В "ведьмин час" - три часа по полуночи 26 мая, дежурный по полку украинского спецназа поднял, спавшего в Старом терминале Редута; к Новому терминалу подъезжали автобусы и машины, откуда вываливались заряженные, как бомба, бойцы.
- Давай "Тревогу!" - сразу понял, что там за гости, полковник. - Усилить посты. Доложить в Киев... И, без приказа, никому не стрелять. Но: "Влипли. Забодают быки здоровые..." - почуял он, как падает в живот невесомое сердце.
Битва за Аэропорт началась.
Первым паркуется у Нового терминала "бусик" Старого - дюжина вдохновенных военных, плюс весь в гражданском капитан СБУ Валерий Головура, у кого все ключи от будущей мышеловки. Он отпирает служебный вход первого этажа, блокирует дверь на "Открыто", и из тьмы, как мука из мешка, сыплются в здание зеленые человечки; в тяжелой броне, в масках и касках, с пудовыми пулеметами, с двумя на горбу огнеметами, да с девятью кошачьими жизнями в послужном увлекательном списке.
Первые нырнули в рукав коридора, давай растекаться по зданию. Но - "бам" по стопам, - за спиною хлопнула дверь. Остальные копятся на улице, оставшись без дел. Стучат по железу. Из ушедших вернулся Головура: "Да, тьфу ты, на ровном месте...", - открывает он заново дверь.
Старый с шестью снайперами от Скифа - бывшими офицерами донецкой "Альфы", у всех модные с длинномерами винтовки, по широкой торцевой лестнице поднимаются сразу на крышу; полюбоваться пейзажем, да по нужности, "почистить" соседские крыши. Где тихо, словно все уже сдохли...
Подошли к краю кровли, курят, глядят, как на улице, притормозив у колонн, выгружается группа Севера.
- Мороз, - запомнил тот пост кировоградцев у Старого терминала. - Двести пятьдесят метров. В желтом "ЗИЛу" ПКМ - пулеметная точка. Свой пулемет под колонну, приготовь-ка "Шмеля". Дёрнутся - можешь расплавить.
- Понял, - поволок Мороз с помощником Серафимом свои железные снасти, ловить украинскую рыбу.
Оба здоровые, как Гераклы. Застолбили места, сгрузили наземь багаж, сидят, колдуют над пулеметом. Под колоннами праздная светлая атмосфера - хоть по фонарям бей. Но:
- Светлое будущее отменяется. Надо готовиться к темному, - верно понимает Мороз. - Но, таки, нужно к нему готовиться.
- Где отменяется?, - не понял его Серафим, у кого заготовлена ряса: на днях посвящение в духовный сан Русской Православной церкви в Днепропетровске.
- У укропа, - не сомневается первый.
У них уговор: день-два - закончат с Аэропортом, и Мороз с Игнатом - общим товарищем, дальше с отрядом в Славянск, а святой обратно на службу - спасать людские души от зла.
Серафим - святой в солдатской робе с оружием, сидит головою к колонне, нарядный, как ангел из Божьего войска. А в голове события последних дней, от которых дым коромыслом: неделю назад из храма Днепропетровска в Москву, оттуда с Морозом и Игнатом в казарму в Ростов-на-Дону, где сразу в "Искру", и маршем в Донецк на войну. Где толи уж фронт, а толи войнушка в избушке: чудеса в решете - дыр много, а вылезти некуда. Готовился к такому всю жизнь, а всё же застало врасплох.
- Совсем люди осатанели, друг друга едят... - сидит, как в храме, у белых колонн Нового терминала, полон дум, Серафим.
- Это - не у тебя в церкви. Молитвой не отобьёмся, - знает, как расходятся сказка с явью, Мороз.
Посмотрели друг на друга - всё поняли.
-------------------------------------------------
А, ну, стоп, оба! Глянь в кадр - очерк на память.
Тут, что ни имя, то реквием:
Мороз, он же Фидель. Александр Андреевич Морозов, 1983 г/р. - 26.05.2014 г., погиб в бою за Донецкий Аэропорт.
Кадровый военный разведчик второй Чеченской войны. В 2003 году в бою у Сержень-Юрта боевик выстрелил ему снизу в лицо, и раненый Фидель, пальцем заткнув дыру в шее, продолжал стучать с пулемета до потери сознания.
