Чаечкина, не обращая внимания на полковника. - Теперь уж точно попался!
  - Молодцы! Молодцы! Учения окончены, считайте, палку срубили, - распинался Гнилопа.
  - Э, нет. Этот фокус я уже знаю, - рассмеялся лейтенант и добавил уже официальным голосом. - Попрошу всех выйти из машины.
  Сержанты одновременно клацнули затворами.
  Пришлось подчиниться.
  Овчарка потянулась носом к цветку, потом подошла и стала лаять на Чаечкина.
  - Он! - хором сказали милиционеры. - Не успокоился, гад, и на станцию тогда прорвался.
  - Так, ребята, - вновь подал голос Гнилопа, - тревогу объявил я. Объект задержан, сейчас спецкараулом будет отправлен в Москву...
  - У меня свой полковник есть, - не сдавался лейтенант. - Я ему подчиняюсь, а не военным.
  Они начали препираться, деля Чаечкина, а тот вдруг заметил, что на него самого никто не обращает внимания.
  Лейтенант прочно сошелся с полковником, за локоток отвел его в сторону, и от них доносились лишь отдельные слова: ...дурак... при исполнении... я армии не подчиняюсь...
  Сержанты курили и как специально загородили его от прапорщиков. Водитель копался в моторе, и даже овчарка явно отвернулась.
  Чаечкин бочком-бочком и сначала тихо, а потом все быстрее потрусил по пыльной улице, свернул в первый же переулок, затем в другой и только тут перевел дух.
  Навстречу ему, улыбаясь, шел Леха-прапор.
  - Здравия желаю, товарищ младший лейтенант! - гаркнул он.
  - Тише-тише! - Чаечкин оглянулся.
  - Ну, как, товарищ младший лейтенант, насчет выборов, я вас просил, не узнали?
  - Какие выборы?! Продал вас командир. Ему кандидаты деньги портфелями носили. Теперь голосуй не голосуй... Сам едва голову унес. Поеду-ка я лучше домой. Вот только, дружище, записочку девушке не передашь?
  - Оксане, что ли?
  - Ей! - потупился Сергей.
  - Ой, - скривился тот, как от зубной боли, - да что вам, товарищ младший лейтенант, глаза застило с этой дурой? У нее же ноги кривые, волосы из носа, как помазки, торчат.
  - Товарищ прапорщик!!! О женщине! О девушке невинной! - заорал оскорбленный до глубины души Чаечкин, - Не сметь!
  - Да какая девушка! Она ж племяшка Гнилопы и вообще замужем!
  И рука Сергея, зашарившая по боку, ища то ли пистолет, то ли саблю, невольно опустилась. И вообще все разом опустилось, душа увяла, а голос сел.
  - Как замужем? Да ты врешь, прапорщик!
  - Как есть замужем, и муж здесь же служит. Старшина. Начальник столовой. Дитю четыре года. Да вон она сама чешет, спросите.
  И точно, там, куда ткнул рукой прапорщик, шла Оксана. Она была не в форме. Платье с цветочками, словно выкроенное из клумбы, пышные волосы, ранее спрятанные под форменной кепкой, были распущены по плечам.
  Ноги сами понесли Чаечкина к ней. А деваха, заглядывавшая в каждый переулок, увидев Сергея, сама заспешила навстречу.
  - Ой, товарищ офицер, что ж к музею не пришли, а я вас ищу-ищу...
  - Оксаночка! - не спросил, а простонал он. - Так вы замужем?
  - Так то ж.
  - Так что же вы не сказали?!
  - А вы ж не спрашивали. Так что, мы с мужем, когда кабанчика забьем, к вам в Москву приедем?..
  - Оксаночка!..
  - Я вам вот, что скажу... - она взяла его под руку и, послушного как телка, повела куда-то. - Муж-то он муж, да не офицер...
  Поворот, еще один. Она говорила ему, что-то, а влекомый ею Сергей неожиданно стал узнавать улицу. Колонка. Та самая курица. Вновь проехал на велосипеде мужик с висящим на руле бидоном. И... дом Гнилопы. Они стояли у самой калитки.
  А навстречу от угла уже спешил патруль. Два прапорщика с красными повязками, покручивающие в руках резиновые дубинки.
  Сергей оглянулся. С другой стороны пылил уазик. Правая дверца у командирского места была открыта, и Гнилопа, выставившись в проем, показывал на него рукой и что-то кричал.