Потом госпиталь, и представление на награду в Москву: "Дайте ему орден Мужества, если есть еще ордена, и если есть еще мужество..."
А после бессмертие: в 2005-м про эту историю был фильм "Волкодав", а в 2015-м фильм "No comment". Да, вот последний не удалось посмотреть.
Фидель уезжал в Донецк навсегда. И пояснил по-солдатски своим: "Если я поеду на войну, она будет для меня последней. В первый раз я пулю проглотил... Но лучше умереть на ней, чем сдохнуть от чего-то другого".
Вот и весь сказ. Вослед "Ордену Мужества" от Москвы, с разницей в десять лет, пришла от Донецка медаль "За боевые заслуги" (посмертно). Родился в Калуге, а похоронен в Тамбове.
Тамбовские волки, хоть вы спойте Фиделю ледяной волчий романс, когда другие забыли...
Серафим - Леонов Николай Александрович, 1982 г/р. - 26.05.2014 г., погиб в бою за Донецкий Аэропорт.
Родился в русском Днепропетровске, что нынче украинский Днепр, взял себе позывной, в честь святого Русской православной церкви Серафима Саровского.
У Николая при жизни была песня "Братик мой" - посвящение Евгению Родионову, русскому солдату Первой чеченской, убитому чеченским зверьём за отказ сменить веру и снять православный крест.
Братик мой, ты всегда со мной.
Ты, прости меня, что не пал с тобой...
Но это уже ближе к Аэропорту. А до него карусель-судьба с полною шапкой звезд: автор-исполнитель и музыкант группы "Д.Н.Д", воспитанник трёх институтов, чтец и пономарь украинской Православной церкви, казак Запорожского войска, Чемпион мира по кикбоксингу, призер Кубка мира по карате, бессменный призёр и чемпион турниров по рукопашным боям, вновь музыкант с передышкой в 15 лет... и единственный сын родителей, как и назначено для таланта.
"Фанатик!", - кто-то в точку сказал про него. Он вечно не успевал. Всегда на ринге или в дороге, в институте и в храме, на крестном ходу, с одним правилом в жизни - гореть! И не мог дышать, когда близко не было лихорадки. Вечно не успевал.... Не женился, не оставил детей, не поставил свой дом, не вырастил сад. И, уже догорая, спел свой альбом "Метанойя" - покаяние перед Христом, кому одному прослужил свою жизнь.
И вот, шасть, шасть на порог Четырнадцатый год. И вот уселись в Киеве пивные рожи Майдана - толстобрюхиме щирые селюки с вчерашним в карманах навозом, да немецкое быдло Кличко. И пошла переодеваться в хаки веселая, беззаботная Украина, становясь серьёзной и злой: марш-марш левой, марш-марш правой... Марш-марш на фарш...
Но еще льётся музыка Серафима, еще звучит "Метанойя", и не лежит на лице предсмертная пыль...
Братик мой ты всегда со мной.
Ты, прости меня, что не принял бой.
Как могу теперь землю я топтать
Я мечтаю так, братик, умирать.
О такой, братик, смерти можно лишь мечтать...
...Но умирал Женя страшно.
Его с тремя товарищами взяли в плен на блокпосту в Ингушетии. Солдаты-пограничники остановили "Скорую помощь", а там "бригадный генерал Ичкерии" Руслан Хайхороев - бывший скотник и свинопас колхоза "Заря", сидит со своими курдюками с поносом - немытой шакальей бандой. Не смогли отбиться мальчишки от опытного зверья.
Потом сто дней в горах под Бамутом. Сто дней в неотапливаемом разрушенном доме, в мерзлых земляных ямах - зинданах, гадать ночами по Зодиаку, если вчера не разбиты глаза, если сегодня выпрямилась от палки спина. Сто дней чеченского плена: побоев, голода и угроз, уговоров предать веру и Родину, перейти в ислам, записаться в шакалью банду Ичкерии, стрелять по своим. Сто дней лютых пыток бородачей.
23 мая 1996 года, в девятнадцатый день рожденье Жени, на казнь вывели всех четверых: Игоря Яковлева, Андрея Трусова, Сашу Железнова. Потому что ни один воин не стал служить поносному курдюку. Презрение русского человека к шакалу - безгранично. За это-то бесился, свирепел от ущербности весь свинопасный кружок.
Все четверо из простых небогатых семей, в селе или в городе. Почему так упорно, так безнадежно сопротивлялись? Думали, что спасут, что найдут свои, что будет удача? Нет. Не думали, знали - никто не спасет.
А когда знали. Могли согласиться служить у бандитов? Могли предать веру и Родину? Могли.
Почему на всех пытках ответили: нет?!
Да, была в них породистая русская кровь. Кровь рядовых рабочих войны. И родились они под высокой звездою России.
Не будет русский воин служить козлиному пастырю.
На сотый день плена бандиты расстреливали уже не солдат, а шаткие чахлые тени, с разваленными костями, синюшние от терзаний. Последний раз с издевкой спрашивал скотовод Хайхороев, кто примет ислам. Улыбался, как били перед смертью людей. И трижды махал своим свиньям: стреляйте... Трижды катились мёртвые на дно размытой воронки. Никто не спросил о пощаде.
Последним на край ямы поставили Женю. Он носил крестик весь плен; в одиннадцать лет одел при крещении в храме, а больше так и не снял.
- Э, ты, с крэстом! - лично пошел свинопас дожимать обреченного. - Это - свое, снимай! - встал он перед лицом - беспощадный хозяин судьбы.
И вот качается у края могилы пленный солдат. Была зима, когда его полонили и бросили в яму. Теперь почти лето. А меж ними такая жизнь, что больней и собаке за век не приснится. Идет к нему бородатый немытый палач, а он молча глядит сквозь него на небо, на лес и, только жаль, что уже не увидеть ни мать, ни отца, у кого он единственный сын, как и поставлено для героя.
А, что может быть хуже перед тем светом? Лишь этот.
Но бросились в помощь скотнику его нечистые - сорвать с шеи Христа.
- Э! Стой, - поднимает он руку. - Сам снимет, - бьёт он ногою в живот.
Корёжится на земле, пытаясь подняться, солдат. Весь в рваных камуфляжных лохмотьях, с распухшим одеревеневшим лицом. Расставив ноги, стоит над ним Хайхороев, а рядом, "гыр-гыр", - крича птеродактилями, топчутся его шелудивые бесы.
Но вот встал, выпрямился, покосился на быдло солдат, качнулся в сторону и, бежать на неверных ногах. Да, куда теперь убежишь...
Заново битого, в крови и земле, приволокли Женю обратно: на край могильной воронки, и снова про крест:
- Э, снимай! Примешь ислам, живым будешь, - ходит вокруг бригадный генерал-свинопас. - А нет - голову резать будем.
Нет, нет и нет, - сколько не бей... Да уже и не отвечал, просто мотал головой: хрен тебе, кал ишачий...
Да, умирал Женя страшно. Вцепившись в руки и ноги, сидели на нём упыри, а на спине с ножом Хайхороев, заламывая вверх разбитую голову. Резал живого по горлу, под подбородком, повыше креста. Резал, пока бился в агонии, резал, когда уж обмяк, пока не оказалась в руках голова - страшная, как медуза Горгона, с открытыми веками, с кровавыми сосульками в волосах. Смеялись и улюлюкали козлопасы, пока бился под ними солдат, пока не поднял вверх голову Хайхороев. Да, передернуло от мёртвого взора тех, кто глянул в лицо. Тряхнуло до самого днища козлиной души.
Так и не посмела нечисть прикоснуться к кресту.
В воронке авиабомбы присыпали всех четверых. Троих, казненных через расстрел, и Женю с крестом на шее без головы. Голову закопали отдельно в мешке, чтоб по пещерным их суевериям, Бог не принял к себе.
И вот под Бамутом, под Лысой горой, в пойме реки Фортанги, в чёрном чеченском лесу лежат сыновья. Сваленные небрежной рукой, в яме от русской бомбы, лежат прикопанные останки, где давно нет души, где лишь кости друг с другом встречаются...
Всё это случилось в незапамятные теперь времена, в последние дни штурма Бамута в конце мая 1996 года. Женя с товарищами погиб 23 мая, в день своего 19-летия, а 24-го русские войска взяли Бамут и высоту 444,4 - "гору Лысую".