  Оксана с невинным видом отошла в сторону.
  Прапорщики успели первыми.
  - Я - патруль! - показал первый повязку. - Товарищ младший лейтенант, подойдите ко мне!
  Второй гнул в крепких руках в кольцо резиновую палку.
  - На! - швырнул ему фуражку Сергей, - распахнул калитку в заборе, заскочил и, захлопнув ее перед его носом, накинув крючок, побежал к дому.
  Выскочила откуда-то из кустов широкомордая псина и, злобно рыча, понеслась следом. Сзади уже ломали калитку.
  Он заскочил в дом, заметался по всем этим коридорчикам и переходам, пока не оказался рядом с кладовочкой, где Гнилопа позавчера баюкал свою безразмерную бутыль. Уже доносились к нему со всего дома всполошенные голоса, хлопали двери. Недолго думая, он открыл дверцу и нырнул в кладовку. Крючка или засова здесь не было, и он сел на табуретку, сняв и поставив на колени бутыль с самогоном, придерживая дверцу лишь пальцами.
  - Где он?!.. обыскать дом!.. - глухо доносились чьи-то голоса, - нигде нет... У него пистолет! - врал, оправдываясь, прапорщик из патруля... Наверно вниз по двору побежал... Все во двор...
  Сергей сжался в комочек, прижал к себе бутылку и перестал дышать. Кто-то осторожно тронул дверь. Сил держать ее не было. Со скрипом она отъехала, и над проемом с фонарем в руках склонилась Оксана. Волосы нависли над фонарем, бросая странные, как от сосулек тени. Из-под цветочного платья торчали толстые и действительно слегка кривоватые а-ля Буденный ноги в черных закрытых туфлях-лодочках. Она нагнулась и посветила ему прямо в лоб.
  Сергей, виновато улыбнулся, и, прижав руку к сердцу, и палец к губам, моляще прошептал:
  - Молчи-молчи, моя любовь!
  Оксана улыбнулась в ответ, обернулась и спокойно, счастливо объявила:
  - Туточки он! В закромах!..
  Гнилопа, Оксана, патруль, еще чьи-то неизвестные лица толпились наверху и старались заглянуть в проем.
  - Ну что? Набегался? - поинтересовался полковник. - Надо же, ко мне прибежал. Наверно еще какой-то вопрос есть.
  - Есть. - Подтвердил Чаечкин, просто, чтобы протянуть время. Ему было очень страшно. - Есть... Вот насчет выборов вопрос... Организация и кто за кого голосует?
  - Так вот ты докуда докопался! И все лезешь-лезешь везде, - перекосило полковника, - не понимаешь по сопливости своей, нос же прищемят по самые яйца! Веночек нацепил - будет тебе венок. Связист недоученый. Все серенький, все - конец связи. Бери его, ребята!
  Сразу много рук протянулось к нему. Сергей с криком поднял и метнул бутыль. Ударившись о кирпичную стену, та разлетелась. Поплыл тяжелый сивушный дух, все отпрянули, и Чаечкин в нем, как джинн из дыма, взметнулся из подпола. Оттолкнув кривоногую предательницу, побежал по коридорчику. Наперерез метнулись прапорщики, вцепились в него. Сергей выскользнул из кителя, царапая им руки маленькими с остренькими краями звездочками младшего лейтенанта на погонах, и побежал дальше. Через просторную веранду выскочил на улицу и, обегая дом, понесся к калитке. Галстук сбился набок, потом и вовсе перелетел через погон, трепыхаясь где-то сзади, как вымпел. Чаечкин летел, закинув голову назад и высоко поднимая ноги. Прапорщики остались далеко позади. И широкомордая собака отстала, бессильно лая вслед. Все, еще немного, рынок, старуха с кошелкой, пара переулков и вокзал с отходящим через несколько минут московским поездом. Вперед! К свободе! Немногочисленные прохожие, увидев бегущего во весь опор офицера, вытягивались у края тротуара, а странно знакомая старуха даже отбросила полную зелени корзину. Никто и ничто не может остановить бегущего офицера и...
  Старуха, приноровившись, выбросила-выставила ногу в вязаном чулке, и он споткнулся, растянулся, покатился кубарем. "Хохуля! - успел подумать он. - Она. Жена его!" А сверху разом навалились прапорщики. И гнилопина тупомордая шавка, рыча, вцепилась в штанину.
  - Руки, руки ему ломай! - дышал кто-то прямо в лицо затхлой сыростью и гнильем, как из погреба.