И всё время плена, выплакивая глаза, искала Женю по Чечне его мама Любовь Васильевна, приготовив для тварей выкуп за сына, живого и мёртвого, - четыре тысячи американских долларов.
- Если бы он тебя любил - он бы так не сделал. У него был выбор, - уже позже, когда отыскала убийц, издевался над ней Хайхороев.
- Ми их расстреливали, того и того, всех по очереди... - вслед за главарем взахлеб рассказывали эту историю лесные бомжи.
- У него был выбор, чтобы остаться в живых. Он мог бы веру сменить, но он не захотел с себя креста снимать. Бежать пытался, - еще позже на камеру ОБСЕ, лицемерно, как все эти твари, вёл свои бандитские хроники Хайхороев.
Оправдывался ушлепок. За себя и своих безродных бичей. Не потому, что хотел отбелится. А потому что успел глянуть в глаза мертвой отрезанной голове. Потому что понял одно - страшное: ни он, ни его сучьи псы, не устояли бы на этой расправе. А скулили и жрали б собачьи хвосты за возможность измены.
Чтобы так умереть, не в бою, одному, зная, что за тебя даже не отомстят, нужна Родина. А у шакала её нет.
...Нет ямы у земли, чтобы скрыть злодейство.
В ночь рождения Жени с неба упала звезда, оставляя за собой яркий светящийся след. Ее падение из окна роддома наблюдала мать, сразу почуяв тревогу. Но "Это - хороший знак! - Уверили ее врачи и медсестры. - Он сулит необычную судьбу для ребенка", - не обманули они. Всё это забылось тогда, а вспомнилось только сейчас, через девятнадцать медленных лет.
Своих сыновей откопали уже осенью две мамы: Любовь Васильевна Родионова и Нина Ивановна Железнова. Это было в пойме реки Фортанги, в одиннадцать часов ночи 23 октября 1996 года, - в день 20-летия свадьбы родителей Жени.
В темноте, при свете фар военного УАЗика, копали с солдатом-срочником, вытаскивая из воронки пересыпанные землей кости с остатками мяса в сгнившем х/б. И страшно было поверить мамам, что эта каша с землею - их дети. Когда подняли разваливающееся тело без головы, мама Жени всё еще сопротивлялась судьбе:
- Если на нем нет крестика, то это не он! - отступая на шаг, сломанным голосом, сказала она. Потому что не врет материнское сердце. И девять месяцев поиска, девять месяцев надежды, сейчас явятся последним отчаянным ужасом.
- Крестик!.. - крикнул солдат, разглядев его в свете фар.
- Есть Бог, - прошептала она и в обмороке упала на землю.
Да. Закончить бы жуткую эту историю, да Бог велел терпеть еще дальше. Всех четверых откопанных увезли на экспертизу в Ростов-на-Дону, а Женя еще полмесяца каждую ночь приходил во сне к маме, прося помощи. Пока она вновь не вернулась в крысье гнездо Хайхороева, просить отдать голову сына.
Бандиты не спорили, и больше не удивлялись. За новый выкуп показали место, где зарыта в мешке отрезанная ножом голова, страшная, с открытыми ледяными глазами, от взгляда которых каменеет людское сердце. Вскоре мать вернулась в Ростов-на-Дону, привезла с собой в деревянном ящике голову сына. В ту же ночь он, впервые со времени плена, пришел к ней во сне светлый и радостный - наконец успокоился на том свете.
- Как, вы, это смогли пережить? - спросил её на похоронах батюшка.
- Сын молился за меня Господу на небесах, чтоб дал мне здесь силы, - по-простому сказала она.
Женю похоронили близ деревни Сатино-Русское, около Подольска Московской области, возле церкви Вознесения Христова. На кресте надпись: "Здесь лежит русский солдат Евгений Родионов, защищавший Отечество и не отрекшийся от Христа, казненный под Бамутом 23 мая 1996 года".
Через четыре года, не выдержав сердцем, рядом улёгся в землю отец. Мама жива и сейчас.
Скотник Руслан Хайхороев, два его сына и брат, все гробанулись в кровавой каше Чеченской войны. Остались с его семьи лишь полудохлые старики. Вчистую подмела жизнь этот человеческий брак.
Сербская церковь причислила Родионова к лику святых. Русская до сих пор перекладывает бумаги: Бог, дескать, еще не прославил посмертными чудесами...
Знал ли это всё Серафим - Коля Леонов? Конечно, всё знал.
Хотел повторить его подвиг? Хотел, и искал это место для мученического креста.
Да, нет выхода с планеты Земля. Не отыскать самому, что предназначает лишь Бог.
А тут за окном еще вшивый Майдан, с его злыми бесами, да медленно наползающая, где все против всех, гражданская война. Какой в этом подвиг, какой уж тут крест...
"Молитесь за мир православные!
Довольно уничтожать украинский и русский народ! Каемся и прощаем друг друга! Требуем от властей прекращения войны!
Каждый день погибают люди, и мы все виновны в этом! Осатанели все и льем кровь друг друга, как можно так?" - 18 мая 2014-го была последняя его запись в сети.
Он хотел мира и погиб в своем первом бою 26 мая, на борту Камаза, расстрелянный множеством пуль. Бог милостив и не стал его испытывать смертью страшней. Как и не дал ему заглянуть за финал этой драмы; увидеть, как растаскивают вороны русские и украинские кости на остывающих камнях Аэропорта...
Неужели на этом всё?
Погиб Коля Леонов - человек невероятно чистой души, с горячей неоглядной верой в людей, - божий подвижник от Иисуса Христа.
Неужели не будет постскриптум? Неужели никто не отомстит за него, неужто не было продолжения?
Да, есть оно - продолжение. На Млечном шляхе так и не зарубцевались дыры от звезд, выпавших кометами из небосвода в 1996-м и в 2014-м: звезды Евгения Родионова и звезды Николая Леонова.
Если ты помнишь две эти истории, выйди вечером во двор - почувствуй, как из пробоин от звезд несутся в лицо сквозняки.
...Вся наша жизнь не по Христу, и нам молитвы не помогут.
Отдайте людям, а не Богу, свою любовь и доброту.
И это будет по Христу.
Но это уже из другой песни. И это и есть - постскриптум.
-------------------------------------
Внизу еще подъезжают и заходят в двери бойцы, а внутри у входа два заводилы - "альфовец" Скиф и премьер Бородай; стоят - судьбы кроят. Оба в полувоенных костюмах, оба в душевном ударе: Во, жизнь пошла! Города в руки падают.
- Ну, что в терминале? Без сбоев? - топчась на месте, курит для равновесия Бородай.
- Всё - наше, - уже заглянул в залы и вернулся с охраною Скиф. - Самое сложное сделано. Теперь додавить... - сказал и, пока сам не поверил, снова на улицу, раскручивать маховик.
"Есть Бог!" - бросает сигарету премьер.
Разошлись по зданию, заняли огромные, - можно водить слона, - этажи. На втором, в зале ожидания, медленно поднимают затылки пассажиры, пьющие сны. Прямо из которых на них плывет с эскалаторов злая военщина. Открыли глаза и сидят, как камни в штаны наложили; куда денешься, когда захвачен корабль.
- Спокойствие, граждане! - вежливо обходит людей Искандер. - Вы в безопасности. Мы - народное ополчение Донецкой республики. Будем вас охранять. Сидите, болтайте ногами, ожидайте свой рейс, а лишний раз по полу не бегайте...
Вроде оттаяли, заговорили, полезли в сумки перекусить... А на уме всё одно: "Вот бы выросли крылья - уволочь ноги отсюда".
То же и персонал - техники, кассиры, таможня; сидят по местам, получив вмиг бессонницу: "Почему всегда в мою смену?"
И вот по всему Новому терминалу, внутри и на улице, стоит на постах караул - русская группа "Искра" - звезда Четырнадцатого года. Стоит в самом зените славы, еще не падая наземь в чадящем дыму, еще не сыпля на город горящие головни...
Эх, "Искра"! Что же теперь не жить? Да, вот помирать надо.
Ночью 26 мая, за полчаса до рассвета, горит в донецком небе звезда. Гляди - глаза поломаешь от блеска. А, как покатится наземь, успей загадать желание:
- Аэропорт - наш! - крикни сильнее в небо.
Нет! Не верно. Не так нужно загадывать!
- "Искра"!!! Вались на укропов - сожги их живьем!