  Сергей, сопротивляясь, сунул руки в карман и сжал в кулаки, в правом оказалось, что-то круглое. Брелок! Он сдавил его так, что хрустнула пластмасса.
  Его руки силой, рвя ткань, потащили из карманов. Свет стал меркнуть, откуда-то издалека, как сквозь вату доносились крики "Вяжи его! Лягается гад!" и он, уже ослабнув, выронив раздавленный брелок, согласно протягивал руки. В затуманенном мозгу поплыли видения, сладкая истома поползла по телу, и он улыбнулся и с этой улыбкой провалился куда-то в темноту, не слыша выстрелов в воздух, чьих-то четких команд и воя сирен летевших со всех сторон машин.
  
  * * *
  
  Стены были зеленые, гладкие и блестели словно лаковые. Чаечкин подумал, что хорошо бы их погладить, и увидел, словно со стороны, как его рука ведет по стене. Позже от пальцев пришел холод. Он повернул голову. Рядом с его койкой на стуле сидел прапорщик Леха со все той же единственной боевой медалью, но почему-то с погонами полковника на мундире. К стулу было приставлено то самое хрустальное ружье до верху наполненное коньяком. И с ним он был как часовой в карауле.
  'Полковник? Это я, значит, лет двадцать в коме провалялся', - прикинул Чаечкин. - А он, верно, все это время меня охранял'.
  - Надо же, ожил! - обрадовался прапорщик-полковник.
  - Где я? - голос, как и рука были словно чужими.
  - Где-где, пока не в морге.
  Главное он уже выяснил, а что еще спросить, Сергею в голову не приходило. Наконец, он собрался с мыслями и спросил также путано, как и думал.
  - Зачем он со мной так?
  - Зачем-зачем?! - понял о ком речь Леха. - Ему кореша сигнал дали, что из Москвы едут его пасти, вот он за тобой и гонялся. Тебя за меня принял.
  - Почему, Леха?
  - Чистая психология. Он и подумать не мог, что офицер прапором прикинется.
  - А он, - Сергей снова собрался с мыслями, - он шпион?
  - Вот еще. Какой еще шпион? Просто триста прапорщиков своих продал, - просто сказал Леха.
  Воображение сразу подсказало длинную цепочку, закованных в кандалы прапорщиков, которых вели куда-то в направлении Африки.
  - В рабство?!
  - В какое рабство? - удивился он. - Голоса их на выборах продал сразу трем кандидатам, деньги со всех взял. И тебе я не Леха, а Алексей Нилыч или товарищ полковник.
  Сергей помолчал, переваривая услышанное.
  - Его теперь в тюрьму посадят?
  - В тюрьму? Нет. Он же не родину, а голоса продал. Предмет неодушевленный. Переведут куда-нибудь. Музеем, каким командовать или преподавателем в академию.
  - Что же он преподавать-то будет? - простонал Сергей.
  - На какой кафедре место свободное будет, на той и осядет. Может стратегию, философию или физкультуру. Да и какая разница? Или в политику пойдет. Ты его больше не увидишь. Дело сделано. Можно дырку для ордена вертеть.
  - А мне? - Чаечкин, кажется, от мысли, что его противник, наконец, повержен, сразу начал выздоравливать.
  - Тебе - вот. - Полковник покопался в кармане и положил на одеяло блестящий лаковый значок.
  В дверь постучали. Зашел знакомый лейтенант из спецмилиции с набитыми сумками в руках. Он поставил их и выразительно глянул на часы
  - Ну, пока, выздоравливай. А мне пора дальше в поход. Полковник поднялся, закинул за спину хрустальное ружье. Они взяли сумки и ушли. Значок Чаечкин прикрутил прямо на больничную пижаму и в тот же день пару раз нашел силы подняться, чтобы поглядеться в зеркало. Любуясь собой, он вертелся так и этак. Еще он думал о том, что не зря съездил в командировку. И отчитаться есть чем. К возвращению уже выйдет приказ на очередное звание. Опять же значок, увидев который, офицеры в его части умрут от зависти, а какая-нибудь Кончита наверняка обратит на него внимание.

Оценка: 4.41*14  Ваша оценка:

По всем вопросам, связанным с использованием представленных на ArtOfWar материалов, обращайтесь напрямую к авторам произведений или к редактору сайта по email artofwar.ru@mail.ru
(с) ArtOfWar, 1998-2018