Да, горела над Донецком звезда. Невымышленная! Взошедшая из подлинного Хаоса на земле - Четырнадцатого года на Украине. Где фильмы были все бередящие, а люди были все настоящие: Богатыри - не мы.
Верь на слово - посмотри на богатырские кости в могилах...
Верь, воин, в свою звезду.
На крыше командиры групп: Север, Гранит и Старый на троих делят Аэропорт: этот сектор для меня, этот сектор для тебя... Выставили посты, снайперов, огнеметчиков, наблюдателей, взяли в прицел Метеовышку, Старый терминал, взлетную полосу и кладбище со всеми покойниками.
Подволокли наверх АГС-17 и настраивают его, как скрипку, Ярош и Мир.
- Вон она - башня, - дает им Север наводку на Метеовышку. - Глядеть туда в восемь глаз, чуть-что: лупить, пока не рассыплете...
- Ну, мир-дружба-жевачка - курс на разоружение, - оформляет Мир на гравии крыши гранатомет.
- Тут только расшатать хватит, - ставит у станка Ярыш три набитых "улитки". - А дальше сама сократится.
Навели во тьме на огни, поставили АГС на прямую наводку: ну, скоро начнется - перекрестись заранее...
Стойте и вы, Ярош и Мир. Замрите - фото на памятник.
Доброволец Мир. Качай Илья Валерьевич 1977 г/р - 26.05.2014 г., погиб в бою за Донецкий Аэропорт.
Родился в Москве, отец - шофер, мама - повар. Застал ее богатой советской, потом "лихой 90-х", да нищей студенческой. Но притуманилось да откланялось прошлое. Что и осталось для жизни: от детства - мастерство владения саблей, от армии - сила, от института - путевка в жизнь.
"Я - быдло с Тверской", - любил он шутить, представляясь другим. А дома места нет развернуться - всё в книгах: в шкафах, в рюкзаках и в карманах. Не... Быдло так не живет. Быдло сперва с кружкой по миру ходит, а потом с буханочкой под мышкой на каторгу шлёпает.
Долго искал себя самого: ходил на русские митинги, крестился лишь в 20 лет и, как не велика Россия, а, не древнее Рима - катался в дальние страны, в туманы да океаны: Индия, Европа, Америка... Первая женитьбы в Калифорнии на американке, и там же первый развод.
Снова в России. Вторая женитьба и снова, как прицепился, развод. С женою остался сын Тим - Тимофей; имя из Греции, из тех самых книг и греческих мифов. Развод - дело житейское, а сын - это от Бога. Так и Илья. Все время виделся с ним, забирал к себе, как мог, помогал.
Перед войной работал в нефтеносной компании, да упившись до тоски "черным золотом", подался в Фонд славянской письменности и культуры, поближе к корням.
Катилась все дальше жизнь, и вот, в третий раз, дело к свадьбе, что ждут Лена с Ильей.
...Шагнул на порог, не кланяясь, Четырнадцатый год.
- "Эй, вставайте! -- закричал он в последний раз. -- И снаряды есть, да стрелки побиты. И винтовки есть, да бойцов мало. И помощь близка, да силы нету. Эй, вставайте, кто еще остался! Только бы нам ночь простоять да день продержаться..." - не находил себе больше места Илья.
Укладывал сына спать, а на следующий день ехал к Лене:
"Нужны добровольцы, чтобы не гибли дети и женщины. Как раньше ехали в Приднестровье и едут нынче в Донецк... Мы там за всю Россию воюем! И сдаться не можем! А завтра уже придет вся Россия. Нам бы только день простоять, да ночь продержаться..."
Но не дали договорить. Стоял на пороге, переступая на месте, строгий военный - Четырнадцатый год:
- Вставайте! Вставайте!.. Нам бы лишь день простоять, да ночь продержаться... - тянул он в дорогу.
И уже стоял на пороге "Мира" - Ильи давний друг Саня с будущим позывным "Цыган":
- Я вышел на штаб добровольцев, там встретят. Едем, Илюх... Надо. Раз больше некому.
- Едем, - знал, что нельзя по-иному, Илья. - Ботинки мои возьми, протянул он подарок - тяжелые военные берцы.
Так и поехали - собирать ракушки на берегу безмолвия...
Так и не понял маленький Тима, кто увел папу.
- Как отпустила-то, Лена? - плакали после свои.
- А, как тут удержишь?., - понимала, что ей не верят, вдова.
Позывной "Мир" - как фундамент для счастья. Одного. На всех. Бесплатного. Пусть и взамен своей жизни.
Илья катался по свету, сделал себе наколку на правой груди - голубь мира с оливковой веточкой в клюве. Кто знал тогда, для чего пригодится. Пригодилось потом - опознать после смерти. Расстегнули в морге Ростова-на-Дону военную куртку, а там - синяя птица на синей груди... Опознан? Да - он.
Заодно рассмотрели: лежит на соседнем столе военный, на ногах те самые берцы Ильи - давний друг Саня с бывшим позывным "Цыган". Чья история еще впереди пишется в книге. Тоже опознан.
Посмертно награждены медалью "За боевые заслуги" Донецкой Народной Республики.
Илья... Свалили же мы Метеовышку... Полгода раскачивали. Знаешь?
Да, как тебе рассказать... Хоть письма в могилу пиши.
-------------------------------------------------
Позывной Ярыш. Гущин Ярослав Эдуардович 15.11.1991 г/р. - 26.05.2014 г., погиб в бою за Донецкий Аэропорт.
Родился в деревне Клинцево Ивановского района Ивановской области, где Иваново - город невест. А где деревня, там и природа, там и охота, и недалеко до поэзии. Двух провожатых выбрал с собой в дорогу-жизнь Ярослав.
Не жалею, не зову, не плачу,
Все пройдет, как с белых яблонь дым.
Увяданья золотом охваченный,
Я не буду больше молодым.
Это в тоске указывал дальше путь Есенин Сергей.
Не делай зла - вернется бумерангом,
Не плюй в колодец - будешь воду пить,
Не оскорбляй того, кто ниже рангом,
А вдруг придётся что-нибудь просить.
Это являлся в задумчивую минуту Хайяма Омар.
Учился в кадетском корпусе, затем институт, армия - ВДВ, а через три года (какой это срок?) сразу Донецк.
Ступил на порог, как привык, не кланяясь, хмурый военный - Четырнадцатый год. Стоял, вчитываясь в характеристику: "Человек чести и долга, всегда борется за правду и справедливость... Человек широкой души и щедрого сердца, всегда готов прийти на помощь. Ярослав очень дорожит отношениями с матерью, близкими, родными, ценит крепкую дружбу с дедом... Любит мир, любит Родину".
- Кого не возьми - не люди, а пустые бутылки: звону много, а толку нема, - дочитал военный, уже много без пользы обивший дверей. - А этот - ничего, нам подходяще.
"Награда - Аэропорт!" - оставил он на бумаге свою резолюцию.
Эх, Ярыш... Не дождались невесты Иваново себе жениха. Хорошую девку, с косой, работящую, сосватал тебе Донецк.
Через полгода подоспела по резолюции и награда - медаль от Республики "За боевые заслуги" посмертно.
Слышь, деревня Клинцево, и вся округа?!. Вы, знаете хоть, кто от Русской земли приходил на эту страшную битву?
Точно. Ни одного любопытного носа. Сидят, как тени, помалкивают укропы. Не только не угостили стрельбой, а даже ругаться не стали. Тишь да гладь, да божья благодать у Старого терминала, паралич на Метеовышке, да пропали, как в Киев удрали, расчеты ЗУ - две зубастые мясорезки.
- Вон, КАМАЗы у штаба... - выискивает Север в жертву ягненка. Нашел сразу пять штук. - Продырявить колеса и радиаторы, всю технику в металлолом, - ориентирует он снайперов.
"Ну, сказано же: никаких провокаций, огонь не открывать, - выходит на связь из терминала Искра. - Чего не понятно? Сейчас проведем демонстрацию силы и заберем весь порт под контроль", - и так уже ясен финал.
"Проведем демонстрацию силы..." Эх, и на Искру уже перекочевало местное заклинание...
А, может и вправду, зря ночью на совещании устроили бунт? Хозяевам в доме виднее, чем донецкая война пахнет.
На лифте на крышу, с новеньким 82-м на горбу минометом, ползут, как жуки, еще двое - Бревно с Искандером. Первый - еврей, у которого каждая копейка в кармане железным гвоздем приколочена, ставит в угол трубу.
- Ну, вот и размялись, - чувствует, что стареет, Бревно.
Рядом ворочает железный "поднос", явившийся от татар Искандер - незваный к укропам гость.
- На чёрта игрушка? Похлёбку варить? - не понимает он "демонстрации силы", когда нет вышибных зарядов для мин.
- В каждой избушке свои игрушки, - давно сдал Бревно экзамен по философии. Преподаватель - Жизнь.
Наладили трубу на лафет, дыхнули - протерли прицел, сидят на ящиках с минами, сушат красные лбы. Теперь любого на сто кусков порвать можно. Жаль, с минометом без мин не вспотеешь.
----------------------------------------------
Пойдем и ты, Бревно. Есть повод для фотографии...
Ополченец Бревно. Нургатин Артем Владимирович 1970 г/р - 04.12.2015 г., не погиб в бою за Донецкий Аэропорт.
Его история - самая длинная дорога в Аэропорт, по которой он шел сорок четыре года, а, пройдя, ослаб навсегда. Споткнулся, согнулся, рассыпался...
Дед Артема после Великой Отечественной долго путешествовал по лесам Западенщины, где в составе войск НКВД расшатывал здоровье полудохлым оборотням Бандеры - не дострелянным гитлеровским шнырям.
- Деда, а зачем они хотели тебя убить? Ты же хороший, - промелькнула жизнь и вот сидит уже рядом внук.
- Креста на них нет, одни востры ножики болтаются... - рассказывал обрусевший дед старые сказки из прошлого.
Но вот и к Бревну явился в шинели Четырнадцатый год: "Кончились сказки! Недоделал работу твой дед. Вставай и иди!"
- Вот так я - православной еврей, поехал защищать русских Донбасса, - искренне объяснял после Бревно. - Идет война против России, и я не могу стоять в стороне.
Артем начал свою историю в Донецком Аэропорту, где выжил в расстрелянных КАМАЗах, затем слез со своего бесполезного миномета, и - интеллигент в очках, взяв в руки снайперскую винтовку, провоевал пол лета Четырнадцатого, а в конце июля оказался в украинском плену вместе с другом - сербским снайпером Деки. Взяли их в военной колонне украинские десантники 25-й бригады, забрали втихомолку винтовки, и, смолчав, что за птицы, передали батальону нацистов "Айдар", где в городе Счастье вместе с другими они просидели в спортзале весь август. Пока (не зная, что снайпера - живыми б не вышли, а так ни разу не стукнули) их не сменяли на украинских военных.
"Я просил счастья у Бога. Я хотел в жизни счастья. И я его получил - я был в Счастье", - верно понял Бревно подарок Судьбы.
После Счастья Бревно больше не вернулся к винтовке. Был начальником базы "Интербригады" в Ростове-на-Дону, готовил новых бойцов, занимался гуманитаркой, помогал ополчению. Но, - беда всех романтиков, - так и не вышел из первого боя в Аэропорту, так и не понял главного: нет прошлого! А есть только сегодня и завтра - есть будущее, есть счастье, за которые нужно сражаться!
Аэропорт сожрал Бревно изнутри. Пав в январе Пятнадцатого, он, вцепившись в Бревно, смог в тот же год утащить его за собой.
"Никогда не мог простить себе гибель наших ребят в Аэропорту. Все время винил себя, и не принимал никаких объяснений. Не мог их вернуть, не мог ничего изменить. У него все мысли были - Аэропорт: вспоминал, переживал, не искал оправдания..." - скажет позже его товарищ серб Деки. И то же самое повторит за ним Искандер.
Бревно повесился в Москве в декабре Пятнадцатого. Кто-то пустил слух: "Помогли", да мало ли лают собаки...
Здесь бы поставить точку, но нельзя взирать рассеянным оком на великое шествие теней.
Бревно... Да знал ли ты, сколько еще впереди таких Аэропортов?! И в каждом нужно драться, пока не упал. И в каждый нужно тащить винтовку и миномет. Потому что мало просто в них выжить, потому что нужно еще победить!
Ты, - кто выбрал петлю или пулю из своего автомата, - куда побежал?.. Назад! В строй! Вставай, бери винтовку, иди сражайся за счастье!
